Book: Кавалер умученных Жизелей (сборник)



Кавалер умученных Жизелей (сборник)

Павел Козлофф

Кавалер умученных Жизелей

Купить книгу "Кавалер умученных Жизелей (сборник)" Козлофф Павел

© П. Козлофф, 2015

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2015

Предисловие

Пишет, как рисует…

Начну с неожиданной ассоциации.

У меня в детстве, – как, впрочем, думаю, в детстве у многих, – было много грубости, но было много и красоты. «Идет, как пишет. А пишет, как рисует», – говорили наши пацаны об одной из наших одноклассниц. Звали ее Алла. Она занималась художественной гимнастикой. По походке ее можно было узнать издалека. Как сейчас помню: стоим с одноклассниками у окна в коридоре третьего этажа и смотрим, как Алла идет через школьный плац.

Никто так не ходил. Отличная осанка, гордо поднятая голова, каждый шаг отчеканен – она на любую провинциальную улочку выходила, словно на спортивную арену. И в каждом ее шаге был внутренний ритм. Она шла очень красиво. Она вообще была красивой девушкой. Но красивых девушек было много. Красивых девушек много, когда тебе четырнадцать лет. Но так, как Алла, не ходил никто. Позднее мне приходилось видеть многих девушек, занимавшихся художественной гимнастикой, но они так ходили только на соревнованиях. В жизни они ходили обычно, как все. И только Алла шла по жизни, словно по спортивной арене, словно на нее смотрят тысячи глаз. И ведь часто так и было. Тогда ведь не только мы смотрели, как она идет в школу – на других этажах к другим окнам припадали мальчишки из других классов. «Идет, как пишет. А пишет, как рисует», – говорили наши пацаны.

Эту фразу я всегда вспоминаю, когда читаю прозу Павла Козлова. Так не пишет никто. Да, наверное, у каждого прозаика – своя литературная походка. Кто-то бредет, не разбирая дороги, кто-то ползет, кто-то чешет с курьерской скоростью, кто-то ковыляет вразвалку, кто-то вообще прихрамывает. У прозы Павла Козлова – отличная осанка и четкий внутренний ритм. Он пишет так, как артист балета выходит на сцену. И, между прочим, аналогия эта не случайна: он окончил Академию хореографии, был солистом балета, «работал в США в труппе „Колорадо-балет“ как педагог и балетмейстер». Уверен, вот эту способность выражать внутренний ритм через внешние проявления Павел Козлов перенес в прозу из балета. Ну, и конечно, это непреодолимое желание и несомненное умение быть непохожим ни на кого.

Проза Павла Козлова – это, в первую очередь, ритм и яркая индивидуальность. Прежнее издание его, наверное, самого известного произведения «Роман для Абрамовича» ошарашивало читателя с самых первых строк. «Глеб по утрам все узнавал из интернета, в то время пока опытный шофер выруливал могучий „Мерседес“ с размеренною плавностью движенья. Взгляд пробегал по свежим новостям, как вдруг застопорился на внезапной строчке…»

Что это? Проза? Но сквозь бытовые прозаические строчки проступает неумолимый ритм. Ага. Да-да. Пятистопный ямб. Хоть без рифмы. Это ритмизованная проза. Такая бывает. Не поэма, но – роман в стихах. На память приходит, конечно, «Евгений Онегин». Да-да – привет Александру Сергеевичу. Он ведь тоже был большим шутником. Значит и шутку Козлова оценил бы непременно.

В новом издании «Роман для Абрамовича» выходит в абсолютно новой редакции. Он заметно переработан и записан не в строчку, а в столбик, как стихи. Видимо, чтобы не вызывать у читателей когнитивный диссонанс. Сравните:

Обычно Глеб копался в интернете,

В то время пока опытный шофер

Выруливал могучий «Мерседес»

С размеренною плавностью движенья.

Тем утром он скользил по новостям,

И в ужасе застыл на странной строчке.

И еще одна особенность прозы Павла Козлова – тематика ее произведений. Он пишет о красивых людях и красивых чувствах. Очень часто его герои – это люди искусства. Очень часто главная тема его произведений – это тема любви. «Виола Бовт была звездой, балетной примой в музыкальном театре Станиславского, когда русский балет заслуженно считался лучшим в мире». Или еще: «Максим Валуев в молодости танцевал в балете. Потом писал „Психею“, интригующую книгу о юной балерине, любимой ученице мсье Дидло, и о незримых нитях, связующих искусство и безжалостную смерть». Или еще: «В Москве, на улице Большая Дмитровка, есть здание с неброским, строгим и внушительным фасадом. Здесь знаменитый музыкальный театр. Открылся он под руководством Станиславского и Немировича-Данченко, потом стал «имени» великих мастеров. Кто постоянно ходит в оперу, на все балетные спектакли, с любовью называют его «Стасик». Красиво? Да, красиво! И написано красиво, и – о красивых людях.

Павел Козлов не боится пренебрежительной фразы «Сделайте нам красиво». И не стесняется «делать красиво». В окружающем мире и так слишком много уродливого, чтобы его еще и переносить в художественную прозу.

И, наконец, третья особенность большинства произведений Павла Козлова – это внутренняя интеллигентная улыбка, которая проступает сквозь все его строчки. И если ритм его строк невольно чувствует каждый, то для того, чтобы почувствовать эту улыбку, нужна особенная настройка. Комическое имеет много различных форм; Павлу Козлову ближе всего ирония. Да-да. Ирония – это юмор интеллигентов, юмор, если хотите, эстетов, юмор людей, обладающих высоким художественным вкусом. Да, Павел Козлов – интеллигент, да, эстет, да, он обладает хорошим вкусом. И куда все это девать? Ну, конечно, только в прозу. Так он и поступает.

Андрей Щербак-Жуков

Пришлось признать, что наступила осень.

Не та, что ненавистна непогодой,

А трогательно грустная пора,

Когда душа не верит в увяданье,

А время начинает брать свое.

Все празднично еще в прощаньи лета,

Но падает пожухлая листва.

И в редкой в эти дни орбите солнца

Не видно уже прежней высоты.

(Из бурлеска «Роман для Абрамовича)

Кавалер умученных Жизелей

/ Фрагменты из романа /

Превратности судьбы

И никто никогда не узнает

О безумной, предсмертной борьбе

И о том, где теперь отдыхает

Тот корабль, что стремился к тебе.

Николай Гумилев

Валуев в молодости танцевал в балете. Потом писал «Психею», интригующую книгу о юной балерине, любимой ученице мсье Дидло, и о незримых нитях, связующих искусство и безжалостную смерть. И дальше изучает он истории людей, не отвлекаясь от излюбленной им темы, и оставаясь верным кавалером у божественных избранниц, знаменитых балерин, которых поселил в свои романы.

Ведь лишь теперь подобна сказке жизнь у самых романтических артистов, летающих по сцене принцами, героями, порхающих сильфидами и эльфами, страдающих Жизелями, манящих, но таких недосягаемых в пленительной стихии танца.

Они имеют гарантированный срок, чтоб завораживать и царствовать в балете. Отпущено на это двадцать лет. Потом уже не надо вылетать из-за кулис, а можно прямиком, через служебный вход, отправиться на творческую пенсию.

А раньше в каждом театре было множество несчастий и трагедий.

Наш сочинитель приподнял пласты над миром девятнадцатого века, когда романтика добавила пуанты и без того воздушным существам, необычайным, звездным балеринам.

Загадочно глядят они с портретов, мелькают между строчками стихов, засушены в страничках биографий. Но, надо взять архивы, изучать, разворошить, выискивать подробности их жизней. Писать все без прикрас – о вероломствах, о превратностях судьбы, безжалостной к особо одаренным.

Максим нашел бесценный материал в объемистых тетрадках своей бабушки.

Полина Львовна, очень милая старушка, когда-то танцевала в Мариинском. В мужья попался умный адвокат. Однажды, сидя вечером в гостиной, она вдруг вспомнила о странных обстоятельствах кончины бедной Лиды Ивановой, «королевы элеваций». Супруг внимательно, серьезно её выслушал, потом решил детально разобраться. На следующий вечер выдал версию.

Немало было долгих вечеров, рассказанных, распутанных историй. Полине Львовне нравилось записывать. И называть свои записки: «Сказки бабушки Полины».

По сути, это были разработки таинственных, необъяснимых случаев из жизни балерин, проделанные дедушкой – юристом.

Валуев сразу мог представить серию романов. Последним в серии он замышлял роман о чудной Лидии, несчастной Ивановой, чья странная, трагическая смерть так всколыхнула Петербург в двадцатом веке после революции. В стихотворении, что написал в день её гибели печальный Михаил Кузмин, особо выделены строки:

А грезилась волшебная страна,

Фонтаны скрипок, серебристый тюль,

И не гадала милая весна,

Что встретить ей не суждено июль.

Максим в архиве видел на портрете Лидии её рукою сделанную надпись: «Мне хотелось бы, иногда, быть одним из тех звуков, которые создавал Чайковский, чтобы, прозвучав мягко и грустно, раствориться в вечерней мгле».

Жизнь улыбалась этой юной балерине. В России было имя и признание, в ближайших планах зарубежное турне с возможным сроком навсегда. Как мог возникнуть в романтической истории какой-то «перегревшийся мотор», и пароход, наехавший на лодку? Официально Иванова просто утонула. Откуда тогда пуля в голове? Болтали о романе со спецом из ГПУ, говаривали, будто два «орла» из тех же органов хотели балерину изнасиловать. Ходила даже «версия Спесивцевой», чьи «аттитюды целомудренны», «батманы добродетельны», а взгляды, как испанские кинжалы.

И не случайно у Максима была четкая цепочка – великое искусство, жизнь и смерть. Он даже полагал, что связь с искусством, подобна в чем-то шарфу Айседоры, а смерть уже вращает колесо.

Однажды он был сам на волосок от гибели. Тем летом, на гастролях в Будапеште. Когда готовились представить «Эсмеральду» на острове Маргит, на обустроенной сценической площадке. Там, из специально углубленной ямы, особенно звучал оркестр.

Шла монтировка декораций, воздвигли театральный Нотр-Дам, а рядом проходила разводная репетиция к вечернему спектаклю. На сцене в сложном танце было человек пятнадцать, когда на них обрушился собор. Все разлетелись врассыпную, один Валуев вдруг застыл на авансцене. Он импульсивно отшатнулся, и грохнулся в провал между пюпитрами.

Мозг обошелся легким сотрясением, на сломанную ногу наложили гипс. Гастроли шли к концу, оставшиеся дни Максим полеживал в отеле. Тогда в нем и оформилось желание писать.

Сначала он был взбудоражен и мучительно ломал свою ушибленную голову, какие были предпосылки, чтоб обрушился собор, и за какие прегрешения как будто бы специально на него. Потом подумал, а зачем об этом знать? К художнику, будь воля Божья, подробности всегда приходят свыше.

Ведь сколько было озарений и прозрений, когда писал о гениальной Машеньке Даниловой, у ног которой был весь Петербург и император Александр Первый. И книга, как известно, получилась.

А в «Сказках бабушки Полины» гибель Лиды Ивановой буквально, что разложена по полочкам. Лишь надо призадуматься, представить Петербург, двадцатый век, двадцать четвертый год.

Появится потом начало книги. Возможно, это будет так:

Первый вопрос, когда в Париже встретили Георгия Баланчивадзе с его балетной группой, конечно, был об Ивановой.

– Я накануне вечером поставил для неё миниатюру на «Грустный вальс» Сибелиуса, – печально, горько начал Баланчин. – Как будто бы предчувствие, потому что в этом танце она борется со смертью. Все на прыжках, на бесподобной её элевации. Ей сделали распущенные волосы, она надела алый, пламенеющий хитон. На следующий вечер должен быть концерт в Измайловском саду. Через неделю заграница, нам дали выездные визы. Как в день концерта можно ехать на прогулку по реке? С малознакомыми людьми?

Взглянул на всех с недоумением, и досказал:

– Она и плавать не умела.



Амур и Смерть

– Paul! – закричала графиня из-за ширмов, – пришли мне, какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.

– Как это, grand’maman?

– То есть такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!

– Таких романов нынче нет.

А. С. Пушкин

Закончились балетный класс, урок вокала, репетиции, разъехались до вечера артисты, помощник режиссера закрывал балетный офис, когда пришло в театр грустное известие, что Костя Пастухов, два года, как отправленный на пенсию, скончался. Не просто умер, а трагически погиб. Как рассказали – это был несчастный случай, но без достаточных конкретных обстоятельств, так как свидетелей найти не удалось. Хотя произошло все светлым днем в жилом районе очень близко от метро. А похороны будут послезавтра. В отделе кадров отыскали фотографию, снабдили её траурною рамкой, и на доске для объявлений появился некролог.

В тот день давали «Пиковую даму». Балет отъехал на гастроли, отрядив для танцев в операх лишь горсточку артистов, которых выбрала Ирина Одаховская, балетная звезда, недавно завершившая карьеру. Ей предложили репетировать, с кем только ни захочет, чтоб только удержать её в театре. Не из-за опыта, большого мастерства. Все знали: у неё есть третий глаз для истинного взгляда на искусство, на этот возвышающий обман. И удалась ей режиссерская работа, когда один артист кордебалета, с кем Ире захотелось танцевать, в её руках едва ли стал не гениален. Но это было только раз и по любви.

Теперь Ирине, распрощавшейся со сценой, хотелось самолично делать звезд. Ей вправду удавалось видеть многое, сокрытое от заурядных глаз. К примеру – в неуклюжей Умалатовой, в природе удлиненных ее линий, Ирине виделась возможная Жизель; а эта пара – Гризадубова с Урицким: ведь было очевидно – если с ними поработать, то здорово станцуют «Дон Кихот». Бесспорно, что и Чуркин перспективен, с его заоблачною техникой, огромным темпераментом, горящими бездонными глазами. Сегодня вечером у Чуркина дебют: они с Земфирой Умалатовой выходят на балу второго акта в забавном па-де-де «Амур и Смерть». Ирина с ними поработала, и знала – получилось хорошо. Но подошел в конце прогона к ней Плецкявичус, прославленный клипмейкер, приглашенный режиссер, решивший «Пиковую» в собственной трактовке.

– Согласен, что Амур акселерат, не пупсик устаревший с самострелом, а квинтэссенция эротики, разящая кругом всех наповал. Но почему, скажите, смерть так беззаботна? В ней должен быть безжалостный и ждущий всех конец.

У Одаховской была четкая позиция, которую не стоило труда обосновать.

– Я, Роминус, танцую от другого. Вам разве не сказал никто, что смерти нет вообще? Что люди верят в смерть лишь потому, что их так учат и приравнивают жизнь к функционированью разных всяких органов. Мне мой кузен давно уже открыл, что смерть не завершенье нашей жизни, а точка перехода в мир иной. Возьмите физику с бесчисленным количеством Вселенных, где в каждой мириады ситуаций и людей. Ведь все, что с нами в будущем случится, уже случилось, или где-то происходит, и то, что называют словом смерть, не может в принципе никак существовать. Жизнь человека – многолетнее растение, и возвращается всегда, чтоб снова зацвести в мультивселенной.

– Но это же вразрез с моей концепцией?

– Да, бросьте вы, какой уж тут разрез! У вас конкретно: Лиза в лодке по Фонтанке, замучилась, а «Германа все нет»; и из под купола спускаются на сцену на канатах – и старая графиня, и повеса Сен-Жермен, и бедный Герман, и спускают вслед бесстрастного крупье, (я верно понимаю?) как судьбу. И это здорово, так кеглей по графине, когда звучит, что ваша карта бита.

– Тогда зачем на смерти кости, как скелет? А пупсику скажите: пусть хотя бы грудь побреет. Не очень, прямо скажем, эстетично.

Тут Одаховская припомнила Ахматову, считавшую, что «Пиковая дама» – загадочная очень повесть Пушкина. И, сколько бы ни бились с этой заданной загадкой, то, все-таки, вовек не разрешат.

* * *

«Какие хлопья, мошкара к оконной раме», – так думала Ирина этим утром, любуясь на февральский снегопад, и радуясь, что снег не таял сразу, а покрывал унылый серый двор и делал его чистым и нарядным. Лапландия, и Вечность, мальчик Кай. Она вдруг вспомнила троюродного брата, ученого по квантовой механике, который рассказал ей о теории, что время нереально, и движется лишь в нашем представлении. Как можно было с ним не согласиться? Ведь в случае, что время лишь условность, то возраст и подавно ерунда. В семнадцать ей казались стариками и старухами, чьи годы близки к цифре пятьдесят. Теперь же, в свои сорок девять лет, пусть не могла она ни прыгать, как когда-то, ни бешено вертеться в фуэте, но кто сказал бы, что она не молода? Не важно, что пришлось уйти со сцены. Играть комедии и драмы в частной жизни интересней.

А утро, между прочим, продолжалось. Задумчиво, не расставаясь с кофе, прошла она в уютную столовую к любимой маме на портрете над камином. К той юной девушке, что стала её мамой, когда портрет уже валялся на шкафу. На полотне модель читала, художник в это время рисовал. И оба были молоды, красивы, влюблены. Художник эмигрировал в Париж, у мамы родилась её Ирина. Художник сделал на портрете подпись: Wanted![1] А мама приписала: Never more[2].

Мать у Ирины занималась филологией, и девочка взрослела в мире книг. Все стихотворные размеры Ира знала, хранила в памяти стихи, отрывки прозы, и часто, с изощренною иронией, скрывала свои мысли за цитатой.

Ещё в младенчестве открылся в ней талант. От сказок, что рассказывала бабушка, в ней что-то моментально изменялось. Она казалась отрешенной, взгляд мутнел, ребенка становилось не узнать. Ее спросили, что же с нею происходит.

– Мне бабушка поведала, какая Айога, вот я и представляю вам, какая.

Ириша тщательно вытягивала шею, таращила глаза, и всё искала, где ей лучше отразиться. С такою гордостью был задран подбородок, что, знавшие в чем дело, умилялись. Не удивительно, что выросла актрисой.

В балет она попала за компанию, когда Максима, её друга по песочнице, надумали отдать в хореографию, а он брыкался и твердил, что без Ирины никуда он не пойдет. Ирину взяли, хоть и было двести девочек на место. Так и учились в одном классе, Ирина Одаховская и детский её друг Максим Валуев. Ей прочили карьеру, он же был красив, породист, и к тому же – замечательный партнер. Как позабыть об их «Элегии» Массне на выпускном!

Последним летом перед театром они ездили в любимый Коктебель. Там, на скале Хамелеон, в час сумерек почти совсем лиловой, Ирина, может, несколько сурово, сказала, что интимных отношений у них в будущем не будет никогда. Макс видел, как Ирина изменилось, буравила глазами Кара-Даг, как будто там она читала эти горькие жестокие слова:

– Прошлись с тобой, Максимка, мы по всем урокам жизни. И мне не нужен пусть предельной даже сказочности принц, настолько я люблю свою свободу. Конечно, невозможно без романов, быть может, даже связей по расчету. Но ты мне будешь не чужой, а мой двоюродный троюродный кузен.

Максиму было больно, но Ирина оказалась непреклонна. Вниманием своим она его не обделила, напротив, даже вздумала развить в нем интеллект, открыв ему излюбленный свой мир литературы. И он смирился, зачитался, начитался до того, что даже начал пробовать писать. Ирина помнила одно стихотворение, Валуев педагогу написал на юбилей.

Дни рожденья – житейские вехи,

Дни рожденья – смотрины трудов.

Сколько в нашем танцующем цехе

У Петрунина учеников.

Каждый хочет поздравить, и вправе,

Благодарный обилен язык.

На основе классических правил,

Каждый в танце чего-то достиг.

Под учительским бдительным взглядом,

Мы всегда неустанно растем.

С каждым туром и каждым глиссадом,

Совершенствуясь в танце своем.

Пусть звенят поздравления звуки,

Будет труппа сегодня пьяна.

Да, в надежные, верные руки

Свои ноги вручила она!

Она тогда подбодрила поэта: «Твоим стихам настанет свой черед».

* * *

Ирина стала балериной уникальной, Максим же подвизался, как солист второго плана. Когда ей нужен был фактуристый партнер, без танцев, большей частью для поддержек, как хан Гирей в «Бахчисарайском», то Одаховская просила, чтобы это был Валуев.

Когда Максим женился – она искренне, с любовью поздравляла, и очень была рада за него. Оттанцевав же двадцать лет, Максим отправился на пенсию, чтоб выехать в Америку к родителям жены, и там он, наконец-то, выбрал время для писания романа.

Она же танцевала еще долгих десять лет, и выступила в нескольких премьерах, на радость публике, которая считала, что у любимой балерины это новый бурный взлет, а не растянутый закат, обставленный с роскошной царской помпой. Когда же она все-таки ушла, все сожалели, что рассталась Одаховская со сценой, как будто, находясь в расцвете сил. Она не сомневалась – много лучше будет так, чем ползать жалким зрелищем по сцене.

Вот так и отработали Ирина и Валуев в одном театре. Максим был для Ирины, будто добрый и не очень дальний родственник. Лишь раз в нем пробудилась вдруг чудовищная ревность, когда он убедился, что Ирина в самом деле влюблена.

* * *

Каминный «Мозер»[3] сдвинул стрелки ко второму пополудни. Звонил мобильник, но сегодня с Арцыбашевой, подругой, метко прозванной «последние известия», Ирина не хотела говорить: ей ни к чему все эти новости и сплетни, подумать есть о чем и без того. Внезапно вспомнился вчерашний мальчик Чуркин – забавно, что он так в неё влюблен. Потом мысль перекинулась к Валуеву, писавшему, что скоро он приедет. А в два пятнадцать ей Валуев позвонил.

– Ты можешь не поверить, я в Москве.

– Давно ли? – Ира вяло удивилась.

– Сегодня рано утром прилетел. Что нового хорошего в театре?

– Я дома, и откуда же мне знать. А вечером придется быть на «Пиковой».

– Готовься, что тебя там ждет сюрприз.

* * *

В семь Одаховская была уже в театре. Те из артистов, кто был занят в первом акте, давно все находились за кулисами; другие, в костюмерных и гримерных, готовились к большой картине бала. В балетном зале в полном гриме занималась Умалатова.

– Не перегрейся, – подсказала ей Ирина. – На сцену после первого звонка.

И, не спеша, она пошла в балетный офис. По ходу, у доски для объявлений, застыла Вяльцева, солистка в «Интермедии пастушки». Она заметила Ирину, когда та уже почти что подошла. И, встретившись глазами, прошептала: Дядя Костя!

Ирина глянула и сразу обомлела. Ведь ту же карточку она хранила дома, ей Костя сам когда-то подарил. Но, этот некролог, и эта рамка? Нелепица. Мой миленький дружок.

Мелькнули в памяти Ирины те гастроли, когда она, уже звезда и знаменитость, отказывалась верить, что Господь ей даровал такую светлую любовь. Возник мгновенно рядом Костик тех времен, доверчивый, её влюбленный мальчик. Вернулись, будто, годы их любви. И Рихард Штраус[4], его страстный «Дон Жуан». Ирина сделала условие – станцует донну Анну, но выберет, с кем будет танцевать. Когда узнали, что партнером будет Костя, все думали – она сошла с ума. А уж потом заговорили – «третий глаз».

«Я Дон Гуан, и я тебя люблю»[5]. Любезный пастушок. Зачем ты умер?

Навязчиво стал петь её мобильник. Валуев сразу же спросил:

– Теперь ты знаешь?

– О Костике? И ты звонил, ты знал?

– Я, собственно, для этого приехал. Несчастный этот случай – это я.

Воистину – тяжелый темный бред.

Максим был в «Дон Жуане» Командором. И уверяет, что явился, как возмездье.

Ирина чувствовала – что-то тут не так. Она прервала разговор и посмотрела на мобильник. Да, номер у Валуева его, но только это их, американский. В Москве с него звонить никак нельзя, поскольку у нас разные частоты. Хотя, возможно, техника дошла.

Ирина тут же позвонила Арцыбашевой.

– Все грустно, – поделилась с ней подруга. – На вскрытии – обширнейший инфаркт. Всему виною белая горячка.

– Delirium?[6] Но Костя ведь не пил.

– С тобой. Но сколько лет, как вы расстались? У Константина, как обычно, был запой. Три дня закончился, но Костя был, буквально, не в себе. Сегодня же он просто обезумел. Из дома вырвался, где бегал – неизвестно. Прохожие нашли его в снегу.

– А ты Валуеву звонила?

– Как и всем. Ответила жена, дала Максима.

– Так ты ему в Нью-Йорк, на городской?

– Он только у меня один записан.

У Одаховской, наконец-то, все сложилось. Она, буквально, что была поражена: Максим в Америке, и это так он шутит. Хороший черный юмор был Ирине по душе. Однако в шутке у Максима был скорей идиотизм, к тому же отвратительный и злобный. Додумался, когда и с чем шутить. Недаром никогда не обольщалась.

Зря шутите со мной, Максим Петрович. Но я, пожалуй, тоже пошучу.

Она проверила – мобильник отключен. И поняла по обстановке, что уже идет антракт. Пришла на сцену – Умалатова и Чуркин разминались. Сказала им: ни пуха, ни пера. Они оттанцевали – ей понравилось. Конечно, есть ещё, над чем работать. Хор выступил: «Пришел конец мученьям». Балетные теперь вступили в коду. Какой у Чуркина бризе дэсю-дэсу[7].

Акт кончился, она была свободна. Но уходить пока Ирина не спешила. Она вернулась к Константину – попрощаться. Он с фотографии смотрел глаза в глаза. Ирина вспомнила, что спел недавно хор.

Мобильник же запел, когда включила. И Одаховская сказала:

– Да, Максим. Плохие новости, но это я чуть позже. Я о твоих романах, милый друг. Твой главный недостаток – хлипкий стержень, твои сюжеты не годятся никуда.

Теперь о Косте. Макс Валуев написал:

Наверно, вьюга виновата,

Она напала, как монгол.

Нас снег окутывал, как вата,

Нас ветер, как зерно, молол.

Он на щеке слезину выжег.

Но знаешь, умереть в пургу,

Куда почетнее, чем выжить,

В своей берлоге на боку.

Сегодня, ты же знаешь, навалило столько снега. И Костю положили в эту снежную постель. Я буду так о нем и вспоминать.

О главном – ты нигде не наследил. По следствию, пока, несчастный случай. Но мне мой родственник, он некро-офтальмолог, рассказал, что есть сейчас такие экспертизы: по глазу у покойного легко определить, что видел он, конкретно, перед смертью. Как у разбитого мобильника по симке. Когда же Косте экспертизу эту сделают, боюсь, тобой займется Интерпол. Ты больше никогда мне не звони, иначе выйдут на тебя через меня.

Тут трубка закричала: «Он же спился». Но Одаховская уже теперь спешила. Надела она шубу, появилась на крыльце, мобильник свой забросила в сугроб.

Напротив выхода стояли две машины. Поближе – её «Volvo» и водитель. Подальше был суровый «BMW», и рядом с ним Амур Игнатий Чуркин.

Ирина подошла к машине Чуркина, и бросила: «Поехали кататься».

Как говорил великий Хармс:

«Послушайте, друзья! Нельзя же в самом деле передо мной так преклоняться. Я такой же, как и вы все, только лучше».

Роман для Абрамовича

Криминальная драма. Бурлеск (от итал. burla – шутка).

«Не презирай младого самозванца;

В нём доблести таятся, может быть….»

А. С. Пушкин «Борис Годунов».

Обычно Глеб копался в интернете,

В то время пока опытный шофер

Выруливал могучий «Мерседес»

С размеренною плавностью движенья.

Тем утром он скользил по новостям,

И в ужасе застыл на странной строчке.

«Глазам не верю. Как это она?

Нет, Ольга Ведунова, вот – на пляже.

Все в панике. Компания друзей.

Четыре СМИ, надежные обычно.

Аркадий же, как будто болен был,

Его уже лечили больше года».

Конечно, Ведуновы – общий круг.

Не скажешь, будто семьями дружили.

Они на раутах порой пересеклись.

И там о чем угодно говорили,

Ценя такие светские беседы,

За истинно широкий кругозор.

Их бизнес был в различных областях.

Что множило все области охвата,

Как частных, так и всяких общих тем.

А главное, что были адекватны.

И в бизнесе не гадили другим.

Супруга Ведунова, эта Ольга,

Всегда с ним находилась неразлучно.

Но ей хватало такта и ума,

Быть рядом, но на грани приближенья,

И попусту ему не докучать.

Её пленила царственность Наины.

Им нравилось болтать по телефону,

Выкраивая в день хотя бы час,

Не с тем, чтоб осуждать всех и порочить —

Они делились взглядами на жизнь,

Как это ни звучит высокопарно.

А год назад пошли такие слухи,

Что, мол, Аркадий бедный умирает,

Врачи диагностировали рак.

И, правда, если кто-то мельком видел,

Все сказывали: «безнадёжно плох.

И высох, как больной анорексией».

Тут Ольга повезла его в Израиль,

В Швейцарию лечиться повезла.

Оттуда он явился в лучшем виде,

Хоть был, как при болезни, очень худ.

Из глаз совсем исчезла обреченность,

Готовился приняться за дела.

А Ольга, видит Бог, была здорова.

Что дернуло их ехать на Бали?

Да просто за компанию с друзьями.

Аркадий был не в тягость никому,

А Ольга от всего оберегала.

На следующий день обратный рейс.

И Ольга умерла вчера на пляже.

Впоследствии, на вскрытии в Москве,

Сказали, что не выдержало сердце.

Хотя и непонятно – почему.

Скорбящий муж держался молодцом.

Застыл у гроба в самом изголовье,

С подруги не спуская верных глаз.

И, может быть, и слышал он слова:

«Аркадия спасла, себя сгубила».

Но, как к тому отнесся – неизвестно.

Поскольку он ни с кем не говорил.

На похороны съехался весь свет.

Не горе всех тогда объединило:

Стремительность внезапного ухода

Особенно всех сильно потрясла.

И многие такую кальку смерти

Невольно примеряли на себя.

«Не время было Ольге умирать»,

Наина загрустила о подруге.

«Ты видел, и Васильев тоже там».

«Так он как раз с Аркадием возился.

И как же Ведунову дальше жить»?

Но вычислить развитие сюжета

Не стоило особого труда.

Недуг дремал, но с горем обострился.

О химии – какая может речь?

А, значит, и Израиль бесполезен.

В Швейцарии один известный врач,

Уверенно лечил богатых русских.

Немало к нему ездило людей.

И дамы часто хором говорили:

«Волшебный, дорогой Артём Семёныч».

Кудесники, увы, не могут всё.

Но, право же, не с горьким сожаленьем

Окончил жизнь Аркадий Ведунов.

В последний час на Родину приехал.

Возможно, чтобы всех благословить,

Сходя в могилу рядом с милой Ольгой.

Скончался в полном здравии ума.

Все средства он в своей последней воле

Доверенному фонду отписал,

Чтоб скрашивали жизни неимущим.

* * *

Вернулись Глеб с Наиной с похорон,

В заботах что-то переворошили,

И скоро наступило время спать.

Глеб только растянулся, как заснул.

Наина тоже было задремала,

Как вздрогнула. Застыла напряженно,

Чтоб выяснить, откуда вдруг испуг.

И выяснила – надо бить тревогу.

– Да что же ты, проснешься, наконец, —

В волнении затеребила мужа.

– Чудовищно. Послушай, что за жуть. —

Ночь скрыла всё глубокой темнотой.

Согнала тучи, вымарала звёзды.

И ветер женским голосом стонал,

На долгих и щемящих душу нотах.

– О, Господи, – пришёл в сознанье Глеб.

– Да кто же это женщину так мучит? —

– И рядом, – вдруг Наина поняла,

– Наталья Балк, там что-то происходит. —

– Звони им, – Глеб уже негодовал

На вопли, на жену, на бестолковость.

– Родители в Испании давно,

А дочки я не знаю телефона.

Пошли Валеру, чтобы посмотрел. —

– Да, что куда кого-то посылать? —

Я сам схожу и захвачу шофёра.

В полицию как здесь у нас звонить? —

– Не местным же, попробуйте 02.

Придумают, кого сюда направить. —

Супруги впопыхах спустились в холл.

Дом Балков был направо, за углом,

И это был бесспорный адрес криков.

А сбоку у калитки был звонок.

Внезапная раздавшаяся трель

Сумела угодить на миг затишья

И, видимо, встревожила кого,

Минуты шли, а крики перестали.

И вдруг, в окне второго этажа

Внезапно обозначилась фигура,

Но снизу непонятно было – кто?

Фигура тихим голосом спросила:

– Что нужно вам? – последовал вопрос,

Как будто к ней рвались и разбудили.

Хотя сама кричала, может быть.

Да, кто там их соседей, впрочем, знает?

Глеб сразу же спросил по существу:

– Кого у вас там кто-то убивает?

Мы только что звонили в МЧС.

Наина вскрикнула: «Наташа, это ты?»

Начав манипулировать с окном,

В намерении полностью захлопнуть

Фигура взвыла: «Я….» – и замолчала.

Потом обескуражила вконец,

«Мне здорово», и створки затворила.

Усталые ревнители покоя,

Несолоно отправились домой.

А ночь уже забрезжила рассветом,

Шаги звучали болью тишины.

– Вот дура, ничего не объясняет.

В милицию бы надо написать. —

Глеб злобствовал, что скоро надо в город.

– Как будто только мы и этот дом. —

– Мы – рядом, и открытое окно,

От этого мы так и всполошились. —

Наина загасила инцидент,

Но думала вправлять мозги мерзавке.

– Так вы, как и уславливались, в семь? —

Валера уточнил во избежание.

Глеб буркнул: «Едем в восемь», и ушел,

Обняв, чтоб успокоиться, Наину.

У той же вовсе не было тревог —

Она разобралась в ночном безумьи.

* * *

У Уховых высокий бельэтаж

Был спрятан в эбонитовых фигурах,

Почетно охраняющих альков.

А замысел решить всё в арт-деко,

В конечном счете недозавершили,

И это было тоже ничего.

Здесь все дышало отдыхом и негой,

А также было можно наблюдать.

Но быть в засаде – нудное занятье.

«И чёрт с ней, как увижу, так узнает,

Как ночью нам покоя не давать.

И, всё-таки, кто с нею бултыхался?»,

Наина было двинулась уйти,

Когда подъезд у Балков отворился.

Наташа, лет семнадцать, минус-плюс,

На выходе смотрелась, как подросток,

Без краски, и одета в сарафан.

И только белизна тепличной кожи,

Да черные круги её глазниц

Грозили ишемической болезнью.

Но уж Наина знала, отчего,

Бледна Наталья, скована в походке.

За нею следом вышел кавалер.

Нельзя сказать, чтобы особо броский.

Но было что-то в этом удальце,

Чтоб взгляду загореться интересом.

По виду и не скажешь сколько лет,

Примерно двадцать пять, не больше будет.

Короткая прическа головы,

И волосы смотрелись жесткой шерстью,

Имея рыжий, тусклым золотом окрас.

Наверное, они пошли б кудрями,

Когда бы их ни стригли так нещадно.

Высокий лоб был сужен от висков.

Лицо хранило мощную небритость,

Но четко – на границе с бородой.

Хоть нос и был немного удлинен,

Но с прочими чертами гармоничен.

В глаза, с разрезом древним ассирийским,

Вкрапились чудом серые зрачки.

Наина разглядела всё детально,

Когда случайно пару догнала.

Их улица в конце впадала в площадь.

Не площадь, а развязку для машин.

Там скучились лотки и магазины,

И было там приличное кафе.

Тем утром вовсе не было народа.

Наталья с парнем двинулись туда.

Наина же всегда любила кофе.

Присев за стол, раскинувшись на кресле,

Наталья уловила женский взгляд.

И поздоровалась, пытаясь вспомнить имя.

– Ну, как твои, Наташа, отдыхают?

Наина без затей произнесла.

– Им нравится. А вы что не у моря? —

Наталья глянула, чем дышит её друг.

Тот пристально разглядывал Наину,

Сощурив глаз и чуть скривив губу.

Сел в кресло и к Наталье обратился.

– Давай же, пригласи свою подругу.

Вы, может, к нам присядете на чай? —

– Конечно, если я не буду в тягость.

Послушаю, чем дышит молодежь.

Я близкая Наташина соседка.

– Знакомься Рома, мы и впрямь соседи,

И девушка не знала, как назвать.

– Наташенька не часто здесь бывает.

Не помнит, что меня зовут Наина. —

У девушки в глазах она прочла —

Наташа хочет отчество услышать.

Но Рома ей не дал заговорить.

– Какое счастье, что меня зовут Роман,

А не Руслан, как в опере у Глинки.

И нет причины опасаться вас,

Как в сказке: «по велению Наины». —

– Меня назвали так от слова “nine”.

Прабабушка, так вышло, англичанка. —

– А мой прадед в Бразилии живет, —

Сказала неожиданно Наталья.

– Вернее, не живет, а умер там.

А прежде он был мэром в Петрограде. —

Тут Рома им сказал, не пряча взгляд:

– Тогда и я подробнее представлюсь. —

Он даже вырос, сидя за столом.

– Мой дядя занимался раньше нефтью.

Теперь политик, в Лондоне живёт. —

Под занавес официальной части

К ним юноша пришёл принять заказ.

Наина разрешилась очень быстро.

– Я кофе, а ребята что хотят, —

Официант почтительнейше слушал.

– А мне, пожалуй, фрукты, чёрный чай,

И торта я бы скушала кусочек. —

– А я бы, не пугайтесь, съел быка.

Яичницу, два тоста, много сыра.

Ещё, пожалуй, кофе с молоком.

Наина поднялась: «Я на минутку»,

И скрылась где-то в омутах кафе.

– Зачем ты пригласил зануду эту, —

Наталья тут же стала верещать,

– Я толком-то и знать её не знаю.

Лишь то, что рядом с нами ихний дом.

Они нам этой ночью и звонили. —

– Тем более должны поговорить.

Тебя, ей богу, вовсе не убудет,

А в ней заметен явный интерес.

И вовсе не зануда, тоже скажешь.

Я вижу в ней глубокий острый ум. —

– Поэтому слюною весь исходишь.

При мне бы хоть других не раздевал. —

– Мне кажется, тебя не обделили, —

Роман прикрыл глаза, как отдыхал.

Наталья испугалась – будет ссора.

А вышло так, как будто ничего.

«Ведь я его практически не знаю.

Но так хочу – не ровен час спугнуть».

И внутренне решила – будь что будет.

«Зануда» уже двигалась по залу.

Продумано – явилась, не спеша,

И выплыла заливом барной стойки,

Размножив лик в витринах берегов.

Наталья мельком глянула на Рому,

Он выход, несомненно, оценил.

– Простите, но я тоже вас покину.

Наину встретив, так сказал Роман,

И будто в три прыжка исчез из зала.

– А кто, скажи мне, Рома у тебя? —

Наина обронила равнодушно.

– Его все называют Абрамович,

Но только он просил не говорить. —

– Какой-такой? Какой-нибудь племянник? —

– Не знаю я. Спросите у него. —

– А что ты ночью так, скажи, звучала? —

При взгляде на сидящую Наталью,

Наине вдруг внезапно в ум пришло,

Сравненье с тёмной панночкой из «Вия»,

Которую взнуздал тот хлопчик Брут.

Простоволосая, с кругами под глазами,

На голом теле легкий сарафан,

Она ждала, когда придет избранник.

– Откуда знать, что быть такое может. —

Наталья вслух озвучивала мысль.

Но тут же осеклась: – Вы извините.

Безумие – распахивать окно.

У нас везде стоят стеклопакеты. —

– Что, чувства так твои разбушевались? —

– Он был неистов, как Виссарион,

Который из истории известен. —

– Какой ещё такой Виссарион?

Откуда вдруг такой герой – любовник? —

Наине вспомнился из школьных лет Белинский.

Наталья вышла, только Рома сел за стол.

Наине бросилось в глаза, как парень жилист,

И мощь покрытых рыжим пухом рук.

– Роман, ведь я могу так обращаться?

Скажите, вы живете тут у нас? —

Они впервые встретились глазами,

И оба твердо выдержали взгляд.

– Сегодня – здесь, а завтра – где я нужен.

Но свой себе ещё не создал дом. —

– Едва ли я могу задать вопросы,

Но что-нибудь хочу узнать про вас. —

– Я – бездарь. По призванию – коллектор.

А есть желанье – мы поговорим. —

Но лишь вернулась томная Наталья,

Наина заспешила уходить.

– Наташа, ты зашла бы по-соседски.

Как выберетесь, ты и кавалер. —

– Не знаю я. Вот разве по-простому?

Но хлопотно – у вас семья, и муж. —

– Глеб в Ригу уезжает послезавтра.

Подумайте. Не станем назначать. —

И двинулась, как будто на прогулке.

Та парочка смотрела ей во след,

И Рома теребил свой подбородок.

* * *

Что вслед они смотрели – не случайно.

Бывало, на неё смотрел весь свет,

Когда плела сквозь подиум походку.

Во всех глазах читалось: «Хороша!!!»

И Глеб тогда решил: «Моею будет».

А он своих решений не менял.

* * *

Наина, как вернулась из кафе,

К компьютеру прошла, как рьяный блогер.

Ей нравилось, что думала – писать.

На этот раз пошли воспоминанья.

«Наина девочкой приехала в Москву,

Как только в школе выдали дипломы.

В буквальном смысле, этот документ

Был пропуском на полную свободу.

Она держала парочку подруг,

Компанию для поступления в ВУЗЫ.

Но это было нужно для родных,

Считалось, что учиться будут вместе.

Отец её не вышел провожать,

А мать, пустив слезу, перекрестила.

В столице поступила в РУДН,

На факультет гуманитарно-социальный.

Не с тем, чтобы впоследствии ей стать

Ученым по истории России.

А просто, по велению души.

Ей нравились серьёзные названья

Того, что предстояло изучать.

Чтоб бросить мимоходом в разговоре:

«Я знаю Русь дорюриковских лет».

Приезжих поселяли в общежитье,

Снимая боль искать в Москве жильё.

Вообще, была двоюродная тётя,

Расплывчатая мамина родня.

Но тетушка племянницу из Томска

Позвать для встречи долгом не сочла,

И больше ей Наина не звонила.

Была она приметною девицей,

В буквальном смысле – кровью с молоком.

Она гордилась русою косою,

Но, кто бы знал, как тяготилась ею

В кругу своих остриженных подруг.

Но, видимо, такой уж уродилась,

Свой образ не рядила под стандарт.

Отец, как уезжала, был уверен —

Пропащая, отрезанный ломоть.

Мать думала – настырная дочурка.

Не сломишь, всё по-своему решит.

Наину в самом деле не сломили,

Но так её умело закрутили,

Не Рюриком пришлось ей заниматься,

А собственной историей своей.

Анжела с Кубы, Цзой Чуа – вьетнамка

Вселились в общежитье рядом с ней.

Улыбчивая, яркая кубинка,

С неброской долей негритянских черт,

Звала себя – «весёлая креолка»,

И, было очевидно – почему.

Компактная вьетнамка Цзой Чуа

С отточенной восточной красотою,

Для важности смотрела сквозь очки.

Она себе казалась Йоко Оно.

И был любовник, русский гитарист.

Нельзя сказать, чтоб девушки дружили,

Но их соседство тягость не несло.

Друг Чуа захотел придти с друзьями,

Взять девушек куда-то посидеть.

Вьетнамка очень сильно приглашала:

«Увидите, что парни хоть куда».

По-русски она складно говорила,

Почти что не сюсюкала совсем.

Анжела русский только изучала,

И, право, ей давалось нелегко:

«Нам пробовать на встречу с кабальеро.

Замучила тристеза, как тут – грусть».

Итак, рок-гитарист пришел с друзьями,

Когда условились, под вечер в институт.

Он сам себе лепил богемный образ,

По плечи волосы, и в свитере, в джинсах.

Друзья его, особенно Владимир,

Пришли, как деловые господа.

Владимир, так и есть, он был продюсер,

А третий стал Анжелы кавалер.

Наина волосы пучком большим стянула,

Как где-то, у какой-то из актрис,

А строгий деловой костюм английский,

Ей так и не пришлось переодеть —

Ребята сразу с лекций их забрали.

– Ты будто бы из офиса и в офис, —

Владимир улыбался на губах,

Но взгляд был изучающе серьезен,

– Не все так строго ходят в институт. —

Наина поняла, что нужно правду.

– Я, нечего скрывать, провинциалка,

Приехала в Москву, чтоб жизнь узнать. —

– Вы это так с достоинством сказали,

Я сразу много понял про тебя. —

За столиком попарно раскололись,

Беседовали четко тет-а-тет.

– Но – имя ваше странное – Наина. —

– Прабабка наказала так назвать. —

– Ты знаешь, ты мне нравишься ужасно.

Я правду говорю, а не кадрюсь.

Ведь, если б приставал, послала сразу? —

Наина на продюсера взглянула,

И он ей показался ничего.

Одет без новомодных наворотов,

Причесан, без разболтанных манер.

А он же продолжал крепить фундамент.

– Наина, я работаю в программе,

Для зимнего показа новых мод

Известнейших российских модельеров.

Ответственен за кадровый вопрос.

Короче говоря – подбор моделей.

И ты, свой самобытный яркий образ,

Могла бы привнести, как ретро-всплеск.

На подиуме, в соболиных шубах. —

– Простите. Здесь так душно. Я сейчас. —

Наина помнила – метро тут где-то рядом,

И тут же она двинулась туда,

Послав Цзой Чуа краткий эсэмэс:

«Охваченная головною болью,

Прошу довеселиться без меня».

«И что же, все столичные считают,

Что все в Москву стремятся на панель?» —

Лениво перекатывалось в мыслях.

И, только добралась до общежитья,

Как тут же затрезвонил телефон.

– Наина, что же вдруг вы так исчезли?

Простите, беспокою вас, Владимир.

Я – рядом. Пять минут поговорить. —

И он уговорил пойти в кафе,

Что было в новом здании напротив.

И больше стать моделью не манил,

А что-то все болтал, довольно живо,

И было интересно и легко.

Коктейль…. Потом немного танцевали

На маленьком пространстве в полутьме.

Наина чувствовала жаркий трепет рук,

И быстро среагировала: «Хватит».

– Давай ещё немного посидим.

Ну, что ж не посидеть, когда есть время,

И спутник – на дистанции – неплох.

Он снова угостил её коктейлем.

Ей нравился из шейкера напиток,

Пила его и думала: «Нектар».

Владимир распылялся в разных байках.

Потом опять пустились танцевать.

Наина это делала умело.

Володя рядом с ней не спасовал,

И взлягивал, и так забавно прыгал.

– А как бы побеседовать с тобой? —

– Ну, что же, как у нас, сейчас узнаю, —

Наина позвонила Цзой Чуа.

– Они сейчас устроились в подвале,

Для них играет Цзойкин гитарист.

И, значит, что мы можем в общежитье.

И там до их приезда говорить. —

Она продюсера охотно пригласила,

Поскольку мир вокруг нее вдруг стал иным.

Наина, так сказать, раскрепостилась

До чувства, что кругом одни свои.

Выплясывают, словно в день Купалы,

И скоро будут прыгать над костром.

Всё радовало, мысли стали шире.

Продюсер – вообще, как лучший друг.

С Владимиром её свела судьба.

На подиуме, в соболиных шубах,

А, что же, ей представилось, не быть?

Когда другим девчонкам из глубинки

Так сильно уже в жизни повезло.

И пусть он не Владимир Мономах,

А только начинающий продюсер.

Так, значит, ещё время не пришло.

Смотри, как улыбается зубасто.

– Возьми шампанского, куда как хорошо.

Наина отомкнула дверь ключами.

Владимир, не включая верхний свет,

Мгновенно её запер на задвижку.

* * *

Наина не хотела понимать,

А впитывала море ощущений.

Без разницы, кто так её ласкал,

Она изнемогала от блаженства.

И вспышки возникали в голове.

Синхронно отразив биенье пульса,

А сердце колотилось всё сильней.

Казалось, что душа уйдет из тела.

* * *

А после – всё в момент оборвалось.

Остался только боров этот рядом.

И он ещё о чем-то говорил:

– Как здорово, что ты была не целка.

Я думал – девушка, а ты у нас орёл.

Шампанского. А ты сама не хочешь?

Наина не могла осилить дрожь.

Случившееся представлялось бредом.

Когда бы ни мутило сильно так,

И этот тип не мял её в объятьях.

Она внезапно вспомнила подруг,

И что они должны сейчас приехать.

Смогла лишь прошептать – Который час? —

– Одиннадцати нет, ты не спеши.

Ты славная. С тобою мне неплохо. —

И он хотел её поцеловать.

– Владимир, уходить уже пора, —

Наина стала быстро одеваться.

– Мне плохо, я разбита и пьяна. —

– Ну что ты, приласкай ещё немного. —

– Володенька, всё было хорошо.

Но шел бы ты, голубчик, я устала.

И девочки того гляди придут. —

И он не возразил, а встал, оделся.

Прощаясь, он ей высказал слова:

– Не думай, что я просто разрядиться.

Все правильно в тебе, и ретро-стиль.

Я понял, ты не то, что все другие.

Когда мне можно завтра подойти? —

«О, Господи», – подумала Наина,

Но все-таки она произнесла:

– Все лекции кончаются в четыре. —

* * *

К двенадцати подъехала Анжела,

Вьетнамку гитарист не отпустил.

Кубинка источала темперамент,

Хотела всё с Наиной обсудить.

– Мой мачо, я считаю это – лярго,

По-русски надо «медленно» сказать.

И, все-таки, он мучо бесса ми.

Наина спряталась в подушку и молчала.

– Я здесь – не понимаю – как с “amore”?

Анжела всё высказывала мысль.

– У нас всё проще, нравится – давай.

А ты что уложилась – заболела? —

Наина поняла, что рассказать,

Всё хочется и можно лишь Анжеле,

С простою её, доброю душой.

– Не знаю, я всегда настороже.

Но только, когда выпила коктейли,

В меня вселился вдруг какой-то бес.

Всё спуталось, хотелось полюбить,

Безумствовать, с парнями обжиматься.

Но я же берегла себя всегда.

Короче – раскрутил меня продюсер.

– Он…, что же это? – вскрикнула Анжела.

– По-русски, как то? Fuck you? В первый раз?

– Всё верно. Я, как будто бы, хотела,

Но только непонятно – почему?

И странно, что не смог дождаться крови.

Я – девушка! Не знаю – отчего?

Открыл ворота, но не занял крепость?

Конспектом пока в летопись свою,

Впишу я эту мерзкую страницу.

«Как славненько, что ты имеешь опыт.

– Сказал он после близости со мной.

– С невинной были б только охи-ахи».

Наина зло прищурила глаза,

Рот сморщился презрительной гримасой.

Её не отпускала та же дрожь,

Но в двух словах она свела до точки.

– Не знаю я, с чего пришло веселье,

И резко превратилось в отвращенье.

Насилу его выгнать я смогла. —

– Ты, значит, не была ещё с мужчина,

И «мачо» тебя «факал» в первый раз? —

– Я с детства не гнушалася парней,

Хотя была разборчивой, конечно.

Всё дело в том – прабабушка Агата[8]

Наказывала «флауэ» беречь.

Она цветком обычно называла,

Что есть у нас с тобою между ног.

Вот я и сдерживала: «только не туда».

Продюсер этот первым оказался.

Хотя случилось всё совсем не так.

Кубинка была девушкой сметливой,

И дальше подняла другой вопрос.

– Так он тебе коктейли. Где вино?

Посмотрим, – и отважная Анжела

Влила в себя шампанское глотком.

И после минут сорок говорили

О девичьем своём житье-бытье.

И, что быть осторожной – тоже плохо,

И можно своё счастье прозевать.

– Да, девственность. Я просто удивляюсь.

Все знают, что всегда бывает кровь.

Быть может, что особое со мною? —

И тут Наина видит сразу вдруг —

Анжела крепится, но видно, вот-вот прыснет:

Такое к ней веселие пришло.

– Да, что же ты креолка угораешь?

Я в ужасе, тебе же вдруг смешно. —

В испанско-русской речи Анжелитты,

Взогретой тем, что выпила вино,

Наина все-таки смогла дойти до сути,

И так её по-русски уяснить.

– Так он тебя коктейлем угощал?

И ты любви и ласки захотела?

Ну, мачо, и затейник ты у нас. —

– Да, что ты? Можешь толком что сказать?

Анжела в паузу икнула, и сказала:

– Он дал тебе «наркотика любви».

Про экстази давно все в мире знают.

А ты, что по-английски значит – “dark”.

Ты взрослая, но тёмная студентка. —

И с текстом: «Век живи и век учись»

Всучила томской девушке брошюру.

* * *

Наутро, вместо лекций в институте,

Наина прямиком пошла к врачу.

– Вы, девушка, понятно – удивились.

Но всё у вас, поверьте, хорошо —

Сказала К. М. Н. доцент Щеглова,

Как сказано табличкой на двери.

– Быть может – расхождение размеров.

Представьте, если в ножны для меча

Пытаются кинжальчик приспособить.

А вы бы привели с собой мужчину.

Андролог наш гремит на всю Москву. —

– Так, значит, я по-прежнему девица? —

– Я вижу, что с мужчиной отношенья,

У вас случились семь часов назад.

Записываю – девственная плева,

Растянута, хотя разрыва нет.

Иль, членом кавалер у вас не вышел?

А может, вы пластичный материал?

Жених вас, что ли, сильно укоряет,

Что были до него уже с другим? —

– Какой жених!!! Я это для себя,

Чтоб знать, как вы сказали: «Всё в порядке». —

– Но хоть предохраниться вы смогли?

– Какое там. Стряслось совсем нежданно. —

– Тогда я вам анализы назначу,

Инфекции какие исключить.

И надо наблюдаться, тесты делать. —

– Так я ещё могла и залететь? —

Врач мысль вложила в выраженье глаз,

И ясность подкрепила тяжким вздохом.

Наина, пока ехала домой,

Подумала немало, и решила,

Что первым делом надо разузнать:

«Коль вымысел, что он ей плел про бизнес,

Другой тогда, конечно, разговор.

Но если есть в рассказе доля правды,

Попробую померить соболей,

В которых мне предложено работать.

Посмотрим, что за птица ты, Володя,

В какой с тобой отправимся полёт».

И в четверть пятого из института вышла.

Её не ждали. Но, как осмотрелась,

Так тут же моментально поняла,

Что этот привлекательный мужчина,

Призывно машущий, со шляпою в руке,

Сомнений не было – искал её вниманья.

– Богатым будешь, – она скромно улыбнулась.

Сегодня ты солидный господин.

Как величать? Владимир? Как же дале?

– Ты знаешь, и тебя ведь не узнать.

Ну, как же, без английского костюма!

И как прабабушка так отпустила вас? —

И он услужливо, когда Наина села,

Дверь «Лексуса» за нею притворил.

– Так что мы, в ресторан перекусить?

А хочешь – всё с собой забираем,

И едем прямиком ко мне домой. —

– Да нет, прости, до следущего раза.

Давай пойдем куда-нибудь в кафе.

Мне хочется, чтоб мы поговорили. —

Владимира Наина впечатлила,

Как встретились и стали говорить.

Она была весьма неординарна

Породистым лицом и простотой,

Доступной, разве, только светским львицам.

А тут вдруг, недоступный светский лоск,

Врожденным – был присущ провинциалке.

Вчера, чтобы вконец не стушеваться,

Владимир пил для храбрости коньяк.

Добавил по дороге к общежитью,

И с «экстази» привел её в экстаз.

Теперь он ждал развития романа.

Они заехали в какой-то «Кофе Хаус».

Однако, наслаждаясь чёрным кофе,

Наина, с благородной простотой,

Представила ряд важных обстоятельств,

Точнее – целый ряд её условий,

Чтоб нынче на стремительном романе,

Вдруг вспыхнувшем, не ставить жирный крест.

– Володя, ты мне очень симпатичен.

Но я же собиралась строить жизнь,

А не раздать себя направо и налево.

Про подиум – всё это болтовня?

– Я, правда, этим делом занимаюсь.

Но, видишь ли, у нас с тобой любовь.

Я девушку свою предостерег бы,

Решиться и спуститься в этот ад.

– Что девушка – твоя, так это смело, —

С достоинством заметила она.

– И, что же ты вчера болтал про рай?

И – соболи? А нынче ад кромешный? —

– Там все дела идут через постель,

Посадят на жестокую диету.

А выйдешь ли ты в звезды – вот вопрос. —

– А ты что, очень маленькая сошка?

Ведь, помнится, что ты со мною спал.

Попробуй из меня создать звезду,

И будешь со мной рядом на орбите. —

И он подумал – доля смысла есть!

В славянской красоте провинциалки

Особенная гармоничность черт

И без косметики несла очарованье.

Фигуру разглядел ещё вчера:

Лишь чуть была немного полновата.

И, важно, без сомнения, умна.

И хочет быть всегда его «звездою».

– Попробуем, – решительно сказал,

Раз хочешь ты вливаться в этот бизнес.

Но, вроде бы, у нас с тобой любовь?

– Любовь – не траханье на койке в общежитьи.

Я полюблю, когда полюбишь ты.

Для секса – столько женщин на панели.

Подбрось меня, Володенька, домой.

Они приехали, куда она просила.

Наина выбралась из «Лексуса» сама.

Владимир не испытывал порыва

Выскакивать, распахивать ей дверь.

Она неспешно обошла вокруг машины,

И выдала намек на поцелуй.

Продюсер в это время был уверен:

«Любовь? Да, боже мой, какая хрень.

Дать выпить, пару слов – и насладиться.

У „бабушки“ ещё амбиций тьма».

Когда же проследил её уход,

Возвышенною царственной походкой,

Решил – пускай примерит на себя,

Столь завидную многим роль модели.

И, если, поимеет в ней успех,

Запишет он тогда себе в заслуги.

И вызвонил Алину, чтоб ждала,

Чтоб вечер не прошел теперь впустую.

* * *

Наину наш продюсер взял на кастинг,

Когда все модельеры собрались,

Для выбора достойных претенденток.

То был не разношерстный общий смотр.

Все девушки до этого показа,

Прошли уже «хождение по мукам».

Присутствие маститых воротил

Дало Наине, вправду, ощущенье,

Как в истинном понятьи «дефиле»:

В ущелье меж нависших грозно склонов.

Она не шла – плыла с прямой спиной,

Почти что выключив колени стройных ног,

С растущими из пяток каблуками.

И застывала на момент в величии поз

На пике грациозных разворотов.

– И где ты Артемиду отыскал —

Дивился Шац, создатель лучших фото.

– Ей надо бы немного похудеть.

А, в общем, нестандартная красотка.

Я, Игорь, в своём роде астроном.

Тут важно не везение, а поиск —

Такую «лебедь белую» сыскать.

Продюсер руки свёл себе на грудь,

И очень гордо поднял подбородок.

Наину взяли на показы «от кутюр»,

Она всё делала – «как скажет мой продюсер».

Владимир и загадывать не мог

Такой ошеломительной удачи.

Стремительно возникшая модель,

Перед сознательно продуманной диетой,

Опять сходила к К. М. Н. Щегловой.

И вывод от похода был жесток —

В ней стало развиваться вражье семя.

Раздумий не было, как надо поступить.

И в памяти её легла закладка.

* * *

– Ты, Шубина, фамилию свою

Хотя бы на показ мехов сменила.

У нас ты будешь Шуйская – пойдет?

Ведь это же звучит, Наина Львовна. —

Владимир поучал свою модель,

И обнял так, что было ясно – хочет.

Она же из объятий не рвалась,

Руками только в его грудь уперлась.

– Из всех достоинств, главное – терпенье. —

Напомнила она в который раз.

– И точно, в нашем случае подходит.

И чувствую, что ты почти готов. —

И он тут свою явную готовность

Настойчиво прижал к её ноге.

Наина вывернулась, и на расстояньи,

Шептала текст надежды и любви:

– Володя! Чтобы чувство шло из сердца!

Я вижу, что ты сможешь полюбить. —

Глаза у девушки мечтательно блестели,

Дыхание приподнимало грудь,

Рельеф которой делал свитер тесным.

И тут же рассказала кабальеро:

– Я, знаешь ли, уйду из РУДН.

И мне в Филях нашли уже однушку. —

– Отлично, я с деньгами помогу. —

– Да нет же, милый, я не содержанка.

Нельзя ли мне вперед из денег взять,

Что буду получать, как гонорары? —

– Как хочешь. Тебе выдадут аванс.

Но я бы мог и сам платить владельцам. —

– Когда с тобою вместе заживем,

Тогда твои – моими станут средства.

Настанет время – сможешь заплатить.

Ты, может быть, поможешь переехать? —

Для слов отказа не хватило сил.

Владимиру общенье с сибирячкой

Час от часу всё делалось нужней.

К тому же, ему было интересно,

Где девушка отныне будет жить.

Анжела была в курсе перемен.

И радовалась за свою Наину.

Казалось, обо всем поговорили.

И все же у Наины был вопрос:

– Мой опыт, ну, ты знаешь, с кабальеро,

Брезгливость мне одну, и только, дал.

Анжела, при соитии с мужчиной,

В блаженстве плоти закипает кровь?

Как мне воображение рисует? —

– Должно быть только истинное чувство,

И мачо, сам умеющий любить. —

Наина медленно кивнула головой:

«Мне сердце подсказало точно так».

– Позванивай, прекрасная креолка.

Случится – встретимся, как выпадет судьба. —

А планы звали в дальнюю дорогу.

* * *

Щеглова, непростую пациентку,

На этот раз решила утешать.

– Вы молоды, собою хороши.

Кругом так много всяких отморозков,

И все готовы руки распускать.

Так вы уж постарайтесь осторожней.

Всё сделали, сейчас всё хорошо.

Но – первая беременность с абортом.

Надеюсь, все возможно обойдется,

И сможете детишек нарожать.

А, если я понадоблюсь, вопросы,

Так сразу позвоните, без проблем.

– Вопрос-то у меня как раз и есть.

Что, если, ну, мужчина очень хочет,

И я бы не должна бы отказать,

Но хочется – не сыщется ли средства,

Его в тот миг возможности лишить? —

– Вы речи о насильнике ведёте? —

Врач искренне была удивлена.

– Да что вы, криминал мы исключаем.

Начальник, очень важный человек,

Захочет вас, и сразу не откажешь,

Чтоб в нем не наживать себе врага.

То, нет ли средства – в чай, или в вино?

И он потом захочет, но не сможет?

Щеглова поднялась с другим лицом.

– Снадобий всяких много разных есть.

Но ваш вопрос как раз о криминале.

Вы крутите в мозгах про клофелин.

А я-то вас за жертву посчитала. —

– Да нет же, доктор, что за клофелин.

А просто – у меня такое чувство,

Что я интимной близости боюсь.

Хочу, но не могу себя настроить.

– Вам, Шубина, ну как вам не помочь.

Сейчас я всё для вас организую. —

Она взяла мобильный телефон.

Но прежде так спросила у Наины:

– Один психолог, он большой целитель.

Проблема на прием к нему попасть.

И это, вы поймите, стоят денег.

Значительней, чем, что платить у нас.

Вам, может быть, не позволяют средства,

Скажите мне – другого поищу.

– Пусть будет дорогой, раз он хороший.

И Ольга Юрьевна сказала в телефон:

– Артем Семенович? Щеглова беспокоит.

Могу я пациентку к вам послать?

Записывайте – Шубина Наина.

Спасибо, я сейчас ей передам.

Итак, Артем Семенович Васильев,

По Божьей воле психотерапевт.

Вы слышали? Он вас, конечно, примет,

Чтоб снять психологический барьер.

Зачем же упускать «горячий след»?

Наина тут же позвонила терапевту.

Тембр голоса доверье вызывал:

– Вы сможете к двенадцати часам

В Сокольники, на улицу Гастелло?

Там каждый вам покажет «Институт».

Артем Семёнович, на первый взгляд, был молод.

Но далее, в процессе разговора,

Вносилась ясность – перед вами зрелый муж,

И чуткий понимающий наставник,

Вас чувствующий, как никто другой.

Он выслушал, и задавал вопросы,

Раскладывал по полочкам нюансы,

Испытанных и к ней прилипших чувств.

– Я, каюсь, не поклонник всех статистик,

Ведь в каждом человеке есть свой мир.

Не думаю, что вам открою тайну —

Сейчас такая нравов простота,

А, может быть, точней – паденье нравов.

Мы знамя сексуальных революций

Несем теперь, конечно, выше всех.

Другое дело – вы и ваша личность.

Ведь вы, при столь уверенном обличьи,

Исполнены наивных представлений.

Что в жизни очень много разной дряни,

Но ваша жизнь – особая тропа,

Которой не должна коснуться нечисть.

И вот – тропинку вашу затоптали,

А вас, царицу, вывалили в грязь. —

– Да нет же, я совсем не обольщалась.

Внезапность, —

– Ну, конечно, как же так?

Совсем, такой-сякой, не подготовил.

Он должен был сначала рассказать:

«Вот, выпьем мы наркотик для любви,

И будешь подо мною извиваться».

А он – нахрапом, и без церемоний.

Как делал это прежде много раз,

С девицами другими, из приезжих. —

Наина без того себя судила,

Но уж себя сумела оправдать.

И села в кресле – опытный боец,

Теперь уже готовый для дискуссий.

– Таки уж да, была идеалистка.

И я себя не стану извинять.

Все ходят по одним и тем же граблям,

Одни – всю жизнь. Другие – только раз.

Я обожглась. Я знаю, что мне делать,

И как – уже решила для себя.

Но вы настолько верно всё сказали,

И, думаю, что вы как будто тот,

Кто сможет дать ответы на вопросы. —

– Должно быть вам Щеглова говорила,

Что я психолог, психотерапевт.

Поэтому картина вашей жизни —

Освоенный учебный материал.

Давно уже, ещё по институту.

Но я хотел бы вникнуть в ваши мысли.

Рассказывайте, что волнует вас? —

И девушка чуть припустила веки,

Чтоб мысли сконцентрировать в вопрос.

– Мой опыт, я не буду повторяться,

Меня наполнил, как бы, отвращеньем

К животной, скажем, стороне любви.

Как можно превозмочь такое чувство? —

Васильев моментально дал ответ.

– Ну, это-то как раз совсем не сложно.

Помощник мой – как раз мужчина-практик.

Он сможет вас избавить от проблем,

Разбудит сексуальные желанья. —

И, словно бы заученный урок,

Наина очень твердо повторила:

– Выходит, нужен кто-то из толковых. —

И, видимо, решение вопроса,

Таким и представлялось ей самой.

– Понятно, но мы к этому вернемся.

Не страшно, что так много личных чувств? —

– Зачем же вам готовые рецепты?

Рассказывайте, будем обсуждать,

Что сделать, чтобы лучше разобраться. —

– К вопросу о «любовнике» моём.

Встречаемся мы с ним довольно часто,

И он меня стремится поиметь.

Скажите, есть ли что-нибудь такое?

Ну, скажем – радикальная таблетка,

Чтоб всыпала бы я ему в напиток,

И он потом физически не смог?

Ну, как бы его сделать импотентом.

Такой самодовольный идиот. —

– Всё – есть, и всё, конечно, в наших силах,

Раз вы его решили проучить.

Однако, сгоряча, не стоит делать.

Холодный разум, правильный расчет.

Ко мне придете через десять дней.

И мы вернемся к этому вопросу.

– Возьмите, ровно десять порошков.

Раз в день, и после завтрака, полезно.

Увидите, что станет с настроеньем,

Вы успокоитесь, без резких амплитуд.

Не химия, полезнейшие травы.

– Спасибо. Где мне нужно заплатить?

– Мы только ознакомились с проблемой.

Заплатите, как будет результат.

* * *

Те порошки, что предложил Васильев,

Наина отложила «на потом»

Как, может быть, и нужные лекарства.

Бывает неустроенность души,

Тогда их примет для корректировки.

Сейчас же мозг трудился, как компьютер.

А уж в психической гармонии Наины

Ничто не в силах вызвать дисбаланс —

Такую вдруг она прошла закалку.

У девушки созрел конкретный план,

Как вырулить из этих обстоятельств.

И этот терапевт Артём Васильев,

Поможет ей в решении проблем.

Промчалось десять дней – она явилась,

Как и условились – с «холодной» головою.

– Ну, славно, перемены налицо,

– Васильев ясно видел, что клиентка,

Спокойна, не сравнить, как в прошлый раз.

– Попробовали наши порошки? —

– Конечно, – так ответила Наина, —

И очень благодарна вам за них.

Избавилась от лишних треволнений,

Пришел ко мне рассудочный подход. —

– Что нужно для оценки обстоятельств.

Так, что мы намечали в этот раз?

Убрать ваш негатив в интимной сфере? —

Наина чуть замедлила ответ,

И вышло так, что будто размышляла.

Потом с надеждою взглянула на врача.

– Мне кажется, с «любовником» – важнее.

Мне часто с ним приходится общаться.

И это главное, о чём я вас прошу. —

Васильев деловито произнес.

– Такое средство стоит много денег.

И нужно дать сначала предоплату. —

Озвучил шестизначное число.

– А сколько будет ампул в упаковке?

– Так стоит одна доза препарата.

А упаковки есть – одна, и две, и три.

Не думаю, что вы хотите ящик.

– Как быстро действует, и есть какой-то срок,

Как долго будут длиться результаты? —

– Реакция наступит через час,

И действие, примерно, день продлится. —

– А сколько предоплаты я должна? —

– По минимуму – пятьдесят процентов. —

Девица заказала десять доз.

– Но, я надеюсь, он не для инъекций?

– Его разводят в спирте, если пить.

Обычно повышается давление,

И может развиваться диабет.

Сердечникам он тоже не показан. —

– Субъект утратит всякую возможность? —

– Каких бы только мер ни принимал. —

Наина быстро вынула конверт.

– Когда готовить сумму для расчёта? —

– Я думаю – через четыре дня. —

– У снадобья, наверно, есть названье?

Врач отчеканил по слогам: «Декапептил».

Они простились ровно на неделю:

Наину ждали важные дела.

* * *

И в тот же день она звонила в Томск

Ларисе, доверительной подруге.

– Ну, Ная, как же рада тебя слышать.

Не очень одиноко там, в Москве? —

– Нормально. И, возможно, я приеду.

Как Лазаревы-братья там живут?

– Ты хочешь все узнать про них обоих?

Ну, Слава, он теперь большой начальник.

За городом себе построил дом.

Так, сказывают, чистые хоромы.

Конечно, у него и денег тьма.

Как, впрочем, и у всех, кто связан с нефтью. —

– Да, что мне Славка. Как там Николай? —

– Соскучилась? Так вы же разбежались?

Да что я говорю, твои дела.

Не знаю толком, будто бы нормально.

Пока он у родителей живет.

Недавно я с ним как-то повстречалась.

И холост, я бы знала, если что.

Так ты приедешь? —

– Скоро позвоню. —

Вот так вот добралась она до Коли.

И это была школьная любовь.

Наверное, ещё с начальных классов.

Она была красавица из первых,

А, может быть, и первая совсем.

Смотрелась, как скульптура из музея,

Из зала, где представлен древний Рим.

В младенчестве была, как ангелочек.

А царственность в общеньи, простота,

Которой был сражен вконец продюсер,

Была её манерой поведенья,

И очень выделяла из толпы.

А Коля Лазарев явился рядом с ней,

Когда их только в школу снарядили.

Он был немногословен и спортивен,

Физически силен, и в меру худ.

Товарищи по играм во дворе

Его обычно звали «цыганенком»,

Поскольку был он смуглый, кареокий,

И блеск держался в чёрных волосах.

Глаза же загорались грозным блеском,

Как только игры сверстников-подростков,

Случалось это – обращались в бой.

И каждый из таких ребячьих битв

Извлек урок – не доставать «цыгана».

Сам с дружбой он ко сверстникам не шёл,

И был в общеньи неизменно ровен.

Он был самостоятелен во всём:

В поступках, в неприступном мире мыслей.

Советы он всегда мотал на ус,

Но был непредсказуемым в решеньях,

И к стаду никогда не примыкал.

Он знал, что означает чувство локтя,

Но с вечным своим голодом свободы,

Не мог он сам поделать ничего.

Лишь сверстник по прозванью Тахтамыш

Считался Николаю близким другом.

Он тенью всюду следовал за ним.

Однажды паренёк чуть не погиб,

Когда весною от горы над Томью,

В то время бывшей грозною рекой,

Стремившей в Обь бурлящие потоки,

С высоких мест от таянья снегов,

Внезапно отломился снежный пласт,

Всю зиму прослуживший, как площадка.

Так Гриша этот, позже – Тахтамыш,

С обломком этим с берега крутого

К стремнине кубарем, буквально, полетел.

Застыла вся компания парней,

Крутившихся с Григорием на круче.

Один «цыган» сорвался ему вслед,

И взнуздывал природу жутким воплем.

Григорий приложился головой,

Сомнений нет – он тут же бы скончался,

Не выручи подмога в тот же миг.

Так Лазарев, и сам ещё дитя,

Сумел спасти товарища от смерти.

А Гришу Тахтамышем стали звать,

Когда поправился. Прилипло постепенно.

Поскольку где-то там, недалеко,

Крутился хан из Золотой Орды,

Который и носил такое имя.

И стал Григорий Лазареву друг,

Вернее, так сказать, оруженосец.

И Коле научился не мешать.

Как Кай и Герда, нет, верней – Адам и Ева,

Так в точности и жили в райском детстве,

Наина и бессменный Николай.

Она его ценила и любила,

Как брата, пока время не пришло.

И стали возникать другие чувства.

Тогда пришла действительно любовь:

В нем – вспыхнула, как яростный огонь,

В Наине – ровным пламенем горела.

Наверное, ещё и потому:

Он рядом был, поэтому – привычен.

Всё было – и прогулки до зари,

И поцелуи – до самозабвенья,

И познаванье вожделенных тел.

Но – бабушкин наказ хранить цветок!

Она звала то место гордо – “Hymen”,

И сказывала: «Гимен – дар Богов».

И Коля тоже стал беречь «цветок»,

Когда ему Наина рассказала.

«Всё будет, ведь она и так моя».

И с девочкою бережно возился,

Выделывали многого чего.

Но позже дети как-то отдалились.

Не то, чтобы любовь у них прошла:

Вокруг другие юности бурлили.

Девчонки Коле «строили глаза»,

А быть с Наиною не мог он постоянно.

И не хотел, наверно – жизнь звала.

Другие девочки не берегли бутон,

А жаждали его цыганской страсти.

В нем буйствовала гиперсексуальность —

Как, по науке, терапевт Васильев

Мог это состояние назвать.

И Лазарев стал властвовать гаремом.

А к царственной красавице Наине,

Что скажешь – каждый сильно вожделел.

Как Лазарев немного отдалился,

Другие её стали осаждать,

И слух прошел – попробовать возможно.

И кое с кем она была близка.

Конечно – до означенной границы.

Но Лазарев не изменял любви,

Наина – не сказать, что разлюбила.

А просто жизнь немного развела.

И вот, она уехала в Москву.

И Коля бы, наверное, женился:

Устал от многочисленных подруг,

Пресытился их постоянной сменой.

А он хотел невесту для семьи.

И тут ему Наина позвонила.

– Я приезжаю, может, на три дня.

Ты сможешь быть на эти дни свободен? —

– Ты странные вопросы задаешь.

Давай, я за тобой сейчас приеду. —

– Билет на завтра. Встретимся. Целую. —

– Ну, если так, то я тебя люблю.

Как время мне убить до этой встречи? —

Она взяла билет на самолёт.

А он же девушку, что он считал невестой,

Слетать в Новосибирск уговорил.

Там старшая сестра её жила,

Так он сказал – пусть едет повидаться.

А сам же он поехал в тот район,

Под городом, где брата дом построен.

Поскольку там, совсем в дремучей чаще,

Земли купил, наверное, с гектар.

И выстроил родителям сюрприз —

Огромный сруб из вековых деревьев.

И то крыло, что строил для себя,

Всё полностью он техникой напичкал,

Компьютеры, и разное чего.

На страже там был верный Тахтамыш.

Так – Коля приезжал распорядиться —

Три дня его не надо доставать.

* * *

Летать Наина Львовна не любила.

Вернее – время тягостно текло

В бездеятельном длительном полете.

И Томск – не очень близкий-то конец.

Претило ей быть в клетке самолёта,

Фальшивой птицы, чуждой для небес.

Она не научилась расслабляться.

А тут ещё энергия полета

Наслаивала свой коэффициент

На смуту её пламенной души,

Подвинувшей лететь через пространство.

И через время, если точным быть.

Но в этот раз так много было мыслей,

Наплывами они врезались в думы,

И близко от границы атмосферы

Над суетным, земным трудился мозг.

«Других устраивал тупой ярлык «цыган»,

И только мне тогда пришло решенье,

Что где-то в предках точно – Ганнибал.

Отсюда ты и смуглый, милый Коля!

Арап был в Томске. Умер Петр Первый.

Тогда – то в нашу Томскую губерню,

Отправили сподвижника Петра.

А может, и действительно цыган?

Что толку во всём этом разбираться.

Всегда была зацикленной девицей,

И ей осталась, ясно, до сих пор.

Но, чувствую, готова к обновленью».

Эмоции переполняли грудь.

И мощный монотонный рев моторов

Звучал, как будто тремоло в оркестре

В преддверьи кульминации пути,

Что ноты напророчили ей в Томске.

Вопросов не было – причем тут Николай?

Он был настолько значимой фигурой

В судьбе всегда мечтательной Наины,

Что выход из московских обстоятельств,

Она не сомневалась – лишь один.

«Он – нежный. Где же мог тогда мальчишка,

Взять силы – удержать перед соблазном,

Такую демоническую мощь,

Его прекрасного мужского естества?

Когда – прабабушкой завещанный «цветок»…,

Она задумалась, что смысл немного спутан.

«Прабабушкин наказ хранить «цветок».

(Устроила какой-то заповедник).

Я верила, что надо сохранять!

И так люблю прабабушку Агату,

Хотя лишь только слышала о ней.

От дочери её, от Розалинды,

Своими примитивными мозгами,

Досадно – не пошедшей в свою мать.

Но знавшей наставления Агаты.

Хотя, наверно, это ерунда.

Но всё-таки, я уважаю принцип,

Который в человеке должен быть.

Поэтому сейчас лечу к тому,

Кто мой «цветок» сорвать имеет право.

В конце концов – причём тут эфиоп?

Он Коля Лазарев, и никогда никто

Мной не был так любим, в нём юность страсти.

Вот если бы я даже и разбилась,

Трагедия, какая вдруг стряслась,

То это ничего, когда на взлётё.

Пускай – «ценою жизни ночь мою»,

Ведь я лечу сейчас за этой ночью.

Потом прочту, как Пушкин написал.

Ведь если что случится с самолетом,

За чувство – своей жизнью заплачу.

А то, какой-то там специалист,

Назначенный врачом в научном центре,

Сеанс со мною будет проводить

Целительным лечебным брачным сексом.

Там, в Томске, у меня целитель есть».

Стюард сказал, что скоро «Боташово»,

Томчане так зовут аэропорт.

* * *

– Вот спорим, что какая-то актриса, —

Две девушки, спешившие на рейс,

Рассматривали группу прилетевших,

А Лазарев недалеко стоял.

И понял, что отметили Наину.

– Идёт, как королева сквозь толпу. —

Наина, Коля видел, похудела.

Поэтому, возможно, впечатляла

Какой-то окрылённой красотой.

Сначала – будто всматривалась в лица

Встречающих, но было далеко.

Потом вдруг разглядела, где он есть,

И улыбнулась, и рукою помахала.

Он тоже, как тут скроешь, счастлив был,

Но главным было чувство удивленья:

И, что она внезапно сорвалась?

И речь не шла, вернуться чтоб обратно.

Ну, может быть, когда-нибудь, потом.

Наина в это время подошла,

И в тот же миг подумала с досадой:

«Зачем я нацепила каблуки?

Но снизу вверх не смотрит „цыганенок“.

Как сокол – гордо голову вознес».

Внезапно он схватил её в охапку

И сразу же отпал любой вопрос:

Что лучше – величаво наклониться?

Или присесть, чтоб легче целовать?

Их встреча обрела непринуждённость.

– Тебя, как скажешь, к предкам отвёзти? —

Её он отпустил, и любовался.

– Нет, Коля, я недаром выясняла

Насколько ты свободен в эти дни.

Скажи мне, если ты делами связан. —

– Да что же ты насколько деликатна!

Ты знаешь же, Наина, для тебя! —

И гордой головою он три раза,

Направо и налево помахал,

Желая показать: «Всё, что угодно!».

– Давай тогда поедем в Заозерье,

Вздохнем и разберемся, как нам быть. —

Тут Коля загрузил её в машину,

Стремительно понёсся в город, в центр.

Наина не особо умилялась,

Что, вот, мол, дорогие мне места.

Какие могут быть воспоминанья,

Когда нельзя взглянуть по сторонам?

Весь путь от Боташово и сквозь Томск,

Смотрелся, словно гоночная трасса.

Повсюду им светил зелёный свет,

И не было заторов при движеньи.

Единственно, что промелькнула мысль:

«Вот так бы и в Москве исчезли пробки».

Кафе носило имя “Tommy gun”.

Хоть в центре, но почти совсем пустое.

Лишь три-четыре пары по углам.

– Сюда обычно публика не ходит? —

– Нет, бойкое местечко, но сейчас… —

Столь яркое название кафе

Наину навело на размышленья:

– В далекой глубине сибирских руд,

Хозяин «точку» называет по-английски.

Вот это, понимаю я, гламур.

Что “Tommy” – это лихо он придумал,

Никто не догадается, что Томск.

А “gun”, я полагаю, что – ружьё.

А, может, даже пушка, покрупнее.

Но думаю, что это Ганнибал,

Твой очень вероятный предок, Коля.

И дальше расшифруем – «Ган» и бал,

И, значит, здесь танцуют вечерами.

Но главное, что здесь со мною ты. —

– Я помнил, что ты очень уж красива,

Но думал не настолько обалдеть.

Не верится, что ты со мною рядом. —

– Летела я не просто, а к тебе.

Где можем мы с тобою поселиться? —

– Так, может, я спрошу у Вячеслава?

Он звал меня смотреть второй этаж.

Там воздух, и тайга, и всюду сосны. —

– В его хоромы? Сами по себе? —

– Они с женой во флигеле, обычно.

А дети ходят в школу-интернат. —

Второй этаж нес запах новостройки,

Кругом был бор из мачтовой сосны.

Границей бора возвышался берег,

Обрывом ниспадающий к реке,

Как будто бы стена из красной глины.

От воздуха кружилась голова.

Но от любви – они про все забыли.

Наина вновь узнала Николая,

А он нашел любимые черты

В сошедшей к нему с трона королеве.

И все-таки настал тот главный миг,

Когда Наина тихо прошептала:

– Я выплеском своей кипящей крови

Откликнулась на твой разящий меч. —

Луна светила с вечною тревогой.

Любовь вплела в венок ещё цветок.

* * *

– И что же, соберёшься и уедешь? —

Отказывался верить Николай.

– Я, Коля, что-то главное скажу,

И думаю, ты с этим согласишься.

Я полностью тебе принадлежу,

И вижу, до чего тебе желанна.

И вот, пока желание твоё,

Продолжит на меня распространяться,

Я буду оставаться лишь твоя,

Какие не случились бы событья. —

Тут парень даже несколько опешил,

Но он любил подругу детских лет.

Она, меж тем, по-прежнему вещала:

– Я знаю уж давно, бесповоротно,

Что, нету сил мне жить в такой прекрасной,

Но вялой, безнадёжной глухомани,

Когда узнала, как же мир велик.

Не всюду, не всегда он так хорош.

Но есть у нас на то и дар познанья,

И жажда поиска, и крылья для души. —

«Как много там в Москве смогли придумать»,

Единственно, подумал Николай.

– Я, Коленька, поеду дальше жить.

Чего-то достигать, и заблуждаться.

Что делать? Мы всегда среди людей,

И разные бывают отношенья.

Тебя же разлюбить я не смогу,

Пока меня ты не разлюбишь, не забудешь. —

– Не радостные, скажем, перспективы.

Но я к тебе настолько прикипел,

Что вряд ли кто-то сможет быть роднее. —

– Но сам ты должен жить, как ты живешь.

Я слышала, что ты хотел жениться? —

– Та женщина сейчас в Новосибирске.

Проведать родичей туда её послал,

Когда ты позволила, что приедешь. —

– К тебе на свадьбу я, конечно, не хочу.

Но, думаю, тебе жениться надо.

Она родит хорошеньких детей.

А я к ним крёстной матерью приеду. —

Тут Коля, хоть вкусивший взрослой жизни,

Суровых и ответственных мужей,

Оттаял рядом с трепетной подругой

Пронизанных любовью детских лет.

И с нежностью разглядывал Наину,

Пока она болтала как дитя.

– Мы больше чем любовники с тобой.

Мы – космоса разорванные части,

С огромной тягой к воссоединенью.

Прости, но если вспомнить твой гарем?

И мой почёт быть первою женою?

И есть ещё у нас Новосибирск,

Где родственники нашим жёнам рады. —

Зажёгся свет, сквозь дверь из коридора,

Бесшумно появился Тахтамыш.

Тут Коля, микрокосмоса обломок,

Отринул отлетающую часть.

– Прости, но у меня сегодня встреча,

Не обижайся, но проводит Тахтамыш. —

Присели помолчать перед отъездом.

Прощались. Каждый думал – навсегда.

Наина, как вошли в аэропорт,

Решила разузнать у Тахтамыша:

– Что, в Томске, пока не было меня,

Создали массу транспортных развязок?

Смогли усилить четкость светофоров?

При скорости – всегда зеленый свет. —

Вопрос так и остался без ответа.

Быть может, и не слышал он его.

– И это ведь мы ехали в «восьмерке»?

Неужто – заводского производства?

Такая скорость, право, нету слов. —

Григорий знал достоинства машины:

– Я сам довел старушку до ума.

Мощней движок никак нельзя поставить —

Рассыплется железка на ходу. —

– А Коля, он, когда меня встречал,

Не помню, на какой он вёз машине? —

– Тот “Car” имеет имя Форд Мустанг,

И двигатель четыре с лишним литра. —

– Вам транспорт выдает военкомат? —

Трудней найти нелепее вопроса.

Когда Наина села в самолет,

На старте – призовую скорость мысли

Развил объем античной головы.

В раздумьи над Московскими делами.

* * *

На телефоне накопились эсэмэски,

Владимир плакался, как плохо без неё.

– Володя, что с тобой происходит? —

Наине ли не знать, каков ответ?

– Я уезжала и всего-то на три дня. —

– Мне кажется – ты вечность пропадала,

Мне хочется увидеться с тобой,

Давай сегодня? —

– Нет, ведь я с дороги.

И что за спешка, встретимся на днях. —

– Нам надо повстречаться, dear lady[9].

Мне кажется, я абсолютно “ready”[10]. —

– Не только что в английском преуспел,

А даже и общаешься стихами.

Так, может, и какие чувства есть?

Не просто сексуальные позывы? —

– При встрече, я скажу при личной встрече.

Сейчас меж нами мёртвый телефон. —

– Ну, ладно, дай хотя бы полчаса.

Тогда я позвоню, договоримся. —

И с тем, чтобы решить один вопрос,

Наина позвонила вмиг Анжеле:

– Креолка, как настроен твой Денис,

Какие у вас планы на субботу? —

Денис был капитальный человек,

Он в тридцать был топ менеджером банка

– Денис решил позвать нас в дом отца,

Тридцатый километр по Новой Риге. —

– К отцу? Так это будет званый вечер? —

– Да что ты, никого, отец уйдет,

А я тебя специально приглашаю. —

Анжелу очень радовал тот план.

– У Дэна есть один перфектный друг.

Денис, он прямо так и предложил:

«Давай Наину с Глебом познакомим».

Глеб – крупный и успешный бизнесмен,

Не так давно совал журнал Денису.

А на обложке в чудной позе – ты,

Укутанная в соболиной шубе.

Показывал журнал, и говорил:

«Смотри, какие женщины бывают!».

Буквально, я запомнила слова.

Дениса наш сюрприз привел в восторг:

Он Глеба на субботу приглашает,

А ты сидишь в гостиной за столом. —

– Нет, милая, в другой какой-то вечер.

Но встретиться в субботу – хорошо.

А что, Денис с продюсером Володей,

Мне как-то показалось, что друзья? —

– Ты хочешь привести его с собой?

Так, вроде, не такие отношенья. —

– Во всяком случае, он много мне помог.

Что я известна, приглашают на показы.

Настойчив он, всё время мне звонит.

Однажды я небрежно обронила,

Что, может быть, и будет он со мной,

Но должен подойти ко мне с любовью. —

– Ну ладно, я хочу, чтоб ты пришла.

А кто с тобой – уже твоя забота.

У папы в этом доме много спален. —

Наина встретилась с Владимиром в кафе.

– Наина, у меня есть чувства в сердце. —

– Всего два дня. Посмотрим, что и где. —

«Мне надо думать, жить, и всё успеть»,

Себе напоминала сибирячка.

Васильев пригласил заехать в срок.

* * *

Наине утром было чуть тревожно,

И взгляд её упал на порошки,

Васильевскую смесь для настроенья.

Она надумала попробовать один.

И, правда, настроение пришло,

Спокойное и ровное, как в детстве.

Проблемы все казались ерундой.

А главное – от всяческих сомнений,

В то утро не осталось и следа:

Она ни в чём не делает ошибки.

И день субботний вышел, как судьба.

Владимир, когда встретил у машины,

Невольно выдохнул: «Ну, уж. Вот это да!».

Он тоже был в отличном настроеньи,

Хотя таблеток и не принимал.

Приехали в коттеджный городок,

Легко нашли там дом отца Дениса.

Пошли пройтись. Анжела и Денис

Направились своей дорогой к лесу.

Наина задержалась у пруда.

– Я много – много думал о тебе, —

Владимир был слегка закрепощенный.

– Хоть локоть, что ли, как-то оттопырь, —

Наина разряжала обстановку.

– Гуляем, будто сами по себе. —

И вдруг она Владимира спросила:

– Читал ли ты «Египетские ночи»?

Когда-то это Пушкин написал. —

– Причём здесь Пушкин? Я о нас с тобою.

Любовь ко мне, наверное, пришла. —

– Да, что ты, милый, что за незадача?

Кругом красавиц всяких пруд пруди. —

Он с трепетом к Наине наклонился.

К щеке прижался, нежно прошептал:

– Я помню, ты сказала, что из сердца,

Что сделаешь, достала ты меня. —

Наина тут откинулась в объятьях

И глянула Владимиру в глаза.

– Я тоже полюбить тебя готова. —

И вскоре весь квартет вернулся в дом.

– Давайте, заберём аперитив,

И нам Денис отцовский дом покажет. —

Они смотрели дом, и одобряли,

Все видели, что здесь удобно жить.

– А где нам отдыхать, когда устанем? —

Наина знать хотела наперед.

Денис ей предложил на выбор спальню.

Прогулка в парк, экскурсия по дому,

Прозрачный воздух, пахнущий весной,

Толкнула молодость: «Давайте перекусим,

А уж потом посмотрим, что и как».

– Но, прежде чем мы к трапезе приступим,

Скажите, что мы празднуем сейчас? —

Призыв Наины разом озадачил.

И все они надумали решить:

Что больше праздник – веянье весны?

А, может, эта встреча в новом доме?

– А я вам всё налью, пока решите, —

Бурлил в Наине деятельный пыл.

– И всех вас утоплю в «Кровавой Мэри». —

Наина смешивала с водкой алый сок,

На столике отдельном для напитков.

На маленький поднос – один бокал.

И каждому специально разносила.

Поехало – пошло у них застолье.

– Плесни мне, а тебе я налила, —

Наина обожгла всех ярким взглядом.

– А что, давайте выпьем за любовь. —

И чокались, и за «за любовь» кричали.

– Давайте все немного отдохнем, —

Владимир был уверен – все согласны.

– Потом – за стол, а дальше – танцевать. —

Какие тут могли быть возраженья?

Наина посмотрела на часы.

Денис Анжелу обнял, не спеша,

Они куда-то тут же удалились.

Наина твердо помнила маршрут,

Они пошли наверх влюбленной парой.

Владимир начал целовать ещё в пути.

Когда же овладеть он ею рвался,

Она успела: – Вот, прошу, надень. —

И, видимо, он так горел желаньем,

Что сразу в первых ласках изошел.

– Сейчас передохну, моя царица,

И вновь тебя в объятьях утомлю. —

– О, да! Не торопись, мой повелитель. —

Наина взглядом изучала потолок,

На нем уже сгущался сумрак ночи.

Володя, так казалось, задремал,

И ждал, пока готовность вызревала.

На деле в нём ворочался вопрос:

«Куда же вы, мои желания, делись?».

Тогда он начал девушку ласкать,

В надежде, что возникнет вожделенье.

– Наина, помоги мне, что-то я…,

Я видно волновался, как мальчишка. —

Она не шелохнулась на призыв,

А только убедительно сказала:

– Володя, если вправду есть любовь,

То это ничего совсем не значит.

Ведь мы же не какие-то собачки:

Случились – разбежались навсегда.

А жизнь полна различных ситуаций. —

В кровати села, стала одеваться.

Он – тоже, но такой опустошённый,

Как будто стержень в жизни потерял.

Но всё же думал – это всё случайно.

Хозяев ещё не было в столовой.

Владимир сразу водки влил в стакан,

И в два глотка её мгновенно выпил.

– Что мечешься, как будто Рим сгорел?

Ты, что же, никогда не ведал срывов? —

– Что делать, если больше не мужик? —

– Проспишься, отдохнёшь, и снова станешь. —

Его не грели звуки утешенья.

– Прости меня, Наина, я пойду.

Ребятам ты скажи, что было надо. —

– Я слышу все. Конечно, если так…, —

Анжела помахала из окошка.

Удачливо сумел поймать такси.

И вызвонил, уверенный, Алину:

Та – умница, наладит, как домкрат.

И в первой же попавшейся аптеке

Купил «Виагры», счетом пятьдесят.

* * *

Денису на мобильный в это время

Раздался неожиданный звонок.

– Простите, я дежурная по смене

Из офиса оплаченных услуг. —

Денис не просекал, что за услуги,

И думал отказаться наотрез.

– Проплата от хозяина коттеджа.

При ужине, тем более с гостями,

Мы горничных должны прислать убрать. —

– Давайте, но, конечно, завтра утром. —

– Отлично. Вам удобно будет в десять? —

– Не знаю. Пусть приходит. Всё равно. —

* * *

Алина изощрялась в ухищреньях,

Пока не убедилась, наконец,

Что ей не совладать с такой проблемой.

Владимир на «Виагру» нажимал.

И всё ему казалось – вот, чуть-чуть,

И средство безотказное поможет.

Но это был обманчивый эффект.

К тому же водка, энная попытка.

Вдруг сердце от напряга взорвалось,

И он безвольно рухнул на подругу.

Алина добралась до телефона,

И труп Володи ночью ехал в морг.

* * *

Наутро все трезвонили Наине:

«Продюсер твой скончался от любви».

В такую новость нелегко поверить.

– Вот так вот и уходит молодежь, —

Злорадничал таки фотограф Шац,

Шипящий на чужой успех у женщин,

– Но повезло, что умер он на бабе. —

Анжела видела, что бедная подруга

Терзается в прострации ума.

Не веря в отгремевшее вчера,

И в слишком безотрадное сегодня.

Вчера – Володя, а сегодня – «тело»,

И это тело будут хоронить.

– Ну, знаешь ли, он тот ещё затейник

Зачем он так сорвался от тебя?

Чтоб нежиться в объятьях проститутки? —

Анжела возмущалась, и всерьёз.

– Денис, пускай возьмут его машину.

А кто официантку к нам прислал? —

В дверях стояла странная особа.

Крахмальный фартук, бейджик на груди.

– Уборщица из клининга поселка.

Отец мой их услуги проплатил. —

– Пусть убирается. А то мы скоро едем.

Не скажут, что оставили бардак. —

Захваченный с собою порошок,

Помог Наине снять оцепененье.

Беседовать ни с кем она не стала,

И даже с человеком УВД

Тактично побеседовал Денис.

Он вспомнил о стремительном отъезде

Владимира из дома на такси,

Поскольку управлять своей машиной,

Чуть выпив, тот не стал бы никогда.

А, что за блажь ему пришла такая —

Сорваться, бросить девушку, бежать?

Об этом лишь гадать и остается.

Один звонок Наину удивил.

Звонил Васильев. Что ему за дело?

– Я только лишь узнать, что всё в порядке. —

Наина помолчала лишь секунду.

И с твёрдостью сказала:

– Как всегда. —

А в мыслях прокрутилось дополненье:

«Когда египетские ночи на дворе».

На похороны все-таки сходила.

Да, как Наине Шуйской не придти?

Той самой, что была его «звездою»?

И бросила на гроб две хризантемы,

Как горький символ двух ночей любви.

«Покойся с миром, ты угомонился.

В твоей кончине нет моей вины.

Ты сам себе свой гроб заколотил

Упрямыми гвоздями безрассудства».

Но из «обоймы», как зовут моделей,

На ком, по сути, держится показ,

Наине не пришлось, однако, выпасть.

Протекция, в том случае, что с ней,

Лишь косвенным была чуть-чуть подспорьем.

Она явилась, словно яркая звезда,

Блистательно успела проявиться.

Теперь у всех ценилась нарасхват.

Модель, с таким изысканным лицом,

Уменьем выглядеть всегда аристократкой,

Была востребована всеми Кутюрье.

А денежный прирост её дохода,

Поставил в ряд заманчивых невест.

Анжела, стратегический свой план,

Насчет Наины – всё ж осуществила.

Хотя и через несколько недель.

Они с Денисом пригасили Глеба,

Что был пленен Наиной на обложке,

На важный очень конкурсный показ.

Глеб выпал, как увидел дефиле.

Наина после встретилась с друзьями,

Усилила свое очарованье,

И Глеб своих восторгов не скрывал.

Он не был из холеных и надменных,

Глубоко утопающих в деньгах.

Довольно молод, юношески худ,

Смотрелся он английским джентльменом,

Каким тот представляется в кино.

При этом – был на редкость прост в общеньи,

Как выяснилось – только для своих.

Наине он и вправду приглянулся,

И вышел у них трепетный роман.

Когда определились с датой свадьбы,

Невеста захотела ехать в Томск.

– А, хочешь, полечу с тобою вместе, —

С готовностью засуетился Глеб.

– Родителей, да и кого захочешь,

Потом на свадьбу сможем захватить. —

– Да нет же, милый Глеб, такое дело,

Я еду не кого-то приглашать.

Мне хочется о юности поплакать,

Ведь с нею я прощаюсь навсегда. —

Глеб бережно внимал словам невесты,

И даже проводил в аэропорт.

А в Томске ждал потомок Ганнибала.

Он был женатым, в доме ползал карапуз.

Однако, на втором у брата Славы,

Они уверились – любовь не умерла.

– Ты мой навеки, знаешь, Tommy Gun?

Пускай я через месяц выйду замуж.

Тот космос, что был нашею любовью,

Остался, но во времени прошел.

Господь нас не связал, чтоб жили вместе.

Но нет родней на свете никого.

– И ты, поверь, моя частица сердца.

Но знаешь, раз уж нам не суждено,

Одной дорогой следовать по жизни,

Давай тогда, что мы в последний раз

С тобою были мужем и женою.

Я слишком горячо тебя люблю,

И чувство это стало выше секса. —

– Читаешь в моих мыслях, Томми Ган.

И то, как мы друг друга возлюбили,

Не сможет повториться никогда.

Как память грандиозного триумфа

Разменивать на пошлый адюльтер? —

– Вот только, если вдруг я буду нужен,

Не надо сомневаться, что я есть!

Ведь кто же знает, что там, в жизни будет? —

– Со мной «кумир для сердца моего».

* * *

Глеб Ухов не хотел тянуть с женитьбой.

Наина отработала контракт.

А новый, как её не умоляли,

Она не захотела подписать.

Она решила, что замужней даме

По подиуму прыгать не к лицу.

У суженого бизнес, светский облик,

И нужен представительный эскорт.

Никоим образом трагическую смерть

Продюсера в объятьях проститутки

С Наиной Шубиной никто не соотнес.

И, вряд ли, даже кто-нибудь припомнил,

Что он Наине подиум открыл.

О нем незамедлительно забыли:

Немалое количество моделей,

В любовных отношеньях было с ним.

И каждая невольно трепетала,

Не ровен час, прослыть его вдовой.

Наина помнила, что ей звонил Васильев.

Случайно, но в особенный момент.

И, чтобы контролировать событья,

Имея про запас такой контакт,

Она договорилась с ним о встрече.

Но прежде она съездила к Щегловой,

И нужные анализы сдала.

Осмотр был сделан с пристальным вниманьем.

– Ну, что сказать, всё очень хорошо.

В анализах везде порядок полный.

По внешности, я вижу, влюблены.

Как женщиною стали – расцвели.

Васильев это, что ли, постарался?

– Нет, что вы, ваш Васильев ни при чём,

Хотя я за него вам благодарна.

Так значит, всё в порядке у меня?

Я, знаете ли, замуж собираюсь. —

– Жених, я полагаю, вне себя —

Такую сватает красавицу-невесту. —

– Да он, поверьте мне, и сам неплох.

А как у нас с последствием аборта? —

– Кто может вам сейчас чего сказать?

Вы только про меня не забывайте.

Да и Васильев по бесплодию мастак. —

Васильев тоже видел перемены,

Как выразился: «явный позитив».

Он вовсе ей не делал предложений

В том плане, как наметил ей помочь.

Недаром он был тонкий диагностик.

Он сразу смог почувствовать Наину,

И в этот раз как будто доступ был

К её сугубо личным ощущеньям.

– Я так и знал, да кто бы сомневался,

Что вам без мужа долго не ходить.

Ведь вы у нас публичная персона

Я видел вас в газете с женихом.

Такая замечательная пара.

Совет, как говорится, да любовь.

Надеюсь, не как врач и пациентка,

А просто – как хорошие друзья,

Мы будем крепнуть в наших отношеньях.

Поверьте, я не всякое знакомство

На этом свете искренне ценю. —

– Артем Семеныч, складно говорите,

И я хочу спасибо вам сказать,

С надеждой на дальнейшие контакты.

Скажите, порошки для настроенья,

Взяла бы я, положим, штучек пять.

А лучше – вы рецепт мне напишите. —

– Лекарство только в клинике у нас.

Я, знаете ли, милая Наина,

В России нашей – только консультант.

А клиника, где я теперь тружусь,

В Швейцарии, в её озёрной части.

Семейный, так сказать, пансионат.

На самом деле – фирменный отель,

Где вся обслуга знает в медицине.

Каких специалистов только нет. —

– Отлично. Не забудьте про меня. —

А после, будто в памяти возникло:

– Да, вот ещё – лекарство от маньяков.

Воспользоваться, к счастью, не пришлось.

Теперь, надеюсь, вовсе не придется.

Мне можно вам назад его отдать?

Но денег никаких назад не надо. —

– Не нужно? Отчего же не вернуть.

Да я и порошки вам дам бесплатно,

Раз вы мне возвращаете товар. —

– Две ампулы нечаянно разбились.

Но, это же не яд, чтоб умереть? —

– Какой там яд. Вы завтра не свободны?

И встретимся в двенадцать на Тверской.

Мы выпьем кофе, совершим обмен. —

– Расскажете про отдых на озерах.

Захватите какой-нибудь проспект. —

– Вас с мужем приглашу на тест-заезд. —

– Ловлю, Артём Семенович, на слове. —

* * *

Она уже набрать хотела номер,

Но Коля смог её опередить.

– Да, Коленька, пойду я под венец.

И это тоже часть познанья мира.

Сейчас же я учусь водить машину,

Усердствую в испанском языке.

Анжела, я хочу вас познакомить,

Подруга с институтских моих дней,

Владеет туристическим агентством,

Бой-френд открыл специально для неё.

Кубинка, за два года изучила

Четыре иностранных языка.

И я теперь сама учу испанский.

Мы с нею меж собою говорим

На русском и испанском вперемежку.

Что скажешь ты? —

– Не знаю по-испански.

Но рад, что ты, как будто, не грустишь. —

– Но ты, в противовес, не очень весел? —

– Что сделаешь, любимая сестра.

На свадьбу я к тебе не прилечу.

Когда же народишь красивых деток

Допустишь меня в крестные отцы? —

И оба вдруг замолкли, удивленно,

Как будто что свершается всерьез.

Но Коля ведь звонил с конкретной целью:

– В Москву к тебе Григорий прилетит.

Найдется два часа для Тахтамыша? —

– Скажи, когда и где его встречать? —

– Он сам тебя, где скажешь, там подхватит.

Ну, скажем так, в одиннадцать утра? —

– Метро «Фили», я буду там у входа. —

– Отлично. А я завтра позвоню. —

* * *

Григорий дал инструкцию таксисту:

– Каширское шоссе, “MOSAUTODOR”. —

Столица двигалась со скоростью привычной.

Местами – пять, а где-то шестьдесят.

Когда они приехали к объекту,

Григорий, неожиданно, сказал.

– Как будет по-английски бесконечность?

От Гриши – удивительный вопрос.

– “Infnity”. Вот так же, бесконечно,

Я пела Коле вечно “Hymn” про “Hymen”.

Представить трудно, как он мог терпеть. —

– А что по-русски это может значить? —

– “Hymn” – это гимн, торжественная песнь.

А «Химэн» – это девственная плева. —

Григорий тут немного обомлел.

Но планы, что же делать, поджимали.

– Нам главное – успеть тебе купить,

Кусочек бесконечности. Сегодня. —

“Infnity” – подарок не на свадьбу.

А просто подходящий лимузин,

Когда она вождение освоит.

– Мы полностью оплачиваем все —

Небрежно продавцам сказал Григорий,

– Но только мы не будем забирать.

Пускай у вас останется на время.

Как нам оформить? —

Тут же персонал,

Что час почти что с них сдувал пылинки,

Вопросы наверху согласовал.

Однако, у Наины вся покупка

Прекрасного авто в салоне люкс,

Окрасилась внезапно странной грустью:

Её не радовало время перемен.

Она имела в собственности сумку,

Пять платьев, да ещё, по мелочам.

А тут – вериги как бы надевали,

И в них придется плыть в «большую» жизнь.

Как будто глянцевый зелёный бегемот,

Который назывался «бесконечность»,

Был той погибшей бабочкой в рассказе[11]

Раздавленной ботинком экскурсанта,

Сорвавшегося с навесной тропы,

Проложенной, чтоб прогуляться в прошлом.

Вернувшиеся в отправную точку

До мелочи знакомых наших дней,

Попали в мир похожий, но не тот,

И явность изменений в первый миг

Была прогнозом прочих откровений.

Казалось, что «зелёный бегемот»,

Все памятное из прошедших лет,

Окрасил так: то ль не было? То ль – было?

А радужные мысли о грядущем,

Вдруг стали, словно призрачный фантом.

«Я, в незапамятных веках…,» – звучал рефрен,

У девушки, в преддверье скорой свадьбы.

«И, что мне это в голову пришло,

«из-за какой-то бабочки-малютки!».

Наина тут одёрнула себя.

А внешний вид её был безупречен.

«Я Коле расскажу – он посмеётся».

Григорий оговаривал маршрут:

– В «Фили», ну, а потом – к аэропорту.

В машине у таксиста был приемник.

Ведущий говорил о новостях.

И тут, оно случилось – грянул гром.

«Недалеко от Томска, этим утром,

Предотвратили рейдерский захват

Одной из крупных действующих вышек

Компании «КузАлНефтгазопром».

Владелец, он сейчас живет в Париже,

Охотно контактирует со СМИ.

Как выяснилось – группа недовольных,

Которую возглавил некто Штольц,

Работавший там главным инженером.

Имея очень сильную поддержку,

От Лазарева, шефа всех охран,

Собравшего отряд из отморозков,

И урок изо всех концов Сибири —

Блокировала офисный отсек.

При грамотном вмешательстве ОМОН

Сопротивлялись. Завязалась перестрелка.

Порядок на объекте наведен.

Четыре из ОМОНовцев в больнице.

У рейдеров немало пострадавших,

Один скончался по дороге в медсанчасть.

Ещё одна есть жертва в инциденте.

На подъездном шоссе в автомобиле,

Погиб один из явных главарей,

Брат Лазарева, Николай Петрович,

Известный в криминальном мире Томска

Под давним своим прозвищем «Цыган».

По достоверным сведениям СМИ,

«Цыган» был явный лидер группировки,

Противоправным действиям которой

Последовал немедленный отпор.

В последний месяц, рассказали в УВД,

«Цыган» всё набирал авторитет

В кругах, как говорят, определенных,

И многим он дорогу перешел.

Взрыв, видимо, произведен был с пульта,

И лишь тогда, когда водитель смог,

Пробраться сквозь огромную толпу

Собравшихся у офиса рабочих.

Добрался до безлюдного шоссе,

И двинулся с огромным ускореньем.

Машину сразу выбросило в воздух,

И выгорела в несколько минут.

Открыто дело. Следствие ведется.

Для «Авто-Радио». Борис Агеев. Томск».

– Ну, что вы, будем ехать? Жалко время, —

Шофёр уже давно завёл мотор.

Они ещё стояли у машины,

В прострации, не в силах осознать.

Григорий всё же смог сказать таксисту:

«Включите счётчик. Малость подождем».

И в несколько движений закурил,

Сраженный неожиданным известьем.

Наина, как стояла у машины,

У двери, где открытое окно,

Застыла, не меняя своей позы,

Со взглядом, устремленным в никуда.

Но время диктовало что-то сделать.

Григорий поднял к уху телефон.

И – слушал, он молчал и долго слушал,

И в жутком напряжении молчал.

Наина – та смотрела на него,

Поддерживая протяженность связи.

Но Тахтамыш, не поднимая глаз,

С остервененьем бросил сигарету.

– Минутку, я сейчас поговорю. —

– Сегодня в восемь мой обратный рейс.

Могу лететь и в десять, если хочешь. —

Она сказала «Да!». Потом спросила:

– Так, что же, получается, что – всё?

И Томми Ган отныне недоступен? —

– Всё правда, – отозвался Тахтамыш.

– Тогда единственное, что мы можем сделать, —

Наина с другом заняли такси.

Кто знал, какое горе, ужас, мрак

Наполнили Наину до предела.

И вылились в физический порыв.

Все действия, что надо совершить,

Ей даже представлять не приходилось,

Их будто голос свыше диктовал.

С Григорием, на этом же такси,

Поехали по новому маршруту.

Заехали в цветочный магазин

И выбрали по двадцать лучших роз.

Из белых набрала себе Наина,

А алые, ещё темней, чем кровь,

Составили букет у Тахтамыша.

Рожденные в бескрайности Сибири,

Не знали про окрестности Москвы,

И, что они настолько живописны.

Не время было что-то узнавать,

А просто попросили у таксиста

Везти туда, где берег над рекой

Крутой, песчаный, и должны быть сосны.

Водитель знал такое место на Оке,

Не близко – выбирать не приходилось.

Но Коля позаботился о них —

На их пути, в движеньи, в этот час,

Забыли про такое слово – пробки.

И редкие машины от Москвы,

Не сдерживались в скоростном режиме.

И, что сказать, водитель не подвел.

Здесь было и не хуже, чем над Томью:

Намного полноводнее река,

И берег выше, и, пожалуй, круче.

Наина огляделась, поняла,

Что именно такой просвет в природе,

Их может ещё с другом пересечь.

Решительный, он первый канул в вечность,

А общий микрокосмос, неделимый,

Он ей одной оставил сохранять.

Тот берег у Оки был очень крут,

Но все же по отвесному обрыву

Вела-таки опасная тропа.

Немногие, но полные отваги,

Могли, перешагнув через сомненья,

Попробовать добраться до воды.

Не ведая, что наступил сентябрь,

Во всю ещё господствовало лето.

Наина тут сказала Тахтамышу.

– Пойдем, давай. Наш путь туда, к реке. —

И вежливо шофера попросила:

– Мы быстро. А потом – в обратный путь. —

Наина сбросила ненужные одежды,

К груди прижала свой букет из роз

С неистовым отчаяньем и силой.

И тело обагрила тут же кровь

Из мест, что были проткнуты шипами.

Григорий тут спросил: – Что делать мне? —

– Ты тоже с ним так можешь попрощаться.

Потом мы пустим розы по реке.

Пусть наша кровь уйдет с речной водой,

И где-нибудь сольется с кровью Коли,

Которая в земле теперь живет. —

У Гриши тут прошло оцепененье,

В каком он до того момента был.

Он чувствовал, что Коля где-то рядом,

И к месту оказался ритуал —

Возвышенный, понятный и доступный.

Наина разбирала свой букет,

Цветок она бросала нежно в воду,

И тихо говорила: «В добрый путь».

И вот уж Тахтамыш теперь разделся,

Он тоже протыкал себя шипами,

Как будто бы хотел отдать для брата

Всю в теле протекающую кровь.

– Ну, хватит, ты ещё обязан жить.

И так, чтоб Николай тобой гордился. —

“INFINITY”, разлука, сорок роз.

* * *

Из Томска Тахтамыш всё подтвердил:

Как Лазарев завел свой Форд Мустанг,

Пробрался сквозь толпу до дальней трассы,

Где газу дал в четыре с лишним литра,

Так тут же он и скрылся в небесах,

Оставив на земле своё лишь тело,

Что, вместе с обгоревшею машиной,

Раскинул в клочья учиненный взрыв.

Смогли найти приемлемые части

Чтоб сделать экспертизу ДНК.

Проверили, что та ли это личность.

Останки уложили в красный гроб,

И отдали семье в закрытом виде.

Закрытый гроб, закрытая судьба.

Григорий рассказал: – В семье есть деньги.

Родителей его я навещу.

Но, честно говоря – зачем им я?

Брат Слава, он, похоже, даже рад,

Что он от брата смог освободиться.

Ведь Коля вырос лидером во всем,

И Славку поучал, что надо делать.

Теперь тот будет жить своим умом,

А это значит – будет жить холуем.

– А как его ребёнок и жена? —

Наина механически спросила,

Хотя без промедленья поняла,

Насколько ей всё это безразлично.

– У них – Новосибирск, дадут им денег. —

Потом вопрос наткнулся на вопрос.

– А ты как думаешь с собою разобраться? —

– А что ты сам наметил предпринять? —

Григорий вёл рассказ издалека:

– Есть парень – вертолетчик в МЧС,

Он Колю уважал, я с ним связался.

Сегодня к Алатау полетим,

Я как-то там скалу одну заметил.

Хочу взглянуть, как это всё вблизи.

И, если она снизу неприступна,

А камень может выстоять века,

То завтра у неё владельцы будут,

Чьи души туда смогут прилетать.

И есть резец, чтоб выбить в камне надпись:

НАИНА – ТОММИ ГАН…. И…, ты прости,

Но я хочу быть рядом постоянно.

Поскольку нет людей, дороже вас.

Поэтому, пониже – пусть все знают,

Себя я припишу – и ТАХТАМЫШ. —

Последовало долгое молчанье.

Григорий в это время вспоминал,

Что, все-таки, немыслимо придти

На кладбище к пустому гробу друга.

И только лишь общением с Наиной,

Он сможет, пусть не часто, возвращаться,

К таким бесценным юности годам.

Наина думала и плакала беззвучно,

И слезы успокаивали боль.

Пока вдруг не прошло оцепененье,

И ей неважно стало – почему,

Зареванные губы повторяли:

“Infnity. Forever. Tommy gun”.

– Скажи, я замышляю ерунду? —

Услышала она сомненья друга.

– Всё так, Григорий, абсолютно так.

Я просто успокаивала слёзы.

Не надо нам могилы и венков,

И памятной плиты, где дата смерти.

Когда родился – знаем мы и так.

И будет жить, пока мы будем живы.

А надпись та – пусть знают облака,

Наину, Томми Гана, Тахтамыша. —

Но горе – горевать не дало время.

* * *

– Согласны, Глеб Михалыч, взять Наину?

– Согласны вы, Наина Львовна, стать?

Продолжилось всё целым представленьем,

С сюрпризами, артистами – из тех,

Кто только «сильных» мира развлекает.

И длительным помпезным торжеством

В одном из самых модных ресторанов.

Но, слава Богу, что Наинин лоск,

Не только был подарком от природы.

Её занятья йогой, и диеты,

И школа подиумов, что она прошла,

Не сделала жестоким испытаньем

Гремящий, долгий свадебный банкет.

И Глеб был с нею рядом неотлучно.

Его чуть напугал внезапный спад,

Заметный в настроении Наины.

Догадок он не делал никаких,

А спрашивать – тем более не думал.

За то, что согласилась стать женой

Ещё сильней любил «царицу моды».

Их свадьба в светской хронике событий

Полдня светилась красною строкой.

У подиума есть свой «Млечный путь»,

Сродни «Аллеи звезд» у Голливуда.

Туда попавшие – не гаснут уж вовек.

«И только, – думал Глеб ещё до свадьбы,

Придется мне изрядно напрягаться,

Чтоб бизнес мой доходный не провис.

И, чтоб все говорили: «Это Ухов!»,

А вовсе не «деляга, Шуйской муж».

Наина же сказала перед свадьбой:

«Я родичей из Томска не хочу.

Ты – шишка, да и я почти актриса,

Прислали три сценария смотреть.

Ты вводишь меня в новую среду.

И я должна быть легкой, без грузила.

Зачем тут мама и, тем более, отец?

Нужны они директорам концернов?

И лидерам от холдингов различных,

Кого мы „честь имеем“ пригласить?»

– Тогда – друзей из юношеских лет. —

– Одну лишь пару я хочу увидеть:

Лариса, и с ней юноша Григорий.

А к маме в гости съездим мы потом.

Не мучайся, любимый, угрызеньем,

Что в жёны взял невесту-сироту. —

* * *

– И даже Элтон Джон не очень нужен,

Глеб радовался мнению гостей —

Бальзам на сомневавшуюся душу.

Творящие веселье мастера,

И вправду – шоу-бизнеса адепты,

Настроили такую атмосферу,

Что свадьба ожиданья превзошла.

Глеб счастлив был той суетой общенья.

Друзей своих Наине представлял.

Ей не было нужды запоминать.

Она просматривала список приглашённых,

Без цели разбираться в именах.

А шумное застольное веселье

Она не разделяла никогда.

* * *

Молодожены поселились на Мясницкой.

Глеб в старом доме выкупил этаж,

Как думал – для семейного гнезда.

Но Шубиной была не по нутру

Зажатая машинами столица.

Ей нравилась свобода и простор.

А значит – стройка собственного дома.

За свадьбой наступил медовый месяц.

Глеб звал её поехать на Бали,

Её манила Старая Европа.

Поэтому они сошлись на том,

Что две недели будут на Канарах.

Глеб вспомнил мягкий бриз на Тенерифе,

И пляжи с вулканическим песком,

И вечное там время карнавала.

Рассказами он заразил Наину.

Ей снился рокот волн у диких скал.

– Представь, какой двусмысленный сюжет,

Мы едем отдыхать в испанский рай,

Царящий у подножия вулкана.

Я вспомнила: «что гибелью грозит,

Для сердца может смертного таить,

Неизъяснимые доселе наслажденья».

– Да, дорогая, остров из вулкана.

Вот взяться за него да раскопать.

Уверен, ископаемых там много.

– Не знаю дорогой. Тебе видней.

VIP зона отнеслась с большим вниманьем

К блистательной супружеской чете.

Но даму всё же что-то волновало.

Быть вечно в объективе сотен глаз —

В утраченной профессии Наины.

Но VIP персонам в зале для отлета

Обычно мало дела до других.

И, если кто-то вздумал проявить

К попутчикам малейший интерес,

Тем более – стремление к общенью,

То это уже явный «моветон».

Наина игнорировала стойко,

Навязчивость на ней застывших глаз,

Но это стало слишком откровенно.

Хотела уж, забывшему приличий,

Надменно его место указать…

Когда? Наина очень удивилась,

Увидев вдруг, что терапевт Васильев,

Не будучи представленным супругу,

Старался овладеть её вниманьем,

И, может быть, суметь поговорить.

– Куда, Артём Семёнович, летите?

Приветливо окликнула врача,

Как друга, с кем общение приятно.

– Глеб, это – господин Артем Васильев.

Ты помнишь про Швейцарию проспект?

Артём Семенович – всех этих вилл хозяин. —

– А я в Лозанну, – комментировал Артём.

И рад вас с новым статусом поздравить. —

Он что-то стал плёсти ещё про свадьбу.

Но вспомнив, где находится сейчас,

Спросил, куда летят молодожёны.

– Обратно на Москву без пересадок? —

И – ясно, что не праздный интерес.

– Ведь можно и удобно через Цюрих.

Я встречу вас, и вы бы посмотрели:

У нас отлично можно отдыхать. —

При этом протянул проспект отелей,

И сказывал, как много знатных русских

Любили очень отдых у озер,

И славили Швейцарскую Ривьеру.

– Какой располагающий субъект, —

Глеб сразу же припомнил в самолёте,

– Знакомы, будто, много тысяч лет. —

– Давай к нему действительно заедем.

Карибы – это южный вариант.

А в Альпах горным воздухом подышим. —

* * *

А дальше – так оно и повелось.

Чуть что – они в Швейцарию, на отдых.

Отель Васильева украсил склон горы.

Весь комплекс разной давности построек,

Так тщательно прописанный в пейзаж,

Дизайнер умудрился воплотить

Как собственное детище природы.

Со множеством различных, современных,

Технических решений всех задач.

Хоть выглядело всё предельно просто.

Наина же к Щегловой не ходила,

Ведь с Глебом рассудили полюбовно,

Что рано заводить теперь детей.

Наина ещё очень молода.

И, разве будет правильной идеей,

Пополнить ей отряд домохозяек?

С заботой о ребенке и семье?

Когда вокруг неё все бизнес-леди?

Саму её, Господь наш Вседержитель,

Умом и красотой не обделил.

Она пошла к Анжеле в турагентство.

Та – ездила на родину два раза,

Но возвращалась раньше, чем должна,

Настолько ей Россия стала домом.

Что часто у привязчивых натур,

Когда они друзьями обрастают,

И уж потом без них не мыслят жить.

– На Кубе стало все «американо», —

Анжеле нравилось о братьях вспоминать.

– Их четверо, кубаносов – подростков,

А старшего я нянчила сама.

Так все они Америкою бредят.

Луиса жалко, мог быть поумней.

Того гляди, и на иглу подсядет.

Марихуана там у них – простой табак. —

Наину мучила возможная бесплодность.

Но даже консультации врачей,

Не дали ей ответ про вероятность.

Лишь практика могла дать результат.

Глеб в бизнесе стремился преуспеть,

И, видимо – успешно получалось.

Они решили – ей не следует рожать.

Поэтому она предохранялась.

Анжела же советовала так.

– Пусть он в презерватив извергнет семя.

А ты его – с собою в туалет,

Когда пойдешь проделать гигиену.

И семя ты в себя перемести:

Узнаешь, понесешь ли ты во чреве.

Попробуй всё, пока ты молода.

А выйдет что – предохранялись плохо.

Что он отец – на то есть ДНК.

Наина слушалась, но в чреве не несла.

К Васильеву, в его пансионат,

Они старались чаще выбираться,

Прекрасный воздух, тщательный комфорт.

А тут она заранее узнала,

Что Глебу предстоит лететь в Берлин.

– Я думала – в Швейцарию поедем.

Два месяца, как не были мы там. —

– Ты, милая, звони и поезжай.

А я, как только кончатся дебаты,

Так сразу – в поезд, и в наш райский уголок. —

* * *

Наина Ухова приехала одна,

В пансионат «У психотерапевта».

Ей нравился Васильевский отель.

Артем Семенович встречал Наину в холле.

– Я дам распоряженье о цветах.

Сегодня розы или орхидеи?

Присядьте. Я вернусь и провожу. —

И с чувством, что приехала домой,

Наина утонула в мягком кресле,

Внимательно осматривая холл.

«Я где-то уже видела её —

Она застыла взглядом на девице.

– Но надо чуть косметику убрать,

Одеть её немножечко попроще. —

Вопрос никак не мог найти ответ,

Хоть Ухова не уставала думать.

Девица двинулась, пересекая холл.

Наина обратилась к ней с вопросом:

– Простите, а вы не были в Москве? —

Та, видимо, совсем не знала русский.

– Excuse me, but at Moscow, have you been?[12]

– O, sorry I have never been at Russia[13]. —

Наина думала: «И что девица врёт?

Ведь чувствует, что я её узнала».

– I beg your pardon – may be something else?[14]

– Nein, Danke[15], – и Наина утвердилась,

Что «там», «тогда», и с этим же лицом,

Она конкретно вспомнила кого-то,

Кто мельком серой мышкой приходил.

И, чтобы убедиться, уточнила.

– А, как давно работаете здесь? Как вас зовут? —

– My name is Marta[16], работаю уже четвёртый год.

 —

Приход Васильева, исчезновенье Марты

Вписались в день, которым жил отель.

Наина сохранила удивленье.

Артем Семеныч выказал заботу.

– Вы отдыхайте, встретимся потом. —

– Я к вам зайду, когда пойду на ужин, —

Так холодно ответила она.

В апартаментах распускались орхидеи.

* * *

– Я не ошиблась относительно девицы?

Наина понимала, что Артём,

С огромной информацией событий,

Его уменьем разобраться в них,

Конечно, среагировал на Марту.

Васильев удивился на Наину:

Короткое из прошлого виденье

И всплыло, и нашло определённость.

Наина умудрилась просчитать.

– Вы четко распознали «хаусклининг».

И, может быть, поведаете – как? —

– Для русских, но не знающих Россию,

Для всех самонадеянных людей,

Не буду я пускаться в объясненья,

Что мы по прежним калькам, как всегда,

Сначала слово в воздухе напишем,

И доски к нему станем прибивать.

Иначе мы не строили заборов.

В поселке, где всего-то две дороги,

И ставят лишь фонарные столбы,

Приходит вдруг незваный «хаускипинг».

На личике – столичный марафет.

И бейджик – не бумажка на булавке,

А правильный промышленный продукт. —

– Что ж вы, когда во всем разобрались,

Её на месте не разоблачили? —

– Я на вопрос – вопросом: а зачем?

Пускай себе, что надо подчищает.

Что думать мне о глупости такой.

Сейчас же я взглянула и узнала.

И что она тогда для вас нашла? —

Артем Семенович внезапно снял очки.

Его глаза, утратив защищенность,

Придали выражение лицу,

Как будто бы у умной хищной птицы,

Спокойно ждущей гибели добычи,

Заведомо назначенной ему.

– Поверьте мне, что я, Наина Львовна,

Довольно небогатый человек.

Те деньги, что приносит мне леченье,

Так – курам на смех, или скажем – псу под хвост.

Наина, продаю я одолженья.

Вначале я недорого беру.

А после – так расплачиваться с гаком. —

– Так что же, и со мной такой же случай? —

– Ну, точно же такой, один в один. —

– Какая глупость! Что я натворила? —

– Спросили – я достал «Декапептил»,

Хотя он запрещен везде к продаже.

Вы дали эту гадость человеку,

Хотя мы применяем препарат

Сугубо лишь в судебной медицине.

И то – он быть не может применен,

Помимо добровольного согласья

На акцию химической кастрации,

Которое преступник должен дать.

Насильник его пишет от руки,

А судьи его только заверяют.

А вы же, кавалера на свиданьи,

Его стать импотентом обрекли. —

– Я ампул ему так и не влила.

Сказала же я вам – они разбились. —

– А это уж неважно никому.

Мне Марта принесла презерватив,

Там ДНК и ваши, и Володи.

На упаковке, что потом вернули мне,

Сплошные отпечатки ваших пальцев.

Убили вы покойного, иль нет —

Я в суд не собираюсь обращаться. —

– Так что же вы хотите от меня? —

Васильев не хотел спешить с ответом,

Но с точностью прочувствовал момент,

Когда молчание прервать необходимо.

– Хочу то я немного – миллион.

И – тёмное пятно на вашем прошлом….. —

– Гарантий нет, что через пару лет,

Вы снова к этой теме не вернетесь.

Вы сделали мне подленький сюрприз.

И сами рассказали, что ваш бизнес

Доходен, когда тайны пациентов,

Под явною угрозой разглашенья,

Вы им же предлагаете купить. —

Она задумалась, немного принужденно.

«Быстрее думай, гений от стратегий,

Чего склонилась гордой головой?»

Примерно так подстегивал Васильев.

– Вы знаете, что миллиона нет, —

Ответ звучал куда как убежденно.

Хоть губы и украсились улыбкой

Уверенной спокойной простоты,

Но сердце ощетинилось презреньем.

– Вы женщина замужняя у нас, —

Артем давил на болевую точку.

– Но денег я у мужа не беру.

Надеюсь, и в дальнейшем брать не буду. —

– Не надо денег ни просить, ни забирать. —

Сказал Васильев. Тут он замолчал,

Поднялся, походил по кабинету.

Решительно потом подсел к Наине.

– Не знаю, как возникли подозренья.

Я действовал предельно откровенно,

Когда свои вы сложные вопросы

Хотели с моей помощью решать.

Сказал вам о цене, и о проблемах.

Действительно, я Марту посылал,

Убрать неподходящие предметы

От бдительных и посторонних глаз.

Как знать про ваши трезвые мозги? —

– Зачем тогда трясти презервативом,

И пальцы на коробке вспоминать? —

– Наина, вы же мудрая особа.

А изредка – совсем, как детский сад.

Я просто допустил сгущенье красок.

Как вас, выходит, запросто поймать. —

– Так вы же цену за молчание назвали? —

– Цены я никакой не называл.

Хочу я миллион, а кто не хочет?

Я полагал, что с вами мы друзья,

И лишь потом, как врач и пациентка.

Вы с Глебом всякий раз для нас желанны.

Отстроитесь, и я приеду к вам. —

«И, что-то во мне возникли подозренья?

Всё нервы. Если высплюсь, то пройдёт».

– Пришлите мне чего-нибудь для сна. —

– Я лично приготовлю вам напиток. —

* * *

Наине нравилось, не выходя во двор,

Ходить по лабиринтам переходов,

Какими изобиловал отель.

Была там пара лестничных пролётов,

И круглая терраса, взгляд с которой,

Ей сразу полюбился в первый день.

Стена из очень толстого стекла

Была, по сути, как окно в природу.

Вплотную прилепился склон горы.

– Ты дитятко, Pulsatilla alpine? —

Наина обратилась к «сон-траве»,

Простушке Альп из белых лепестков

С доверчиво открытым жёлтым сердцем.

– Ты в благостной природе заночуй,

А мне со сном волшебник наш поможет. —

Тут, будто бы, совсем издалека,

Раздался звук, глухой и очень низкий —

Ночную песнь трубил альпийский рог.

Его мгновенно эхо подхватило

И скрылось с затиханием вдали.

Ну, что же, на сегодня всё, довольно,

А новый день уже стучится в дверь.

Она уснула, как успела смежить веки.

В часы её забвения в ночи,

Ей не привиделись ненужные картины.

Открыла утром ясные глаза,

Как вечером прикрыла на минуту.

С огромным удивлением узнала,

Что сладостный и благодатный сон

Хранил её примерно семь часов.

А тот бокал, что ей прислал Васильев —

Две трети райского напитка отпила.

Всё полнилось притоком юных сил,

Душа горела жаждою свершений.

«Волшебный, дорогой Артём Семёныч!»,

Единственно подумала она.

* * *

Текст занял с перерывами два дня.

Она прошлась по созданным страницам,

Увидела: придется много править,

Но это нужно делать не сейчас.

Насмешливый характер, между тем,

Написанное посчитал абсурдом.

Наина очень часто размышляла:

Абстрактное крыло литературы

Лишь может называть себя искусством

В бесстыдном прагматизме наших дней.

А все попытки жизнеописаний,

Как мастерски не строится сюжет,

Придется счесть лишь опытом подростка,

Который был мастак до сочинений,

Поэтому и нету в нем сомнений,

Что может лучше Гоголя писать.

Ведь он уже так много в жизни знает!

«Все взрослые – такой смешной народ!» —

Любила повторять Наина Львовна.

И, как бы горько ей ни становилось,

(Сама-то – не из ряда вон куда),

Но думала всегда, что жизнь – игра.

И нет в ней интереса без азарта.

Она увидела, что друг Натальи Балк,

Кликуши, проживающей под боком,

Приблизился к её входным дверям.

Как, впрочем, и должно было случиться.

Взглянула тут же на начало текста:

«Наина девочкой приехала в Москву….»

И вывела курсивом заголовок:

РОМАН для АБРА МОВИЧА. В стихах.

И не нажала – «Завершение работы».

Компьютер жил, хотя экран потух.

Звонок, как три удара кастаньет,

Не вызвал диссонанс в покое дома.

Сама Наина села в кресле в холл,

И с пульта, не спеша, дистанционно,

Лихому гостю открывала дверь.

В проеме появился силуэт.

Тотчас же с двух сторон прожектора

Его поймали, как певца на сцене.

От гостя шла уверенность в себе

И явная приветливость хозяйке.

– Вы в сумраке, меня терзает свет. —

– Должна же я увидеть, кто приходит.

Я рада вам. А где моя соседка? —

– Ей нездоровится. Я еду в магазин.

Могу вам захватить, вдруг что-то надо.

– Спасибо. Нам не надо ничего.

А вы за чем? Какие-то лекарства? —

– Да нет. Наталья выпила и спит.

А мне купить чего-то захотелось. —

Закатный свет усилил полумрак

Большого холла с высоченным сводом.

Но из-под купола на четырех цепях

Спустился вдруг диковинный светильник,

Как видно – несомненный раритет.

Завис он очень низко над столом,

Который, в окружении из кресел,

Смотрелся, как оазис среди тьмы.

– Мне хочется вас чаем угостить.

Вы, помню, побеседовать хотели?

Мои должны приехать через час. —

Для чая всё сыскалось под рукой.

Ему хотелось чёрный с бергамотом.

Она пила зелёный, как всегда,

– Мне помнится, Роман, что вы коллектор.

Агентство, или сами по себе?

– Агентство, всё от степени проблемы.

Вопросы разные, различен и подход.

Вам это интересно просто так,

А, может быть, конкретная работа? —

– Да что вы, я сейчас не о работе.

Сейчас мне интересны лично вы.

Вы – Абрамович. Что вы – родственник ему? —

– Кому – ему? Арону, или Лейбе?

А может, и кому-нибудь ещё?

Вы спрашивайте, чтоб я мог ответить. —

– Роман Аркадьевич. Кто он-то будет вам? —

Свет был не ярок, он высвечивал квадрат.

Хозяйка с гостем, будто бы на сцене,

Друг друга видели без игр полутьмы.

И давишное ощущенье силы,

Что парень на Наину произвел,

При свете совершенно не померкло,

А, может быть, усилилось ещё.

Но вовсе не атлет сидел напротив.

Роман, как посвященный каратист,

Держал заряд энергии в запасе,

Чтоб выплеснуть в означенный момент.

Отнюдь не рослый, очень складный, худощавый,

Не очень видный посторонний человек.

– Я сам не знаю толком, может дядя?

А тётка говорила, что отец.

В событьях невозможно разобраться. —

Наина выбрала одну из ярких книг,

Что были на столе небрежной стопкой.

– Взгляните – предпоследнее изданье, —

И гостю через стол передала.

– Хм, детектив, – и он взглянул, кто автор.

– Я Катерины Рупской не читал.

Какая-то, видать, подруга ваша? —

– Нет, я. Иначе скучно жить.

А Рупская – так это псевдоним. —

– И что же, уже много настрочили? —

– Четыре книги. Скоро будет пять.

А может – шесть, если о вас хотите. —

– Тогда я вам и вправду расскажу.

Писательнице будет интересно.

Но уговор – пока об этом не писать. —

– Я лишь тогда, даю вам слово, напишу,

Когда вы мне не просто разрешите,

А с просьбой обратитесь – написать. —

И он рассказывал такое – «уши вяли».

«Вот, Абрамович – он служил под Киржачем.

Так городишко, у Владимира под боком.

Родители его погибли рано,

Но в жизни не оставили дядья.

Сначала жил в Ухте, у дяди Лейбы,

Потом Абрам позвал его в Москву,

Где Рома школу среднюю окончил.

И вышел тут же воинский призыв.

Назваться Абрамовичем не сложно,

Родившись в те года под Киржачем.

Никто и не подумает придраться.

Представь себе – идет солдат в отгул,

А девки – уже ждут у караулки.

И крутится отгульная любовь,

А сколько из гулящих залетает?

Вот отпрыскам и ляпают порой:

«Да, что ты, ведь твой папа – Абрамович.

Лети ты в Лондон и добейся ДНК».

А тут ещё история другая.

В то время, у уже прошедших службу,

Был принят, что ли, «дембельский аккорд».

Солдаты, возвращаясь на гражданку,

Для части, что была родным их домом

В течение всех долгих двух годков,

Обязаны полезное что сделать,

Чтоб память о них долгая была.

И без «аккорда» по домам не отпускали.

И вот, Роман Аркадьич со друзьями

Должны очистить от деревьев лес,

Размером, что футбольная площадка.

Да что я – поле, целый стадион,

А может – просека для будущей дороги.

И от того, как быстро всё исполнят,

Зависело, когда их дембельнут.

Расчистят лес, и сразу по домам.

А где такие силы – напрягаться?

И вот, Роман такой придумал план.

Он поле раздербанил на делянки.

А возле части, полчаса ходьбы,

Совхоз животноводческий страдал,

Не зная, чем грядущею зимою,

Коровники удастся отопить,

И прочую домашнюю скотину.

Да и самим не светит околеть.

Когда Роман пожаловал с идеей,

Чтоб мужики делянки раскупили,

И лес с них заготовили себе —

Они не знали, как благодарить.

В три дня расчистили участок, словно плац,

Ещё деньгами кучу отвалили.

Он деньги на три части поделил:

Армейскому начальству, как и надо;

Ребятам, остававшимся служить,

И дембельской бригаде – на дорогу.

Романа Абрамовича хвалили:

«Какой, – все говорили, – светлый ум!».

– Так он уже тогда, мудрец безусый,

Всё сделал, словно чистый бизнесмен, —

Порывисто тут вставила Наина.

– А кто же что ещё про это скажет?

И Пушкин ведь в пятнадцать лет писал:

«Утешься ты, о мать градов России».

– Да вы с Натальей, жаль – она больна,

Как будто бы свалились с книжной полки.

Она про вас – Виссарион Белинский,

Вы – строчу мне из «Царского Села».

– Я эту аналогию привел,

Чтоб Абрамовича поступок обозначить.

Запоминающимся «дембельским аккордом»

Роман Аркадьич свою службу завершил.

История имела продолженье.

С другим набором действующих лиц.

Тогда ещё российские рок-группы

Искали, где участок на природе,

Чтоб летом провести там фестиваль.

Не знаю я, откуда прозвучало,

Услышан был, да и подхвачен клич:

«Давайте-ка поедем под Владимир.

Ведь там леса безумной красоты,

И кто-то земляничную поляну,

Размером, как огромный стадион,

Расчистил, что пеньки одни остались.

Так это – чтобы публике сидеть.

Мы строим пару-троечку эстрад,

И с них фанатов творчеством насытим.

И все приехали. И даже Макаревич.

Он предложил устроить дайвинг-клуб,

В том месте, где Киржач впадает в Клязьму,

Расчистить если всё и углубить.

Конечно же, приехал «Мумий Троль».

И лидер их сказал определенно,

Что в здешних заповеднейших местах

И тигр мог популяцию повысить.

Арбенина приехала с Верленом,

И в группе с ними был ещё Рембо’.

Наина уточнить хотела: «Рэ’мбо».

Рассказчик настоять сумел: «Рембо’.

Они ей составляли бэк-вокал,

Солировали в рок-балладе «Кошка».

Шевчук, и все ребята ДДТ,

На акцию протеста прикатили —

Прошла молва, что вырубают лес.

Нелепость слухов скоро прояснилась.

БИ-2 прислали саунд-трек на диске,

Они никак приехать не могли….

Наине вдруг наскучил балаган.

Откинулась на кресле с чашкой чая,

Не думая пришельца тормозить.

Меж тем – он будто лекцию читал.

Сидел спокойно, не меняя позы.

И живо разворачивал рассказ,

Без взглядов на реакцию хозяйки.

Наина вклинилась в момент одной из пауз

И тихо задала прямой вопрос:

– Так значит вы – «сын лейтенанта Шмидта»,

Сменивший имя в свете наших дней?

Роман открыто глянул на Наину.

– Ну, знаете ли, после ваших слов…, —

И тут же белозубо улыбнулся.

– Я только и могу ответить – да. —

– Но есть же у тебя какое имя?

Не звонкое, но всё-таки – твоё? —

– Конечно же. Михайло Ломоносов.

Для самых близких – просто Билли Гейтс. —

Хозяйка дома поднялась из кресла,

И вышла в тень, к открытому окну.

И тихо прошептала: «Вечереет».

– Ну, я тогда, пожалуй, что пойду.

Простите, если что сказал не так. —

Он к выходу пошел неспешным шагом.

– Я вижу – вам не очень интересно, —

«Владимирский мужик» сказал в дверях.

– Зовут меня Арсений Петухов.

Но это тоже кто-нибудь придумал.

– Наверно, я должна теперь сказать. —

Наина вдруг торжественные ноты

Почувствовала в голосе своем. —

Как Пушкин. Мол: «Ступайте себе с богом».

Но, дайте посмотреть – который час?

Мне кажется, что время позволяет.

Свою историю для вас я написала.

Но распечатывать? Интимные страницы?

Хотите если – дам вам прочитать

Написанное прямо с монитора. —

– В безумном темпе Тины Канделаки.

Где ваш компьютер? —

Они быстро устремились

По лестнице в рабочий кабинет.

Экран мгновенно вспыхнул заголовком:

«Роман для Абрамовича». Стихи.

– Спасибо за прекрасное названье. —

– Но ты же не сказал, что Петухов.

Не хочешь ли вина, пока читаешь? —

– Сухого красного, немного – в самый раз.

Ты трогаешь своим гостеприимством. —

Арсений рьяно принялся читать.

Но всё же, не взирая на вино,

Лицо его порою было грустным.

Когда он прочитал про горы Альпы,

И сон, что все сомненья убирал,

Наине даровал всегда напиток,

Искусно приготовленный врачом,

Часы сказали – время истекает.

– На сколько же тогда вас раскрутили? —

Не удержался он задать-таки вопрос.

– Отлично, что не надо объяснять.

Меня-то он нагрел – да это бог с ним.

Супруга так сумел он развести,

Что мы сейчас на грани разоренья.

Одно названье – психотерапевт. —

– Так помощь моя всё-таки нужна? —

– А вы решили – приступ вдохновенья.

Писать всё, чтобы дать вам оценить. —

Арсений стал весьма сосредоточен.

Такого выражения лица,

Наина прежде у него не наблюдала.

– Ты говоришь – когда приедет муж? —

Арсений начал с ходу строить планы.

Наина тут нажала на “Samsung”:

«Любимый? Я немного беспокоюсь».

Потом сказала: «Пусть он съездит сам.

А я приеду взять тебя с заправки».

– Я еду на заправку встретить мужа. —

– Так завтра. Не подбросите меня?

Я сам за руль садиться не хочу.

Увидите, кто у меня напарник. —

– Подброшу. —

И отправились в гараж.

Арсений сразу двинулся к воротам,

Чтоб сразу после выезда подсесть.

И выехал «зелёный носорог»,

В вечерний час смотревшийся, как чёрный.

– Так ваша «Бесконечность» не ушла?

Я думал – нету «бабочки-малютки». —

– У Пушкина всегда такой конец:

«А перед ней разбитое корыто».

“Infnity” с тех самых пор моя.

Хранителем единства с Томми Ганом. —

– В горах, на скалах, настоящий друг

Сумел увековечить вашу память? —

– Конечно. Высоко, где облака. —

Дорога округлилась поворотом.

– «Лэнд Круизер» уже встречает нас, —

Заметил он машину на проселке.

Арсений попросил: «Притормози.

И с вами на сегодня распрощаюсь.

А парень у машины – Леонид,

Мы часто с ним работаем в тандеме.

Подумаю, до завтра будет время.

Конечно, если это не порыв,

И завтра не услышу: «Что за дело?». —

– Послушайте, Арсений, всё всерьёз.

Одной мне не под силу разобраться.

Вы мне поможете? —

– Я завтра подойду. —

* * *

Когда уже и Глеб совсем уснул,

Да и сама почти что сном забылась,

К Наине вдруг пожаловала мысль:

А как же теперь выглядит она?

Сторонним и совсем нейтральным взглядом?

«Наверное – уверенная дама,

Шагнувшая к расцвету красоты.

А может – перезрелая бабёнка,

С потугою – казаться молодой».

И мысли отразились ту же в слове,

Проверенном, написанным другим.

В «Романе Абрамовича», в конце,

Где сказано: «подумала она»,

Она писала, что подсказывала память:

Теперь исторгну (я не помню) жгучей всех?

У пьяного поэта (точно) – слезы,

У пьяной проститутутки (вряд ли) – смех».

Как всё же удивил её пришелец!

«Я видела, когда ты пил вино,

Читал мой бред, и, показалось – плакал.

Ведь ты поэт, Арсений Петухов.

Наталья – проститутка, это точно.

Родителям – приедут – расскажу».

* * *

– … Васильев достигает результаты,

Что люди, вроде здравые в уме,

Себя ему на блюдце преподносят? —

Они в то утро сели на веранде.

Ведь солнце предвещало жаркий день.

– Как сказывала мудрая прабабка, —

– Наина чуть прищурила глаза,

– Важнейшее в делах у афериста,

(Без этого недостижим успех) —

Портфолио высоких репутаций.

А наш психолог этого достиг.

Он как оракул для доверчивых людей,

Готовых слушаться и делать, что он скажет. —

– Но вы же через это пробрались?

Особое чутье? Счастливый случай? —

– Я думаю – счастливое чутье.

С тех пор моё доверчивое сердце,

Вдруг стало индикатором сомнений.

Что нам порой рисуют всё не так.

Артем Семенович меня хотел настроить

На преданных подручных – порошках,

И вырубить сознание таблеткой.

Но я не находилась «под рукой»,

Лечилась, так сказать, амбулаторно,

Решила, что я лучший врач себе.

Мне – следовать каким-то назначеньям?

Наелась я таблеток-порошков.

Прочувствовала (как вам объяснить?),

Что с психикой моею вытворяют.

Конечно – перестала принимать.

Но это всё уже потом пришло.

Когда я отдала ему бриллианты. —

Арсений исподлобья наблюдал.

Набычился, как будто знак вопроса.

– Я отдала ему бриллиантовые серьги,

Два чудных бриллиантовых кольца

С камнями – к двадцати каратам каждый.

Конечно, вслед снотворному напитку.

Когда вокруг меня весь мир расцвел.

Артём сказал, что расплатился с Мартой

И денег дал, чтоб все заткнули рты.

А дал кому? Зачем – закрыли рты?

Да мне ли было интересоваться?

«Волшебный, дорогой Артем Семёныч!» —

Так сердце повторяло без конца.

Ещё он мне сказал, что всё вернет,

Как только виллу новую достроит,

Тогда все деньги к нам и потекут. —

– И ты какую-то бумагу написала? —

Спросил Арсений, хоть и знал ответ.

– Я написала – драгоценности дарю,

Как благодарность за бесценные услуги,

И на развитие гостиницы в горах,

Что так необходима многим людям. —

Арсений чуть заметно усмехнулся.

– Когда же ты от зелья отошла? —

Наина глянула, как будто бы с сомненьем

Он что же, что же, издевается над ней?

Но он, похоже, было, и не думал.

Так просто, механически спросил.

– А про бесплодие? – он только заикнулся.

Наина не дала договорить.

– Его леченье мерзко и смешно.

Дает девице психостимулятор

И возбудитель эрогенных зон.

Четыре жеребца живут в отеле.

Красавцы обликом, насильники – быки.

Так столько дамочек туда лечиться ездят!

Отсюда и вопрос – причем тут я? —

Пришелец прислонился к балюстраде,

Где обереги, выстроившись в строй,

На солнце ему доступ преграждали.

А рядом выгорал участок Балков,

Отсутствием гостей томился дом.

Арсений не давал смолкать Наине.

– А Ухов как на удочку попался?

Он, что же, ему бизнес отписал? —

– Увы, Арсений, тут дела сложней.

В один приезд я ездила в Лозанну,

А Глеб решил остаться отдохнуть.

Васильев ему отдых предоставил,

А с ним и разжижение мозгов.

Короче: дорогой Артём Семёныч

Открыл таблеткой Ухову глаза,

Что личный капитал держать в России,

Как будто его вовсе не иметь.

Тем более – на собственных счетах.

Всё гикнется в любой дефолт и кризис.

И тут же предложил ему свой счёт.

«Вот номер счета. Банк – в оффшорной зоне.

Вы переводите туда все ваши средства,

Помимо тех, что пущены в процесс.

Да их и так немало в обороте.

А в банке будут на моем счету.

Конечно же – оформлены особо.

В России – не выплачивать налог.

Когда вам надо – деньги ваши целы.

Хотите, вам расписку напишу?».

И Глеба обуяла благодарность,

Расписки никакой не захотел. —

– Как мастерски умеет он лечить!

Как муж ваш всё теперь воспринимает? —

– Артём Васильев – верный личный врач.

Он держит пациента под контролем.

Я как-то раз лекарства убрала,

Что Глебу наперед Васильев выдал.

Так он чуть не убил, чтобы вернула:

«Ты смерти моей, видно, скорой ждешь».

Доход от оборота всё же есть.

Как видите – пока не голодаем.

Но кто же знает, что нас завтра ждет?

А деньги у Васильева хранятся,

И доступ к ним, ну если и возможен,

Так только с разрешения его. —

Хозяйка ощутила вдруг неловкость:

Какой-то неизвестный Петухов,

Два дня назад – и вовсе неизвестный,

Теперь хранитель всех семейных тайн.

А, что – хранитель, как это проверить?

И что её как будто понесло?

Анжела всех подробностей не знает.

«Как знать – он всех выводит на доверье?

А, может быть, что дура я одна?»

Так мучилась в сомнениях Наина.

И вдруг, как наваждение, опять:

«Она задумалась», пришло на ум: «и долу

Поникла она гордой головой».

«Замучил ты меня, несчастный Пушкин!»,

В сердцах уже подумала она.

И сразу поняла, что не случайно

Писала для коллектора роман.

Что дурочку играть перед собой

Давно уже вошло у ней в привычку.

Она же сознавала, что свой взгляд

На видимые прелести её,

Он сразу положил у барной стойки.

Не нужно, чтобы КТО-ТО помогал.

А нужно, чтобы ей помог Арсений.

Не рослый, очень складный, худощавый.

Не видный, но безумно интересный.

Недавно – посторонний человек.

– Мы выстроим цепочку из событий, —

Арсений уже вынул карандаш.

Наина подала листок бумаги.

– Итак, как было сказано, начнем.

У вас проблема – едете к врачу.

Так и запишем: К. М. Н. Щеглова.

Она тогда звонит специалисту,

А он вас приглашает в «Институт»,

Где у него есть кабинет для консультаций.

Ведь вы, наверно, можете узнать,

Когда Васильев будет здесь в столице? —

– Он будет через три-четыре дня. —

– И сколько у него с собой охраны? —

Вопрос был совершенно не к Наине.

Она не думала об этом никогда.

Васильев, на приёме в кабинете,

Конечно же, он был всегда один.

А были ли задействованы лица,

Чтоб лично охранять его покой?

Она подумала, что, несомненно, да.

Но требовалась правда: – Я не знаю. —

Арсений не смотрел, а крепко думал,

И мысль упрямо бегала в глазах.

«Как будто бы украденных с иконы.

И, диво, эти серые зрачки».

– Ты можешь позвонить, когда приедет?

И сразу же просить тебя принять? —

Наина позвонила: – «О таблетках.

И Глеб хотел заехать на прием.

А можно мне к вам сразу послезавтра?» —

– Он будет послезавтра, как ты слышал,

И целую неделю проживет. —

– Условились, что ты к нему подъедешь? —

– Он даст мне знать, как только прилетит. —

Они чертили планы кабинетов,

Она все объясняла, где и как,

Стараясь не глядеть в его глаза.

Не думая о том, как обуздает

Такую мощь горячих нежных рук.

– А как же вы спасаетесь от зноя?

На улице безумствует жара. —

Арсений снова был у оберегов.

Наина молвила, не глядя на него:

– Обычно мы купаемся в бассейне. —

Веранду охватила тишина.

И только лишь минуту напрягала.

– Не слышал я, когда приедет муж? —

– Роман Аркадьевич, – раздался стон Наины.

– Наина, о, Наина, боже мой.

Они барахтались в бассейне, у бассейна,

Потом он её в спальню перенес.

И жилистое тело упивалось

Античным совершенством красоты.

Арсений был рожден дарить блаженство,

А более достойного объекта,

Чем дивная красавица Наина,

Ему не довелось ещё встречать.

– Скажи мне, отчего не закричала?

Я слышал, голос рвался из груди. —

– Чтоб в крик не улетело наслажденье,

Что полностью хочу вернуть тебе. —

* * *

У кабинета К. М. Н. Щегловой

Две женщины остались ждать прием:

Замотанная дама средних лет,

И девушка, похоже – лет семнадцать.

Та дамочка была настороже,

Себя подстегивала, и держала спину.

А девушка сидела, будто зябла,

От шеи, с подбородком у груди,

Покатых плеч, сутулых, как в ознобе.

Притом, что было лето на дворе.

– Вы к докторше идете в первый раз? —

Пыталась женщина у девушки дознаться.

– Должна – хорошая, ведь кандидат наук. —

И смерила девицу долгим взором.

Но та ей возвратила ноль вниманья,

Лишь ногу, как гимнастка, задрала,

Чтоб накрест перекинуть на другую.

Каблук торчал на четверть коридора,

Но в это время мало кто ходил.

Из кабинета появилась медсестра,

И дамочку с собою пригласила.

Девица оставалась ждать одна,

И стала говорить по телефону.

– Успела. Дополнительный талон, —

Звучало обострённо, как стаккато.

– Конечно же, Арсений, поняла.

Да, что же это? Что я – идиотка?

Ну, я же обещала – позвоню. —

Та женщина уже прошла врача.

Девице рассказала, как подруге.

– Хорошая. Велела приходить. —

Но тут девицу эту пригласили.

– Я записалась и пришла к вам на приём,

Поскольку вы совсем нейтральный доктор.

Ну, в смысле, человек со стороны. —

Щеглова посмотрела удивленно.

– Я наблюдаюсь много лет в хорошем центре,

Где все врачи – знакомые отца.

А мне же ни к чему, чтоб предки знали. —

– Я – медик, и хранитель важных тайн.

Но вы не с криминалом, я надеюсь. —

– Как раз, что надо, – успокоилась девица.

Но врач устала разговаривать с людьми —

Последний пациент, конец работы.

– Давайте, я сейчас вас осмотрю. —

Она взяла стерильные перчатки.

– Послушайте, зачем я к вам пришла, —

Сказала доверительно девица.

– Меня недавно гинеколог осмотрел,

И все анализы. Сказал, что всё в порядке.

А я имею специфический вопрос.

И не уверена, что ваш ли это профиль? —

Щеглова села в кресло: «Расскажите».

А суть проблемы названной девицы,

С её рассказа, заключалась в том,

Что всё-то она в жизни испытала.

И так она, видать, переборщила,

Что всю коробит даже слово «секс».

И вот теперь – ей замуж выходить,

А у неё, при мысли спать с супругом,

Буквально начинается столбняк.

– И я как будто вся деревенею.

Мне предки подыскали жениха.

Уже пытался как-то домогаться.

Богатый, и родители хотят.

Что делать, если это невозможно?

Возможно меня как-то подлечить? —

Для исключения причинных аномалий,

Щеглова всё же сделала осмотр.

– Единственно, что я могу сказать,

Похоже, это действует гипофиз.

Возможно, был фатальный эпизод

В метаморфозах вашего сознанья.

А визуально – нет гиперемии,

И патологии какой-либо там нет.

Вам нужен только психотерапевт.

Поскольку – «фобия», а это значит нервы. —

– Куда вы посоветуете мне? —

Вопрос звучал измученно и грустно.

– У нас такие тоже есть врачи.

Но я сейчас попробую связаться.

Поверьте мне, великий психиатр.

Но там уже совсем другие деньги. —

* * *

– Его Артем Семенович зовут. —

Арсений слушал взбалмошный доклад

Всё выяснившей засланной Натальи.

– Она всё рассказала про меня,

Дала мне телефон, чтоб я звонила.

Сказала, он готов меня принять. —

– Ну, умница. Да, кто бы сомневался.

В такси – и на Кутузовский проспект.

А там уж Леонид тебя подхватит. —

* * *

А в «Институте», что на улице Гастелло,

Арсений и коллега Леонид,

Сумели побывать в теченье дня,

И выяснили планы дислокаций.

Там было всё весьма обыкновенно.

Васильев себе выделил отсек

Закрытый белоснежными дверями,

Воротами из толстого металла:

Больной доверит тайну эскулапу,

И должен видеть, как её хранят.

Разведка оказалась не напрасной.

За простеньким решением фасада,

Внутри скрывалось столько переходов,

Что только Леонид, как следопыт,

Учуял продолженье этажа

Ещё и за приемной психиатра.

С торца у здания был захиревший сквер,

На нем была специальная дорожка,

Чтоб вывести к невзрачному крыльцу:

Снаружи так смотрелся чёрный ход.

Здесь тоже кто-то офисы снимал,

На этаже Васильева, конкретно.

А он тут сделал выход из приемной,

По коридору, и на волю через сквер.

Минуя вестибюли «Института».

На главном входе сделали охрану,

Но служащий торчал там для проформы,

Не вел учёт, не спрашивал – к кому.

А остальные, кто работал в «Институте» —

Врачи и медицинский персонал.

Коллектор Леонид спросил «сестричку»

Про выбранный Васильевым отсек:

«А, что за этой дверью, может – морг?».

И вызвал хохот: «Скажете, вообще.

Тут изредка профессор принимает».

И было ясно, все расспросы ни к чему.

И толком ничего никто не знает.

* * *

Наина заезжала в турагентство,

Но к трем часам закончила дела.

– Давай, Арсений, где-то перекусим,

А после куда хочешь – отвезу. —

Им было всё равно, куда пойти.

Они устроились в таком приличном месте,

Где не было так страшно что-то съесть.

Коллектор ждал указов от клиентки.

– А как, скажи, ты хочешь разобраться?

Чтоб доктор этот камешки вернул? —

– Мне все равно, хоть камни, или деньги.

Цена им – миллиона, где-то, два. —

– А твой отремонтированный Глеб? —

– А стоит ли решать его проблемы?

Тем более никто и не просил.

И он ещё не знает про меня. —

– Про нас с тобой, иль что-нибудь другое? —

– А кто что может знать про нас с тобой?

Ну, если ты с друзьями обсуждаешь.

Да ладно, успокойся, я шучу.

Про Ухова, я всё давно решила —

Устала быть я мужниной женой,

Желаю быть свободною девицей.

И пусть Васильев деньги мне отдаст. —

– Заказ получен, дело началось.

Нужны лишь деньги на текущие расходы.

И срочно три билета на Париж. —

– А ты меня, смотрю, не посвящаешь? —

– Да как же я могу не посвятить?

В рабочем плане «дела терапевта»

Тебе отведена большая роль.

Твоя задача отыграть пролог.

Любезно встретиться, с улыбкою зайти.

А главное – поставить ультиматум. —

– Как должен ультиматум прозвучать?

– Ты хочешь драгоценности обратно,

А можно и деньгами, в банк, на счет.

Но главное, чтобы твои слова

Его в какой-то мере напугали. —

Арсений говорил вполне обычно,

В конце же речи – грозно зашептал.

До этого смотрел по сторонам,

А тут – с Наиной встретился глазами.

И не давал ей оторваться от себя,

Магнитил её взглядом василиска.

Потом же еле слышно прошептал:

– Вы с Колей гимн любви своей пропели,

Ты “hymen” Томми Гану отдала,

И были вы тогда единым целым.

Теперь тебе осталась бесконечность.

Найдется ли в ней место для меня?

– А я боялась – ты уже не спросишь.

И, как же я тогда бы стала жить? —

Они замолкли и смотрели друг на друга.

Но «дело» не ушло с повестки дня.

И очень было важно разобраться.

Арсений рассказал из обстоятельств:

– Я всё, что было нужно, разузнал.

Итак – Артём Семёнович Васильев.

Живет в Швейцарии, в России – частый гость.

По паспорту он подданный Литвы.

От женушки, с которой он в разводе,

Есть дочка, восемнадцать лет сейчас.

И в девочке Артём души не чает.

Наверно – здесь удобней зацепить. —

– Тебе видней. Никто не пострадает? —

– Ну, только сам Васильев, если вдруг.

И то – психологическая травма.

Но ты всерьёз решила сделать шаг? —

– Я не хочу, чтоб кто-нибудь считал,

Что мною хоть бы в чём-то управляет.

А Глеб? Я побывала знатной дамой.

И, верно, умерла бы от тоски,

Когда бы ни Анжела с турагентством. —

Наина говорила всё серьёзно.

Но выглядело все, как скверный театр,

С надуманно глубоким разговором,

Как проводом смеяться над собой.

– Артема дочь во Франции живет, —

Продолжил растолковывать коллектор.

– Писательницы, мне знакомой, тёзка —

Папаша Катериною назвал. —

И в этот миг не мог не улыбнуться.

Ведь автор всех романов Ка. Рупской,

Пяти томов собранье сочинений,

Влюблено так смотрела на него.

– В Париже получается – Катрин,

Чтоб не было проблем с произношеньем.

Она студентка, а сейчас конец каникул,

Наверное – приехала домой. —

– Кому там мне заказывать билеты?

Хотя бы нужен ксерокс с паспортов. —

– Тебе отдать, или кому в агентстве? —

– В агентство, а я там предупрежу. —

За разговором они всё-таки поели,

Всё вкусно, и, не важно было, что.

Несли уже мороженое, кофе.

– А ты испанский знаешь, как я понял? —

Арсений неожиданно спросил.

– В Сан-Паулу (ты думаешь, что шутка?)

И вправду есть Натальина родня. —

– Сан-Паулу…. Копакабана в Рио….

Там все по-португальски говорят.

А вы что, собираетесь к родне?

И нужен вам хороший переводчик?

Но я, увы, не знаю португальский. —

– Какая разница – испанский, португальский.

В Бразилии ты сможешь говорить? —

– Я и в Китае ни за что не потеряюсь.

Причем же тут Натальина родня? —

Арсений почесал свою небритость,

Задумчиво на спутницу взглянул.

Потом он перешел к повествованью:

– Ты помнишь, как Наталья говорила,

Что дед её в Сан-Пауло живет?

Конечно – жил, и это, точно, правда.

А где-то, сотню тому назад,

Он был градоначальник в Петербурге.

Когда наворотили жутких дел,

И белые отстреливали красных.

В истории, простите, не силен.

И Саша Балк в те годы смутных лет,

Был в должности и при деньгах немалых.

Но…, все засуетились убегать.

И он, как все, пошлялся по Европам,

И в Рио-де-Жанейро прикатил.

В Сан-Пауло, прости, на самом деле.

Наталья всех подробностей не знает,

А я тем более, с её туманных слов.

Но предки её письма получали. —

– Так дедушка уже должно быть умер?

– Конечно. Но как стал он умирать,

Так вспомнил наши русские березки,

И как мальчонкой с гувернером он гулял.

Тогда в России стал искать своих потомков.

Конечно, он не дед, а деда дед,

Считай, по отношению к Наталье.

Так этот вот бразильский Александр

Прислал письмо Натальиному деду.

Что он оставит русской ветви рода Балков

Часть ценностей, что он тогда забрал.

А это, может, бешеные деньги,

Тем более – такая старина. —

– А там живут сплошные идиоты

И только ждут, когда приедешь ты,

Чтоб ценности забрать и прикарманить.

Ты думаешь своею головой? —

Арсений был в волнении: – Послушай.

В окрестностях Сан-Паулу есть дом.

Наталья – обладатель фотографий.

Старинный, каменный, прилично сохранился.

И Александр этот исхитрился

С оказией доверенных людей,

Ведь как-никак был белым генералом,

Прислать письмо, и с ним конкретный план,

Где спрячет драгоценности он в доме.

И у Наталии, три месяца назад,

В Бразилию по деловым вопросам

Летал один знакомый человек.

Когда узнала, что в Сан-Паулу поедет,

Дала координаты, чтоб взглянул,

Стоит ли этот дом и если да,

То кто там в наше время обитает.

Дом сохранился, а живут два старика.

Верней, старик с старухою, из русских.

И, видимо, какие средства есть —

Прислугу держат, негры для охраны.

Наталья написала им письмо.

Они откликнулись, что знают, что в России

Есть близкая, но дальняя родня.

Мы с ней в то время были незнакомы.

Она к родителям, чтобы купили тур.

Да, разве мать ей в чем-нибудь откажет?

Она-то думала – Наталья просто так,

По свету захотела покататься.

Наталия поехала одна,

И по-английски только “yes” и “no”,

Что скажешь тут о прочих языках.

Решительности ей не занимать.

Везде сейчас немало всяких русских.

Но Балк ведь с группой, и у них есть переводчик.

В Сан-Паулу к ним прикрепили Мишу,

Потомка тех, кто с первою волной.

Наталья, она очень ведь простая,

С ним быстренько наладила контакт.

И тут же – время нечего терять,

Они в дом к этим старцам потащились.

Их известили, чтобы не было сюрпризом,

Что внучка к ним приедет из Москвы.

Дом был на месте и квартал вполне приличный.

«Да что же ты мне сразу не сказала,

Что старым Балкам дальняя родня? —

Обрадовался Миша, как услышал.

– У нас их очень даже уважают.

Ваш предок был известный человек».

Про нынешних сказал, что «доживают.

Есть дети, но уехали в Нью-Йорк.

А старцы – те почти что не выходят».

Негр бдительно рассматривал сквозь дверь,

Стеклянную, с железною решёткой.

Домище оказался – будь здоров,

Пустить – пустили, но едва ли были рады.

И дом, хотя ещё не «доживал»,

Читалось, что уже немало прожил.

Но не было налета запустенья,

Ни дряхлости, а только – старина.

Портрет градоначальника – дедули,

Висел на видном месте в кабинете,

Где тот работал до последних дней.

А умер он уже за девяносто.

По дому ей позволили пройти.

Да всё же, как-никак, обитель предка.

Но первым делом посмотрели письма,

Что предок их когда-то присылал.

И выяснили, что не аферистка.

Экскурсию провел привратник – негр,

По дому вел, безмолвствовал – смотрите.

В письме дед написал, что где-то в спальне,

В стене – он сделал форменный тайник.

Наводка же – лепнина на стене,

Амур с колчаном и стрела на луке.

«Ведь я, похоже, вскорости умру.

А здешним внукам многое оставлю.

А это – девочке, кровинушке моей,

Которая на Родине осталась.

Пусть вспомнит хоть когда, как я теперь,

Всё время своих предков вспоминаю».

Наталия спросила про лепнину.

Негр спальню эту тоже показал,

Как дедушка скончался, так закрыли.

«Ты знаешь – говорила мне Наталья, —

Мы уходили, и амур мне подмигнул».

И Миша уловил это движенье:

«Смотрите, как обрадовался вам».

Прошлись по дому, и Наталья распрощалась —

Никто ей ничего не предлагал.

– Вы нам оставьте номер телефона.

Избави Бог, что будем вам звонить, —

Старушка даже вроде усмехнулась.

– Для деток наших, вдруг они в Россию,

Пускай они тогда вам позвонят.

Так вот зачем спросил я про испанский. —

– Ну, что же…. Я, Арсений, поняла, —

Наина как бы вдруг засобиралась.

– Сегодня не могу, а завтра еду.

Без разницы, что нужен португальский,

Ведь в доме том по-русски говорят.

Давай, пишу – окрестности, потомки.

Колчан со стрелами, и молчаливый негр. —

– Какая ты весёлая бываешь,

Когда не о твоих делах. Молчу, —

Теперь заговорил уже серьезно.

– Ты завтра, – и чуть сам не улыбнулся.

– Ты едешь. Приезжаешь на Гастелло.

К Васильеву проходишь в кабинет.

И двери за собой не закрывай.

Посмотрим, кто обязанность имеет,

Подобные ошибки исправлять.

Там будет Леонид, и я конечно.

Ты нас не знаешь, кто бы ни ходил,

Артёму – мы решили, что сказать.

Но только без угроз, а ультиматум.

И срок ему назначь в четыре дня.

А если вдруг он станет возникать,

Закончить можешь всё на громкой ноте. —

* * *

Почти что сразу, как запарковалась,

Наина нехотя достала телефон,

Который не хотел умолкнуть в сумке.

Но это был желательный звонок —

Соскучилась прекрасная креолка.

– Ты, как сейчас, не очень занята? —

Анжела источала деликатность.

– Не буду говорить, что еду мимо,

Но с радостью заехала б к тебе. —

– Я дома, так какие тут вопросы, —

Анжела не мешала никогда.

– Послушай, Анжи, этот Абрамович

Сегодня мне такое рассказал.

Они уже сидели на веранде,

Расслабились и смаковали чай.

Ну, прям-таки «Рассказ от Петухова».

Как думали простушку отыскать.

И, чтоб она им голыми руками,

Из чертовой Бразильской кутерьмы

Вытаскивала золото и камни,

Которые белогвардейский дед

Сто лет назад из Петербурга вывез. —

И всю историю Анжеле рассказала.

С подробностями – негр недружелюбный,

Чуть дышащие дедушка и бабка.

Амур, колчан и стрелы на стене.

– А что Наина, что нам не слетать?

Заехать также в Рио-де-Жанейро.

А там уже рукой подать до Кубы,

Где я в Гаване девочкой росла. —

Анжеле очень нравилась идея.

– Ну, может быть, и съездим, только позже, —

Наине думать не хотелось о «потом»,

Когда её дела теперь решались.

– Узнаю, где в Сан-Паулу тот дом.

Так ты сказала – братья приезжают? —

– На той неделе. Только лишь Луис.

Посмотрит и расскажет остальным,

Как их сестра-москвичка поживает.

Мы встретимся, когда он будет здесь,

Похвастаюсь, кто у меня в подругах. —

* * *

Приезд Васильева дал старт началу действий.

Наина выехала следом за звонком

И информацией, что правильный Артём,

Как думал – он приедет прямо в офис.

В Сокольники не очень близкий путь.

Приедут, где-то так, одновременно.

Она не делала стремительных рывков,

Поскольку не должна приехать первой.

И вычислила верно – «Мазда 6»,

Лошадка из Васильевских конюшен,

Уже прибилась на парковочный причал.

Васильев показался ей нервозным,

Взволнованным, что уж наверняка.

Он двинулся навстречу ей к дверям.

Наина максимум любезности в улыбке

Без напряжения сумела заложить.

Он даже подхватил её под локоть,

Провел её до кресла у стола.

Она не видела, как молодой верзила,

Чьи мышцы выступали сквозь халат,

Наглаженный, крахмальный, медицинский,

Бесшумно притворил за ними дверь.

– Наина Львовна, до чего я рад вас видеть, —

Артём ей очень искренне сказал. —

– Похоже – в медицине новый шаг.

И вы – источник важного открытья. —

Наина думала: «не думать ни о чём,

И вовсе ни на что не отвлекаться.

Сказать ему быстрее, и уйти».

Васильев же продолжил свой рассказ:

– … пришли к невероятному эффекту.

Мы сможем консервировать людей

В особом состоянии эмоций.

А если пациент не хочет жить,

То мы даем повышенную дозу.

И жизнь его стремительно течет,

Вмещая все возможные желанья.

Он чувствует, что наступил предел.

И кончит жизнь на апогее счастья! —

Наина его пламенные речи,

Сумела пропустить мимо ушей:

– Мне нужно, дорогой Артём Семёныч,

Вернуть мои те самые бриллианты.

Вы помните, я их тогда дала

На время? Вы достраивали корпус?

Для клиники, и не хватало денег.

Я вам тогда давала заложить. —

– Помилуйте, Наина, бриллианты?

Я, правда, сохраняю документ,

Где вы своей рукою написали,

Что пусть пойдут на добрые дела. —

– Я отдавала на анализ порошки,

Которыми меня вы накормили.

Там тизерцин, аминазин, и, вообще.

Не то, что обезволить пациента,

А кошку сделать добрую из тигра,

И с миром на подушку положить.

Мне сделал экспертизу лаборант,

А после я пошла к криминалистам.

У них возник особый интерес,

Но я пока не раскрывала карты,

Чьих рук такая дьявольская смесь. —

– А я-то – про Склодовскую-Кюри,

Вам начал рассыпаться об открытии,

К которому пришел посредством вас.

Нет, с вами. Это слово в медицине. —

– Бриллианты. Или деньги. За два дня. —

– Наина Львовна, вы и Глеб Михалыч… —

– Который совершенно ни при чём. —

Васильев был немало ошарашен.

– Я говорю, – продолжила «царица», —

Что Глеб Михалыч вовсе ни при чём.

Свои дела я с ним не обсуждала,

И даже, что сегодня к вам иду.

Верните бриллианты или деньги.

Иначе я отправлюсь сразу в суд. —

И всё же он надежды не терял,

А может быть его держало что.

– Пусть – случай, только случай – через вас.

Я даже и название придумал.

Послушайте, звучит как – АРТНАИН.

Два имени, Артема и Наины. —

– Зовите, что угодно – как хотите.

Возьмите сочетание фамилий.

Я – Ухова, а вы у нас – Васильев.

«Васьуха», хоть смешно, но хорошо. —

Артём Семёнович утратил всякий пыл.

И тут же проявился в нём хозяин —

Приемной, пациентов, многих лиц.

А главное – их очень жалких жизней,

Как, мысленно, он сам всегда считал.

– Так вы сказали – так необходимо? —

– Да если б и не надо, то пришла. —

– Что Глеб Михайлович намерен предпринять? —

– А что он может предпринять в моих делах?

Насчёт его дел – извините, я не знаю. —

– И что у нас, в конце концов, выходит? —

– Я с Уховым, выходит, развожусь. —

Васильев наконец уразумел.

– Конечно, постараюсь, что смогу.

Такие деньги? За такие сроки? —

– Бриллианты. Деньги – так, на крайний случай.

 —

И стала слушать, как он будет врать.

– Бриллиантов я уже и не припомню.

Всё продано, а деньги разошлись.

Но, уж для вас – придумаю, конечно.

Хоть сумма и безмерно велика. —

Наина поднялась, пошла на выход.

В нем, все-таки, проснулся кавалер.

Он двинулся и отворил её двери.

В проёме, вдруг, Наина замерла.

– Два миллиона долларов. На счет, —

Она вскричала голосом актрисы,

Возникшей вдруг на заднике дверей.

– Артем Семёнович (звучало очень грозно),

Я жду от вас к исходу четверга. —

И долго ещё люди не решались

Задвигаться, когда она ушла.

* * *

В Париж летели славные ребята,

Прошедшие и воду, и огонь.

По их заслугам было бы и надо,

Чтоб встретили их гимны медных труб.

Андрей был закален, чтоб делать дело,

И всё, что делал – делал на ура:

За ним стояла выучка спецназа.

Бежал особых инициатив,

Был крепкой силовой опорой тройки.

Борис по виду был рубаха-парень,

Входил в доверие с огромной простотой,

Мгновенно вызывал на откровенность,

И было уже множество различных

По возрасту, по статусу, богатству,

По умственному уровню людей,

Которые в нём друга находили,

В момент, когда он этого хотел.

Оксана же смотрелась тихой мышкой:

Так ловко, так беззвучно, бестелесно,

Проскальзывала сквозь толпу людей,

Сквозь кучку, мимо пар и одиночек,

Когда ей надо было по делам.

И тихо, без акцента говорила

На многих иностранных языках.

А главное – та сила убежденья,

Которая в ней дивно проявлялась.

Когда достичь чего-то надо словом —

Ей тут же доверяли эту роль.

Арсений взял лицензию на бизнес,

Не жалуя ту скользкую дорожку,

Где действует открытый криминал.

Он узаконил справедливое агентство

С набором предлагаемых услуг.

Всегда брались за частные долги,

Которые взыскать бывало трудно.

Сказали же – «романтика труда»,

Вот ей и были движимы ребята

В коллекторском бюро у Петухова,

Где, вытащив долги у частных лиц,

И сами далеко не бедно жили.

* * *

Катрин Васильева училась в Высшей школе

«Немыслимо» химических наук.

Ей папа говорил, что после Школы,

Диплом дает мгновенно ей престиж,

И даже, где-то, вес в научном мире.

Она не отличалась красотой,

Но, кто бы мог назвать её дурнушкой?

В науку потянул пытливый ум,

Не зря Артём Семёныч так гордился.

Занятия ещё не начались.

Катрин была недолго утром в школе.

Все выяснила, и зашла в кафе,

Присела к столику в густой тени каштана:

Луч солнца ещё в августе горяч.

Ей захотелось то всего – немного кофе,

Пожалуй, ещё теплый круассан.

А главное – от месяца в Литве,

Где с матерью они плескались в море,

Вновь свыкнуться ей с воздухом Парижа,

Чтоб этот опьяняющий эффект,

В дальнейшем стимулировал в учёбе.

Катрин давно нашла приоритет

В упорстве и стремленью к дисциплине.

Она заметила, что робкая девица,

Одетая неброско, но со вкусом,

Как видно – с артистическим чутьем,

Вошла, и не находит себе места,

В растерянности думает уйти:

Все столики в кафе позанимали.

И, всё-таки, решилась, подошла.

– Не очень против, если я присяду? —

Катрин, уже три года жившей здесь,

Речь девушки поведала о ней,

Что девушка совсем не парижанка.

А, может быть, жила в монастыре —

Так книжно говорила по-французски.

Катрина предложила той присесть,

И мигом они что-то обсудили —

Погоду, многолюдность, их кафе.

Девица попросила извинить,

Что так внезапно к столику приткнулась.

– Мы столько за сегодня исходили,

Что, только бы под душ, и отдыхать.

Не скажете, где тут отель поближе? —

– Отелей здесь не меньше, чем кафе.

В любой зайдите дом – не ошибётесь.

А кто вы, и, простите, сколько вас? —

– Нас двое. Только я и мой попутчик.

Вы знаете – мы добрые друзья.

Они ведут аккордную работу.

Сдают проект, и сразу много денег.

И он меня берет туда-сюда. —

– Меня зовут Катрин. А вы, простите? —

– Оксана. Я – славянка, как мой друг. —

– Но, ваш язык? Ведь вы не парижанка. —

– Все правда, я во Франции жила.

Два года, когда маленькая, в детстве.

А это остается навсегда.

Давайте я вас с другом познакомлю. —

Борис так обаянье излучал,

Что все, казалось, только что и ждали,

К кому рубаха-парень подойдет.

Катрин всё стало очень любопытно.

– Так, значит, вы в Словении живете? —

– Да нет, Катрин. Мы оба из Москвы. —

– Пускай твой друг приходит к нам за столик, —

Катрин затараторила по-русски

С акцентом, что оставила Литва.

– Ведь папа у меня – он россиянин.

Два года не была уже в Москве. —

Борис сумел обрадоваться Кате,

Как будто отыскал свою сестру,

С которой в раннем детстве разлучили.

– Вы знаете, и – никакой отель, —

Катрин имела время и возможность,

А тут ещё и радость в ней нашлась.

– У нас с подругой есть апартаменты,

Четыре комнаты снимаем на двоих.

Большая кухня, ванные – отдельно,

В том смысле, что у каждой есть своя. —

Решила, что неправильно сказала.

– У нас в апартаментах ванных – две. —

Последние слова сказала гордо:

По-русски всё сумела объяснить.

– Николь приедет лишь в субботу утром,

Пьем кофе и отправимся ко мне. —

Пошли, верней поехали к Катрин.

Усталая Оксана упросила,

Не глядя на прекрасный летний день,

Доехать на такси, когда узнала,

Что пешим ходом будет полчаса.

Катрин Васильева нашла себе друзей,

Они нашли «зацепку для папаши».

* * *

Наталье Балк, представьте, в самом деле,

Всего-то было восемнадцать лет.

Рожденье в феврале, так значит – больше.

Наина была, в общем, не права,

Когда её бессовестной ругала.

Она с любовником решалась на контакт,

Когда действительно – овладевало чувство.

И уж тогда – хоть в омут с головой.

И можно из неё было лепить,

Ну – образно сказать, «Лаокоона».

Одна она могла бы воплотить —

Отца, его детей, двух жутких змеев,

Что душат в белом мраморе жреца

И мальчиков – скульптура в Ватикане.

Ей требовалась встреча с режиссером,

Который бы развил её талант.

Пока что, Петухов – на благо дела —

Наталью поработать попросил.

Отказа не было – она его любила.

– Ну, что тут обговаривать – звони. —

Арсений так Наталью зарядил,

Что это будет плёвая задача.

– Артём Семенович? Мне госпожа Щеглова

Сказала, что могу вам позвонить.

Она вам говорила. Я – Наталья. —

– Да-да. Один вопрос – как это срочно?

– Конечно. А иначе бы – зачем?

– Ну, ладно. Подъезжайте. Я приму. —

Он посоветовал, как проще добираться.

Сказал, что он буквально вырвал время,

Не более пятнадцати минут.

Узнает в чем вопрос на первой встрече,

И день назначит, чтобы ей помочь.

Во вторник эта встреча состоялась.

Артем Семенович вниманья полон был,

Вопросами её не прерывал.

Проблема, он сказал, не безызвестна.

И адаптировать невесту к жениху

(«Зачем вам замуж?») он сказал, берется.

И сумму очень круглую назвал

«Так стоит, если вы конечно в силе».

– Что за вопросы? Свадьба на носу.

Пожалуйста, скорее начинайте. —

– В четверг вы сможете? К двенадцати часам? —

Наталья удивилась – что так поздно?

И рассмеялась, как узнала что к чему.

– Да так бы и сказали просто – в полдень.

Какое счастье, что недолго ждать. —

– Надеюсь, что один сеанс поможет.

А я, простите, должен уезжать.

Что нужно – вам расскажет секретарь. —

Секретарем же оказался дюжий малый,

Халат распахивал его могучий торс.

– У нас оплата – здесь, перед сеансом.

И я в четверг, в двенадцать, здесь вас жду. —

* * *

По Шереметьеву, вдоль стоек для прилёта

Ходила одинокая «Кармен».

Анжела все по дням распределила:

Луису надо столько показать.

Настолько погружённая в себя,

Анжела ничего не замечала.

Как старый господин почти упал,

Идя вперед, а взгляд на ней оставив.

Как группа из арабов замерла,

Не в силах скинуть сети магнетизма.

И то, что на неё смотрел весь зал,

Пока она по центру гарцевала.

– Рейс двадцать сорок восемь, из Гаваны. —

Анжела поспешила встретить рейс.

Луис был самый истинный кубинец:

«О, Mama mia, будто бы Нью-Йорк.

Но только нет и там таких красавиц»,

И он сестру, шутя, поцеловал.

Он не был на неё похож лицом,

Он не был на неё похож фигурой.

Но он был гармоничен, как она,

Забывшая московскую шлифовку.

И, будто вытанцовывая самбу,

Они передвигались меж людьми.

Луис всё время вскрикивал: «Спасибо».

Одно лишь слово он по-русски знал.

Своим «спасибо» парень выражал

Весь мир своих прекрасных ощущений.

Луис был рад, что здесь “Hot Doggy” есть,

И «Очень хорошо» в язык добавил.

Гуляя по Москве, в осенний день,

Луис всё напевал: «Нью-Йорк, Нью-Йорк»,

И братски целовал Анжелу в щечку.

Дениса он приветствовал: «Спасибо»,

И дальше спел опять: «Нью-Йорк, Нью-Йорк».

С Наиной повстречались в ресторане,

И ей «Спасибо» он не говорил.

Она умела разговаривать с людьми,

С Луисом – очень бойко по-испански.

И время моментально пронеслось,

Когда у молодости было настроенье.

Наина тут припомнила Анжеле:

«Напрасно ты твердишь – Американо».

Вот тут Луис и спел «Нью-Йорк, Нью-Йорк»,

Уж больно по душе пришлась Наина.

– Adios, amigo. Встретимся в Гаване.

Луис чуть хмыкнул и сказал – “Adios”.

* * *

Со встречи и в последующие дни

Катрин всё время с русскими крутилась.

Они намеревались уезжать,

Ей надо было браться за учебу.

Но, видимо, вот так приходит дружба,

И селится в открытые сердца.

Им вовсе не хотелось разлучаться.

– Оксана, расскажи мне, что такое

Загадочная русская душа? —

– Вот ты, Катрин, о чём теперь мечтаешь? —

– Ну, как бы это? В общем – ни о чём.

Ведь я нашла себе задачу в жизни

И я, вам говорила – к ней стремлюсь. —

– А я задачи в жизни все отбросил, —

С беспечностью рассказывал Борис:

– Я, может, одиночества хочу.

Срублю бабла, и на Тибет уеду.

Как это понимаешь ты, Катрин? —

– Не знаю, как понять – срублю бабла?

И что ты будешь делать на Тибете? —

– Он будет слушать, я – переводить,

Что скажут нам тибетские монахи, —

Оксанин голос нес глухую грусть.

– Но я смогу туда совсем не скоро,

Я буду Европейскою душою. —

С утра был дождь, и воздух задышал,

Во всем была особенная свежесть.

Париж знавал немало русских душ,

Но, как никто – умел хранить секреты.

Оксана обратилась к Катерине

С оправданным вопросом про семью.

– У папы с мамой нету отношений.

Отец – ученый, одержимый человек.

Он днями пропадает на работе.

А как же все его благодарят!

Я год назад приехала в Лозанну.

Там дама видела, что я с отцом хожу.

И подошла, как только папа вышел.

«Ваш папа – необычный человек, —

Она мне с убежденностью сказала.

– Волшебный, дорогой Артём Семёныч».

Но я давно во Франции живу.

Сначала – с тетей. Были гувернантки.

Я выучусь, и буду фармаколог,

И буду я работать у отца. —

– Вот так. Не сотвори себе кумира. —

Задумчиво промолвил тут Борис.

– Ты так отца сегодня превозносишь,

А если вдруг узнаешь что о нём? —

Тут Катя посмотрела, удивлённо.

Потом совсем спокойно начала:

– Плохого ничего о нем не скажут.

А сплетни – это вовсе ерунда.

Он – мой ориентир по этой жизни.

Он знает, как люблю я и горжусь.

И, верю, он не сделает такого,

Что может уронить в моих глазах. —

Катрин взялась готовиться к занятиям,

Борис с Оксаной вышли погулять.

– Ты знаешь, жалко бедную девчонку. —

Оксана захотела уточнить:

– Когда же наш Андрей к нам подъезжает? —

– Ты видишь, что не нужен здесь Андрей.

С Катрин у нас проблем и так не будет.

Давай, я Петухову позвоню.

Я что-то не хочу с ней разбираться.

Арсению скажу – она не в теме.

Не знает, что папаша аферист.

И тактику не сложно разработать —

Мы рядом и откроем ей глаза.

И так, и этак – некуда деваться.

Надеюсь, до Васильева дойдет,

Платить, и свое имя не позорить. —

* * *

В Москве Васильев жил всегда в отеле.

Гостиницу, в которой он селился,

Оформили в решительном “Hi tech”,

Пожалуй, что на грани аскетизма.

Васильев приезжал в который раз,

Обслуга уже знала все привычки.

Он, впрочем, был совсем неприхотлив.

Помощников селили в номер рядом.

Как деятель, бесспорно, волевой,

Он полностью держал себя в руках.

Какое либо проявленье нервов

На публике никто не наблюдал.

Но то, что это стоило усилий,

Он только лишь один, пожалуй, знал.

Себе он помогал, как психиатр,

И даже применял аутотренинг.

Таблеток никогда не принимал,

А все-таки, для сна – отвары, травы.

В тот день он сразу с улицы Гастелло,

Заехал в популярный бизнес-центр,

Решать вопросы по работе Фонда.

В бумагах всё смотрелось хорошо,

Но надо, чтоб проекты стали явью.

В отель же он добрался только к ночи.

«Большой сегодня выдался денек»,

Подумал он и замер на подушке.

______________

«Ведь мне же отдавали чек для Фонда!

Дурак какой, что не заехал в банк».

А чек куда-то явно задевался,

Артём и под подушку заглянул.

И тут увидел, что девица за столом

Сидела, и вдруг стала раздеваться.

«И чек уже наверно у неё»,

Он в этом абсолютно был уверен.

Она уже и кофточку сняла.

«Да, что вы? Мы же вас не вызывали».

«Без вызова. Меня прислала Ольга».

Артём вдруг понял, что стоит без брюк.

«А в пиджаке, во внутреннем кармане?».

Старался на девицу не смотреть —

И что это, и впрямь, на самом деле?

Она ведь не знакома…. Улыбнулась.

«Из Томска я. Я Ольгина сестра».

Артём хотел позвать секретаря,

Но на рубашке отвалилась кнопка.

Он вздумал тут кому-то позвонить,

И был, как будто, счастлив дозвониться.

Вдруг вспомнил, а ведь там Наина Львовна?

«Она вас и прислала, может быть?

Ведь в Томске у неё какой-то бизнес».

Девица встала прямо у окна:

«С Аркадием вы Ольгу усыпили.

Её вскрывали, хоть была жива.

„Васюха“ ваш совсем не убивает».

«А мыши – испытание прошли?

И раковая девушка в Лозанне?

Её бы даже морфий не сумел».

Внезапно появилась его дочь,

И он ей прокричал: «Катрин, родная!».

Сестра спросила: «Что сказал Аркадий?».

«Так он и попросил, чтоб были вместе.

Чтоб он её сначала проводил.

Потом уже вина, и не страдать.

Расписку мне он дал, она на чеке.

Оставьте меня с Ольгой Ведуновой»,

– Почти вскричал…. И отворил глаза.

Ночник светился дружеским уютом.

– Ну, надо же, какой бредовый сон!

Шепнул Артём, и вскорости забылся.

Под утро, когда сон особо крепок,

Наина Львовна вправду что пришла.

«Мы, Ухова, на вечер назначали»,

– Он ей сказал, и ждал, когда уйдет.

«И кто такая Ухова у нас?» —

Отчётливо Наина рассмеялась.

Все волосы к макушке подняла,

И гордо головою покачала.

И, там где уши – просто череп был.

Сказала: «Я Безухова совсем.

А вы – тот дуб, с которым князь Болконский….».

Тут он проснулся и сощурился к часам.

Хоть было рано, он решил вставать

– Не ровен час, ещё чего приснится.

Как врач, себе назначил терапию:

Таблетка тазепама перед сном.

* * *

Луис весьма понравился Наине.

Анжела предложила проводить,

Отказываться было неудобно.

Анжела брату сделала подарок

– Маршрут для возвращения домой,

И остановки, где он только пожелает —

Пускай любимый брат посмотрит мир.

Он вздумал полететь через Нью-Йорк,

Потом заехать в Рио-де-Жанейро.

На тур была всего одна неделя,

В Гаване, говорил, горят дела.

– А, где ты хочешь дольше быть, в Нью-Йорке? —

– В Нью-Йорке мне, пожалуй, хватит дня.

Мне много интересней будет в Рио. —

И вылет был в четверг в семнадцать тридцать.

Пришлось, как ни хотелось, а пришлось

Звонить Васильеву о переносе встречи.

– Артём Семёнович, и как наши успехи? —

– «Вот наглая – наверное, подумал, —

Спокойно не дает пожить и дня».

Но врач был даже ласков и приветлив.

– Ведь мы же и условились на завтра? —

– Я вечером, возможно, не смогу. —

– Что за беда! Ведь не лечебные проблемы.

Тогда, быть может, в середине дня? —

Наине стало как-то неудобно.

Она в себе агрессию несёт —

Васильев, как ягнёнок на закланье.

Но тут же, словно молнией мелькнуло:

«Вот, агнец! Как таблетками кормить!».

Условились с двенадцати до часа.

Наина позвонила Петухову,

Не вызвала особенный восторг.

– На вечер уже собрана бригада,

Всем роли отвели по плану действий.

Теперь придется всё переносить.

– Я – бестолочь. Так что же надо сделать? —

– Ты каждый шаг со мною обсуждай,

Пока мы до конца не разберемся.

Ведь ты же очень мудрая царица. —

И вдруг он тихим голосом спросил:

– А, может быть…? Ты очень занята?

– Слагаю из осколков слово ВЕЧНОСТЬ.

И жду, когда приедет Петухов.

* * *

– Вставай, Роман Аркадьевич, пора.

Мы славно обо всем посовещались. —

Наина подала ему пример,

Как надо возвращаться к прозе жизни.

Арсений выгнулся, как грозный ятаган,

Всей позой демонстрируя готовность.

Но песню на другой мотив завел.

– Мне женский пол давался без труда,

Кого захочешь – леди, просто бабы.

Казалось бы, что мне ещё одна?

Так что же мы с тобою будем делать? —

– Быть вместе. Как вам эта установка?

Я Ухову сегодня всё скажу.

Куда бы отдохнуть хотел ты съездить? —

– С ребятами, в те давние года,

Когда поляна Абрамовича рождалась,

Построили – не знамо вести что,

И Эйфелевой башнею назвали.

И я хочу в Париже посмотреть:

А вдруг у нас похоже получилось? —

– Давай в Париж. Мне просто представлять:

Пойдем мы там с тобой в Булонский лес,

И, на глазах прохожих – целоваться. —

* * *

В Сокольниках полно трамвайных линий.

На улицах живого места нет,

Все силятся найти пути объезда.

Но в этот день господствовал коллапс.

Кто должен – одолели этот путь,

Приехали на улицу Гастелло.

Артем Семёнович и штат его людей,

Приехали, наверно, чуть пораньше.

«Зелёный бегемот» привез Наину.

“Infnity” в атаке словно танк,

Поэтому машины расступались.

Наталья добиралась не одна.

В автобусе, с орлами Петухова.

Он девушку тихонько наставлял.

Она довольно холодно внимала:

Всё это он ей много раз твердил.

Лишь Ухова ступила на порог,

Васильев осмотрел её прическу:

Все волосы заколоты в пучок,

На мочках аметистовые серьги.

И он подумал: «Это же маразм,

Увидеть в жизни след от сновидений.

Похоже, что меня пора лечить».

И начал рассыпаться в увереньях:

– Не вышло, но вот к вечеру, сегодня,

Увидите, я вам переведу. —

Наина чуть придерживала брошь

На маленьком и однотонном платье.

– Вам нравится заигрывать с огнем? —

Вдруг высказала зло и равнодушно.

– В пожарах, несомненно, прелесть есть. —

Потом спросила, чтобы выждать время:

– А как с открытием, что сделали со мной? —

Артём Семёнович намеренно помедлил,

Чтоб голосом не выдать, как он рад,

Что вспомнила, сама заговорила.

– Пусть это даже выглядит нелепо.

Но, вспомните – продюсер, те дела?

(Заметил, что Наина супит брови).

– Подробности, давайте, я отброшу,

И буду только факты излагать. —

Он воздуха набрал, и понеслось.

– Сотрудник Марта (вы ведь знаете её),

Подъехала, чтоб вы не «наследили».

Подчистить, если что-нибудь не так.

Она нашла в ведре у вашей ванны

Использованный брошенный кондом,

Наполненный подсохшей за ночь спермой.

Она его, стерильною перчаткой,

В стерильный же пакет, и привезла.

Я пробу взял и сделал спецанализ.

И вышел неожиданный эффект.

Вы, помните, то был «Декапептил».

Пройдя через вторую группу крови,

Такая у продюсера была,

Успел начать распад тестостерона

И в сперме, для продюсера – последней,

Сменился весь химический состав. —

– Да что ж такие мерзости в рассказе?

Пожалуйста, рассказывайте суть. —

– В клинических анализах – одно.

Я тут же начал пробовать на крысах.

И все они достигли сверхблаженства,

Пробыли в нем примерно тройку дней.

А после уж спокойно околели. —

– Артем Семёнович, типун вам на язык. —

– Не морщитесь, Наина, от науки.

Я дал лекарство даме – человеку,

Которой жить осталось ровно день:

Чудовищные раковые боли.

Эффекты превзошли все ожиданья.

Конечно – не могла не умереть.

Но – с паузой. Не так всё быстро было.

Как дал ей препарат, так боль прошла,

И больше не вернулась к ней до смерти.

Счастливой прожила почти три дня.

И в смерть ушла с улыбкою блаженства. —

– Артём Семёныч, полно, вы маньяк. —

Но он не прерывал повествованья,

И ей пришлось прослушать этот бред.

– Я донора нашел с такой же кровью,

Взял сперму для лабораторных нужд.

Опять же сочетал с «Декапептилом»,

Дал в вакууме отстояться день.

Что вышло – я опять-таки на крысах.

Какие стадии безумного блаженства

Они перед кончиною прошли!

Наину будто молния пронзила.

– Так Ольга Ведунова умерла!

Без болей и весь мир благословляя. —

Артём Семёнович давно уже узнал,

Мобильный склад ума Наины Львовны.

– Аркадий ведь, несчастный, не хотел,

Чтоб Ольга без него здесь оставалась.

А он уже от рака уходил. —

– Вы… продали ему? —

– А что же делать?

Ведь он же основал прекрасный фонд.

Я думаю, мое и ваше имя,

Названье препарату могут дать.

И, если раскрутить, как некий бренд

Для самой элитарной клиентуры,

Вам – доля от дохода…. —

Страшный вопль,

Наполненный и болью, и мольбою,

Потряс пространство кабинетных стен.

– Что…, что такое? – Врач не мог понять,

Что жуткое здесь рядом происходит.

Но крик опять звучал, ещё сильней.

Наина реагировала сразу:

– Да это же у вас, за вашей дверью. —

Врач бросился на крик, Наина – следом,

Но бережно, чтоб брошь не потерять.

В соседней комнате, массажном кабинете,

Просторном, с занавешенным окном,

Носился неизменный секретарь

Меж девушкой, оравшей на кушетке,

И голым волосатым мужиком,

Прикрывшим только банным полотенцем

Эрекцию мужского естества.

– Так, вот как тут у вас, волшебный доктор! —

(Не верилось, что так могли кричать).

– Мой папа, он вас точно всех засадит.

«Волшебный», негодяй, публичный дом. —

Девицу эту, видно, злость взяла,

Что всех поубивать она хотела.

Но крик и так разил всех наповал.

– Я приходила к вам, я только обратилась,

Поскольку вы большой специалист,

Теперь я знаю, что это такое.

Милицию, милицию сюда! —

Забарабанили: и в дверь из коридора,

И били глухо во вторую дверь.

Мужчина, было, кинулся одеться,

Но гордая девица не дала:

– Ломайте двери и меня спасите.

А ты, мерзавец, сядешь у меня. —

Её пытался удержать охранник,

Который также был и секретарь.

Но в этот миг дверь как-то отскочила,

И кто-то властно крикнул: «Всем стоять!»

По холлу, от дверей, где главный выход,

Пришли к дверям Васильевской приемной

Дежурный менеджер – работник «Института»,

А также комендант всех разных служб.

Конечно, крики всех насторожили.

А тут ещё как будто бы ОМОН:

Два стража – автоматы на груди,

И в форму упакованные круто,

Блокировали доступ в помещенье,

Всё вычислив сквозь прорези для глаз.

Сотрудников, а также пациентов,

Собрал сюда всё тот же интерес —

Кого же это так арестовали?

Ответил на вопросы капитан,

Возникший из блокированной двери.

– Кто будет из начальства – подойти, —

И так сказал пришедшему начальству:

– Отправьте всех тотчас же на места.

Всё – плановые действия ОМОНа.

А крик был только следствием испуга.

Мы кончили и забираем всех.

И здесь придется все нам опечатать. —

Он запер кабинет и опечатал.

Забрал омоновцев, прошел сквозь коридор.

Всех действующих лиц внезапной драмы

Отправили через обратный вход.

Васильев лишь сказал секретарю,

Да голому, которого одели:

– Спокойно, нам поможет адвокат.

Сумеет разобраться с произволом.

И тут же мы уедем из России. —

Артём Семёнович поехал «первым классом».

Засунутый в «Фольксваген Транспортер»,

Где хоть какой-то вид на белый свет

Был только из водительской кабины.

В глухом, почти багажном отделении:

Артем Васильев, в масках два бойца.

И он не смог понять, что происходит.

Единственно, что всё не хорошо.

Наина не смотрела, как грузились,

Задумчиво к “Infnity” пошла.

И тут к ней подошел как раз Арсений.

– Ты слышал? – она брошь уже сняла

И медленно Роману протянула.

– Живут, пыхтят, и убивают нас.

«Волшебный, дорогой….». Ты как поедешь? —

– Не только слышал, но и записал.

Теперь на базу, с эскулапом разбираться.

Пора закончить эту дребедень. —

– Ну ладно, разберись и позвони.

Я Ухову вчера уже сказала. —

– Так значит на носу у нас Париж? —

Наина видела, что он почти летел,

Как будто окрылённый перспективой.

Так ангелы слетают в Notre Dam.

* * *

Арсений следом подошёл к Наталье.

Она хотела одобренья, и – домой.

Так много силы отняло искусство.

– Какой же все же Сарою Бернар,

Ты скоро современникам предстанешь, —

Мужчина знал слова для похвалы.

– Да ты совсем измучилась, бедняга. —

– Я по системе Станиславского сижу.

Ты должен видеть, до чего я ослабела.

А стоит только музыку начать… —

И было видно, что готова в пляс.

– А как бы посмотреть, что получилось?

Ну, то, что ты на камеру заснял?

Ты дашь мне, чтобы я нашла ошибки? —

– Но это не кино, а компромат.

И видеоархив у нас по делу. —

– Сниматься для архива мутных дел?

Увы, неблагодарное занятье, —

И тут же, вспоминая, оживилась:

А как же он просил примять лекарство!

Но ты категорически сказал. —

– Известно, как они лечить умеют. —

И стал прощаться – время подгоняло.

– Ты едешь с Леонидом, видишь – ждет.

Малышка, девочка, а умница большая. —

– С умом таланту как-то веселей. —

* * *

В кафе создали видимость уюта.

Но музыку, как фон для настроенья,

Всё время нарушал “Attention, please”.

И, те – встречались. Эти – расставались.

– Не к счету этот раз, что был в гостях, —

Анжела любовалась младшим братом.

– Ты только посмотрел, как я живу.

А в гости – это минимум на месяц. —

– И, что я папе с мамой расскажу?

Анжела – русская, в Москве едят «Хот Доги»? —

Луис упрямо головою покачал.

– Я расскажу им, как ты счастлива с Денисом,

И скоро к нам приедет Красота:

Так на испанский переводится Наина. —

Наина в это время разбиралась:

– Смотри, а я подарки привезла,

– Тебе, тебе, для мамы, младшим братьям. —

Луиса потрясла косоворотка,

Решил её надеть и в ней лететь.

И красная рубаха на парнишке,

Смотрелась, будто он родился в ней.

Теперь он стал конкретно живописен:

Копна волос, чернеющих, как смоль,

И – яблочко зрачка на снег мишени,

Оттенок кожи – чистый эбонит,

И зубы, как реклама для дантиста —

Всё это демонстрировал Луис. —

Анжела поделилась опасеньем:

– Не слишком ли для города Нью-Йорк?

Для западной столицы криминала? —

– Я буду говорить всегда: Excuse me[17].

Excuse, New-York. Но я люблю Москва. —

Вот так подруги проводили брата.

Как ехали – обратно на такси.

На русском и французском языках

Открытая душа сибирских руд

Старалась, как возможно, приглушить,

Разлуку в очень трогательной песне.

– Когда, – она тихонько напевала, —

Из своей Гаваны уплыл ты вдаль. —

Анжела спела: – La paloma[18], – тяжкий вздох.

Потом – adieu[19], и громко зарыдала.

Такси из Химок въехало в Москву.

* * *

Двух ассистентов из Васильевской бригады

Убрали до решения проблем —

Не надо, чтоб без доктора светились.

Секс-менеджер не нужен был совсем,

А секретарь, при столь весомых аргументах,

Воинственно настроенных людей,

Исполнил всё, что от него хотели.

Что, впрочем, не составило труда.

Второй, не столь спортивный секретарь,

Сегодня нёс дежурство по отелю —

Там, видно, было что, что охранять.

И секретарь, который был в руках ОМОНа,

Под строгую диктовку Петухова,

Коллегу из отеля известил:

У доктора сегодня срочный вызов.

И Томаса (предел мечтаний дам)

Они сейчас с собою забирают.

– Мы, видимо, поедем на три дня.

И с выездом в имение хозяев, —

Мужчина этот скупо излагал:

Такие обстоятельства случались.

– Хозяин выехал, там собственный шофёр.

Мы следом едем. Доступ там вне зоны.

Сегодня, значит, можешь отдыхать.

А завтра, если что, тебя разыщем.

Швейцарию по графику проверь.

И, если есть проблемы, завтра скажешь. —

Он на Арсения смотрел, не отрываясь,

Чтоб видеть, если будет что не так.

И был упрятан, как и Томас, за решетку.

Арсений был в делах не новичок.

Он знал, что только тщательный подход,

К последней точке – полученью денег,

Дает обычно лучший результат.

Но в этот раз, уже у врат Парижа,

Он медлить ни секунды не хотел.

Васильев уместился на ладони.

Прихлопнуть или сдать его властям

Совсем не представляло интереса.

Артём Семёнович, как денежный мешок,

Вот кто был интересен Петухову.

Нарыв, в котором столько много денег,

Он должен вскрыть решительной рукой.

А тот сидел, раздавленный слизняк,

Перед Арсением, на стуле, у стены.

Настолько в нежелании делиться,

Что плакался, что денег нет совсем.

– Ведь вам же Ведунов всё завещал. —

– Какой там мне. Все это деньги фонда. —

– Вам срок дадут от этих двух смертей. —

– Хороший адвокат, и нету срока. —

Арсений начинал терять терпенье.

Таких вот, гаденьких, он очень не любил.

Прицепится, как клещ, смертельной хваткой.

И всё высасывает – деньги, и здоровье.

И волю отнимает у людей.

Наказывать – уже не та задача.

Он должен только деньги отобрать.

Рассказ он начал свой издалека:

– В реке, быть может – только по весне,

Сумеют отловить раздутый труп.

Раздетый, изуродованный, жуткий.

О вас же лишь слегка пожмут плечами,

Поищут, успокоятся – пропал.

И только лишь Катрин, родная дочка,

Заплачет об исчезнувшем отце. —

Арсений видел, как Артём переменился.

Он стал дрожать и нервно корчил рот.

Часы показывали девятнадцать сорок,

И было ещё время рассказать:

– В Париже учится немало иностранцев.

И есть такая девушка – Катрин.

Способная, и учится серьёзно.

Чтоб радовать любимого отца, —

И тут вещатель выдержал момент.

– Но, сколько в этом городе людей!

Кто вспомнит эту юную студентку? —

Артём Семёнович промолвил: «Прекратите!».

Вдруг стал звонить мобильный телефон

Васильева, давно уже изъятый.

Артём Семёнович не мог не опознать.

– То ваш трезвонит, – бросил тут Арсений, —

Сейчас посмотрим, кто бы это мог?

Неясно, но как будто код Парижа.

Неужто дочка – услыхать отца?

– Послушайте, мы с вами всё обсудим, —

Артем уже почти что умолял:

– Я Кате не ответить не могу. —

– Но – слово, или только четверть слова,

Что где-то, с кем-то, что-нибудь не так! —

– Что, держите меня за идиота? —

Потом пошел нейтральный разговор.

– Да, что ты, папа, долго не подходишь?

Рассказывай, ну, как твои дела? —

– Нормально, – он старался не дрожать, —

Я только о тебе как раз подумал. —

– Теперь я тут с российскими друзьями, —

Артём напрягся и сильнее задрожал.

– И ты у нас повсюду знаменит.

Они твою одну больную знают, —

И в трубке слышалось: «Борис! А как зовут?»,

– Он тут сказал – привет Наине Львовне. —

– Да, да, конечно, абсолютнейший привет, —

Артём почувствовал, как он заговорился.

– Откуда же ты знаешь этих русских? —

– Мы встретились, они живут у нас,

Пока ещё Николь не возвратилась.

Не против, что зайдут к тебе в Москве?

Тогда я передам тебе подарок. —

– Да, милая, мы встретимся ещё,

Какие-то помехи там на связи.

Но ты, скажи мне, как сама живешь? —

– Я, папочка, свяжусь с тобою завтра.

Мы едем в город, я им обещала.

Так, значит, я могу твой номер дать?

Пока, родимый, я тебя люблю. —

– А кто же будет должен мне звонить?

– Ты слышал же – друзья Наины Львовны. —

Артём Семенович с трудом сидел на стуле.

Дрожь вылилась в холодный пот на лбу.

Глаза закрыл, как перед важным стартом.

И выдавил: – Давайте начинать.

* * *

Отколлектированный, выжатый Васильев

Не стал цепляться за любой кусок.

Арсений его вытряс очень сильно,

Но тот был счастлив, что не до конца.

Любовь к Катрин была так беззащитна!

Наутро совершили перевод,

Арсений видел – деньги поступили.

Васильева отправили под душ.

Чтоб в полном был порядке – мыться, бриться.

Костюм, и галстук – всё чин-чинарём.

Потом его отправили в отель,

К заметной радости того секретаря,

Что с Томасом его встречал у входа.

Психолог возвратился в этот мир.

* * *

Пришлось признать, что наступила осень.

Не та, что ненавистна непогодой,

А трогательно грустная пора,

Когда душа не верит в увяданье,

А время начинает брать своё.

И всё красиво в уходящем лете,

Но падает пожухлая листва.

И утомлённая орбита солнца

Не достигает прежней высоты.

Наина Ухова была готова ехать,

Но Глеб был совершенно не готов

К такому шагу преданной супруги.

– И, что ты вдруг куда-то собралась?

Скажи мне, что не так, я всё исправлю. —

Наине приходилось думать вслух.

– Мою судьбу? Мою любовь? Свободу? —

– Тебя не содержали взаперти. —

– Но мне не нужно жизни с позволенья.

Ты лучше успокойся и пойми. —

Глеб больше часа думал в кабинете.

И вышел, озабоченно серьёзный.

– Ты делай, ради бога, как решила.

Такая значит вышла недолга. —

Наина позвонила Петухову,

Ведь тоже приходилось объяснять.

– Я Глебу помогу и мы уедем.

Как с доктором он должен говорить? —

– Что средства свои хочет все назад,

Как требуют друзья Наины Львовны.

Заставить Ухова, чтоб он открыл глаза —

Оправданно нелегкая работа.

Пришлось пуститься даже на шантаж:

«Не будет так – я сразу уезжаю!».

И он, что хочет, высказал Артему.

– Друзья Наины Львовны так хотят. —

Васильев без заминки отдал всё.

Он смог уже немного оклематься,

И думал о Наининых друзьях.

* * *

– Ты можешь перед тем, как уезжать,

Со мной сходить на важную тусовку? —

Они летели послезавтра утром,

И не было причины не пойти.

«Последний раз…. Dernier chanson[20], в последний раз».

Тусовка предстояла где-то в Сити,

В районе самых верхних этажей.

«Чтоб чувствовалось наше превосходство —

Мы выше и бесспорно лучше всех».

Наина Ухова отправилась блистать —

Все женщины для этого съезжались.

Рок-музыкант, прекрасный музыкант,

Пел словно специально для Наины.

Оставив Глеба с кем-то говорить,

Наина отошла взглянуть на город.

И, вышло, что приехала не зря.

Она увидела особую Москву,

Не изнутри, а с птичьего полета.

Не знала, что настолько прижилась,

Чтоб думать про Москву – родные стены.

Хотела прошептать: «Я буду помнить»,

Но вышло только: «Не забудь меня».

Неспешно расстегнула она сумку —

Не отвечала, и звонили в третий раз.

Анжеле не ответить не могла,

И сразу же спросила – что случилось?

И, не сдержала стон: «Не может быть!».

Анжела подтвердила – это правда,

И продолжала что-то говорить,

Но женщина уже стремилась к мужу.

– Я уезжаю. —

– Что это? Куда? —

Наина только бросила: «к Анжеле».

И убежала, и надеялась узнать,

Что жуткое известие – ошибка.

Погиб смешной улыбчивый Луис.

* * *

Анжела, беспокойная натура,

Старалась, чтоб Луис не заскучал,

И чтобы не пропал в чужой столице.

Она с ним находилась постоянно,

Водила, говорила обо всем.

Однажды, в ресторане на Арбате,

Случилось, что беседа замерла.

И, чтобы малышу не стало скучно,

Анжела рассказала про тайник

С сокровищами, в доме генерала.

Всё вспомнила, и – немощные старцы,

И нигер, этот сторож на дверях.

Лепнина в спальне, стрелы купидона.

«И, вот бы, – говорила, – нам достать!».

Луис, конечно, (семь пядей во лбу),

Из Рио до Сан-Паулу доехал.

И встретил там от негра пулю в лоб.

Наина видела – Анжела вне себя.

– Откуда знаешь? – не дыша, чтобы успокоить,

Наина постаралась говорить.

– Полиция звонила в турагентство.

Ведь он же с документами пошел. —

Креолка не хотела прятать слезы.

Они ей помогали вспоминать.

– Я думала тогда – какой весёлый!

Мы шутим, и малыш играет роль,

Как принято у нас в ковбойских фильмах.

Бандит бандитом: «Негритоса – мне.

Мне, чёрному, с ним легче разобраться».

В твоей рубашке…. Мама ездила за ним. —

И обе плакали, и было отчего.

Прошел порыв – срываться, срочно ехать.

Утрата остудила – не догнать.

* * *

– Я не читаю дамских детективов,

Как не смотрю индийского кино, —

Арсений положил на край стола

Полсотни распечатанных страничек.

– Люблю твою Рупскую, как сестру.

Мне кажется, что ты ей диктовала. —

– Ты просто перекладывал страницы?

А я-то думала – и что ты там затих?

Писала я специально для тебя.

А, может быть – потомкам в назиданье. —

– Но мы уже решили, как нам жить. —

– В «Благих намерениях» в ад попасть не сложно.

Арсений захотел немного выпить.

– Ты будешь? – отрицательный ответ.

Она безжалостно рассталась с волосами:

Что мучиться среди путей-дорог?

Подстриглась, чуть длиннее Петухова.

Готовились сегодня уезжать.

Наина сбрасывала бесполезный груз —

Вид светской львицы, пустоту воспоминаний.

– И все записки, и ненужные цветы. —

– О чём ты? —

– Ерунда. Заговорилась.

Ты чувствуешь, как исчезает связь

С реальностью, сквозь хаос впечатлений. —

– Куда мне. Я задрипанный вахлак.

Тебя замучат – нетопыря взяли. —

Наине этот панцирь не мешал.

Все прошлое тускнело, обречённо.

Луис, действительно, не очень был умён.

Да, и Анжела. Похитители алмазов.

Наталья Балк, как славно убивалась.

Во ВГИК пошла. С Гастелло эпизод,

Про гибель того голого литовца,

На «Оскаре», да за такую роль….

– Поедем, Абрамович – Петухов. —

Они летели, чтобы взять разгон.

Пройти своеобразный карантин,

И выйти вновь богатыми людьми —

Глаза в глаза, рука в руке, плечо к плечу.

И – далее, по каждой части тела.

Вез Леонид. – Когда обратно? – говорит.

– Не знаем, – отвечали они хором.

– Так думаю, что это будет скоро. —

* * *

И оказалось – Петухову всё равно.

Париж ли, или что-нибудь другое.

Арсений откровенно загрустил.

– Я слишком не такой, как все другие.

Как Пушкин я – «и вечные французы».

Иду с тобой, отверженный нацмен.

И – тянет. Не скажу – с души воротит.

Я не дорос ещё. —

– Совсем, как до Рупской?

От длительной, закостенелой лени

Мозгами не работает Арсений! —

– Ты обещала! —

– Я уже молчу. —

Арсений день назад вел разговор.

– Послушай, – попросил её присесть,

– В тебе сидит какая-то ошибка.

Заел тебя какой-то амфибрахий. —

– Скорее, пятистопный этот ямб.

По жизни чертовщина происходит,

И ты об этом хочешь написать…, —

– Да нет же, хочешь – ты. И все выходит.

Но говорить на «Амфибрахии» нельзя. —

– А что – мешает? Это не специально. —

– Но странно, – Петухов договорил:

– И в этом есть источник обаянья. —

* * *

Борис с Оксаной встретили в Париже

И тут же пригласили их в кафе.

– Так, вот какая вы, Наина Львовна! —

– Когда меня так громко называют,

Я думаю про «Крестного отца». —

Наина, со своей гаврошьей стрижкой,

Утратила свой бывший светский лоск.

По-прежнему смотрелась очень юной.

Да было её всего-то двадцать три.

– Так числишься в коллекторских структурах.

Скажи – как хочешь. Будем называть.

Борис, Оксана…. Я – Роман, и…. —

– Кира,

Как краткое от имени Киржач. —

– Отлично, Кира. Ты скажи ребятам,

Кто с ними во главе стола сидит. —

– Дон Карлеоне…. —

– Это – бывший ты.

А я теперь хочу о настоящем. —

Французы – удивительный народ.

Они в упор совсем не замечали,

Гуляет как российская братва.

– Ну, хорошо. Роман – хозяин края.

Известный вам Арсений Петухов. —

– Дошел до края, – пискнула Оксана. —

И где по карте это отыскать? —

– Он землю под Владимиром купил.

И будет молодёжный город строить. —

Оксана удивилась – ну и ну?

Они с Борисом разом предложили:

– Давайте, познакомим вас с Катрин.

Хорошая французская девчонка. —

Васильева как раз вернулась с лекций.

Наина оценила моментально

Столь значимую разницу с отцом.

Арсений тоже сразу же заметил:

«Как здорово, что ты росла одна.

И дальше Бог, возможно, не оставит».

Катрин схватила трубку – был звонок.

– Да, здравствуй, папа. Здесь Борис с Оксаной.

Наина Львовна тоже подошла.

Ну, ладно, я конечно передам.

А ты смотри, не очень нагружайся. —

Настолько лаконичный разговор.

– Он извиняется, его перехватили.

Он очень рад, что вы ко мне пришли. —

– Мне кажется, что и друзьями будем, —

Наина искренне сказала, и тепло.

– У нас ещё два дня Парижской жизни.

Давайте вместе сходим в ресторан. —

Друзья отца понравились Катрине.

Но, все же, у неё была учёба,

Поэтому сказала: – Может быть.

Давайте, мы ведь можем созвониться. —

И русские отправились гулять.

Катрин же удивилась на отца.

Но – спрашивать? Конечно, не спросила.

Родительское слово, как закон.

Он позвонил, но разговаривать не смог.

И ждал звонка, когда гостей проводит.

Когда он услыхал про ресторан,

То тут же ей сказал: «Иди, конечно.

Своди-ка их в японский на Монмартр.

Уютно там, и много кабинетов,

Развешаны панно из тростника».

– Тебе видней, что русским интересней. —

– Но ты не говори, что это я.

Ты – местная, и всё отлично знаешь.

Когда задумали? —

– Наверное, что завтра. —

– Отлично. Как решите – позвони. —

Катрина думала – какой отец хороший!

Васильев думал, что Катрина молодец.

* * *

А время подгоняло уезжать.

В Россию, во Владимирскую область.

Коллектор выбил деньги на мечту,

Хотел её в реальности увидеть.

Назавтра предстоял последний день,

И ужин в ресторане на Монмартре,

Который предложила им Катрин.

– Как будто её хочется утешить, —

Задумался могучий Петухов.

– Но, разве это повод к состраданью,

Что ей с папашей мало повезло? —

– Не мудрствуйте, товарищ Петухов.

Пора закрыть «Васильевское» дело.

И лучше вспоминать о славной дочке,

Чем морщиться при имени отца. —

С Катриной они встретились под вечер,

Решили – прогуляются пешком,

И не заметили, как вышли на Монмартр.

В том плане, что они бульвар не знали,

А их вообще никто не замечал.

Катрин казалось – русские грустят,

А в чем причина – было непонятно.

Зачем сыр-бор весь этот городить

С заведомо ненужным рестораном?

Но, все же, уговор дороже денег.

Их встретили у входа: «Комбан ва».

– Что говорят? И всё у них с поклоном, —

Затронул грусть японский колорит.

– Я думаю, – а что ещё, Катрин?

– Что девушка сказала: «Добрый вечер». —

И гейша подтвердила: Бон Суар.

Японские народные мотивы,

Звучание щипковых инструментов,

Дарило Impression об их стране,

Загадочнее многих на востоке.

Большие тростниковые панно

Разметили пространство на отсеки,

И гости все могли бы созерцать

Лишь тех, кого хотели бы увидеть.

Народные костюмы и прически,

Сугубо театральный четкий грим,

Давали европейцам впечатленье,

Что женщин этих, а скорее, кукол,

Держали, как приманку для гостей.

Казалось, что японский дух витал,

Но в одомашненном, чуть-чуть французском виде.

Наина искренне, открыто так сказала:

– Коль можете, то экскюзе[21] Катрин,

Что вытащили вас на эту встречу.

Но это – по велению души.

Мы едем начинать другую жизнь,

И встреча с дочерью «волшебного» отца

Для нас, тут нет сомнений, символична. —

– Я буду там, в России, по весне.

Конечно, непременно встречусь с вами. —

Молчавший Петухов тут оживился:

– И сходим мы в японский ресторан. —

Для них заранее уже накрыли стол.

– Разлей Саке, и выпьем за знакомство. —

Столь вкрадчивый и теплый алкоголь

Топил причины непонятной грусти.

Но всё-таки ещё не до конца.

Арсений, сам не зная – почему,

Терзал Катрин, распахивая душу:

– Нас мучает сомнение, Катрин,

Что больно уж мы сильно замахнулись, —

Пытался вслух осмыслить Петухов.

– Сомнения – застойное болото.

Но, даже очень светлые умы… —

– Не мелют чуши в радостном застолье. —

Наина прервала его поток.

Звонок не дал покоя Катерине.

Она поговорила по-французски,

Сказала, что придется уходить.

– Приехала знакомая литовка,

Сегодня же уедет в Лиссабон.

А мама с ней прислала мне подарки.

Мне надо к поезду, Николь передала. —

– Досадно, что так мало посидели. —

– Да вы сидите, здесь так хорошо.

Наина, ты спросила про Шанель?

Тут рядышком, пойдем со мной, посмотришь. —

– Могу уйти на несколько минут? —

Наина Львовна, видно, колебалась.

– Я только посмотрю, как отыскать. —

– Какая скука, если столько гейш? —

Кивнул Арсений отвлеченно, в воздух.

– Но, может быть, ты можешь не ходить? —

Наина лишь помедлила секунду,

Но все же поднялась идти с Катрин.

– Я – скоро, – и они вдвоем ушли.

Скучать Арсению буквально, что не дали.

Три д`евицы в японских кимоно

Ухаживали, будто за султаном.

Одна – с поклоном тазик подала

С какой-то ароматною водою,

Чтоб русский – сан в ней руки освежил.

Вторая – все закуски поменяла,

И стала Петухова угощать.

А третья, видно – главная у них,

Повыше и уверенней в движеньях,

Заведовала выдачей Саке.

Напиток принесла в другом сосуде.

Сказала ему: «Дозо, монсеньор»,

С поклоном предложила ему выпить.

– И вправду, вкусно, – он всю «чарку» осушил.

Японка вся искланялась: «ВАСАРТА».

И он подумал – это сорт Саке.

* * *

А девушки, лишь за угол свернули,

Как тут же обнаружили бутик.

Без вывески, со скромным чёрным платьем

В окне витрины. – Вот – Коко Шанель. —

Катрин помчалась быстренько на встречу.

Наина же зашла на пять минут.

Купила одну блузку, и вернулась,

Надев её, как лучший сувенир.

При четкой общей строгости покроя

Блузон имел такой парадный вид,

Что сделал появление Наины,

Царицей на ликующем балу.

Арсений даже встал от восхищенья.

Так слушал он Наинины слова:

– Наряд этот – конец моим сомненьям.

Коко Шанель не стала бы Коко,

Когда бы на секунду сомневалась.

Уверенность к победе привела.

Я вижу, ты уже распорядился? —

Не ясно, что стояло на столе,

Но вид и ароматы впечатляли.

– Все кланялись и говорили «Дозо», —

Арсений пересказывал взахлеб.

– И гейша принесла ещё Саке.

Я пробовал и выпил – очень вкусно. —

– Налей и мне, я теплое люблю.

Давай – за исполнение желаний. —

– Прекрасно. Ради этого – до дна. —

Напиток был не крепок и хорош.

Наина его просто смаковала.

– А вкус её как будто бы другой. —

– Здесь разные саке, в ассортименте.

И гейша назвала его «ВАСАБИ». —

– Ты спутал. Так японский хрен зовут. —

– Возможно, – не то время, чтобы спорить.

Панно, что разделяли этот зал,

Теперь казались стенами дворца,

А простенькие скромные мотивы,

Звучали, словно музыка богов.

И виделись такие перспективы,

В грядущем, что захватывало дух.

– Наина, о Наина, боже мой!

Какое счастье, что мы повстречались!

Ещё Саке? Божественный нектар. —

Любовь вполне заслуживала тоста,

И ей во славу выпили до дна.

Крещендо чувств закатывалось в форте.

Опять явилась ласковая гейша,

Узнать у них, не нужно ли чего.

Наине что-то было в ней знакомо,

Но только промелькнуло в голове.

Не время размышлять об этой гейше,

Когда дождались праздника души.

– Скажите, как вы это называли? —

С поклоном обратился Петухов

К таинственной фигуре от Кабуки.

– Да где же ей по-русски понимать?

А кроме «дозо» я у них не знаю. —

Кувшин с Саке он поднял со стола,

И слово “name”[22] из памяти возникло.

Не важно, что подумала японка,

Но мелкими шажками заспешила

К панно, что отгораживало зал.

И, прежде чем исчезнуть, повернулась,

Чтоб бросить им название: «Васарт».

В Наине уже пело торжество

Такого же огромного накала,

Как у Чайковского в апофеозе «Пятой».

Хоть память подсказала, если гейшу,

Раздеть и сбросить маску от Кабуки,

То фрейлин может многое сказать.

И, что «Васарт» родился от «Васюхи».

«Но, что набор из слов о подлой мести,

Для жительницы райской стороны?»

Наина просто звонко рассмеялась.

Ведь ей хотелось всех благословить.

Арсений сгрёб её в охапку, и помчались.

От муторных всех дрязг и суеты.

От заблуждений и привычки сомневаться.

Благословляя остающихся людей.

Им дали персональный самолёт.

Не крошку, а огромный белый лайнер

С салоном из прозрачного стекла.

Стремительно набрали высоту,

И вот уже парили над землёю.

– Смотри, Арсений, МИГи, как дельфины,

Кружатся возле нашего борта. —

– А этот, как заправский заводила,

Он что-то четко пишет в вышине. —

– И белый расплывающийся след

Уносит эти буквы к горизонту. —

– Я прочитал, Наина, милая:

“THE END”.

Рассказ для Петухова



Благие намерения

В начале марта знаменитые турецкие курорты, чудовищно забитые с апреля по октябрь, начинают как бы раскрутку от прохладной зимы, чтоб к наступлению лета набрать обороты. Природа уже бурно оживает, но отдыхающих пока ещё немного. Чуть в глубине от побережья можно найти прекрасные футбольные поля, их арендуют клубы северных широт для тренировок их команд, чтоб не утратили физическую форму в зимнем межсезонье. Почти плюс двадцать днем, отсутствие туристов и дождей, не так уж много отвлекающих соблазнов – вот очевидные достоинства, чтоб привлекать спортсменов.

А недостатки? Впрочем, где их не бывает.

Известный тренер Вяхирев ценил возможность зимних тренировок. Он в этот раз привез своих ребят на прежний стадион, но с новою задачей. Недавно клуб переманил двух игроков через трансфер, и требовалось за короткий срок состыковать командную игру, чтоб новеньких поставить в основной состав. Могучий итальянец укреплял защиту, а темпераментный «латинос» – правый край. За две недели что-то сделать удалось. И, безусловно, крики наставлений, в которых Петр Андреевич руководил игрой, законспектировали общие намётки. Он подобрал ключи к важнейшим звеньям игроков, и мог спокойно улететь в Москву, не сомневаясь в нужных требованиях тренерской бригады.

В тот день Петр Андреевич собрался уезжать.

Отель с рассвета жил работой разных служб, бесшумной для покоя постояльцев. Разминка перед стартом наступающего дня.

Диск солнца поднимался по безоблачному небу, как будто в дымке, наподобие вуали, что нежный ветер умудрился приподнять с лица весны. Свет и тепло распространялись повсеместно, стремясь проникнуть в каждый уголок.

Один нескромный луч чуть преломился сквозь окно, и – оживил комфортный номер полулюкс; искрился в зеркале, висевшем на стене апартаментов, но не был очень жгуч и радовал прозрачным светом. Он, поступательно, проплыл по телу спящего мужчины, бесцеремонно задержался на лице. Спонтанно задрожали потревоженные веки. Мужчина, вроде бы, моргнул, но не проснулся.

Небесный снайпер взял прицел на безмятежность сна, сумел попасть в «десятку» подсознания мужчины.

И только к вечеру указанного дня, садясь на самолет, футбольный тренер Вяхирев, чуть усмехнувшись, вспомнил, что поутру, в последнем сновидении, он вроде двигался по тёмному туннелю, и ощущалась сдавленность пространства. Он умудрялся всё-таки лететь, покуда вдалеке не замаячил свет. Свет постепенно и упорно разгорался, как будто бы работал реостат. Пока не сделался настолько нестерпим, что от него мучительно сощурились глаза.

А утром Петр Андреевич не вспоминал о снах. Напрасно солнце прорывалось сквозь балконное окно, чтоб покорить метаморфозами природы. Петр приоткрыл глаза, чуть двинул головой, увидел рядом девушку Оксану. Она о чём-то, видно, размышляла и изучала взглядом потолок. Петр вновь закрыл глаза и сразу осознал, что вечером сегодня уезжает, а послезавтра будет день рожденья. При этой мысли стал решительно вставать. Девица томно распласталась на кровати, и повела задумчивую речь. С надеждой, а быть может, просто так.

– Чего-то, вот, ты говоришь, что уезжаешь, – мечтательно промолвила она, – и мне представился Крещатик. Куда-то все гуляют и идут. Девчонки, и я тоже, вместе с ними.

Он отмахнулся от ненужной болтовни.

– Вставать уже пора, Шехерезада. Я до двенадцати освобождаю номер.

– Да времени ещё – такая рань, – Оксана мысли не имела обижаться. Ей просто нравилось валяться и мечтать. – Я бы поехала с тобою хоть куда. А там – до Киева, Крещатик. Мост Патона.

Петр подмигнул ей и отправился под душ.

Вода встряхнула стаи медленных молекул в его теле, как он своих ребят на тренировке. Чтоб уничтожить непотребный дисбаланс, и чтоб все органы работали единою командой. За годы офисного угасанья сил, на поприще чиновничьих сидений, Петр, поневоле, чуть оплыл жирком. Ну, а теперь, на тренерской работе, к рабочим мышцам закалённого бойца вернулась сладкая энергия нагрузки. Пётр возвратился к прежней худобе, и в свои сорок пять не ощущал, что наступает возраст. Под ледяными струями воды он наслаждался как подросток-эскимос, сидящий у огня в уютной юрте.

Оксана приоделась и ждала.

– Эх ты, Оксана, гарная дивчина, – всё в этой девушке понравилось Пётру. А смысл того, что он хотел сказать, скорей всего имел такой характер. – Откуда эти романтические нюни? Зачем тебе поток воспоминаний? С твоею чувственностью, бьющей через край?

Но получилось всё яснее и короче.

– Здесь скоро лето, будет столько мужиков, – Петр одевался и попутно говорил. – Там все устали, посадили Тимошенко, и нету ни работы, ни мужей.

– Да, ладно, Петя, я ведь не всерьёз. А ты когда ещё сюда приедешь?

– Не знаю. Ты мне дай свой телефон. – Он чуть подумал и предупредил. – Мои ребята будут здесь неделю, и тренеры их каждый день обязаны гонять. – Оксана даже не пыталась делать вид, что принимает эти наставленья. – Им силы все нужны на тренировки, и нечего их распылять на секс. А то, какая там, поди ж ты к чёрту, форма? Так ты уж, дивчина, не подводи меня. – Он помолчал, и всё-таки добавил, – А тренер лучше полевого игрока.

– На кой мне ляд все ваши игроки? – в тот миг она действительно не знала. – Пусть бьют в ворота и гоняются с мячом.

И вдруг добавила, в итоге резюме.

– Как это пошло – говорить со мной о сексе.

– Да, что ты, я шучу, – миролюбиво улыбнулся Петя. Но всё-таки добавил. – А ты-то, я надеюсь, поняла?

Он протянул ей две купюры в двести лир, она упрямо покрутила головою. Лишь триста долларов их сделали друзьями. День в Турции вступал в свои права.

Сегодня Вяхирев не шёл на стадион, а накануне появились закадычный Вовка Кузин и новый член Правления Агеев. Чтобы взглянуть, как их «вложения» работают в игре. На новых игроков ушли большие деньги.

Ребята видели, кто это появился, и замечательно устроили спектакль. Да и Боссини, несомненно, что-то понял, и прямо-таки прыгнул из себя. А для Мурьё и стимуляторов не надо, как будто шило где-то там внутри. Вот только ещё техника хромает.

Ох, и понравилась игра парней Володе! Да и Агеев много говорил:

– Как повезло, что у команды главный тренер с такой, на редкость светлой головой.

– Вот, знал же – у тебя чутьё, – тут Кузин хлопнул Петю по плечу и закурил. – Ведь насиделся же Боссини у «Милана» в запасных. И как ты вычислил его потенциал, когда все матчи он болтался на скамейке?

– Ты что, Иваныч? – Петя мудро полагал, что надо подчеркнуть заслугу клуба. – Вы посылали в Рим и Лиссабон, вы мне командировки оформляли.

И видел, что Агееву приятно.

– На тренировки, неохотно, но пускают, – продолжил он рассказ про заграницу. – Да кто, подумаешь, я, в общем-то, для них? Тьфу, тренер первой лиги из России. Кто знает, что мы платим за трансфер? Вот я и разглядел, кто нам полезен.

– А перуанца тоже там сумели раскопать? – Агеев был в Правлении недавно, да и в футболе только начал разбираться. Но деньги на развитие давал.

– Мурьё, вообще-то, он из Гондураса. В какой же он пускается отрыв! – И Петя рассказал про тренировки.

– Сначала было множество проблем. Как иностранцам втолковать, чего мне надо? Показывал на пальцах, они читали с ног. Представьте, я лет восемь не играл. И вот – носился, как пример для подражанья.

Агеев с одобреньем кивнул, а Кузин вновь разворошил историю трансфера.

– Ты, Петр Андреич, очень правильно тогда, что первым делом выкинул балласт, – Володя Кузин затянулся, смачно сплюнул, и до конца продолжил свою мысль, – А то у нас миндальничать привыкли – ну, как его, беднягу, уберешь? Не курит и не пьёт, не хулиганит. Да на черта он нам такой непьющий, когда на поле он командно не играет? А если и уйдёт когда в отрыв, то только нам скорей потреплет нервы, чем вражеской команды вратарям.

– Ну, что тут скажешь, правильный подход. И с Себастьяном развязались, и усилили состав.

Агеев ставил точку в разговоре.

А вечером – с Иванычем встречались. Ведь это Кузин, когда Вяхирев сидел в спорткомитете, создал условия, чтоб тренером назначили Петра.

Явился к Пете как-то в кабинет, и стал смотреть в глаза с прямым укором.

– Ну что, уселся в тёпленькое кресло? И секретарша с выражением лица, что круг обязанностей шире чайных церемоний.

Он был, конечно, прав, но так сложилось. Как только Петя перестал играть, жена Светлана предъявила ультиматум.

– Мне надоело быть соломенной вдовой. Все как за каменной стеной, а я без мужа. То – тренировки, то – поездки на игру, Иди к Быстрову – он тебя возьмет.

Обрушила словесную лавину, а после подошла и обняла.

– Ведь я тебя люблю, железный Пётр. Там каждый референт имеет кучу денег. А мне-то нужно просто бабье счастье.

Петр долгие года держался на своём. И чем Светлана подкупила в этот раз, наверно, только Богу и известно. Скорей всего, она не вызвала слабинку, а уловила чутким женским естеством, что часть его души настроена к покою.

А так ли это было, или нет, теперь уже не станем разбираться.

Когда в июне по Москве пошла сирень, деревья спрятали стволы за зелень листьев, Петр Вяхирев пошел в спорткомитет и сразу же погряз в чиновничьей работе. Он стал, как бы сказать, начальник ничего. А проще – мальчик для битья с большим окладом.

Он смог вписаться в новый коллектив. Но ощущал себя, как некий чародей, приставленный описывать успехи лохотрона. Пропал задор организатора побед и жесткого борца на левом флаге. Светлана кучей громоздила бутерброды, когда, все выходные напролет, Петр прилипал к спортивному каналу, чтоб убедиться, что всё делают не так. Четыре года истрепали нервы, на облицовку живота лёг жир тоски.

И ожидаемое семя перемен, которое доставил вестник Кузин, попало в перегной души Петра, чтобы пустить стремительные всходы. Его позвали тренером в команду. И не было ни тени сожаленья, когда покинул душный кабинет с болезным ветром кондиционера и рецидивами компьютерной тоски.

Идем, Иваныч, друг, победа, гол. Ревут, поди, трибуны стадионов. А если сыщется один, совсем бесхитростный фанат, то ради его детского восторга рванутся в бой участники игры.

На юге Турции была уже весна, но вечерами всё же холодало. Футбольный тренер слушал, когда друг, теперь уже солидный член Правленья, припоминал, как веселилась молодёжь, какой они совсем недавно были. И за беседой пили крепкие напитки, как и всегда, когда встречаются друзья.

– На день рожденья не получится придти, – Володя Кузин ехал дальше, на Майами. – Но я, конечно, выпью за тебя.

– А мне, ты знаешь, и не хочется справлять. Ну, может, приглашу кого для Светки, – Петр опустил бокал, и замолчал. И чуть сощурился, как будто размышляя. Потом решил сказать, как на духу. – Я, знаешь ли, Иваныч, замахнулся. С разъездами не доходили руки. Ну, а теперь, когда и деньги есть. Я дом хочу построить на Рублёвке. И заживем мы там с красавицей моей. И ты всегда желанным гостем будешь.

Володя дым пустил направленной стрелой и уточнил для ясности вопроса.

– Ты от Светланы собираешься уйти?

Петр, было видно, даже растерялся.

– Как, то есть? Я, как раз, и с ней. А ты подумал…

Оба громко рассмеялись. И повторяли, словно шутку дня. Потом коньяк допили за удачу. И с тёплым чувством разошлись по номерам. Володе девушку прислал метрдотель, Ну, а Петра уже ждала Оксана.

Для Вяхирева всякий перелёт был наслажденьем, так как давал возможность отдохнуть. Его гипнотизировал глубокий гул моторов, и он обычно сладко засыпал. Но в этот раз назойливая мысль, что всё неправильно устроено в семье, его томила и настраивала думать. Нехорошо, что Светка где-то сбоку, как будто член семейной сборной, а не законная жена. Спарринг-партнёр на тренировках по борьбе. И если в спорте главное быть первым, то, в отношениях с женой, он разобрался, всего важнее быть всё время вместе. Как славно, что он это осознал. Всё встанет по местам. Поедем на Рублёвку. Какое заглядение, Светлана. Дочь будет жить в Москве. Мне только сорок пять. Большую спальню на втором. Ещё – джакузи.

Воздушный лайнер ровно шёл над пеленою облаков, почти стемнело, загорались звезды. Усталый тренер погрузился в сон.

Пётр удивился, а потом сообразил, и ощутил, как здорово вздремнул, когда бортпроводница, что так бережно дотронулась плеча и тихо прошептала: «Подлетаем», пошла по лайнеру между рядами кресел, и не ленилась лишний раз сказать:

– Защелкнитесь ремнями, господа.

«Да, опускаемся, что говорить, на землю, – в душе у тренера возобладал покой, – Светлана создана сидеть у очага, а я, пора признать, перебесился. Энергия и так идёт на тренировки, а тут ещё и буду строить дом».

Он чуть поежился – закладывало уши. Пилот спустился с высоты, как будто имитируя паденье. Как перегрузки в трудной школе космонавтов. Но Вяхирев мечты не потерял.

«Жена не то, что женщина в отеле. Светлану буду брать в командировки, как в Тулу самовар. А дочка – пусть приводит парня, или катится к нему».

А в это время стюардесса рассказала про снег и непогоду за бортом. Пётр аж поёжился, услышав минус два. Бортпроводница пожелала всем счастливого пути. Однако ветер, задувающий у трапа, хорошего пути не предвещал.

Петр не просил встречать, и, как добрался на такси, уже, считай пошло начало ночи. Поцеловав жену, спросил, как Люся. Им надо было обсудить, что делать в день рожденья. Но прежде отдохнуть. На завтра Петр Андреевич назначил столько дел, что только успевай.

Светлане было не до сна, но что-то говорить в противовес ей не хотелось. Последняя неделя ей досталась тяжело. Людмила словно сорвалась с цепи, и если Петя ещё мог и приказать, и запретить, то мать давно подрастеряла свой авторитет. И наблюдать, как девочка, ещё почти дитя, вдруг превратилась в полногрудую девицу с откуда-то вульгарными манерами, как и у многих её сверстниц – ну, ещё полбеды, и можно посчитать болезнью роста. Но у Людмилы появился друг, типичный отморозок, и, судя по обритой голове – скинхед. Он запирался с Люсей в комнате, они врубали музыку на полную катушку, чтоб делать, что угодно, наплевав на мать. Спасибо, что пока не ночевал.

– Отец такого не потерпит, – не удержалась раз Светлана, когда бритоголовый типчик, пробурчав: «Привет, мамаша», прошёл к Людмиле в комнату, а дочка захватила что-то из еды и двинулась за ним.

– Так ты, мамуля, папу просвети, – Людмила беззастенчиво смотрела ей в глаза, – Не думаю, что он закостенелый. Скажи, что у меня теперь друган.

Мать не успела разозлиться и вспылить. Людмила еле слышно прошептала:

– А я про вас с Сергеем ничего не расскажу.

Сергей был внук парализованной соседки Вероники Львовны, приехал навестить старушку года три назад, да так и задержался у неё в Москве. Старушка Вера называла: «паралич», что у неё отказывали ноги, и по квартире двигалась с трудом. На улицу она не выходила. Но, что действительно беда – болезнь Альцгеймера уже работала в каких-то клетках мозга у одинокой престарелой дамы. Вера Львовна часто что-то забывала, не всякий раз могла узнать врача, лет десять приходившего в их дом. А с незнакомым консультантом из «Бурденко» вдруг потянулась целоваться: «Как долго тебя не было, Вадим». Так звали усопшего мужа старушки. Консультант диагноз подтвердил. Врачи хотели хлопотать о доме престарелых, но сердобольная соседка из квартиры рядом давно захаживала помогать, и Вера Львовна относилась к Свете, как к родной. Светлана пригласила к бабушке сиделку, та согласилась на работу с проживаньем. Деньги у Вероники Львовны были – муж перед смертью продал загородный дом, а деньги положил на долгосрочный депозит.

Вадим Кириллович был генерал-полковник. Старушка бережно хранила ордена и именные наградные пистолеты. Он с детства сотворил себе кумира и это был загадочный Котовский, пахан преступных группировок и, в то же время, красный командир. Вадим Кириллович хотел писать историю о нём, скопил немало материалов и различные открытки, где в разный позах красовался лысый самодур с нелепой формою усов, торчавших, как у Гитлера, под носом. Когда-то Вера даже ревновала – так глубоко засел у мужа в сердце необъяснимый бессарабский «лже Нерон». Теперь же напевала, иногда:

Где широкая дорога, вольный плес днестровский,

Кличет у Попова лога командир Котовский.

Светлане Вяхиревой очень не хотелось, чтоб Веронику Львовну упекли в дурдом, а родственники, сброд из захолустья, взялись делить квартиру у Светланы за стеной. Покойный генерал возвел барьер от надоедливой родни, не потакал попыткам вызвать родственные чувства в богатых и бездетных москвичах. Что говорить о Веронике Львовне, с её размытым миром представлений, где память не играла значимую роль.

– Я иногда смотрю в окно, – так Вера Львовна выходила погулять, – и жду, когда же он поскачет во главе отряда.

– Кто, Вероника Львовна?

– Красный командир.

И тут, как правило, включала дребезжащее сопрано:

Над конем играет шашка проливною силой,

Сбита красная фуражка на бритый затылок.

Внезапно бабушка припомнила Сергея, внучатого племянника из мужниной родни. Приехал из Ростова, провалился на юрфак, жил в общежитии и заходил к Вадиму. Без всяких притязаний, а с приветом от сестры. Покойный генерал к нему отнёсся хорошо, да и у Веры сохранилось неплохое впечатление. Как он возник из памяти – вдова военного, наверно, удивилась и сама. Однако сразу сделалось идеей фикс, что этого Сергея нужно пригласить.

– А то нам, Светочка, тоскливо без мужчины, – пришла к решенью Вероника Львовна. – А этот неплохой, да и родня.

Светлана, после стольких лет заботы, должна бы встретить приглашение племянника в штыки, когда бы Вероника, несколько подумав, не уронила странные слова:

– Но пусть не обольщается, что старая, безумная, почти чужая тётка надумала квартиру завещать. Я, слава Богу, не одна на свете.

И выразительно взглянула на окно. И на Светлану, с торжеством и гордостью в глазах. Потом замкнулась, и, как хочешь понимай. Г-жа Вяхирева, с трезвой головой, не поспешила сделать вывод, как того хотелось. Наведываться к «бабушке Альцгеймер» ей даже нравилось, сиделка оказалась – хоть куда. Всё у неё сияло чистотой – от свежевымытой старушки до безупречно накрахмаленных и глаженых гардин. А с Вероникой Львовной, не принимая в счёт диагноз, общаться было крайне интересно. На первый взгляд парадоксальные суждения «отвоевавшей первой леди гарнизона», если запомнить их и сопоставить с тем, что представляет нам реальность, не требовали скидки на погрешности ума. «Наверно, мозг живет на стратегических запасах, – Светлана, из-за тесного общенья, порой использовала в мыслях бабушкин язык. – Ведь Вера не всегда была сидячей инвалидкой. В фотоальбоме, рядом с мужем – просто порох».

Однако, отнеся в свой адрес Верины слова, Светлана отыскала этого Сергея. Тем более что вспомнила его. Провинциальный и застенчивый брюнет, который каждый раз краснел, встречаясь с ней на лестничной площадке. И Свете вдруг представилось, что он её союзник, а не соперник в притязаньях на старушку.

Сергей приехал, был немногословен, понравился больной и впечатлил Светлану. Он без особых размышлений согласился жить в Москве, забыть о коммуналке на окраине Ростова, где каждый день ругался с бывшею женой.

Тот скромный юноша, хотевший стать юристом, на удивление сумел заматереть за годы в армии, по милости призыва, и сверх срока. Потом судьба устроила Сергея в ночной клуб начальником охраны, где на его брутальный вид добавилась свирепость. Но улыбался он по-прежнему открыто.

О нём-то Люся матери бесстыдно намекнула. Он был любовником Светланы, и давно.

Сейчас Светлана Павловна, при свете ночника, разглядывала профиль мужа на подушке. Он был, пожалуй, что красив, но Света понимала это только отвлеченно. Быть любящими мужем и женой у Светы с Петей как-то не сложилось. Они не ссорились, не выясняли отношений, возможно потому, что их союз образовался не от бешеной любви, а оттого, что Света «залетела». Отдать ребёнка пожилым родителям не позволяла совесть, а за абортом обращаться было поздно. А Пётр за ней ухаживал, и были отношенья. Она, особо не надеясь, рассказала. А он возьми да и скажи – давай жениться.

Их брак уже держался много лет на безусловном соблюдении приличий, а главное, с чем в жизни повезло – они друг другу абсолютно не мешали. И потому, что Пётр сегодня, с незнакомой теплотой, расцеловал Светлану, даже приласкал, она увидела подвох и заподозрила какие-то манёвры. Но время разводиться не пришло. Жизнь научила Свету преимуществам работы на опереженье. С неглупым Петей, но прямолинейным, такая тактика всегда несла успех. «Что бы то ни было, – Светлана бережно ласкала мужа взглядом, – но ты уйдешь, когда я захочу».

А днём того же дня, дочь Люся, шагнув из лифта на площадку их седьмого этажа, опять увидела, как покраснел матёрый, средних лет Сергей из генеральшиной квартиры. Она взглянула исподлобья и промолвила: «Привет».

Потом к ней заявился отморозок Николай, включили музыку и стали говорить.

– Сегодня прилетит, – Людмила, балуясь, курила сигарету. – Поговори с ним, он зануда, но хороший.

– Ну да, поговорю, – в рев музыки включился хрипловатый бас. – Но, как-нибудь, не общий разговор, и без мамаши.

– Ты, карапуз, потешный Брюс Уиллис. Что мы болтаемся, пусть снимут нам жильё.

А Вера Львовна мучила Сергея.

– Когда же, наконец, – он утвердительно кивал ей головой. – И выедете в полк, под Кишинев.

Старушка не могла не знать, что у Светланы муж. Но его отметала удобная память, соединяя в пару близких ей людей, с надеждой поженить. Петр к ней не заходил. Про Кишинев никто не отрицал, что может быть поедут, и Вере Львовне нравилось мечтать о ей задуманном семейном очаге. Светлану с Люсей, заходившей иногда, она считала за одно лицо, и удивляла Люсю замечаньем.

– Как здорово ты сохранилась, детка.

Светлана запретила уточнять. Грех волновать старушку пустяками. Она больна. Но, сотканное бабкой двуединство, распространилось в подсознание Сергея. И он всегда краснел, встречая Люсю. И вправду, сходство было налицо.

Промозглый ветер, что встречал в аэропорте, к утру, должно быть, стих, и крупные тяжелые снежинки почти отвесно пролетали вниз во двор, когда Пётр Вяхирев раздвинул шторы.

– Да, что ж, Светлана Павловна, какая здесь зима.

– Да, и не говори. Зато ты отдохнувший.

Дочь сиротливо допивала в кухне чай. Да только и сказала что:

– Приехал? Я бы хотела тебя с кем-то познакомить.

Сегодня день был занят, завтра праздник. Пётр представлял, о ком ведётся речь. Но дочка так просительно смотрела.

– Давай сегодня, где-то до обеда. Я всё равно приеду с мамой говорить.

Светлана убедилась лишний раз, какая трещина в семье, когда Пётр пристально смотрел в её глаза с обманчивой, казалось, теплотой. Он слишком бережно прижал её к себе, и чуть внимательней похлопал по спине. А возле лифта даже обернулся и, было видно, что стесняться перестал.

Сказал: «Все будет хорошо», и улыбнулся чересчур уверенной улыбкой.

– Всё будет хорошо, – неспешно, да и еле слышно, уже себе самой проговорила Света. С большим сомнением, что это будет так.

Людмила спешно собиралась в школу, хотя с утра и говорила, что сегодня нет уроков.

– Ты, мам, как папа позвонит, что собирается домой, пожалуйста, звони тотчас же мне.

– Чего это, зачем?

– Я обещала папе, что приду обедать.

«Вот так она проходит, эта жизнь, – как обреченная, загоревала Света на антикварной оттоманке прямо в холле, и думала о том, что каждый умирает в одиночку. И тут внезапно появилась мысль, простая, как и весь подлунный мир: «Грех разрушать такую крепкую семью, и этот грех не надо допустить на совесть Пети. Ну, а с Серёжей, если честно, всё уже прошло».

Когда Пётр шел домой, его на улице окликнула Людмила, вся упакованная в кожу. Просто – егоза.

– Вот, познакомься, папа, это – Николай.

Тот лаконично приподнял картуз и засветился свежевыбритый затылок. Петр оценил его по тренерским лекалам: «Нормальный парень, подрастающий мужик. Воспитан – что ещё по жизни надо?».

– Ты что, закончил что, или в процессе?

– Так мы, с коллегами, «лимонки» у метро.

«Рисковый, – удивился Петя, – средь города оружие толкать». И пригласил на послезавтра, чтоб зашел.

– А ты чего сказала, что зануда, – в пылу оценки Николай даже причмокнул, – путёвый старикан, и с пониманьем.

Людмила даже испытала гордость. И парочка смотрела вслед отцу, шагавшему пружинистой походкой, так ловко вышедшему из коварства льда, такого скользкого под запоздалым снегом.

Про день рождения – решили приглашать, кто позвонит. У Светы были связи в ресторане, так что еда, закуска – без труда. Когда Пётр вечером уехал по делам, Светлана, всё-таки, расстроила Сергея.

– Придется некоторое время потерпеть.

«Оно и лучше», – не расстроился Сергей. Его уже изрядно тяготила эта связь. Ведь он, хотя обманывал Петра, но сохранил к нему при этом уваженье.

День накануне дня рожденья пролетел.

А в городе, меж тем, ещё была зима. Шла череда холодных неприглядных дней, в порывах ветра возникал колючий снег. Прохожие упрятывали лица в воротник или скрывали в чреве капюшона, передвигаясь скособоченной походкой, нащупывая землю под ногами. Весна шагала по календарю, а не по улицам с наростами сугробов.

И вот – пришло пятнадцатое марта.

Москва проснулась с ощущеньем долгожданных перемен. Ночная мгла не обратилась в серенький, безрадостный рассвет, как длилось много дней и сделалось привычным. Светлеющий с востока горизонт пророчил солнце. Не потеплело, но открылись облака. И небо стало желтоватым и прозрачным.

Внезапный день весны пьянил доверчивых людей. И горожане суетились оттого, что отблеск возрождения природы затеплился у каждого в душе. И, может быть, философ и поэт, анализирующий мир суровых буден, взглянул на лучезарный небосклон и сформулировал похожие слова: «Вот и увидит кое-кто свой безупречно чистый лист, зовущий заново писать страницы жизни. Благим намерениям не сыскать числа, и много поколений их нашептывало звёздам. Но нет их на скрижали небосвода. Они сгорают в солнечных лучах, их смоет дождь или развеет ветер. Чтоб не было острасткой для уверенных людей. Пусть разберутся со своей свободой воли и с персональным представлением о счастье. А заблуждаются они или на правильном пути – покажет время».

Светлана Вяхирева встала в шесть часов. Её, как будто, подтолкнули этим утром. Она почувствовала, что пора вставать, и осторожно выползла из спальни. Петр спал, но, почему-то беспокойно, и бормотал какие-то слова.

Со свежим и ухоженным лицом, в волнообразном обрамлении прически, в халате пастельных тонов и с коробочкой в нежной руке, она приблизилась к храпящему супругу и очень бережно присела на кровать. Как только Петя приоткрыл глаза, рядом с подушкой появился “Rolex”. И ангелом маячила жена, улыбкой излучая поздравления.

Примерно в десять начались звонки. Одним из первых позвонил Володя Кузин. Не только, что поздравил, но и обрадовал особенным вниманьем.

– Я, старичок, решил, что пусть Майами подождет. Мне все равно потом в Нью-Йорк и Сан-Франциско. Сегодня, прямо с самолета, и к тебе.

Пётр строго и торжественно оделся. Правленье клуба выделило бонус к юбилею, и надо было ехать получить. Люся поздравила и убежала в школу. Квартира, в предвкушении гостей, уже осваивалась в праздничном убранстве. А в поцелуе Светы столько чувства, что не хотелось ехать никуда.

По тротуарным лужам, через звонкие ручьи, Пётр двигался к площадке гаражей. Он неприятно удивился, когда увидал, что там ждет незваный гость. С надменным, так казалось, видом, и непонятно – почему, стоял отброшенный командою балласт, ненужный форвард Себастьян Джупилло.

«Как странно, что он хочет поздравлять».

Но этот темнокожий футболист сюда пришел совсем не для того.

А в это время Вероника Львовна решила непременно «погулять». Сиделка вытащила норковую шубу с капюшоном, обула Веру в унты, чтоб открыть окно – той «захотелось нюхать свежий воздух». Открыли самое любимое окно, рядом с витриной, где награды, пистолеты. Что-что, а зренье ей не изменило. И удивилась, кто стоит у гаражей.

– Так, и откуда дядя Том? У Бичер-Стоу он, как будто бы, погиб.

На это ей никто не возразил. Сиделка вышла. Племянник должен вскорости вернуться. Светлана говорила с рестораном для уточнения вечернего меню.

Отброшенный Джупилло очень вкрадчиво просил. Примерно так:

– Купите меня снова, master Петр. Я был на Африка и там тренировался. Не пожалеете, я вас не подведу.

– П….. й отсюда, на х… й, сука, бл…ь, – примерно так ответил ему тренер.

Тогда, совсем ненужный Себастьян, раскрепостил свою жестокую натуру.

– Я покажу, как надо делать «сухой лист».

И он стопою, тыльной стороной, ударил тренера со всею силой в голень. Пётр рухнул и ударился об угол гаража, и очень неудачно, головою. Коварный Себастьяно убежал, в то время, когда Вяхирев пытался подниматься, а снег окрасился его текущей кровью.

Сергей шел по дорожке от метро, и вдруг увидел мужа Светы, в таком беспомощном и неприглядном виде. Он уважал его и бросился помочь. А Света в это время ужасалась у окна, в бессильной муке – что же можно сделать? Накинув кофту, бросилась во двор, и на секунду забежала к Веронике. Та тут же крикнула:

– Возьми мои таблетки. Пока там «Скорая». А это лучшее лекарство от всего.

Людмиле было вовсе не до школы, когда её друган сумел понравиться отцу. А это многое могло чего бы значить. Они с утра гуляли с Николаем. И вдруг увидели, что стало с бедным папой. А рядом с ним любовника Светланы, смотревшихся, как жертва и палач. И надо было выручить отца.

Светлана уже вырвалась из двери, когда увидела, что к гаражам, сияя черепом по случаю весны, скачками, над пространством первых луж, почти летит стремительный скинхед. И в это время грохнул выстрел.

Все ожиданья Веры оправдались. Она увидела, как роковой Котовский, летит к Сереже с видимой угрозой. Наука мужа не пропала зря. Непросто лишь достать до пистолета. Наградный ствол хранил один патрон. Сощуренные яростью глаза ожесточились в бешеном прицеле. И, слава Богу, что не сдали руки.

Жена не плакала, а только причитала. Всё время повторяя: «Как же это так?», она старалась приподнять Петра с земли. Прижала его голову к плечу, и стало видно, как струится кровь. Ей было страшно – прикоснуться и зажать, и как бы что-нибудь случайно не ухудшить. Сергей сказал, что «Скорая» летит. Петр, с тщетною попыткою улыбки, как будто выдохнул: «Всё будет хорошо». Она, чтоб как-нибудь помочь, вложила в рот таблетки. Для большего эффекта – сразу три. Пётр, с судорогой в горле, проглотил. Через мгновенье кровь фонтаном хлынула из раны. Он закатил глаза, и, двинулся по чёрному туннелю, в конце которого светился яркий свет, всё разгоравшийся, по мере приближенья. Как будто бы работал реостат, руководимый мощною рукою. И в этот раз не щурились глаза от нестерпимости сияющего света.

Врачи из «Скорой», что могли – и только – сделать, как констатировать трагический конец. Пётр умер сразу следом за скинхедом.

– Вам плохо? – обратился врач к Светлане. – Мы вызовем третью машину.

– Как это так? Мне лучше ехать с ним.

– Я сожалею, вам теперь не по пути. Я вижу нитроглицерин у вас в руках, почти, что в максимальной дозировке. Вам плохо с сердцем?

– Это я ему. Соседка говорила, что поможет.

– Вот отчего полопались сосуды в его и так разбитой голове! Такая доза и здорового убьет. А уж, тем более, когда и кровь из раны.

Светлане всё же вызвали машину и, чтоб забылась, сделали укол. Людей из ресторана отослал Сергей. Людмила затворилась у себя, и всё твердила:

– Карапузенька, Брюс Уиллис.

Потом она устала повторять. Без мыслей стала у окна, и было всё равно, что высыпали звезды. Когда в прихожей раздался звонок. За дверью был товарищ папы Кузин, с букетом из прекрасных красных роз. Он удивился тишине квартиры, заплаканному Люсину лицу. И, неуверенно, но всё же произнес, бессмысленную изначально фразу:

– Я, кажется, немного опоздал?

В срок яблоко спадает спелое

Наследственный дар

Раскаленный диск закатного солнца пламенел над обрамлявшим горизонт лесом. Безоблачное небо, чистейший, пастельной голубизны свод, с земли казался испестренным бесчисленным вкраплением песчинок. Жаркий воздух и к вечеру, при всей эфемерности, сохранил безнадежную неподвижность, не давая отмашку полету фантазии в поисках путей для явления прохлады.

И, все-таки, вечерний чай собрали не в глубине дома, где толстые стены были щитом от жары, а на крытой, но раскаленной веранде. Хозяйка считала, что здесь можно курить, не причиняя близким вред и беспокойство. Струился дым, и создавал подобие завесы вокруг худощавой, седовласой интеллигентной дамы, которая, и без огнедышащего эффекта, смотрелась весьма значимой фигурой. Марья Егоровна даже и не боролась с привычкой курения. Ей казалось, что беспощадность никотина, в ее случае, сильно преувеличена. Неспешные затяжки дарили привычное удовольствие, и способствовали стимулированию мыслительного процесса. Дело в том, что госпожа Вишневская была ученая дама. Более того – весьма ученая. Доктор медицинских наук. Профессор НИИ психиатрии.

Вишневская выглядела, да и была, натурой открытой и чуждой равнодушия. В ней ощущался действенный интерес к окружающим. Она готова была принять выдаваемое, как допустимую действительность. Но, за кажущейся простотой, был начеку пытливый ум. Марья Егоровна всегда отдавала голос «за», пока не выявлялось что-то «против». Пожалуй, так смотрела бы Фемида, осмелься кто-то снять повязку с глаз богини. Пусть сострадание в сердцах, но правосудие дороже.

Компанию ей составляла дочь, Анна Андреевна. Лет сорока, в расцвете зрелой красоты. Ее облик убедительно подчеркивал родственное сходство с матерью, но не требовалось особой наблюдательности, чтобы выявить явные различия. Дочь Анна была величественна в движениях и убедительна в их отсутствии. Имела более холеный вид, куда решительнее взгляд. Глаза смотрели пронзительно. Цвет имели изменчивый или, может, трудно определяемый. Из-за их затаенности в тени надбровных дуг и густом обрамлении ресниц. Но, вместе с тем, ощущалась в ней склонность к мечтам. Не мечтательности, отнюдь. «Ей не чужд полет фантазии» – так думала мудрая мать. И Анне, порой, удавалось украсить житейскую прозу возникновением провидческих открытий. Ей, как бы, ниспосланных.

Не сломленные несусветным зноем, как будто их погода на дворе, мать с дочерью неспешно пили чай. Ничто не отменило тот серьезный разговор, который женщины вели вполголоса, в раздумьях. И поднимался ввысь дымок от сигареты, когда должна была возникнуть мысль.

– Ты, Аннушка, счастливый бы, казалось, человек. Тебе не пришлось искать призвание. Ты получила откровение и заключила брак со звездами. Я только так трактую вашу внезапную встречу с Георгием, любовь, и скорый брак.

– Меня подготовила бабушка Лиза, что суженый мой – звездочет. Так как же тут было ошибиться, когда Георгий мне сказал: «Люблю», а я узнала, где седьмое небе.

– Бабушка Лиза тебя ко всему подготовила. Она у нас и сама все предугадывала, да и исторические хроники толковала проникновенно. Только вот, мне порою казалось, что велик в ее прошлых обстоятельствах художественный вымысел.

– Но ты ведь тоже искала истину. А разве может быть что-либо важнее, чем отыскать свои корни?

– Ну, конечно, может. В нашем случае, зациклиться на поисках корней происхождения – бессмысленно. Потому, что можно прожить в потемках. Надо следовать мироощущению. А не тем страницам в книге судеб, которые, вдруг ты сочтешь, написаны специально для тебя.

– Бабушке и люди верные приезжали – рассказывали. И она, сама, читала в прошлом. Все говорило об одном. Что Лизавета – дочь великого «старца». И что же к ней тогда Вырубова людей присылала, чтоб не дали ей пропасть? И в документах бабушка носит фамилию Вербина, как созвучная специальная память о святой девственнице. Которая прабабушку спасла, не дала семени «старца» погибнуть.

– Да, Аня, все может быть и так. А может – этак. Бабушка Лиза теперь и слышать не хочет ни о каком ясновидении, и считает это дьявольским наваждением. И день, и ночь поклоны бьет у святых икон. Там, при монастыре. И стремится жизнь свою довести до смерти благостной. Я была у нее, она и поговорить со мной не отказалась.

– А меня-то, мама, она видеть хочет? Могу я съездить к ней?

– Ну, конечно, Аннушка. Вот отдохнете вы на юге, ты к ней и съезди. А то годы ее немалые, все может быть.

– А, все-таки, я чувствую в себе великую кровь. Отсюда и ясновидение, и мысли я читать могу. Да. А у Тины другой, неистовый дар «старца» проявляется. Она ведь девочка еще совсем, а весь мужеский пол к ней тянется, стоит ей только взглядом одарить.

– Что это ты несешь такое несусветное? Сама ты достаточно фригидна. Тебе звезды подавай. А Тиночку ты в Мессалины наметила. Что ты, Аня, побойся Бога.

– Я никого не намечаю. Но если есть таков ее удел, то я ему противиться не стану.

– Что же ты, девочку шестнадцатилетнюю, дочку свою, определяешь в развратницы?

– Но, мамочка, ведь ей семнадцать. А Джульетте было четырнадцать. И Тина давно уже не девочка. И ей решать, в чем видеть в жизни смысл.

– Податься в современное хлыстовство и совершать, как норму, свальный грех?

– Теперь все называется иначе. И уже давно везде сексуальная революция.

– Да! Ты прости меня, конечно, но тебя лечить надо. Тебя уж точно. А Тину – наверное. Если, правда, то, что ты рассказываешь.

– Ну, конечно. Лоботомия, электрошоки, медикаментозное вмешательство – все придумано для того, чтобы мозги на место поставить. Только мозгов уже там не будет, да и душа уйдет. И будет HOMO овощ.

Солнце завершило зрелищный парад своего ухода. Начинало темнеть и неожиданно повеяло прохладой. Марья Егоровна задумчиво курила в тишине. Анна Андреевна смотрела распахнутыми глазами вдаль, и светились они верой в будущее. Блеснули темными изумрудами, и спрятались, когда Вербина сказала, поднимаясь:

– Все будет хорошо, добрая моя, любимая мама. Мы отдохнем, а осенью к тебе приедем, в Ленинград. И все обсудим, и к бабуле съездим. Пойдем, прохлада к отдыху зовет.

– Да, Аннушка. Окончен день тяжелый.

Откровения Анны

Анна Вербина поехала на юг. Погода все время стояла пляжная, без каторжной жары и со спокойным морем. И неизменно потрясал момент возникновенья южной ночи, когда пьянит обманом близость звезд, с недосягаемым и равнодушным блеском.

Родители Алены и Владика Прониных и Анна Андреевна, помимо своих детей вывезли в Сочи еще трех их одноклассников – Андрея Болдина, Шурочку Ижевскую и Марину Вдовину. Пронины не первый год останавливались в частном доме, там нашлось место и для Шурочки с Андреем. Анна Андреевна отдыхала по путевке, и администрация санатория отыскала возможность поселить ее дочку с подругой в том же корпусе. Вышло так, как всегда происходит в компании знакомых людей, но случайных попутчиков. До возвращения в Москву оставалось два дня, но все уже торопили время. Случился ожидаемый перелом в настроении. Последние две недели перед заключительным школьным годом решили отгулять дома, напоследок детства. Взрослые подустали и ждали отъезда не менее откровенно. Было здорово, но трудно найти человека, который не говорил бы, что после двух недель устает отдыхать. Солнце становится в тягость, а море не в радость. Путевка у Анны Андреевны кончилась.

* * *

Через стеклянные двери холла Марина видела друзей, что-то бурно обсуждавших на залитой солнцем площадке у лестницы, ведущей на пляж. И была почти на выходе, когда Анна Андреевна позвала ее, негромко и убедительно.

– Всего несколько минут.

– Ну, Анна же Андреевна. Я целый день готова вам отдать.

И впрямь, общенье с Вербиной не шло в счет времени. Как будто бы действие ауры Анны влияло на четкую скорость минут с тормозящим эффектом. Природная энергия ее порывов смягчалась женственною грацией движений. Строгое, порою властное лицо, удивительно преображалось и светилось добротой, когда Вербина общалась с милыми ее сердцу людьми. А весь ее облик, и, как казалось, пронзительный взгляд, делал ее появление, где бы то ни было, событием. На нее оборачивались. Она привыкла.

– Марина, я говорила с Прониными. Мы должны лететь послезавтра в десять, ты знаешь. Я предложила, я просила их остаться еще хотя бы на сутки. Мне нужно. Их дети ни в какую, да и родителей не удержать. А Шурочка – так просто ее ждут. Лишь с Тиной нет проблем. Пожалуйста, Марина. Это нужно. И прошу тебя – попробуй предложить сама. А не так, что от меня исходит. – Анна Андреевна пристально смотрела Марине в глаза, мягко опустила руки ей на плечи. – Прошу тебя, девочка.

– Так разве же необходимо всем одним рейсом улетать? Мы и приехали вместе случайно, и все общение происходило по накатанным рельсам школьного знакомства.

– Ты права. Но раньше считалось нормой поведения, что, если знакомые люди, свои личные поездки на отдых соединяют в единый вояж, то происходят согласования. У нас билеты, рейс известен. И коли мы меняем планы, то предложить своим ребятам продлить наш отдых дня на два, я думаю, ты тоже посчитаешь долгом.

– Ну, конечно, правда, ваша. Я предложу, я знаю аргументы.

* * *

Марина сразу подняла вопрос. Ей было незачем искать подхода к теме.

– Я не хочу так скоро уезжать. Как вспомню осень, город, и дожди.

Вся их компания барахталась в отливе и, в разной степени, уже достигла берег. Волны ласково сопротивлялись, перестукивались галькой. И Марина продолжила.

– Ведь дополнительная пара дней у моря куда милее, чем неделя городской суеты. Анну Андреевну попросим, ей в санатории билеты поменяют.

На призыв реагировали многоголосо и отрицательно. А Шурочка сказала, что в тот же вечер уезжает в Ленинград.

Тина спокойно слушала отказы. И молчала. Только по дороге к санаторию сказала неожиданно: «Ну, и, слава Богу. Остаемся. Здесь рай и море, хоть полно людей. И, кажется, вчера, вернулся тот, кто меня впечатлил расцветом своей брутальной юности. Должно быть, путешествовал в горах. Я покажу тебе».

Не собирая мыслей, на ходу, Марина процедила: «Горячая какая ты натура. Есть риск перегореть».

Марина Вдовина не бредила любовью. Она не торопила ход событий. В мечтах, порою, уносилась далеко. Но постоянный поиск чувственных утех ей не казался стоящим усилий. И не совсем типичной выглядела ее достаточная отдаленность от подростковой сексуальной практики.

– Но, Тина, я же знаю, что это ты растревожила бедную свою маму. Опять безумная любовь, и сногсшибательный избранник. А ум, которому многие позавидовать могут, буравят эротические бредни.

– Нет. Мама первая придумала остаться. Но может перекинуть на меня. Легче всего сказать, что это – Тина. Да мне какое дело – здесь иль там. Мир соткан из любви. Ты, видно, севера дитя. Там созревают позже. А я не стану противиться. Пусть опаляет всех вокруг огонь, что есть в моих желаньях.

– Да разве же я в самом деле? Тебя природа будоражит. А я влюбляться не спешу. В срок яблоко спадает спелое.

– Какая ты, Марина, рассудительная и образованная девушка.

* * *

Анна Андреевна, когда отъезжающие на рейс садились в автобус, провожала их задумчивым взглядом. А потом отвела прищуренные глаза к безоблачному небу. Марина и Тина все повторялись, то «Жалко», то «Пожалеете». А, вскоре, то ли двинулись на пляж, то ли поехали с экскурсией на озеро. С несвойственным намереньем: «Мне надо отдохнуть», Анна Андреевна спустилась на террасу, где тень и панорамный вид на море.

И, виделось издалека, сидела неподвижно. Не отводя от горизонта взгляд. Пока не начал резать тишину далекий гул встревоженных моторов, и не понесся ввысь серебряный орел, их сорванный полет маршрутом на Москву.

И, закончив набор высоты, лайнер будто завис на секунду, осознав кульминацию взлета. А затем, с прощальным ревом, рухнул в море под крики ужаса зрителей.

* * *

По возвращении в Москву Анна Андреевна не медлила ни дня. Мать рассказала ей, как бабушку найти, и все пытала в телефон:

– Что, Аннушка, случилось? Быть может, сначала ты ко мне. Расскажешь. Я чувствую, что-то стряслось.

– Да все нормально. Я ведь хотела к бабе Лизе. Вот, после отдыха, и собралась.

– Не хочешь говорить – воля твоя. Но успокой меня только, что нет никакой беды. Ни с тобою, ни с Тиной.

– Все в порядке, милая моя, хорошая. А к тебе я на обратном пути заеду. Ведь будешь терзаться, пока глазами и сердцем не уверишься.

– Ну, бабушку целуй, и позвоните вместе. Скажи – дочка услышать хочет.

* * *

– Вот так гостья пожаловала, и во время-то как, – баба Лиза как взяла внучку за руки, так и ввела ее в избу. И отпустила только в горнице, когда устроились они сидеть друг против друга.

– Я знала, Анечка, что предстоит нам встреча. И, не далее как вчера подумала: «Неужто она опаздывает?». А ты – тут как тут.

– Да. Я к тебе с вопросами. Только ты разъяснить мне сумеешь.

– С измалетства все тебе разъясняла. Как же еще вопросы сохранились?

– Вот скажи мне, Лизанька, что тревожит меня? Отчего я примчалась к тебе?

– Примчалась ты, потому что любишь меня, старую. Ведь я тебя взрастила, и всю душу вкладывала.

– Ну, баба Лиза, что я буду свои чувства к тебе описывать? Ты же читаешь у меня в сердце.

– У тебя появились сомнения, потому что понять не смогла. А понять не смогла от гордыни. Возомнила, что все уже знаешь.

– Ругай меня, бабушка. Ругай меня, милая. Только вразуми. А то боюсь, что сомнения перейдут в уверенность неправильности всей моей жизни.

– Ведь ты с любовью относишься к людям, и стремишься делать добро?

– Я думаю, что так.

– Ведь ты не торгуешь своим третьим оком? Не ищешь благодарности, не жаждешь поклонения?

– Да что ты. Ты ль меня не знаешь?

– Так что ж за горе?

– Я не предвидела, и проспала.

– Впервые чушь такую слышу. Ты отговаривала всю компанию лететь этим рейсом в Москву?

– Ну, да. Я и Марину просила мне помочь. Но делала я это из-за Тины. Та встретила очередного принца.

– Так это Тина с просьбой и сбила тебя с толку. Не стала бы ты, Аннушка, как дочке не хотелось бы, менять билеты и отлет откладывать. Да и друзей на то же уговаривать. Это что, ерунда, в конце летнего сезона билет с юга в Москву на близкую дату оформить?

– Нет, это очень сложно. Я беспокоила Георгия, он через метеорологов сумел возможность отыскать.

– И это ради того, чтобы Тина свела знакомство с каким-то хахалем?

Анна даже раскраснелась, и ловила каждое слово.

– Тебе открылась близость катастрофы. Ты всех своих пыталась уберечь. А Тина? Отвлекающий пролог перед трагедией. Сумела своей просьбою отвлечь от сути дела. Но не смогла тебя остановить. Ты все предвидела. И сделала, что в силах.

– Но я же, бабушка, заснула на террасе. Может, солнце разморило. И не думала о самолете. Только чудовищные крики на пляже меня разбудили.

– А что же ты хотела – работать, как машина? Иль бегать и кричать – он рухнет, помогите? Ты платишь нервами за каждый момент откровения. И ясновидение пеплом осыпает твою голову. Смотрите, люди, моя внучка ненаглядная, плетет в косу свои седые пряди! – У Лизы на глазах блестели слезы.

– Наверно, это обморок случился. В лучшем случае. Тебе бы к матери, Марье Егоровне, на месяц, в санаторное залечь.

– Вот еще, чего не хватало. Ты ей, бабуля, ненароком не скажи. Мне и сейчас уже спокойно. А побуду у тебя пару дней, и получу заряд энергии, как минимум, на год.

– А я за тебя, Аннушка, молиться буду. И молитва моя будет светлая. Потому, что ты чистая душа.

* * *

Марина Вдовина, семнадцати лет от роду, блондинка, с чертами лица правильными и аккуратными, не считала себя семи пядей во лбу. Среднего роста, спокойная и окруженная аурой спокойствия, самодостаточная – она импульсивно ощущала доброе отношение большинства и только усиливала его приветливостью и теплым голосом среднего регистра. Не умом, так сердцем она тревожилась, как разобраться в этом многообразном мире взрослой жизни, куда ей предстояло вступать. Тут появилась внезапная связь с Вербиной старшей. Анна Андреевна доверилась ей, тем самым дав понять, что Марина всегда найдет в ней поддержку. Прошлое исчезло с обломками Ту-154 на дне Черного моря, через трагедию продолжали жизнь Тина, Анна Андреевна и Марина. Тина была подруга, а Анна Андреевна виделась наставницей. И Марина ей позвонила.

– Ты не опаздываешь, самое время поговорить, – Анна Андреевна приготовила чай. Закатное осеннее солнце создавало атмосферу остановившегося времени в просторной гостиной со старинной мебелью и раздвинутыми тяжелыми драпировками на окнах.

– Располагайся поудобней.

Анна Андреевна присела на диван, Марина устроилась в кресле. Начинало темнеть.

– Мы ведь до школьных ваших лет все жили на Кавказе. Быть может, Тина говорила. Георгий Александрович ученый, там офис наблюденья звезд – обсерватория. Он астроном. Сейчас подчиняется нашим обстоятельствам. Приезжает в Москву, по возможности. Я бы век там жила. А Тине надо учиться, быть с ровесниками. Замуж, да, чего уж, замуж выходить. Но вот послушай, какая существует история. Я расскажу немного, – Анна Андреевна пристально смотрела в окно, будто читала прошлое из воздуха.

– Мой прадед – подробный о нем будет позже рассказ. Раскрывшийся уникум, гений рассудка и плоти. Душа его была огромна, а энергетическая мощь из него просто выплескивалась. Собою он мог жестко управлять, но не всегда считал, что нужно это делать.

– Простых кровей, абсолютно безграмотный, он умудрялся разобрать причину недуга, болезни. И, подчас – болезнь заговорить, добиться исцеления.

Другой дар – телепатия. Что для другого – зрение. Давала, без труда, работать с мыслью. Он мысль читал. Мог, без труда, внушать.

– И видел в будущем. Все видел – что случится. И чья за этим будущим вина. – Анна выговорила все единым духом, и замерла, как в ожиданье эха.

Марина ловила каждое слово, сердце часто билось.

– Он умер, погиб. И даже не узнал. У него уже были дети, достаточно взрослые. Он не знал, что любимица его, Мария. Она его боготворила. Была беременна. Как только он погиб, Мария разрешилась. Родилась дочка не ко времени. В Россию пришла революция.

– Ладно, Марина, а то история будет очень долгая и грустная. Прабабушка умерла не родами, а вскоре. Но девочка выжила, в ней принимали участие. И бабушка моя сподобилась расти. Росла она в деревне, и все дивились ей. Указывала, если кто вдруг потерялся – где находится. С утра уж знала, кто к ним в гости забредет, хотя не звали. Все сходилось. Но совсем особый случай – про утопленницу. Она тогда сказала, кто убил. А откуда знает – сказать не могла. Сама не ведала.

С убийцей быстро разобрались, а с бабушкой еще быстрее. Ее тайно и спешно вывезли в Москву. А то народ деревенский начал судачить: «что это за ведьма подрастает». Потом она подрастала в городе. Елизаветой ее звали, и девушка из нее выросла славная. А за три года до начала она уже знала, что будет война.

Меж тем, на улице стемнело. Еще не успели зажечь фонари. Чернели здания на сером фоне неба. Проемы окон стали как глазницы ночи. И Анна Вербина задернула гардины. Зажгла торшер, потом присела вновь. И чувство, как при чтении древней книги, усилилось.

– Бабушке рассказали тайну ее рождения. Ты слышала про экстрасенсов? От отца Елизавета унаследовала дар. Ей был и к помыслам людей открытый доступ, она могла предвидеть их поступки и судьбу.

А вокруг Советский Союз, и Сталин, и храмы рушат. И Бога у них нет. И Лиза, бедная моя бабушка, с даром пророчицы и страдающей душой, потратила многие годы, чтобы быть как все. Беда.

Документы ей сделали, что сирота. Отец и мать – рабочие крестьяне. Старая дева – интеллигентка растила ее и поставила на ноги. Учиться бабушка пошла в университет. И даже комсомолкой стала. Лиза Вербина.

Для нее не было тайн в людях, и что произойдет могла узнать. Но любовь куда выше знаний. Его звали Егор. Бабушка знала, что будет – Егор погиб в конце сорок второго. Но за месяц до смерти он получил отпуск с фронта: дочка родилась. Вот…

– Достаточно воспоминаний. Главное – этот феномен, ясновидение, пророческий импульс – как хочешь назови. Столько терминов в специальной литературе. Мама в меньшей мере обладает даром, но она старается максимально его реализовать. Закончила медицинский, психотерапевт с огромной практикой и кучей научных трудов. А я мечтательница, мне интересны откровения. Я могу видеть будущее, и достаточно определенно. Но, что такое наш маленький мир, когда есть вселенная и вечность. Я могу предвидеть, даже предупредить. Как в Сочи. Но ты и Тина меня услышали.

– Тучи предвещают грозу. Но кто-то выйдет сухим, другой промокнет до нитки, а третьего убьет молнией.

– Я давно бы тебе о себе рассказала. Но все повода не было. Дико ведь сразу начать – ты знаешь, а я экстрасенс. А теперь уж деваться некуда. – Анна Андреевна задумалась на миг. – Сейчас, куда не глянь, увидишь объявления. Все готовы судьбу предсказать, и от порчи избавить, от сглаза – деньги плати. Я этим людям не судья, суд на них сыщется. Так много шарлатанов. А я природным даром не торгую.

– Но ты, Марина, как вторая моя дочь. И знай, что я с тобой постоянно. И жизни бояться не надо. Стараться не делать ошибок – достойная позиция. Слава Богу, я вижу, ты так и думаешь. Я только близких мне людей стараюсь окружить вниманьем, а их, что пальцев на одной руке. Ты, девочка моя, из их числа.

Беседа предстояла длиной в жизнь. Но в этот вечер уложилось много. Марина, с благодарностью, простилась. Ей задали усвоить материал, который сильно отличался от учебных.

В раздумьях, медленно, Марина шла домой. «Я, маленькая девочка, взрастила себя с духом амазонки, – она вела отчет своей судьбе. – Родители решали свои проблемы. А мамочка носилась надо мной, пока не убедилась, что самый крупный недостаток у ребенка – синдром отличницы. Но то подготовительный этап. И это великое счастье, что вдруг появляется кто-то, (ну, назовем его Анной Андреевной), с огромным пророческим даром. Указывает, словно камень на распутье, каков конец манящих вдаль дорог. И остерегает от неправильной.

Так, слава тебе, Анна Андреевна. Отличница приветствует тебя!»

* * *

С максимализмом юности наивное дитя решилась уповать на предсказанья. Но у девушки был сформирован характер, и часть важных поступков заложена в нем.

Марина не вспомнила теперь, но был в ее истории момент, когда девочка четко решила, чего в жизни точно не будет делать.

На вид открытая, Марина создала свой персональный мир, начав строительство с создания позиций, вернее, внутренних устоев. Наверно, многие считают о себе, что имеют собственное мнение. Наиболее расхожий самообман.

Но Марина была с малых лет одинока, с внушенным принципом самостоятельности, и примером крутого отца. Владислав Анатольич служил образцом совершения жестких поступков.

Ребенком, в одиннадцать лет, она, летом, играла на даче с соседской девочкой, ровесницей, Аленой. Зимой Марине подарили фокстерьера. Она привязалась и не чаяла в нем души. Щенок бегал с соседской дворняжкой и так заигрался, что и на ночь его не смогли загнать в дом. Это был ее друг, и он предал. Марина плакала всю ночь. А утром пес вернулся, радостный, голодный.

Марина покормила беглеца. Но собралась в Москву. И пса с собою. Вернулась вечером, усталая, одна. Про пса сказала, что в дороге потерялся. А ночью порвала все фотографии, где бедолага был запечатлен. Она была в ветклинике. Собаку усыпила. Он предал. Справедливость в личных чувствах слабый довод. Марина поняла, что не научится предательство прощать. И это свойство сохранилось навсегда.

* * *

И еще. С самых первых дней знакомства с Тиной, Марина, не задумываясь, включилась в интересную игру, предложенную подругой как занимательная необходимость.

– Ты знаешь, – доверяла тайну Тина, – наверное, все взрослые так могут. Но мама моя уж точно, потому что она сразу знает, что я не подумаю.

– Ну, и у меня родители, иногда. Но я думала, они догадываются.

– Кто их знает, этих взрослых. Но мама моя точно все мысли читает, поэтому я сначала отдумаю, а потом уж иду ей на глаза.

– А что же ты думаешь, когда не думаешь?

– Я просто, что вижу, то через голову и пропускаю. «Вот идет пацан» – например – «он достаточно смешной, но, наверное, это пройдет». И, дальше: «Надо предполагать, что пройдет, а что останется. И про себя тоже. Может, я сейчас не смешная, а вырасту смешной. А вот идет девица. Наверное, домой».

– Так что же, если мама твоя в голове читает, она говорит, прочитав ерунду.

– «Ну, Тина, у тебя и ветер в голове. Постарайся собраться, девочка» – вот так, приблизительно, она и говорит.

– Но я люблю думать. Папа показал мне, как это интересно и полезно.

– Да кто тебе мешает! Смотри, какой огромный день. Тебе, если хочешь подумать, ну, я имею в виду, о чем-нибудь личном, совсем не обязательно делать это, когда кто-то рядом. Обдумай все свое, а потом иди – и ветер в голове.

– Мне кажется, что с Тиной Вербиной вам дружить интересно. – некстати заметила Маринина мама вечером, когда девочка обдумывала Тинины слова.

«И, впрямь, наверное, читают. Мама, моя родная – ну, и пусть, ради Бога. Но посторонних к своим мыслям допустить? Я научусь так делать, что пусть прочтут, и скажут: «Ну и дура».

* * *

А следующим утром после беседы с Вербиной старшей, когда время позволяло надеяться, что звонок не сочтут нарушением права на сон, Марина позвонила и спросила у Анны Андреевны:

– Вы могли бы сегодня уделить нам какое-то время? Мы долго с папой вчера разговаривали. У него к вам вопросы. И просьба. И предложение.

– Так заезжайте в середине дня. Положим, в два. Нормальное время?

– Это самое лучшее время из всех возможных.

* * *

Вдовин приехал ровно в два. С огромным букетом из роз и тяжеленной корзиною фруктов.

– Я даже и не помню, на «ты» мы или официальничаем, Анна, так сказать, Андреевна?

– Я думаю, мы не были на «вы». Но не виделись изрядно, так что теперь как скажите.

– А как вы позволите, добрая наша фея? Ведь по гроб жизни благодарны будем, что Маринку от смерти спасли.

– Так, значит, «ты». И никаких не хочу слышать благодарностей, потому что я к Марине сердцем прикипела. И заслуга ваша, что такую дочку на свет произвели и воспитать сумели.

– Ну, спасибо, Анечка, за добрые слова. А, насчет воспитания, так это она сама состоялась такая разумница. Да и гражданка Вербина примером наставляла, да и советом никогда не обделяла. Мне Марина вчера рассказала о многом. Ты же не наказывала ей молчать?

– Я, Влад, Марине доверяю. И в мыслях нет учить, о чем рассказывать другим, о чем молчать. Представь, могла ли девочка тебе условие поставить: «Ты, папа, никому не говори!»

– Вот откуда в ней мудрости кладезь. Так, хорошо, Анечка. Все ясно, что мы никому не скажем. И я понял, что могу тебе свою, так сказать, просьбу, изложить?

Анна присела на диван и указала Вдовину на кресло, приглашая к беседе.

– Сначала вопрос прямой и, безусловно, главный. Меня ты можешь отнести к числу людей, которым ты вниманье уделяешь?

– Ну, Владислав, уж это не вопрос. Вы с Катей в поле моего вниманья. Мы даже, я так думаю, друзья.

– Вопрос другой. Тебе дано предсказывать событья. Могу я попросить подумать обо мне? Какие мне светят в ближайшее время раскладки?

– Я чувствую, что смогу это сделать, потому что. Давай помолчим.

Владислав как будто сгруппировался в кресле, и застыл, в напряжении. Анна буравила его взглядом, зрачки то расширялись во все пространство глазного яблока, то утопали в глубине бездонных омутов глазниц. Но отошли метаморфозы глаз и Вербина промолвила:

– Послушай. Я не буду говорить о личной жизни потому, что твои ощущения правду тебе говорят. И жена у тебя навсегда, любимая и любящая. Только странно, что будет неожиданность от близкого человека. Но не от Кати.

– А вот о жизни деловой. Ты, Влад, трудоголик. И много исходил дорог, прикладывал усилий. Почти впустую. Я не знаю историю метаний и поисков. Но ты, наконец, нашел. И направился по верному пути. Сейчас есть дилемма. Так ты должен полностью к новому повернуться. Я знаю, как тяжело расстаться с тем, во что вкладывал усилья и надежды. Но я вижу еще больший успех в новом деле.

– И на сегодня я все, что смогла, рассказала. У тебя светлая голова. И я желаю удачи.

Вдовин расслабился, но кресло покидать не собирался.

– Теперь другой вопрос. Марина говорит, ты к супругу своему уезжать собираешься?

– Ну, это, может, только через год, когда девочки школу закончат.

– Еще вопросы можно задавать?

– Об этом лишнее спрашивать.

– Тогда о важном. Георгий – астроном. А к астрологии он как относится?

– Относится он хорошо. Наверное, как ты к проектированию космических кораблей. Он астроном на должности в НИИ. И астрологией там не занимаются.

– А нельзя попросить его, в частном порядке, составить мой гороскоп?

– Георгий очень ответственный. И звездами – одержимый. Он может сделать личный гороскоп. Что предвещали звезды и планеты в тот миг, когда ты появился на земле. Но лучше будет сделать это так. От тебя требуется точный час, и день рождения, и месяц. Мама жива? Так, может, она и минуты припомнит? У Георгия есть ассистент. Молодой и талантливый. Астрологией бредит. Обратимся к нему, а Георгий поможет в работе. Они вместе составят. Не беда, что тебя он не знает. Но Марине он истинный друг.

– Так. А теперь вопрос почти последний. Там, где обсерватория, земли Краснодарского края?

– Ну, да. В горах, над Геленджиком.

– Я хочу купить там участок и дом построить. Мы можем обменяться информацией? Я узнаю минуты и часы, а просьба насчет гороскопа очень сильная. А тебя, Анечка, прошу дать мне точный адрес, где ты мечтаешь скрываться в горах. Ведь мы друзья, а наши дочери как сестры. Я там хочу построить дом. Пусть будет нашим общим горным замком. А ты – душою горного приюта. И соглашалась иногда принять нас в гости. А если уж совсем серьезно: Марина об этом мечтает. Она собиралась со мною подъехать. Да где-то застряла, вот-вот подойдет. А у меня, прости, дела. Я не могу сказать просто: «спасибо». Даже ты не представишь, как я благодарен за все. Ну, значит, на связи.

– Удачи тебе, Владислав Анатольич.

Примерно через час заехала Марина. Вернулась Тина, от разъездов по делам. Готовились обедать. И зазвонил Маринин телефон.

– Да, папа. Она рядом, – и слушала внимательно отца. – Да, обязательно. До вечера.

– А я и не знала, Анна Андреевна, что у вас и к котировке акций существует интерес. Отец сказал, вам не безразлично, что акции «СибУгольМет», в которые он месяц назад вложил две трети своих капиталов, сегодня выросли в цене в два раза.

* * *

После школьных выпускных экзаменов, еще до окончательного выбора ВУЗа и целеустремленной подготовки к поступлению, Анна Андреевна встретилась с неожиданной просьбой Марины.

– Я буду с папой говорить, и объясню. Но вы-то меня понимаете? Отец теперь публичная фигура. Газеты, журналы. Фамилия «Вдовин», и сразу же мысли: «ага, это тот, воротила». И я не хочу, чтоб про меня шептались: «Вот дочка того Вдовина идет». Да и все как бы заискивать станут. Я папиной фамилией горда, нашей фамилией. А я хочу, чтобы меня по моим достижениям знали. Если они, конечно, будут. И я хочу стать Рябинина, как мама до замужества.

– Ах, голова ты моя светлая и гордая. И, правда, ведь, продумываешь все шагов на пять вперед. Если ты остановишь выбор на философском факультете, то без труда постигнешь Канта и Спинозу.

– Я, в самом деле, не гнушаюсь иногда подумать. О факультетах тоже. Так как же мы решим последовательность разговоров?

– Пожалуй, правильнее, если я начну. Мы с ним беседуем, порой. А то еще вспылит. И встретит, как девический каприз.

У Воробьевых гор толпилась юность, чтоб штурмовать пути к вершинам знаний. И Тина Вербина, изменчивая нимфа, теперь была, как все, абитуриентка. Избрав джинсу на время, как броню.

Марина получила все бумаги, чтобы заполнить дома. А не писать, где придется. Как, вынуждено, делали иногородние. Тина укладывала документы в сумку. Внезапно зазвонил телефон.

– Марина Рябинина? Владислав Вдовин приветствует. Я только хотел узнать, а отчество вы менять не собираетесь?

– Папа! Милый мой, хороший! Я только что из приемной комиссии. Мы поступаем на филфак!

– Умница, Рябинина-Вдовина. Мама очень рада, что ее фамилия опять в студенческих списках. А я тобой горжусь, что нашу фамилию заслужить хочешь. Ни пуха, ни пера, тебе и нашей Тине.

– Здесь нет неуважения к отцу. И я обязана ответить – к черту!

* * *

Тогда же, в канун студенческой поры, после приказа о зачислении и поздравлений счастливых студенток, Владислав Анатольевич Вдовин, в первый раз, абсолютно, как с взрослой, побеседовал с дочерью.

– Ты, Марина, не думаю, что себя обделенной считаешь родительским вниманием, или любовью?

– Ну, папа, милый мой. Давай не будем задавать вопросы, на которые один из нас, он твердо знает, услышит положительный ответ. А, другая, не скажет плохого, потому что неправду не может сказать.

– Умница. Тогда, ну что же. С этим ясно. Причину и следствие тебе предстоит проходить, а ты с материалом знакома.

– Главное, что я вас с мамой люблю. Уважаю, и понимаю. Таков результат, и процесс был, видимо, неплох. Если я вас хоть чуть устраиваю, как зрелый плод вашей любви.

– Так. В семье лад да гармония. И красавица дочка – девица на выданье.

– И думать об этом не желает.

– Да все другие об этом думают, и тебя вовлекут. Но, Марина, я тебе расскажу. Нет, лучше ты мне доложи, не вышло ли нежданных встреч за год, что прошел с катастрофы в Адлере? Не преследовал ли кто тебя?

– Что за странные вопросы? Если бы что-то меня беспокоило, я бы тут же связалась с тобой.

– Хорошо. Вопрос с другой стороны. Посмотри эти фото, не видела ли ты этих молодцев, случаем?

Владислав Анатольевич выложил перед Мариной пачку фотографий. Снимков было немало. Но героев фотосессии было трое, что Марина тут же вычислила. Сначала разделила фотоснимки на три отдельные группы. И, внимательно, с персонажами ознакомилась.

– Нет, я не могу сказать, что знаю этих людей. Но не могу сказать, что я их точно не видела. Может, и встречала когда. Но в памяти не отложилось.

– Так вот. Эти ребята из моей охраны. Целый год прикреплены к тебе. И настолько ненавязчиво тебя охраняли, что даже не примелькались.

– Они следили за мной?

– Боже упаси, взрослая моя, самостоятельная дочка. Они тебя охраняли, чтобы спасти в случае опасности. Они следили, чтоб за тобою не следили. Ты, вот, Рябининой решила стать, чтобы смотреть на тебя не сбегались, из-за отца, чересчур делового и успешного. Ну, милая, это самообман. И расчет на людей простодушных. Так люди простодушные тебя и под фамилией Вдовина принимать будут, какая ты есть. А, кому надо, узнает мгновенно, кто такая появилась в стенах вуза.

– Так зачем ты карты открыл, что у меня свита задействована? Они, наверное, и подготовку специальную имеют, если охрана их работа?

– Потому, что до этой поры мушкетеры охраняли тебя, но докладывали обстановку мне. И, уж прости меня, я направлял их действия. Надеюсь, что тебе во благо. А теперь это твоя гвардия. Тебе решать, как строить их работу. Потому что мы с мамой в Москве жить не можем. Ты же знаешь, весь холдинг развернут в Сибири. А ты студентка МГУ, и жить тебе в Москве, пока занятия. И у тебя здесь должен быть свой дом. Верней, достойная квартира. Мама приедет, чтобы помочь все обустроить. Вы с ней должны еще женщину подыскать, помощницу по хозяйству. А с охраной и водителем я тебя сегодня познакомлю. И, поверь мне, они не только профессионалы. Я думаю, тебе полезно знать, что я им доверяю полностью. Они сумели проявить себя. Это твоя охрана; и все свои поручения ты озвучиваешь им. А они – или сами делают, или оперативно ищут исполнителей.

– Это странно, непривычно. Но, ты прав, необходимо. И удобно. И мой папа опять будет рядом, наездами. Мама, может быть, чаще. И я тоже буду к вам в гости, с визитами. И охрана с водителем будут со мной. И еще заведу я ткачиху. Может, к ней подыщу повариху. А Анечку Андреевну – ты ей не говори – я назначаю сватьей дамой Боборихой.

Владислав Анатольич рассказал о ребятах:

– Я Мартынова знаю уже лет пятнадцать. Он из десантных войск, был в моей личной охране. И страшен в бою, хоть с виду скромняга. А Стас и Михаил – бойцы его призыва. Мартынов старше, был у них инструктором единоборств. Но главное другое. У них найдешь извилины в мозгах и правильно заряженные мысли. Они будут делать, что ты сочтешь нужным. Ты ведь не собираешься ставить перед ними невыполнимые задачи?

В тот же день состоялось знакомство. Редкий случай, когда результат первой встречи, показал, что тебя понимают без слов. К Марине не пришло, вполне способное смутить, чувство неловкости, что из нее играют «королеву».

Сергей Мартынов так и состоялся координатором прикрепленных к Марине спецов из охраны Вдовина. Сказался год, который эта группа проработала по охране дочери главы холдинга без ее ведома. Они настолько были в материале, а «материал» не доставлял хлопот, а только удивление своей безмерной правильностью. В огромном городе опасность понаставила силков, и есть прогноз, что все обречены. Но юная наследница индустриальной империи шла по минному полю проблем, как путеводная звезда сапера. «Что делать, Владислав Анатольевич? Мы готовы в лепешку разбиться. Но ваша Марина лишает нас такой возможности своим примерным поведеньем и отвращением к порокам. Вот Тина, подруга ее, другое дело. За ее сохранность хоть прибавку зарплаты проси. Но, как-то у нее все образуется. Везучая. А нам даже совестно в отчетах совсем ничего не писать, кроме как «Все нормально, спокойно».

– Значит, вы окружили Марину такой атмосферой, что проникнуть в нее может только добро. Ведь работа ваша не в том, чтобы каждый день мою дочь от насильников спасать, вытаскивать из-под горящих балок, и извлекать из полыньи. А в том, чтобы с ней ничего не случилось плохого.

* * *

– Милый мой папа Владислав Анатольевич! Бригада мне ваша понравилась. А как наше взаимодействие будет строиться?

– Не пиши мне писем на деревню дедушке. Это не моя бригада, а спецотделение охраны Марины Вдовиной. Не вся троица будет у тебя под рукой постоянно. Они и у меня на службе, и в Сибири у них родные-близкие. А у тебя их основная временная работа. И если ты сочтешь, что кто-то не очень нужен тебе в определенный момент, ты можешь им командировку сделать, или отгулы. Ведь с их службой никак не увяжешь нормированный рабочий день.

– А какие проблемы мне с ними доступно решать?

– Нет задач, решение которых им не под силу. А твоя лишь одна – им свою незадачу озвучить.

Вот так Владислав Анатольевич Вдовин снарядил и напутствовал во взрослую студенческую жизнь свою кровинушку, Марину Владиславовну Рябинину.

* * *

На факультете начались занятия. И круг знакомых стал широк и разношерст. Марина сообщала Мартынову, а, впрочем, любому, как она их мысленно называла, из «ребят, помогающих ей жить», свои планы на ближайшие дни. Вносила изменения со сменой обстоятельств.

В ВУЗе сразу обозначились проблемы. Ну, месяца, наверно, через два. Один пижон из параллельной группы, и двое хватких «казанов», секс-символов второго курса, Марину, как бы, выбрали. Неожиданно, обнаружив «крепость», все трое принялись за вылазки. И каждый вечер кто-то мог пойти на штурм.

– Сергей, – Марина не смотрела на Мартынова. Беседа шла за столиком кафе. – Мне неудобно говорить об этом. Тот, первокурсник, не дает проходу. Он прямым текстом уговаривает, предложенья гнусные витиевато делает. Но хамство «старших» просто мерзко обрисовывать. Они и руки даже распускают. И это в институте, между лекций. Мы думали – факультет – безопасное место. Вы не могли этого видеть. Никто не ожидал, что там можно ждать агрессии. И я прошу вас разобраться. Да вы же знаете меня – неужто я могла кому-нибудь дать повод?

– Нет, Марина, здесь другие причины работают. Придется вам об этом узнать. Все дело в Тине Вербиной. Ведь она подруга ваша?

– Да, и давнишняя. С начальной школы.

– А я ее уж больше года наблюдаю. Я думаю, вам не надо вводный курс проводить, и вокруг да около источника угрозы кантоваться?

– Что с Тиной? И какая связь, что ко мне внезапно стали липнуть развратные подонки? Вводный курс опускаем.

– Тина Вербина нимфоманка, ей лечиться бы надо. Мы и в прошлом году наблюдали, что она вытворяла. Не в школе. А в университете столько свежих для нее самцов. Вот она и развлеклась. Со многими. А те другим дали знать, что девочка доступна.

– Все это не так, Сергей. Я знаю ее мать. Она моя наставница, прекрасный человек. И Тина не ханжа, и сексуальна. Ей нужен секс, как подпитка энергетического поля, которое разряжается в творческие процессы. Это наследственный дар, от прадеда.

– Так вот. Вербина этой подпиткой настолько активно занимается, что скоро запись будет на прием. А кто не хочет в очереди стоять и следует гнусной логике, тот думает: а что ж подружку не задействовать? Не лед же они и пламень, подруги эти?

– Поэтому такие наглые приставания?

Мартынов лаконично кивнул. И, тут же, спросил:

– Как вы скажете – подонков совсем из университета убрать? Или так разобраться, чтоб за версту обходили порядочных девушек?

– Смотрите сами. Но я хочу спокойно и уверенно ходить по этой жизни. Они для меня никто. Мне нет до них дела.

– Все ясно. Можете про все это забыть.

Сергей хотел проводить Марину до машины. Но она решила прогуляться – до дома недолгий путь.

– Спасибо. До связи, – Марина протянула руку.

А Сергей, на прощанье, сказал:

– Вы простите, я все же решусь на одно пожеланье. Вы бы наставнице своей, матери Тины, посоветовали, чтоб дочь искала другие источники питания, или не в таких количествах. Или вообще перестала разряжаться в творческие процессы.

* * *

Маринин вопрос был решен очень быстро. В соседней группе, не без удивленья, простились с самым ярким из парней. Он перевелся в другой институт, сказав, что так удобней.

Те двое, со второго курса, наверное, себе не изменили. И множили число любовных побед. Но свои атаки на первокурсниц прекратили полностью. Поддерживали связь лишь с теми, кто их внимания искал. С Мариной здоровались предупредительно вежливо, как бы извиняясь за недоразумение. А с Тиной, так даже почтительно. Оставалось гадать – почему? И неожиданно, на факультете, к Марине подошел молодой человек невысокого роста. Сразу видно – спортсмен. На него многие студенты смотрели с интересом и почтением.

– Простите, вы Рябинина Марина? Меня зовут Артемьев Александр, учусь на пятом курсе, на химфаке. Если есть пять минут, уделите, пожалуйста, мне.

* * *

Ни чему не удивляться, или, по крайней мере, делать вид, Марина стремилась давно. Еще отец давал ей советы. А недавно, с Мартыновым, был деловой разговор, где конкретно затронули такое состояние.

– Это даже не пожелание, а необходимое условие – сохранять абсолютную невозмутимость. Если брови стремятся на лоб от степени удивления. Я знаю, Марина, вы, наверное, в девяноста процентах, соблюдаете такую установку. Но надо на сто. Воспитать в себе, как чувство долга. Я говорю армейским языком. Но я и есть солдат.

* * *

– Давайте, пожалуйста, с вами познакомимся. – Так продолжил разговор спортивный пришелец. – С этой целью я и оказался здесь, на факультете. Недели две назад я встретил Караванова Володю, мы с ним по молодежной сборной на чемпионате мира знакомы. Я ведь тоже туда вхожу, как и ваш родственник. Он и просил вас найти, а то, говорит, видитесь вы редко. Спроси ты у Марины, может ей чего надо? И, говорит: «будь другом, содействуй ей во всем. Вы же на одних горах, Воробьевых, высоты науки штурмуете».

Марина хладнокровно проглотила «родственника».

– Спасибо вам большое, Александр. Да у меня, похоже, все нормально. Но все равно – забота и внимание – самое ценное содействие в жизни.

– Вы уж придумайте, чем я могу быть полезен. А то Володя отчет потребует, что для Марины сделал хорошего. Я и так уж, от себя, анонс озвучил: «Кто Рябинину Марину, первокурсницу филфака, попытается обидеть – бросит вызов сборной ВУЗов по дзюдо». Вот мой телефон, я буду ждать задачу для решения проблем.

И Марину, кто видел, пытали: «Что к тебе Артемьев приходил?»

– Я буду секцию дзюдо на нашем курсе, средь вас, подруги милые, вести.

– Ну, мы все туда запишемся. Если Артемьев у тебя в помощниках.

* * *

– А как вы себе представляли – приходят на курс три богатыря, и бьют морды проклятым насильникам? – с улыбкой обрисовал Михаил Панкратов. Сейчас он отвечал за Маринин покой. – У нас есть много знакомых, которые знают, что мы можем полезными быть. Они готовы нам во всем содействовать, чтоб поддержать баланс возможностей. И через спорт, да и другие сферы – нет смысла называть. И в России. И по всему земному шару поискать можно. И это ведь антикриминал. А силы его безграничны, потому что он борется со злом.

Михаил был самый молодой в охране Рябининой, и не хотел скрывать энтузиазм.

Марина привыкла к своей команде. Будто старшие братья заботу несли о сестренке. Водитель Валерий как будто бы жил на колесах. Когда бы ни был нужен, он, похоже, как раз проезжал за углом. Рябинина старшая отобрала возможных кандидаток для помощи дочери по хозяйству. Но утверждать на роль взялась хозяйка дома, и интуиция шепнула верный выбор. Тамара Петровна усвоила вкусы, привычки и весь распорядок. Своим присутствием вносила в дом тепло, жизнь в «своих стенах» протекала в ритме нормы. Марина охотно училась, и результаты говорили за себя.

Время любви – такой аспект не выделялся. И в школе были мальчики, и поцелуи, ласки. Когда-то очень жаркие. Когда-то слишком нежные. Один роман продлился аж полгода. Но Марина в последний момент избегала окончательной близости.

Романтические представления! Уже, практически, никто не вспоминал подобных бредней. Но в девушке они были сильны. Душа подсказывала ей, что настоящая любовь куда сильнее сексуальных обольщений. И что секс и любовь не во всех ситуациях разные вещи. «Секс ради ублаженья зова плоти, я думаю, предательство любви. А если я так думаю и чувствую, и знаю, что любовь должна придти? В школе жизни так много предметов. И суток не хватает для познания. А чашу личности я не хочу расплескивать». Девушка была мудрая и с твердыми устоями.

Круг «близких», образованный в Москве, Рябининой пришелся очень по душе.

Но все же отмечались предпочтенья. Сергей Мартынов стал как мудрый старший друг. А Миша Панкратов был проще и ближе. Они беседовали и абстрактно рассуждали. Однажды, начав разговор с ерунды, они втроем ушли в глухие дебри. И представляли разные позиции, с которых можно рассмотреть убийство. Сергей рассказывал про беспредел в Чечне, где приходилось убивать, чтоб постараться выжить и спасти, и не было раздумий в ходе боя. А Михаил поведал быль из жизни. Он тоже был в Чечне, но много позже.

– В нашей роте собрался различный народ. Все незнакомые друг с другом изначально. Но одногодки. Времени пообтереться, да что там, времени познакомиться нам не досталось. Чьи-то имена, несколько фамилий. А у меня сразу как бы товарищ, Василий Петухов. Все он рядом со мною оказывался, и расспрашивал по ходу дела. Так, нормальный вроде парень. Не слишком пугливый, а только все удивлявшийся. И прослужили мы бок о бок месяца три. Когда одногодков настолько поубавилось, что все наперечет, и как одна семья. А товарищ мой Петухов удивляться совсем перестал, и разговорчивость ушла. В ту ночь, когда мы из села боевиков выбивали, Петухов пропал. Не досчитались, и трупа никто не видел. Прошло два месяца. И забрасывают нас листовками. Часто такое бывало, в землю втаптывали при перемещениях. А тут, будто сама рука протянулась. Поднял и рассматриваю. И такой во мне гнев поднялся, и злость. Потому что в листовке этой бывший Петухов Василий, а ныне, принявший ислам, и имя мусульманское, боец против российских интервентов, обращался с призывом к нам последовать его примеру. И фотография мерзавца, с автоматом. И уже борода отрастает. Вот его бы я убил не задумываясь, попадись он мне. И с автоматом, нападающего, и с мольбой о прощении и пощаде, пресмыкающегося – все равно бы убил. И рука бы не дрогнула.

– Да это ж предательство! Какие тут раздумья? – Сергей подчеркнул очевидное.

Марина пристально смотрела на Михаила, пока шел рассказ. Потом взглянула на Сергея и, слегка сожмурив веки, тихо спросила:

– И, значит, надо убивать?

– Зачем вам убивать? Вы нам скажите. А мы устроим так, чтоб сам не жил, – Михаил был слишком серьезен в этот момент, и Марина заподозрила шутку.

Но посмотрела на Сергея, и поняла, что это так.

* * *

Как-то лекции окончились чуть раньше, и Марина, не задерживаясь, вышла. И невольно застала момент расставанья Михаила с красивой и юной блондинкой. Он поймал ей такси. Нежно обнял, и что-то ей все наговаривал. А потом, с поцелуем, из объятий освободил. Помог ей сесть в машину, и провожал в потоке взглядом ее замедленный отъезд. Марина не сочла бестактным сказать, что наблюдала сцену.

– Простите, я нечаянный свидетель. Но ваша девушка мне показалась очень славной.

– Это невеста моя. Ее зовут Ирина. Я вас на свадьбу хочу пригласить, если сможете.

– Ну, конечно же, Миша. Мне очень радостно, когда близкие мне люди любят и женятся. И когда же событие?

– Еще точно не знаю. Но хочу, чтоб быстрее. Нет хуже, чем медлить и ждать.

Прошло какое-то время, и Марина нечаянно вспомнила, что жених Михаил был настроен играть свадьбу, не откладывая. Рядом был Мартынов. Она его спросила.

Сергей нащупывал ответ и не спешил его озвучить.

– Я думаю, удачно, что вы спросили у меня. Там, пока что, проблемы с тяжелым прогнозом. Ира снова в больнице, за здоровье придется бороться.

– В моих воспоминаньях нет впечатления больной. Она мне показалась очень юной и трогательной. Я еще порадовалась за Михаила, что славную девушку, и красавицу он в жены берет.

– Она красавица, и славная. Тем беспощаднее недуг. Сейчас будут делать повторную химиотерапию.

«Синдром отличницы» сработал, и в ход беседы не ворвался всплеск эмоций.

– У Иры рак? – вопрос был в том же тоне, лишь чуть тише.

– Лейкоз, – Сергей не сделал паузу – молчание звучит, как приговор, – сейчас болезнь успешно лечится. Но не за свадебным столом.

А позже, вечером, когда Сергей провожал Рябинину домой из театра, где играли сверх новую версию «Чайки», Марина попросила:

– Пожалуйста, Сергей, сугубо между нами. Вы дайте мне название больницы, и фамилию, и отчество девушки Михаила. Не нужно, чтоб он знал.

* * *

А наутро попросила Мартынова подъехать. Просьба Марины переросла в задание. Он должен побеседовать с врачами, узнать прогнозы и возможности лечения.

К вечеру Марина знала, что «химия» лишь только полумера. А лучше всего, и почти стопроцентная гарантия – это операция по пересадке костного мозга. Прекрасно делают в Швейцарии. У них есть база доноров, так что не уходит время на ожидание.

Стоимость вопроса сто двадцать тысяч долларов. Михаил отчаялся достать.

Будут делать химию.

* * *

– Я не знаю, как это лучше сделать, но хорошим людям надо помогать. Ты же, папа, не раз говорил мне такое.

– Да, госпожа Рябинина. Какие же вы, гуманитарии, сострадательные. – Вдовин сразу был готов к ответу. – Помочь, конечно, надо. Но подарки такие делать недопустимо и безнравственно. Я помогу с решением проблемы, но пожелание исходит от тебя. И действия должны быть твоими.

– Я не знаю, что и как я могу предложить. Научи меня, папа. Ты всегда моя точка опоры.

– Ты можешь сказать Михаилу, что по твоей инициативе наш холдинг создает фонд помощи. На что ориентирован – определит устав. А первым деятельным актом, ты попросила, чтобы стало выделение средств Михаилу Панкратову. Всей суммы сто двадцать тысяч долларов единовременно.

– Так, теперь ясно. И куда он должен обратиться?

– Нет, еще не все. Пятьдесят тысяч долларов ему безвозмездное пособие. А остальные деньги – беспроцентный кредит на семь лет. Пусть позвонит мне в канцелярию. И скажет, что Марина Владиславовна назначила связаться.

– А зачем моя роль так представлена?

– Во-первых, потому, что ты ее сыграла. Он мог бы обратиться сам, но этого не сделал. Я знаю этих гордых одиночек. Их преданность сильна, но честь всего превыше. Ты тоже понимаешь, что к чему.

– Я не хочу быть благодетельницей. Нельзя ли все проще оформить?

– Ну же, Марина, я думал, ты тоньше в людях разбираешься. Они тебя уважают, и ценят все твои достоинства. Но ребятам нужен командир, чтоб заботился о каждом. Ты сама к этому пришла, и за Панкратова просишь. И что за глупость – манны небесной предлагаешь падение. Или мне позвонить и сказать: «Панкратов, я хочу дать тебе сто тысяч». «Ну, скажут все, а Вдовин идиот».

* * *

Девушку Иру прооперировали в Швейцарии. А Марина Вдовина усилила свою охрану.

Не количеством. Безмерной преданностью. И авторитетом своей личности.

Рассвет над Москвой-рекой

Тина Вербина тем и была особенно хороша, что сначала ее только как бы замечали. Потом останавливали взгляд. Начинали всматриваться и разглядывать. И девицы пытались решить, наконец, да что же это в ней такого? А сильный пол загадок в ней не видел. А просто большинству она была желанна, как средоточье женского начала, бурлившего в ней выше всех достоинств.

Но Тина рано во всем разобралась. И настроила мощный защитный рефлекс, чтоб придерживаться полноценной жизни, а не стать рабыней сладострастья.

Рябинина, она же Вдовина Марина, напротив, сразу останавливала взгляд. Классическая красота ее лица и нежные белокурые волосы напоминали лик мадонны. Но глаза не смотрели простодушно. Может, оттого, что общее ощущение угловатости тела, свойственное подросткам, сохранилось в облике молодой девушки. И, в целом, наблюдался диссонанс. Рябинина себя судила строго, так как быть простодушию в глазах. Грудь, обрамленная сутулостью, смотрелась так, будто владелица старалась утопить ее в объятьях плеч. Марина вызывала интерес, но не всеобщий. Как бы – на любителя.

Подруги не витали в облаках. Они, со своих жизненных позиций, держались мнения, что получаешь по заслугам. И время торопить не надо. С друзьями были просты и открыты. Учились на филфаке МГУ. А Тина много и увлеченно занималась танцами.

– Ты знаешь, я, наверное, не хотела бы стать балериной классической школы – уж очень строги там правила и условен язык танцевальный, – говорила она, когда смотрели сцену «Теней» из «Баядерки». Но тут же вскакивала и, лишь делая намеки на географию перемещений, руками подпевала всем движениям примы. Ее влекло, и она записалась в студию современного балета. На просмотре для поступления спрашивали о подготовке и просили станцевать. Были какие-то организаторы, но они только вызывали пришедших на просмотр, а отбор вела совсем молодая темноволосая девушка. «Экая ты Марго Фонтейн» – подумала Тина. Пришел ее черед проверки. – «Я никогда не занималась. Но, пожалуйста, посмотрите». Цыганский танец, записанный на диск с телевизора. Тина знала рисунок и порядок движений, напела мелодию концертмейстеру. Обернула шалью плечи, опустила голову на грудь. От всего отрешилась. И, медленно, начала.

«Откуда это – ни одного неверного движения, руки разговаривают, голова царственно фиксирует позу. А глаза. Этот цыганский после девяти лет Академии танца так не станцевать. Да из нее душа сейчас выскочит» – проносилось в голове у девушки-балетмейстера. И наступил заключительный иступленный всплеск. И закружилась цыганка стремительно. А потом – вытянулась в струну и, разом поникла, рухнув на колени и обмякнув полностью. – Так. Тина Вербина, Меня Елена Ниловна зовут. Я рада буду работать с вами. Это же не проба возможностей? Вам дано, Вы должны. Я уже знаю, с чего мы начнем. Я хочу сделать номер для вас.

Тина обвела зал глазами – все с изумлением смотрели на нее. Концертмейстер привстал со стула и не отрывал глаз поверх очков.

* * *

А у Марины в душе царила сумятица. Ровесники ухаживали за ней, случилось даже два романа. Но это были свои ребята, как бы друзья. И вдруг появился в жизни человек, которого иначе как ухажером, и определить нельзя было.

Познакомились они в самолете, Марина возвращалась из тура по Голландии. А господин летел из Штатов, в Амстердаме пересадка. Он летел в бизнес классе, дважды прошел мимо. Место рядом с Мариной было не занято.

– Можно я присяду? – спросил он на третьем заходе.

– Что вдруг? Вам плохо? – Она сразу и не поняла. Лет за тридцать, одет добротно, без роскоши. Спортивная стрижка.

– Я не хочу, чтобы мне было плохо. А будет, если после возвращения в Москву у меня только и останутся сожаления, что я не познакомился с вами.

– Как пафосно. По крайней мере, у вас не должно быть сожалений, что вы плохо изучали Пушкина. Это почти как: «Я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я».

Меж тем он присел. И они познакомились. Да отчего и нет. Большинство знакомств людей молодых, как ни копни, исторически банальны.

Максим предложил довести в город, он оставлял машину в парковке у аэропорта. И когда остановил машину возле Марининого дома на Тимура Фрунзе, сказал: «Простите. Спасибо. Спасибо вам. Я к другу ездил. Он разбился в Америке, на машине. Я ездил в Луизиану. Там, под Новым Орлеаном, все случилось. Мне было невозможно одному. Спасибо».

Перед сном Марина все пыталась вспомнить лицо своего нового знакомого. Но черты расплывались, да и слова все рассыпались. Только, будто повторял он: «друга похоронили» и «было невозможно одному». – «Максим» – прошептала она, засыпая.

* * *

Нового знакомого звали Максим Петрович Ромин, и был он собой совсем не плох. Среднего роста, стройный. Как и стрижка – на вид спортивный. Еще не шагнувший в средний возраст симпатичный русоволосый господин. Он старался, и получалось – так и выглядело: идет молодой господин. Но не красавец, да и не броский. С Америкой его связывал бизнес. И трагедия – три года назад его друг и компаньон, заводила в детских играх и генератор всевозможных начинаний, Игорь, жизнелюбивый настолько, что казался определенным в бессмертие, погиб, так нелепо и пошло. Ночью, на загородной дороге, на огромной скорости машину занесло. Разбилась вдребезги. Тело Игоря вырезали автогеном. Был один и мертвецки пьян.

А начинали они браво, и двигались плечом к плечу. То было в середине девяностых, тревожном, смутном времени в России. Страна обратилась к капитализму, дух предпринимательства будоражил. Что делать? – не так уж сильно мучило, надо было незамедлительно ЧТО-ТО делать. Максим и Игорь были в первых рядах, когда поставка компьютеров приносила большие прибыли; успешно занимались недвижимостью и заработали достаточные деньги. Компания «Макгор» объединяла автосалон, четыре автосервиса и выступала инвестором в строительстве развлекательного комплекса.

– Как распорядилось нами время! – говаривал Игорь. – Да, Максим, заниматься бизнесом надо неустанно. Я в тренинге. Ведь не зря я целыми днями пианино насиловал, настойчивый был, такой нахрапистый. И, наверное, стал бы таки джазовым пианистом.

– Ты, как есть теперь бизнесмен, так и будь им. Я так думаю, что современный бизнес – это состояние духа, заряженность. И у нас нет возможности расслабляться. Пока что.

– Но дай хотя бы помечтать. Может, когда я стану богат, чтобы сделать что-то для души. Я хотел бы. Представь – пусть это будет такое музыкальное зрелище. Ну, положим, «Болеро» Равеля. Крещендо в музыке и чередование состояний и ситуаций на сцене. От возникновения – развитие, становление, взлет и, наконец, – к смерти. Замкнутый цикл, и…

– Твоим явившимся мечтам нужна быстрейшая разрядка. Сегодня вечером нас звали на банкет. Там есть рояль. «Директор холдинга исполнит несколько джазовых композиций». Пусть послушают, как художник от бизнеса свои планы в нотной шифровке представит.

* * *

Сестра Игоря, еще до начала перестройки, уехала в Америку на постоянное место жительства – брак с собиравшимся в эмиграцию евреем. Совместные переживания и период адаптации сблизили пару и сделали действительной семьей.

– Съезжу-ка я к Ольге в Нью-Йорк. Давно зовут. У супруга ее, Эпштейна, отпуск. Так обещает прокатить по Штатам, просветить. Да и братишку Олега возьму, на будущий год школу кончает. Пусть посмотрит – многие сейчас заграницей учатся.

Поездка была недолгой, но результативной. Самого младшего брата миссис Ольга просветила в плане возможностей дальнейшего образования. Бездетные Эпштейны предложили Олегу поселиться с ними. А Игорь, цепким взглядом делового человека, усмотрел возможности сотрудничества с американской автомобильной компанией и привез проект договора на открытие совместного бизнеса – идея не абсолютно оригинальная, но могла быть прибыльной.

– Подержанные автомобили в Штатах – их не убивают, как наши. Дороги хорошие. Да и гоняют их, как правило, не дольше трех лет. Много модификаций. Их просто сдают, чтобы новый получить. Уже люди солидные начали возить к нам такие машины. Что за проблема – пароход и растаможка. А спрос у нас…

Договор подписали. Компания «Макгор» открыла еще один салон – по продаже подержанных автомобилей из США. Игорь контролировал этот сегмент, регулярно ездил в командировки. И из одной не вернулся. Трезвенник, водитель от Бога, человек дисциплины и долга, он разбился на ночном пустынном американском шоссе в пьяном безобразии.

* * *

– Да, Марина, что уж говорить – жребий мой измерен.

– Ну, сегодня, может ваша жизнь и продлится, Максим Петрович, а завтра – как знать, как знать?

– Нет уж, вы обещайте мне, что если ваша воля, то и завтра, и впредь.

– Нет, Максим, это я филолог. Мне сам Бог велел как-то стилизованно выражаться. А вы – двадцать первый век на носу, и господин такой солидный.

– Так куда мы отправимся радоваться жизни?

– Поедем, а там решим. Можно я за рулем?

Они сблизились достаточно быстро. Максим звонил и возникал, а Марину сначала просто согревало такое внимание. А потом вдруг он стал ей симпатичен, и даже приятен, и даже нужен. «А почему бы и нет?» Ей уже не казался странным некий стереотип, пожалуй, даже протокольный распорядок, который Максим привносил в их свидания. При встрече он был оживлен и находчив в беседе, а потом как бы выговаривался и только больше поддакивал и все смотрел на девушку, подчас отвечал невпопад. Ее это смущало. И все же привычный ироничный настрой нашептывал ей, что «настоящее чувство молчаливо». Но что это – любовь? «Если да, то все же это достаточно прозаичная сказка» – мелькало у Марины порой. «Может, это пролог, а потом – все закружится» и она смотрела на спутника с гордостью. Неброский, но четко мужское начало.

Вечер в китайском ресторане пролетел незаметно. Много полушутливой болтовни, только порой Марина ловила серьезный, пытливый настрой во взглядах Максима. И начинала что-то выискивать на столе, прежде чем опять встретиться глазами. А в конце ужина Ромин представил как бы проект.

– Я говорил – прошло больше трех лет как компаньона моего Игоря не стало. И я должен – не памятник, он жив для меня. Игорь, хоть и деловой был, весь в бизнесе, но мыслил он образами, и часами за фортепьяно – не привязывали же, это артист жил в нем, художник. Так. Хотел он перфоменс сделать, рассказывал свои планы, и Равель чтоб звучал. А я думаю – лучше будет сделать фильм. Отснять многое. И туда же вмонтировать кадры с Игорем, у меня сохранились. Мне посоветовали взять «Картинки с выставки» Мусорского, для оркестра переложенные – вот тебе и Равель. Оркестровка ошеломительная. Я уже общался с режиссером, он кинодокументалист, но тем и лучше. Он написал сценарий. Ты же говоришь, подруга у тебя танцует замечательно. Одну картинку – не помню, как называется – он хочет хореографию. Может, попросим ее.

– Нет вопросов. Мы даже можем в студию сегодня заехать, как раз занятия.

И они вышли под руку на Тверской бульвар, и прошлись немного в сторону площади Пушкина до перехода, чтобы сквозь два потока транспорта пересечь бульвар. И только ступили на мостовую, не сделали и пары шагов, и едва успели отпрянуть: на огромной скорости, чудом не задев, промчалась мимо темная машина и стремительно исчезла вдали. Было страшно.

Они застыли на тротуаре. А полукругом сзади прохожая публика недолгое время обменивалась впечатлениями, разделив ситуацию на аспекты: кто-то благодарил судьбу, что такая видная пара избежала гибели; кто-то клял лихача. И общее мнение было, что таких мерзавцев надо лишать прав и сажать. Только «видная пара» не стимулировала незадачливых сострадающих. После недолгих минут оцепенения пара выбралась из сочувствующей кучки и все-таки пересекла проезжую часть до бульвара. Встревоженные сердца бились в унисон. И через площадь на них дружелюбно смотрел Александр Сергеевич.

– Выходи за меня, стань мне женой. – Максим держал Марину за руки. И крепко обнял, когда она прижалась к груди.

* * *

То ли в продолжение хода событий, может, вследствие стресса. Или всецело захватило чувство. Но в этот вечер они стали любовниками. Ромин был изумлен и, невольно, испуган, осознав, что ласкает в объятиях девственницу. Но Марина, с огромным доверием и всем пылом юности, приняла акт физической связи с Максимом, как законный этап их духовной любви. В отношениях появилась нежность и, явственно читаемая на лицах, общая тайна.

– И я тебя познала, как ты познал меня. Песнь песней. Двадцать первый век.

* * *

– Ты как Катрин Денев в молодости, моя невеста, девочка моя.

– А я-то думала, что я Венера Боттичелли, или Николь Кидман на худой конец. Максим, ты – не как кто. Ты – это ты. Не Брэд же ты какой-нибудь Пит, и, слава Богу, не Том Круз. Давай завтра никуда не пойдем. И за день просмотрим множество книг с иллюстрациями и журналов, и определим, как кто мы или как никто.

– И так ясно: ты умная, как Софья Ковалевская. Самая умная.

– А ты, как Аполлон – древний человек, названный так за красоту.

Но, между тем, такие содержательные беседы длились недолго. Бизнес Максима требовал постоянного участия, а он, так сказать, несколько «отпустил бразды правления». Да и у Марины занятий никто не отменял. Супружество не обсуждалось, воспринималось как нечто последующее.

– Я хочу познакомить тебя, представить всем мою невесту.

И они стали выезжать. Гости, рестораны, тусовки, походы в концерты, «где надо быть». Марина не была дикаркой, но круг общения Максима – бизнес партнеры с супругами и подругами – был ей чужд и не нравился. И это напрягало. Хотя, ради Максима, она старалась быть любезной и общительной. Правда выходило, что статус «невеста» практически определялся как должность, с полномочиями и обязанностями, и Максим в светской жизни существовал в другом образе – казался деланным, жестким, чужим.

– Это временно, – все повторял он. И, как-то, Марина не выдержала.

– Что временно? Самодовольные полудурки с Альбинами, Кристинами, Элеонорами Яковлевнами?

– Нет, то, что ты встречаешься с ними. Ну, может, придется пригласить кого-то на свадьбу. А потом мы будем жить своей жизнью. Но для того, чтобы нормально шли дела, требуется имидж. Никому не нужен партнер – загадка.

«Может, оно и так. Жизнь покажет. Любовь не вечный праздник», – думала Марина, – «и я не Софья Ковалевская».

* * *

На факультете, помимо занятий, Рябинину еще попросили помочь американским исследователям древнерусской литературы – два преподавателя с переводчиком. Нагрузка дополнительная. Благо переводчик – Алик, Маринин ровесник, был из русских переселенцев. Москву прекрасно знал, по городу их таскать не надо было.

Чудной он был, этот Алик, занятный. «Пойдем, говорит, старушка, я тебя кофеем напою». «Да мне некогда, прости». – «Уж куда там когда, если дядя поджидает каждый день. Кто он тебе – муж?». «Да нет». – «Ну, вот это и славно. А то запер бы тебя в клетку, а ты птица свободная, да?». – «А что это ты за птица, что вопросы задаешь не по теме? В древнерусской литературе нет страниц моей истории». – «Все в ней есть. «Все было в старь, все повторится снова». Приезжай летом в Нью-Йорк, я тебя на «Феррари» покатаю. Любишь скорость?» – «Какой русский не любит быстрой езды?» Но больше я люблю «Житие протопопа Аввакума». До завтра».

А Тина все спрашивала: «Замуж – не замуж, понятно. Но ты говорила, ему танец нужен для фильма. Вот и приходите, познакомишь с женихом».

И вечером, – Марина напомнила, Максим загорелся, – поехали они к Тине на занятия, в студию.

* * *

По дороге Максим рассказывал о разработках сценарного плана, что они с Федоруком (режиссером) придумали:

– Так вот. «Картинки с выставки» у композитора завершаются безумно торжественно. Апофеоз называется «Рассвет над Москвой-рекой». Или «Богатырские ворота». А Федорук предложил – сделать на эту часть зарисовки нашей свадьбы, потом кадры с Игорем, – еще подумать надо – как? А потом – уход камерой на природу. Я думаю финал правильный, от частного к общему и вечному? Ну, что ты молчишь?

– Да, да, решайте, это ваши планы, – Марина соглашалась, не моргнув. А в голове, все, знай, крутилось: «тачает сапоги пирожник и кружева прядет сапожник. Что он о свадьбе, да о свадьбе. Нет, чтоб я слушала слова любви».

– Ну как ты, такой одержимый Тарковский, контроль ведешь строительным подрядам? Коррекцию проводишь разным сметам? Все это успеваешь и умеешь, мой ненаглядный господин Максим Петрович? – и она вопросительно вглядывалась в жениха, пока он парковался.

– Потому, что я люблю тебя. Your love has given me wings – и они поцеловались. И, в обнимку, подошли к подъезду с лаконичной вывеской «Студия современного балета». Марина постаралась отстраненно объективно оценить спутника. Он как раз посерьезнел перед знакомством с лучшей подругой невесты. И решила: – «Да!». Тине позвонили на мобильный, она вышла навстречу. Волосы лентой подобраны со лба. Балетная репетиционная экипировка. Накинутый махровый халат, чтобы «не остывать». – «У нас „классика“ заканчивается» и «Очень приятно», – Максим встретил прямой и оценивающий взгляд. Тина казалась маленькой, пониже Марины, тем более без каблуков. Но встреча с ней сразу делалась событием. Вас захватывала энергия, переполнявшая Маринину подругу. Энергия доминировала, в голову не приходило оценивать Тину по степени различных достоинств. «Артемида, кажется, охотница. На нашей почве. Огонь» – пронеслось в голове у Ромина. Из зала доносился широкий вальс и убедительный женский голос, вдохновенно диктующий последовательность движений.

– Сейчас будет перерыв, я вас познакомлю, и переговорим, – Тина адресовалась к обоим, но смотрела теперь на Марину, глаза в глаза. А у Максима зафиксировалось: «Тина красивая, смугляночка, Но не проста.», – и он с теплотой посмотрел на невесту, чуть сжал ей локоть.

Рояль отзвучал, в зале неровно зааплодировали – так балетные благодарят педагога за урок. Распахнулась дверь, кто-то вышел. Тина сказала: «Подождите», и буквально через минуту пригласила войти.

– Да, проходите, – балетмейстер стояла у рояля. Что-то писала и не двинулась навстречу. Только, когда гости прошествовали вдоль зеркала через весь зал, женщина подняла голову, и обнаружилось, что она молода. «Лет двадцать семь», – подумал Ромин, а Марина – «да ей не боле тридцати пяти».

– Меня зовут Елена Ниловна, я преподаю в театре и в студии. Тина рассказала о вашем предложении, я знаю музыку. – И, вопросительно, взглянула на Максима.

Елена Ниловна, она умела слушать. Слегка отвернув голову в сторону и как бы уйдя в свои мысли; чуть опустив веки, так что прикрывались глаза. А у Максима было ощущение, что не он один рассказывает замысел. А, будто ведут они обсуждение с этой необычной (такое впечатление) балериной Еленой Ниловной, что рассказ приобретает образность. И какие-то дополнения продолжали вертеться в голове, когда он смолк.

Марина пыталась вспомнить, на кого же похожа преподавательница. «Да, Господи, она же совсем как Лиля Брик. Те же четкие и загадочные черты. Но это не подражание, это такой тип. Декаданс. Как ты попала в наши дни, как живешь в них?».

Елена Ниловна прошлась, задумчиво, по залу. Да, то, что балерина, по ней читалось за версту. Воспитанное тело неуклонно соблюдало усвоенные с детства навыки классического танца. Она не ходила, не семенила, не шагала – она плыла и горделиво несла себя в неторопливом движении. Действовало это завораживающе. Марина – так даже невольно вздрогнула, когда Елена заговорила:

– Я попробовала представить, как это может быть. И надо вслушаться в музыку, у меня есть «Картинки» с Рихтером, и в оркестре. Маазель, кажется, дирижирует. И давайте встретимся с режиссером, важно знать, что будет в кадре до и после. И в каком ключе сам танец будет отснят. Не будет же это просто сценическая версия, – речь лилась ровно, будто рассказ о недавних деловых событиях, а не размышления о неожиданном заказе. Елена продолжила: – И, если есть время, поприсутствуйте у нас сегодня. Посмотрите, как мы работаем. Может, и не нужны мы вам. Что за кот в мешке? Других балетмейстеров хватает.

– Мы хотели, чтобы Тина, – начал, было, Максим.

– Насчет Тины – это верно. Но она станцует все – и что Бежар поставит, и Ратманский. Правда, я знаю ее возможности и буду при постановке видеть, каким будет воплощение. – Елена перевела взгляд с Вербиной на гостей. – А сегодня я хотела показать студентам, как по-разному можно трактовать классику. Это даст представление, о моем подходе к творчеству. Раз уж вы с планами, так должны вникать.

Перед уроком джаз-балета Елена Ниловна вернулась в зал одетая также, как студентки. Задание надо было показывать. Она обозначала требуемое в полноги, но мастерски и изящно. То, в чем ученики совершенствовались, на сцене и в телевизоре делалось исполнителями с легкостью. На сцене был результат, продукт. А на уроке Максим с невестой увидели, как оттачивается каждое па, каким трудом достигается виртуозность.

Тина упивалась движением. Будто языческая жрица, совершающая тайный ритуал, она самозабвенно проделывала заданные педагогом комбинации. И получалось здорово. Тело было создано для танца, а темперамент захлестывал. Марина любовалась и изредка, с гордостью, посматривала на Ромина.

Урок закончился. Все были на исходе сил.

– Спасибо. Отдыхайте. Не садитесь, подвигайтесь еще. Послушайте, – Елена Ниловна, в черной балетной пачке с удлиненными полями, сомкнула кисти рук в замок и будто разминала их во время рассказа.

– В начале двадцатого века, еще до «Дягилевских» сезонов в Париже, в Петербурге должен был состояться вечер балета. Юная балетная прима, восходящая звезда, сетовала молодому хореографу, который «все мог», что придется танцевать уже известные всем номера. «Сыграйте» – и балетмейстер передал музыканту ноты. Сорок минут, всего лишь сорок минут. Но больше было и не надо. Два гения и вдохновение. Анна Павлова и Михаил Фокин дали миру «Лебедя» на музыку Сен-Санса, – Елена слегка опустила голову, поднесла руки к подбородку, на секунду зажмурила глаза. На протяжении дальнейшего повествования она оставалась у рояля и перемещала взгляд по лицам присутствующих. Каждый, на мгновение, становился ее доверительным собеседником.

– У Павловой был зачарованный лебедь. О смерти в ее песне не было ни слова, это был гимн Красоте. Анна Павлова скончалась во время турне – ее час настал нежданно. Последними словами были: «Приготовьте мой костюм лебедя». Вечные гастроли по истории Искусства.

Потом появился «Умирающий лебедь». Галина Уланова сделала миниатюру трагедией. Отчаяние при расставании с прекрасной жизнью, последний порыв и примирение с неминуемым уходом.

Плисецкая – гордая, царственная птица. Фаталистка – не страшно умирать, смерть – это тоже часть жизни. Природа бессмертна. Божественная Майя.

– То, что хочу я вам показать, это попытка решения чисто актерской задачи. Я хочу показать вам, что в искусстве никогда не нужно стараться сделать кальку с эталона. Кто-то метко сказал: «Будь собой, другие места уже заняты». Подумайте – а если лебедь не хочет жить? Или, вдруг, он играет со смертью: орел или решка – все равно. Индивидуальность, выявление ее – эта задача стоит перед нами. Мне, кажется, здесь собрались единомышленники. Я давно уже «говорящая» балерина, но попробую показать свой эскиз на тему шедевра. Только поставьте диск. Пусть звучит виолончель.

Елена ушла в левый верхний угол зала. Зазвучала музыка. Началось знаменитое скольжение спиной к зрителю вдоль пространства сцены. Руки сливались с арпеджио арфы.

Но она повернулась анфас. Странное, страстное пламя горело в глазах. Исполнительница неукоснительно выплетала канву танца. В музыке и в движении зафиксированы два всплеска. Как Елена сумела их отразить и наполнить! Безусловно, она была хорошей балериной. Даже не на пуантах и в четверть ноги Елена танцевала впечатляюще; изящность и утонченность облика, в сочетании с абсолютной убедительностью каждого движения, завораживали. А эти два всплеска у нее обернулись пароксизмами страсти. Далее все стало стремиться к угасанию. И, наконец, этот неожиданный лебедь почти успокоился в финальной позе на полу. Как вдруг Елена, резким движением шеи, вскинула голову и, – когда отзвучала последняя нота, – глаза, исполненные надежды, остались устремленными в зал.

Зрители, на вздохе, выдержали паузу. А потом студенты чуть не отбили ладони в аплодисментах. Максим и Марина тоже хлопали. Только девушка это делала, как бы стесняясь своего присутствия. «Да уж, заказчики приехали, меценаты» – стыдливо пронеслось в голове, но она посмотрела на Тину и успокоилась. Та уже подходила к ним, открытая и приветливая: «Вы подождете?», и, получив подтверждение, скрылась в раздевалке.

Максим хотел было что-то выразить, но Елена Ниловна такую возможность ему не предоставила. «Вот так, дорогие гости», – она остановилась с ними на секунду, серьезная и замкнутая. – «Мой телефон», – протянула визитку – «Ваш режиссер. Думаю, будет нормально, если он свяжется со мной в конце недели. Спасибо», – и она стала ускользать, лишь добавила: «Если не передумаете».

– «А как фамилия этой преподавательницы, этой учительницы лебедей?», – спросил Максим у Тины на выходе.

Марина странно на него взглянула. А Тина ответила: «Гусева».

* * *

Конец вечера провели втроем. Ужинали и разговаривали.

– А почему такая молодая балерина, и только преподает? Ей бы на сцену, ведь танцует она замечательно, – Марина озвучила вопрос, возникший у них обоих. Максим даже чуть склонился к Тине, подчеркивая интерес.

– Елена то ли в аварию попала, то ли что еще случилось, но травма была серьезнейшая. Ее счастье, что инвалидом не осталась. Давно это было. Танцевать по-настоящему нельзя. Она замечательно движется, в каждом па безукоризненный профессионализм. И актриса – тут слов нет. Ей бы режиссера – была бы звезда.

– Ну, а что там у нас с теми, кто звезды изучает? Анна Андреевна обещала выбраться в Москву.

– Да, мама приедет одна и скоро. Стосковалась. А вы так и не вспомнили номер машины, что чуть не отправила вас на тот свет?

– Какое там. – Марина как бы через силу покачала головой. – Но такое не забывается. Будто специально на нас летел. Номер был абсолютно смертельный.

– Да, Марина, сейчас смеешься. А ведь были на волосок – у Максима выговорилось очень серьезно и даже горестно.

Перед прощанием Тина поклялась, что не оставит в покое Елену и постарается ускорить творческий процесс.

– А мама приедет – приходите. Я сразу дам знать.

– Сегодня же ей позвоню. Мы ждем ее. Пускай не медлит.

– Так и порешили, – откланялась Тина.

А Максим подытожил: «До скорого».

* * *

Но следующее событие не заставило себя ждать. Максим собирался праздновать день рождения. Матушка, как он ее называл, умерла. Отец жил во Внуково, Максим часто навещал, благо – совсем рядом. Отец с трудом передвигался, ноги не слушались. Тетушка, сестра матери Максима, вела дом и помогала Петру Михайловичу.

– Так что, Мариша, ты моя главная родственница. Будешь царицей бала? – Максим вопросительно смотрел исподлобья.

– Нет уж. Могу быть царицей Мира, Владычицей морскою, но царицей бала – уволь. Царица бала в современном ресторане – это поп-дива, или шоумен. Тебе нужен распорядитель?

– Да нет, все само как то образуется. Но только ты – не главная гостья. Ты – главный подарок. А Тину одну приглашать, или у нее есть кто?

– У нее всегда кто-то есть. Ты пригласи, а она сама разберется.

Конец июля выдался не слишком жарок, но давал себя знать. Кто-то предложил, а Максим ухватился за эту идею – устроить праздник на теплоходе.

– Здорово, – сказала Марина, – А если это в один вечер, то где же просторы, где широта водной глади?

– Смотри, какие вечера ясные. А теплоход – прекрасный ресторан на плаву. Несколько палуб для танцев и прогулок; речной ветерок, движение.

Двадцать восьмого июля к семи часам вечера гости стали съезжаться к причалу у Устинского Моста на Москве-реке. Тина приехала одна. К ней тут же прилепился Саша Федорук, режиссер предполагаемого фильма. И собрались «нужные люди». Те, кого Максим сумел найти в Москве.

Тина, помимо подарка, передала Ромину что-то типа письма в конверте.

– Елена Ниловна поздравляет.

Он тут же вытащил вложенный листок, и отошел чуть в сторону, приклеился глазами. Это было стихотворение, но специальное. Начальные буквы каждой строки стояли поодаль, были пропечатаны красными буквами, и сверху вниз читалось посвящение: МАКСИМУ. А, в целом, послание выглядело так:

М не выпала большая честь

А дресовать Вам поздравленье

К о дню рожденья – повод есть

С обрать гостей, к столу присесть

И выпить что-то для веселья.

Мы все взрослеем постепенно.

У дачи. Гусева Елена.

У Максима возникло ощущение, что сделана большая глупость. Не догадался попробовать пригласить эту загадку, эту Жар-птицу. Она сама прислала ему «перо». Вернее – пробу пера.

В конверте он нашел подарок номер два. Диск, без какой-либо пометки содержания. К счастью, Тина была рядом.

– Это «Лебедь», – объяснила она – давнишняя запись. До травмы. Елена танцевала на концерте.

Они беседовали на крытой палубе. Прибывшим предлагали что-то выпить, кто-то еще опаздывал с приездом. В нише, маняще, темнел экраном огромный монитор.

– Марина, вот. Тут Тинина учительница танцев прислала поздравление. И запись «Лебедя» с концерта, она танцевала на публике. Не хочешь посмотреть?

Рябинина взглянула, удивленно.

– Гости твои. Тебе решать, что делать. А я хочу, конечно. Не все кому то улыбаться и что-то лопотать.

Максим распорядился. Монитор ожил. И по глади голубого экрана, мелко-мелко перебирая ногами, на пуантах, направляя крыльями рук в рисунок безупречного танца полет юной души, в белоснежном оперении, проплыла та, что поделилась с Максимом по опыту прожитых лет: «Мы все взрослеем постепенно».

А гости, по окончании просмотра, окружили виновника торжества. «Ну, Ромин, теперь мы знаем секрет маршрута. Плывем мы к лебединому озеру, а это представили гида. Отличный экземпляр. Эй, там, швартовые, отдайте-ка концы» Так начался этот праздник.

Но, вместо ощущения простора, Марина будто задыхалась в вакууме. Отрезанность от суши, хоть до берега рукой подать. Вынужденное соседство с малоприятными людьми. И одиночество, хотя Максим не отпускал ее почти ни на секунду. «Все это временно» – твердила без конца. Но эта установка не работала. Лишь будила вопрос – «А зачем?»

И вдруг, за спиной, Марина уловила в разговоре свои, с Максимом, имена. Не оборачиваясь, слушала слова, а суть их раскаленным железом вертелась в душе.

– Ну, Ромин как увидел ее в самолете, так начал окручивать. Представь, сколько Вдовин сейчас стоит? И такие персоны не беднеют. А она единственная дочь.

– Только напрасно он всякие гуляния устраивает. Такую банкноту надо под брачный договор, и в церковь. Или ЗАГС. Одно из двух. Немедленно.

– А то ее по частям растащат. Кто красоту от шеи до макушки, кто-то что ниже, но куда похуже.

Она вышла на свежий воздух открытой палубы. Отстающие берега Москвы-реки представлялись незнакомыми таинственными поселениями.

И вдруг подошел господин. Такой выхоленный и гламурный. И, не вступая в разговоры, сразу выставил предложение:

– Вы, Марина, такая славная, интеллигентная, молодая и броская. Вот моя визитка. Когда вы с Роминым расстанетесь, я буду счастлив с вами встретиться. Мы можем поехать в Средиземноморский круиз, не то, что в болотной тине бултыхаться.

– Кто вы? Что вы? Он мой жених, – Марина прошептала, почти не разжимая губ. А, мысленно, так вовсе не сдержалась: «тварь ты такая зализанная».

– Ну, вы-то у него невеста не первая. Да и не пара он вам, – и, не дожидаясь ответа, ускользнул во внутреннее помещение, не оставив следов своего присутствия.

Что-то еще происходило. Среди сплетенья голосов внезапно выскочил один.

– И что же Ромин в своей Марине, такой плоскодонке, с пришитой к нелепой фигуре красивой головой, сумел откопать? – Марина глянула в сторону голоса, и попала на отклик второй собеседницы, – Говорят, у нее невероятно богатая родня.

– «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина?» – пропел кто-то, неожиданно.

Но, наконец, поздний вечер и долгожданный Устинский мост подтвердили, что что-то все-таки временно.

Максим Ромин успешно проплыл сквозь рубеж середины четвертого десятка.

* * *

Обе девушки хотели и смогли приехать в Шереметьево – прилетала Анна Андреевна. Рейс чуть задерживался, и они вновь вспомнили о дне рожденья на воде.

Тину несколько беспокоило, что случилось, когда Максим, после парохода, захватил и ее, чтоб подбросить домой. Марина устала, да и настроение что-то было не то.

– Ну, ладно, – сказал Максим невесте, – Поднимайся в квартиру. Может, душ пока примешь. Освежишься, и все пройдет. А я Тину отвезу, и вернусь. И в машине приставал. Почти дошли до дела. Но Максим вдруг резко остановился в действиях, поправил внешний вид. «Через год встретимся», – сказал он, и, высадив Тину, умчался. И Тина молчала. Так дико и нелепо мог выглядеть ее рассказ о женихе в преддверье свадьбы.

– Да что мне до них, я их просто не видела – отмахнулась Тина от всех плававших гостей. – Что меня волнует – все же, не вижу я тебя женою Максима этого. Он, вроде, нормальный. И даже почти пятнадцать лет разницы – ерунда. Но. Не твое это, Мариша, быть женою нувориша. Тебе нужен человек, чтоб вы жили, душа в душу. Спутник по жизни. И чтобы эту жизнь вы вместе строили. Ну, не знаю, мне так кажется.

– А я не думаю о том, кто для чего мне нужен. Максим сумел меня достать, и крепко держит. В нем есть, что женщин может удержать. Да не это важно. Я сама себя с малых лет строила. Сомнительно, что вместе с кем-то строить, есть идеал любви. – И продолжала. – Только вчера он спрашивал – когда? Максим мне не чужой. Я думаю о нем. Но, видит Бог, со временем я думаю все хуже.

Тина посмотрела на подругу с сочувствием, и вздохнула:

– Слава Богу, мама приезжает. Пусть она посмотрит. А то уж замуж невтерпеж.

Анна Андреевна расцеловала обеих, отступила на шаг, пристально оглядела. И девушки опять приникли к ней, застыли на минуту. Возникло чувство просветленного покоя, и защищенность наполняла души.

– Анна Андреевна, да вы какая-то прозрачная, как горная река. Да, Тина, мама-то твоя какая ясная.

– Будешь тут ясная, когда три года в горах, – ворчала Тина, а глаза радостно блестели, – Питалась воздухом и травой.

– Ну, будет тебе, дочурка моя строгая, – Анна Андреевна поправила волосы и без того хранившие аккуратность – Вот вы – красавицы у меня. Совсем взрослые девицы.

– Да мы уже и старушки почти, по теперешним меркам. Теперь время пятнадцатилетних – не унималась Тина. – Давайте быстрее. Пробки. До дома едва ли доберемся за те часы, что ты была в полете.

Анна Андреевна смотрела радостно. Девушкам три года ее отсутствия показались вечностью – столько событий вместили они. Анна Андреевна по-другому чувствовала время. Для Анны Андреевны это измерение начинало работать только тогда, когда она выходила из своего уединенного мира. И начинала жить заботами и чаяниями тех, кто ей дорог.

Анна Андреевна приехала в Москву. Вечер, наполненный разговорами, рассказами, обменом впечатлений, успокоил бурную радость встречи и настал момент, когда молчаливые паузы, не в тягость ни кому, возвращали мысли Марины к насущным проблемам. Тина вспомнила о неотложном телефонном звонке и вышла. Анна Андреевна взяла Марину за руку и заговорила вполголоса:

– Ты, родная моя, мучаешь себя, но ответ ведь сама отыскала. Может, не сформулировался еще четко, но есть.

– Так не выходить мне за Максима? Он мне близок. – Марина шептала еле слышно.

– Ты знаешь ответ.

– Можно я с Максимом завтра приду?

Марина вглядывалась в родные, но такие непознаваемые глаза. Еще днем они зеленели малахитовыми переливами. А сейчас утонули в ресницах и лишь порой поблескивали черным жемчугом.

– Приходите обязательно. Но не устраивай ему смотрины. Познакомимся, поговорим. Только знай: может и через трудности, но у тебя все хорошо сложится. А сейчас ответ один. И он в тебе созрел.

* * *

Марина не смогла себя сдержать. Она знала, что ответит Ромину. Но ей хотелось, чтобы Вербина сочла оправданной ее любовь. А самого избранника – достойным. Марина открыла Максиму секреты про чтение мыслей.

– Так что же мне делать, когда перед нею, как голый.

– Ты помнишь «Стихи о Советском паспорте» Маяковского? Вот и читай их про себя. И это будут твои мысли. А если что-то не пойдет, то рисуй, мысленно, сугубо положительные картины. И, что видишь, то через свою голову и пропускай.

– Какая это полезная технология, чтобы выглядеть загадочным! «Что видишь, то и пропускай». Такой подход к мыслительным процессам мог только истинный филолог предложить.

– И очень важно: чем сильней твое внимание к картинам в твоих мыслях, тем больше впечатленье, что все они твои. Я вижу, слышу – все звучит, как бред. А мне, порой, абсолютная правильность речи претит настолько, что так и тянет исковеркать все подряд.

– Не надо, пожалуйста. Мне надо хоть что-то улавливать, когда тебя слышу. – И шутки понимать – не грех. В моих речах любое слово – откровенье.

– А ты сама – мое открытие. Дай я тебя запатентую.

– Нет, ты меня уж слишком часто видишь. А если видишь, то не пропускаешь. И это трудно твоей бедной голове.

* * *

Анна Андреевна их встретила приветливо.

– Да, я и есть родительница Тины. И Марина мне как дочка. Вы садитесь удобней. Скоро Тина придет – будем чай пить.

Гости заняли кресла. Анна Андреевна присела на диван и обратилась к Максиму:

– Девочки вчера мне рассказывали: и как на пароходе плавали, и как вы фильм задумали снимать, и руководите вы в разных местах. Я и подумала – какой солидный господин. А вы так молоды. Можно без отчества называть?

– Да что вы, к любым чертям, какое отчество? А я и представить не мог, что у Тины такая молодая мама.

– Моя молодость в них, в девочках теперь живет. А за комплимент спасибо. Максим, я все с мужем, в командировке. Людей видим мало, обсерватория закрытый объект. Расскажите о себе немного.

– Как я докатился до жизни такой? – и Ромин улыбнулся. Марина утонула в кресле.

Марина знала его историю как трудное становление человека Максима Ромина. Но в рассказе по запросу все произошло четко, просто и быстро. Максим будто рапортовал об успешно проделанной работе.

– А вот девочки говорили – друг у вас погиб? – напомнила Анна Андреевна.

– Да, друг и компаньон. Почти четыре года прошло, в Америке. Трагическая история. И непонятная.

– Как же вы теперь? Другие компаньоны?

– Нет, стараемся справляться. Помощники, заместители на всех подразделениях.

– Вот что, молодые люди, – во время возникшей паузы Анна Андреевна поудобней устроилась на диване, – у меня перемена климата, да и привыкла – порой, среди дня, – как бы уйти в себя, сделать паузу. Тина скоро будет. Может, вы побеседуете? – думаю, есть о чем поговорить, – а я тут помечтаю немного. Не буду мешать? И Анна Андреевна несколько расслабилась, прикрыла глаза. Марина начала пытать Ромина, как все-таки выглядит подробный сценарий, разработанный Федоруком. Тот объяснял достаточно невнятно.

– И зачем балетмейстершу напрягали? Они с Тиной уже в процессе.

– Все будет. Может, мы сначала танец отснимем. Будет отправная точка. И все пойдет, как по маслу. Смотрите. Завидуйте.

– Если задумали, так надо делать. У тебя же в бизнесе все по четкому графику. А вдруг выскочит автомобиль, как на Пушкинской, и поминай, как звали, – Марина убеждала полушутя-полувсерьез.

– По теории больших чисел вероятность повтора такой ситуации…

– Все, все, все. Не могу слушать. А вдруг это не случайность, а злой умысел?

– Как будто ожогом рот? Типун вам, простите, конечно, девушка, так сказать, на язык.

– Это вам типун, и никаких извинений.

Пришла Тина, приготовили чай. Говорили о том, о сем. Марина, порой, замечала, что Анна Андреевна пристально поглядывает на Ромина. Настало время уезжать. Распрощались. Вербина старшая попросила Марину заехать завтра в удобное время. Результаты «смотрин» интересовали девушку. Но Марина смотрела на Максима с особой теплотой. И легкостью. И болью. Может потому, что все же сожалела о неотвратимости созревшего в ней ответа.

Ветер гнал по мостовой первые желтые листья.

* * *

Максим говорил: «Ну почему? Ну почему? Что не так? и в чем моя вина?» Марина смотрела на него нежно и отрешенно. Молчала. Нежность во взгляде настраивала Максима повторять вопросы вновь и вновь, вслух и про себя.

Он не знал, что прощальная грусть непреклонной Марины, не о нем. А об опыте первой и взрослой любви, чей огонь загасили плевками.

Медленно и молча, проследовали они от памятника Грибоедову к Чистым Прудам, молча сели на лавочку.

– Почему, Марина, объясни же мне, – Максим ждал и заслуживал ответа.

– Потому что не надо делать жестоких ошибок, когда можно не делать их. Все было искренне и правильно. Ты мне близок и дорог. Я думаю, так будет всегда. Ты говоришь, я много значу для тебя. Спасибо – и она задумчиво опустила голову.

Максим смотрел на нежный изгиб шеи, прекрасный трогательный профиль, завитки белокурых волос. – «Останься» – прошептал он. Марина распрямилась и посмотрела ему в глаза.

– Эта была общая страница. Она сохранится в книге моей жизни; ты, я думаю, не захочешь вычеркнуть ее из своей. Но она закончена, и мы должны перевернуть лист. Я знаю, звучит патетично. Но бывают ситуации, когда только высокий слог может ничего не испортить.

* * *

Тот, кто инициирует разрыв, себя не избавляет от страданий. Марина пыталась латать бреши сторонними образами, но все вращалось вокруг горечи утраты. Своих иллюзий, своей чистоты. Ни на чей счет она не заблуждалась.

«Летучих нимф был полон пруд лазурный, дриадами одушевлен был сад», – шептала она строки Шиллера. – «И я, словно дриада, чудесным деревом цвела. Ты подрубил меня под корень. Потому, что хотел не меня, а с папиным богатством породниться. Так в древних мифах некто Эрисихтон в священной роще дерево сгубил. И кровь потекла по стволу, ветви сделались мертвенно бледны. Нимфа погибла, но возмездье предрекла. Эрихистон был наказан неутолимым голодом. Когда он съел, безумный, все вокруг, он начал поедать себя. И оттого погиб. Но у тебя, Максим, особый голод будет. Это будет голод по духовности. По тому, до чего ты не сможешь возвыситься. И никогда не утолишь его». – Надумала девушка такую комбинацию, и почти сама себя утешила.

«Сколько бреда вмещает моя голова!»

* * *

Анна Андреевна встретила Марину радостно.

– Ну, я вижу, поступок совершен, мудрая ты моя и решительная. – Марина, молча, прошла в гостиную, молча, опустилась во вчерашнее кресло. – Сейчас чай на травах, сама собирала. Чувствуешь аромат? – Анна Андреевна разлила напиток, присела.

– Так, а теперь послушай. Твое решение известно. Сама разобралась. А если бы не так, то я бы тебя сегодня предостерегала. Не простой он, Максим Петрович. И в его прошлом что-то темное есть. В поступках далеко не самостоятелен, кто-то направляет. Это доброжелатель, но предвзятый. А Максим далеко не управляемый, он из тех, кто рвется быть первым везде. Его «эго» превыше всего. Да, он любит тебя. Но при этом преследует цель, чтобы у него была замечательная во всех, очень важно, отношеньях жена. А стала б ты женой, и цель была б достигнута. И кто его знает, каким бы он стал. Он женится, но на той, что окажется сильней в своем эгоцентризме. А что из этого выйдет – не могу сейчас сказать, не знаю. Это достаточно далекое будущее. Главное, что вы разошлись. Потому что со всеми, кто с ним рядом, что-то отрицательное да случится. И еще – он помешан на Маяковском, все время о нем думает.

– А мне-то чего ждать? – спросила Марина тревожно и безнадежно.

– У тебя хорошо все сложится. Много путешествий, встреч. Ты будешь счастлива. У тебя чутье души безошибочное. Это свойство. Чтобы желанная судьба свершилась, надо суметь принять ее. Ты сможешь.

– А могу ли я чем-нибудь Максиму помочь?

– Скажи, пусть Пастернака почитает. Ну, а всерьез – ведь ты уже пыталась?

* * *

На факультете Вдовину ждал сюрприз. В деканате сказали, что специалисты из Америки, с которыми она работала весной, прислали запрос и приглашение – просят в течение семестра консультировать их на завершающей стадии научного труда. Колумбийский университет ждал.

– Так что решайте, Марина, будете вы академический отпуск оформлять, или командировку мы вам сделаем. Но ехать в Нью-Йорк обязательно. У нас с факультетом искусств Колумбийского университета предполагается обмен студентами. Они телемосты хотят проводить, много планов.

– Да я и не отказываюсь. Просто неожиданно очень.

– Чего ж тут неожиданного. Читаю из приглашения: «Исключительное умение не просто дать толкование трудного для нас фрагмента, но и проведение аналогий с более известными источниками. Госпожа Рябинина уже сейчас является глубоким ученым. Мы надеемся, что, кроме огромной пользы для нас, она сумеет получить у нас на факультете практику и станет прекрасным специалистом в области филологии». Нужно было письмо из Колумбийского университета, чтобы у нас открылись глаза – какое сокровище у нас подрастает. Они также направили приглашение в посольство. Надо подъехать с паспортом насчет визы.

– «Алика убью, только он мог надиктовать такую ахинею. Но здорово, черт возьми!»

А вечером Алик позвонил: «Ну что, старушенция, маляву получила?»

– Я убью тебя. Что перед факультетом на смех выставляешь – такие дифирамбы посылать.

– Э, нет. Там каждое слово – правда. Джордж и Диана именно так ценят твою помощь. Стали бы они сыр-бор городить, если бы ты им не нужна была. Пеняй на себя, что так хорошо древнерусскую литературу знаешь. Да еще и русская красавица. И как английским владеет, чтобы самое сокровенное в фолиантах раскрыть на иностранном наречии.

– Уж я тебе раскрою русскую душу, дай только добраться до тебя.

– Где раскроешь? На Пятой авеню? Или на Эмпайэр Стэйт Билдинге? – Там здорово – сто второй этаж и смотровая площадка – весь Нью-Йорк как на ладони. Только ее решеткой огородили, чтобы неповадно было приезжим души раскрывать. Встречу тебя в «Кеннеди».

* * *

А Ромин все думал и думал об одном: «Это была первая настоящая и стоящая страница. До этого я жил по служебным распорядкам и должностным инструкциям. Если такая страница закончилась, а жизнь отошлет меня к руководству по эксплуатации, я не смогу жить, как не могу жить сейчас». «Зачем я испил живой крови, лучше бы я всю жизнь питался падалью» – проносилось у него в голове, и каждый раз он будто сплевывал с отвращением. Он вспоминал, как истерически листал Пушкина, чтобы найти озвученный Мариною отрывок и мимоходом вставить в разговор продолжение. Как ходил к психологу, чтобы определить политику поведения и не выглядеть перед девочкой идиотом. Как понял, что искренность его чувства – это главное, и этого много. Не хватило лишь чуть – чуть. Максим Петрович не смог отбросить Максима Петровича. А теперь, не нужный никому, он был не нужен сам себе.

Позвонил Федорук. Постановочный период в балетной студии завершился. На пике вдохновения родились две миниатюры.

– Что так? – механически спросил Максим, и тут же встрепенулся – Едем.

Он влетел в зал и начал поедать все глазами, и не мог насытиться – так ощущал он свой неторопливый вход и приветственные обращения.

Сначала станцевала Тина. Воплотилось исступленное хождение по мукам. Заданная амплитуда метаморфоз предполагала широчайший разлет, а Тина еще перехлестывала. Музыка брала за душу, а танец Тины вырывал ее с корнем – так прочувствовал Максим.

А сверхпрограмным номером была «картинка» под названием «Катакомбы», которую Елена Ниловна станцевала сама. Не было сверхсложных танцевальных комбинаций. Все, как в музыке – аккорды, полуфразы. И томительные ферматы. Елена, как бы ниоткуда, появилась в загадочной упреждающей позе со взглядом василиска, так и переходила из одного астрального образа к другому, не открывая тайны, а извещая о ней. Максима обожгло сверкающей, пронзительною мыслью: «Елена Ниловна. Птица Феникс».

Ведь свершилось все, чего и быть не могло. От здравого порыва женитьбы на миллионах, дойти до романтической любви, до Пушкинской Татьяны. Или, как там? Все не так. Но смысл один.

И потом – этот Лебедь. Ромин сразу почувствовал, что что-то внутри не в порядке. Значит, нет аксиом, и другая идет перестройка.

И Максиму удастся прожить, что в мечтах заложил Игорь Разин?

«Так вот он, самый главный вопрос – утвердительно стучало у Максима в груди, – и Елена поможет мне на него ответить».

Простившись с Тиной, Ромин дождался Гусеву у выхода.

– Что ж, не смогли вернуться в юность? – внезапно прозвучал вопрос. – Назад, Максим, заказаны пути. А зрелость – вся ваша. Бескрайнее поле. Стройте планы.

– Буду Жар-птицу ловить. И не отпущу. Одно перо у меня уже есть. Она подарила…

* * *

Алик встретил Марину в аэропорте, и произошло это так радостно, на удивленье. Он подхватил ее на руки, бережно поставил, расцеловались. Чувствовали себя непринужденно, будто выросли вместе. Быстро добрались к машине. И понеслись по автостраде. Марина видела на карте: от аэропорта Кеннеди – по радиусу – в Манхэттен. Но они ехали другим путем.

Алик как с цепи сорвался. Неслись куда-то очертя голову, скорость запредельная. Назвать стрессом то, что испытывала Марина – не сказать ничего. Это был ужас.

Внезапно скорость упала. Они съезжали с улетного шоссе. Алик хохотал:

– Вот так вот, милая моя. Это ерунда, вот на «Феррари» тебя прокачу – век помнить будешь.

– Спасибо – выговорила Марина автоматически. Глаза не открывались, тело била дрожь.

– Да что с тобой, маленькая моя сестренка, не угодил?

Марина тяжело открыла глаза и смотрела на Алика ошарашено. Теперь ехали не спеша, постепенно вливаясь в автомобильный поток большого города.

– Слушай, прости меня, если что не так. Я всегда езжу быстро. И не подумал.

Девушка овладела собой, но сердце колотилось.

– Мне кажется, я была близка к тому, чтобы не успеть сказать Нью-Йорку ни здравствуй, ни прощай.

– Да брось, машина в порядке. Да и дорога просто скоростная, а не гоночная. Я же тебя с ветерком хотел, чтобы влетела в новый мир стремительно – вот тебе и адаптация.

– И, чтоб души не раскрывала, ее ты в пятки мне загнал.

– Нет, раскрытие души осталось в программе. Пятым номером. А сначала размещение, души-макияжи, и ужин тет-а-тет.

– Ну, со своим уставом я завтра выступлю. А поужинать с тобой придется – должен же ты меня ввести в курс дела.

Выяснилось, что квартета в работе не будет. Алик выпал. Его брали в Москву, как сопровождающего и переводчика. Сам он учился на Факультете гуманитарных дисциплин, по окончании получит степень бакалавра.

– Три года полагается, а я уже шестой бултыхаюсь. Нечего спешить.

– Джордж – преподает. Диана в докторантуре на высшей ступени – Факультете Искусств. Мне то, с таким свиным рылом, да в их калашный-раскалашный ряд. Да и вообще, не очень-то я хочу бакалавром быть. Ерунда. Я гонщиком буду.

Они пришли в японский ресторан. Освещение приглушенное и столики обособлены, соседей не видать.

– Здесь хорошо, хотя бы не в окружении сидеть, – Алик огляделся, – А то все торчат вокруг, пялятся, и вожделеют.

– Как это так, – не расслышала Марина, – кто что делает?

– Вожделеют. Что же еще? – только и делают.

– Это как это – вожделеют? Сами по себе? Тебе-то что. Видимо, объект есть.

– Вот то-то и оно-то. Нашли объект, сволочи.

– Да что за предмет у них. На тебя, что ли, «вожделеют»?

И Марина пристально посмотрела на собеседника. И даже оглядела. И разглядела. Алик – как она не видела раньше? – был собою, несомненно, хорош, и даже более. Марина продолжала говорить ни о чем, и наблюдала. Брутальный облик оброс соответствием повадок. В каждом движении головы, туловища и рук была какая-то нарочитая выделанность, демонстрация полного владения телом. Будто каждый палец, казалось, поддерживал беседу. И, в целом, Алик походил, на леопарда, лениво, в уверенности победителя, отворачивающегося от потенциальных жертв, не интересных на сытый желудок.

– Ух, ты, – Марина взглянула хищнику в глаза, – как же я тебя не видела?

– Ты видела другое: что я братишка твой и друг, красавица моя русская – Алик мотнул головой в сторону остального мира, – а там все похоть и криминал. Ты ведь не вожделеешь меня? Потому что ты другая, сестрица Маринушка.

– Слушай, американский мой сводно-двоюродный. Тебе же со мной легко и просто. Так что, если хочешь душу излить, то я вся твоя, – и Марина удивилась, как же ей с ним свободно и откровенно.

– Ты что, за садиста меня держишь? Не буду я ничего изливать, душу твою чистую тревожить. Я через многое прошел. И ненавижу всю эту похотливую свору шлюх и пидеров. Может, я найду себя, но мне в одном вопросе разобраться надо. Ну, почему так медленно? Скорость, скорость, нажимай на газ.

– Спокойно. Притормози. И доставь меня, пожалуйста, в мой, на полгода, приют. Все покоя просит. Пока. Ты проводишь завтра на факультет?

– Yes. А сначала провожу, и пожелаю вам Good night.

Венецианская комета

– Ты же ничего не знаешь обо мне. Да, близость провоцирует. Близость – это желание, настроение. А женитьба – это поступок. И фатальный, – Елена только раз попыталась остановить стремительность судьбоносного вихря. Максим сжигал мосты:

– Я не хочу, и не буду думать о практике жизни. Я узнал, что значит мечтать и любить. Ты любовь моя и мечта. Если ты выйдешь за меня, я буду счастлив. А ты будешь сиять, ты будешь собой. Чтоб жить, мне нужно чувствовать: здесь, рядом, есть звезда моего имени.

– На звезды порой находят тучи, и холоден их блеск.

– Нет. Не важно. Стань моей женой, и все будет, как ты захочешь.

– Я хочу, чтобы ты не менял своей жизни. Она сделала тебя таким. Я узнала тебя и полюбила. Пусть я буду твоей персональной любовной и культурной программой. Ты сможешь настраивать меня, включать. Господи, что за бред. Максим, я говорю, потому что доверяю. Мои привычки, мои настроения, они – мой мир, и я не хочу его менять.

– Ни в коем разе. Ты сохранишь их, а я буду думать: «Сегодня у моей супруги настроение, она по привычке ушла в себя – не будем ей мешать».

И Елена Ниловна прошептала: «Засылай сватов».

* * *

«Вы слышали, Максим Ромин женится на Волочковой»; «не на Волочковой, а на ее лучшей подруге»; «Муза ему нужна для ведения бизнеса», – пронеслись слухи в определенных деловых кругах. И реальность подтвердила – скоро свадьба.

Максиму хотелось устроить праздник из праздников. Благо, Елена против торжества не возражала. Напротив, поддерживала все предложения своего увлеченного жениха. И однажды предложила тоже:

– А не думаешь ли ты, Максим, что будет правильно и здорово пережить достаточное количество: «Горько», а потом. Пусть гости проводят молодых в свадебное путешествие, сами же веселятся всласть до утра.

– Да, да, Куда ты хочешь?

– Поедем в Венецию. Там как раз карнавал. Мы поплывем на гондоле. Сказочный город будет бурлить весельем, и ничто не помешает нам быть уверенными, что праздник в нашу честь. И все эти таинственные маски – наши гости.

– Ах, я дурак. Да и где мне придумать такое! Мы едем. А как бы еще сделать, чтобы наша память с постоянной радостью и благодарностью возвращалась к свадебным дням? – Ну, я думаю, выцарапать на дворце Дожей – «Здесь были Лена и Макс» – предложила Елена задумчиво.

Свадебные события соответствовали замыслу. Только на дворце Дожей не расписывались. Зато на острове Мурано, что с Венецией рядом, и где уже больше тысячи лет стеклодувы создают шедевры из хрупкого материала, заказали и получили скульптуру «Влюбленные». Маэстро, так именуются лучшие художники, сведущие во всех тонкостях работы со стеклом и делающие каждое творение неповторимым, учел все пожелания сеньориты, нет, простите – сеньоры. Он оценил ее вкус и взгляд знатока – Елена давно любила и собирала Муранское стекло. Как принято, маэстро подписал авторское изделие. И еще была искренняя приписка: «С любовью».

Они вернулись в Москву. Обсуждения и пережевывания их союза продолжались. Еще когда Максим Ромин представлял окружающим невесту Елену, женщины сразу подумали: «ну и фифа». А бизнесмены (таков, в основном, был круг его общения) нашли ее, несомненно, привлекательной, но слишком сложной. На него смотрели с недоумением и действия не одобряли.

Советы Максиму были не нужны. Еленой он был очарован. И принял решение позволять себе исполнение желаний.

Елена не изменяла себе в общении с окружением мужа. Она не вступала в разговоры. Когда к ней обращались, отвечала односложно, бывала задумчива. Ее интеллигентная и учтивая вежливость сохраняла дистанцию в отношениях. «Странная» – о ней судачили, и отыскали дефект: при движениях мысли Ромина слегка скашивала глаза.

Пара изредка принимала участие в светской жизни. К Елене попривыкли. Ромина бывала со всеми ровна. Красота ее была очевидна, но дамы раскусили, что поводов для волнений нет: она и не думала посягать на их кавалеров. Максим делал деньги, держал открытый дом. Страстное обожание сменилось гордостью супругой. Шел двадцатый месяц счастья.

* * *

И вот, нарядные елки украсили Московские площади. Дни стремительно приближали Новый год.

Ромины планировали отпраздновать Рождество в подмосковном доме. Предпраздничная суета властвовала миром. Максим жил на даче, готовил ее для гостей. Ездил с поздравлениями, принимал поздравителей в офисе. Надо было еще доделать что-то неотложное. Москва застыла в пробке и издергала нервы. С Еленой переговаривались по телефону – она любила городскую жизнь. Так вроде и в этот день – Максим Ромин пытался по Киевскому шоссе прорваться в город на деловую встречу.

Но, в городской квартире, на Мичуринском, Елена Ромина, окончательно отрешенная от суеты, испытующе, не отрываясь, смотрела сквозь потолок в открывшуюся бесконечность.

Великолепная авторская работа из муранского стекла, драгоценное недавнее приобретение, утратила декоративное предназначение. Как бы выправленный в дугу и стремящийся ввысь бумеранг, насыщенный голубизною темного неба, с проникающими спиралями серебра, сослужил недобрую службу в безжалостных руках. Сведенная в верхней точке острым конусом, обращенная вниз, скульптура пронзила Елене Ниловне сердце.

Труп обнаружила домработница. Бросилась к консьержке, та к телефону. Милиция отреагировала выездом. В пять минут известие о трагедии пронеслось по двору. Раньше милиции возникла пресса. Вскорости в интернете, а вечером в газетах появились информации с броскими заголовками: «Загадочный финал загадочной жизни», «От какой нечисти избавляет Муранское стекло», «Жрица искусства и творение: жертва и палач», «Бизнесмен убил жену голубым фаллосом из стекла».

Максиму позвонила домработница Лариса. Он не расспрашивал, сорвался. «Что вижу, то и пропускаю. И, чем внимательней, тем больше впечатлений» – какой-то бред вертелся в голове. Пока Максим летел к дому, сознание тяжелыми волнами перекатывало: «Беда… Беда…»

Какие-то люди в подъезде, распахнутая дверь в квартиру и чужие люди в ней. А в спальне. Нет, это не было страшно. Это было ужасно. Запредельное горе обрушилось на Максима и раздавило его. Елена была мертва. «И, чем внимательней, тем больше впечатлений». Реальная трагедия ее гибели выглядела настолько художественно выделанной, что горе воспринимало это как издевку. «А как же „Феникс, чудо-птица себя сжигая восстает из пепла“ – возникли в памяти любимые Еленины строки, – Пригвоздили, чтобы не сгорела и не восстала». Механически полез в карман за платком, а нащупал сложенный листок бумаги. «Что я вижу?». И, морозом по коже, пронзило: «Письмо»

Максим развернул. Это была распечатка вчерашней электронной почты.

Елена писала:

По истеченье срока давности,

Раскрою я свои погрешности.

Особо я отмечу странности

Своей покорности и нежности,

Тебе подвластных губ и рук.

И одиночество вокруг.

Ромин заезжал вчера вечером. Елена была радостна и оживлена. Говорили о зиме, о праздниках, о любви. Максим спросил о послании.

– Это так, – отшутилась, – лучше всегда просить прощения. Это от смирения души. Я скучаю без тебя, вот и мучаю письмами.

Отмучилась.

* * *

– «Все отмени, извинись, я буду звонить» – Максим хотел выключить телефон, но на секретаршино взволнованное: «Что случилось?» выдохнул – «У меня умерла жена» и сам оторопел от выговоренных слов.

Через мгновение опять пошел прозвон. Максим ответил, механически, условно. Менеджер Немченко, участливый сотрудник, спросил, нужна ли помощь?

– Не понимаю, что ты хочешь? Я обращусь, если будет нужда.

– Но тут, Максим, есть много документов, которые ты должен подписать. Быть может, чтобы дело не стояло, нотариус поднимет доверенность на право подписи, ты делал на меня минувшим летом. Он освежит число, и я пришлю с курьером. Ты сможешь подписать. Я разберусь с завалом документов, их нужно бы оформить декабрем.

– Совсем что ль обалдел? Жену убили, а я что-то доверять? И заверять? Я подпишу приказ о твоем увольнении, чтобы не лез, такой заботливый.

– Да я хотел, как лучше, – не унимался Немченко.

– Не думал, что ты идиот, Сергеич! Теперь, спасибо, буду точно знать.

* * *

Квартира дышала смертью. Работали люди следствия. Беззвучно глотала слезы домработница Лариса.

Лариса принадлежала к тем преданным счастливицам, которые, поправ собственное «Я», вопреки назиданиям, творят себе кумиров, и живут в тени своих избранников, служа им беззаветно. Сначала она просто полюбила балет. Потом души не чаяла в Кате Максимовой. Потом боготворила Семеняку.

Но, когда Лариса увидела на выпускном концерте Академии танца Елену Гусеву, исполнявшую вариацию принцессы Флорины из «Спящей красавицы», весь восторг, все поклонение были отданы ей, окончательно и безраздельно. Елена не взошла на орбиту звезды, но спутнице не требовалась аттестация в картах небесного свода. Их отношения вписались в закон всемирного тяготения. Елена ценила любовь и верность. А для Ларисы было счастьем по возможности освобождать сказочную принцессу от прозаичного быта. Только лишь считалось, что Лариса домработница. Она была подруга и помощница. И все утро держалась, чтоб не рыдать навзрыд.

Надрывно пульсировали часы на стене. Прикрытое простыней тело Елены тоскливо отражалось в зеркале на потолке.

* * *

Но вот, наверное, главный, распорядился: «Уносите». Появились санитары. Максим пошел было за ней, но главный обратился: – «Мы можем побеседовать?»

Следователя звали Виктор Васильевич Гущин. Группу, им возглавляемую, определили на расследование. Гущин был опытным специалистом, за ним числилось много успешных раскрытий.

– Когда вы видели супругу в последний раз, Максим Петрович.

– Вчера. Заезжал, перед тем как ехать за город.

– Вы расскажите, что считаете важным, а что нужно, я спрошу, – следователь дежурно приготовился протоколировать.

– Больше недели я жил на даче, в Крекшино. Елена здесь. – Максим смотрелся полностью опустошенным. – Вчера она написала письмо по электронке, вот я и заехал – во взгляде возникла такая тоска, какой и представить себе невозможно.

– Вы переписывались? – спросил Гущин удивленно. Максим отвечал, хотя тоска в глазах теперь смотрелась мукой.

– Да нет, это так. Она натура художественная, прислала стихи.

– Что за стихи? – следователь взглянул в сторону Максима. – У вас с собой, помните?

Максим протянул листок. Гущин прочел и попросил сделать копию: «Только, когда криминалисты все обследуют». И удивился: «Она что, писательница была?».

– Нет, она была балериной. – Максим смежил веки. И вдруг вспомнил, и рассказал, что почему-то вчера Елена предложила: «Давай будем заполнять белые пятна. Ведь я хочу пьесу писать. Вот отроческие годы – мы взрослели параллельно, каждый своим путем. Расскажи мне – так, кратко, просто для информации. А, если будет интересно, то можно включить расширенный поиск. Если я соберусь». И он что-то рассказал о своей юности. Сегодня был ее черед.

– Так, Максим Петрович! Вы сколько времени вчера дома пробыли? – вернул к действительности голос Гущина.

– Приехал около восьми. В половине десятого, думал – пробки рассосались, поехал на дачу. – отвечал хозяин, и думал: «Что это? зачем?»

– Может, ее тревожило что-то, беспокоило? Кто-то угрожал? – пытался выяснить следователь.

– Нет, – Максим, вслух, вспомнил, как безмятежно прошла вчерашняя встреча. Как Елена улыбалась, как не хотелось уходить.

– Нет, она была спокойна. В квартире был порядок – завершил Ромин, глядя на разгром в спальне. Блуждающий взгляд остановился на бледно-зеленых хризантемах в золотистой высоченной стеклянной вазе, стоящих на столике в прихожей.

– Только цветов этих не было.

– Хорошо. – Гущин обернулся к сотрудникам:

– Как там, управились? Василий, сними у хозяина пальцы. – Вы простите, это необходимо, чтобы выявить чужие следы.

И обратился к домработнице.

– Елена Ниловна вчера отпустила в пять. Я не знаю, что за цветы. Пришла утром как всегда в восемь. Дверь была закрыта только на верхний замок, но так случалось иногда. Внизу – ничего странного. Я обычно прибираюсь внизу, готовлю завтрак. Потом Елена Ниловна приходила – Лариса закусила носовой платок, лицо жалостливо искривилось. – И тут я увидела осколки стекла на верхних ступенях лестницы, и приоткрытую дверь в спальню.

Две, расположенные на разных этажах, квартиры, Ромины объединили. На втором были спальня и кабинет.

– И что же вы сделали?

– Я тихонько окликнула, потом попробовала громче и начала подниматься. Все боялась – странно, страшно. А когда заглянула – и Лариса съежилась, плечи запрыгали. – Вы видели, я не трогала ничего. Во время Ларисиного рассказа Гущин подошел к букету. Хризантемы холодно красовались на высоких ногах. Их было восемь.

* * *

Спальня поутру была местом преступления, не вызывающим вопросов ни по характеру произошедшего, ни об орудии убийства. Повсюду валялись осколки стеклянных ваз, статуэток. Хозяйка, обнаженная, раскинулась на широченной кровати. Волосы растрепаны, голова запрокинута. Грудь ее, как осиновым колом у вампира, была проткнута тяжеленной, цельного стекла скульптурой, как бы обелиском. Он так и оставался в ране (так как воткнулся в пружины матраса), до того, как был бережно извлечен криминалистами для считывания следов.

– Так, а что это за стеклянные предметы, такое количество?

– Елена Ниловна любила собирать, – проплакала Лариса.

Максим Ромин, чуть слышно, рассказал:

– Это Муранское стекло. Есть островок рядом с Венецией, больше тысячи лет истории. Лена говорила, что когда Муранское стекло преломляет свет, то открывается новый мир. Она любила в этот мир окунаться, гостить там.

– Выходит – коллекция. И как собиралась? – Гущин боролся за истребление ненужных вопросов. Но, все же. Муранским стеклом была до смерти проткнута жертва.

– Дарили. Она покупала в Москве. Мы ездили в Венецию. А потом, она старалась каждый год, хоть на неделю, выбраться в Италию. С Татьяной ездила, подругой.

– Что ценного пропало в доме?

Только прозвучавший, этот вопрос стал главным. Максим ухватился за мысль. Решив – «что?», когда определят пропажу, станет ясно – зачем? и может быть – кто?

Ларисе разрешили осмотреть гардеробную, Максим прошел в кабинет. Встретились в спальне, без новостей: не было попытки взлома сейфа, нетронутым осталось его содержимое; дизайнерские туалеты, шубы драгоценных мехов в целостности и сохранности.

– Я не вижу ее побрякушек, драгоценностей. Что она носила постоянно – Максим взглянул на Ларису.

– Она на ночь складывала кольца, серьги и браслет на туалетный столик – Лариса в упор разглядывала то место, где надлежало драгоценностям быть. – Да, бриллиантовый комплект. И еще два кольца, она на среднем пальце носила. И обручальное еще.

Следователь положил руку на исписанные листы: «Обручальное?. Вот, в протоколе отмечено. На покойнице осталось, не снять».

Максима передернуло.

– Ну вот, ее постоянные украшения пропали – выговорил он чуть слышно.

– Сколько они стоят?

– Не знаю. Дорого. Бриллианты я ей подарил после свадьбы. А два других кольца старинные, от бабушки. Не знаю, дорого.

– Вы должны сегодня, как сможете, описать их мне подробно. – Тут взгляд Гущина остановился на оформленном, как поздравительный адрес, листе. На нем был пропечатан стихотворный текст.

– Тоже ее произведение? – и склонился к заинтересовавшему его объекту.

– Это поздравление. У Елены подруга в Америке живет. Хотела отослать ей экспресс-почтой к Новому году. Читайте. – Предложением Гущин воспользовался.

В назначенный день и назначенный год —

Е сть воля к возврату минут и пространства —

Р азлука пройдет у Покровских ворот,

А мерика – греза, а Русь – постоянство.

Г улять на рассвете в березовой чаще.

О ткинуть со лба непокорные пряди,

Р ешить – этот миг – он и есть настоящий.

И жить этой жизнею есть чего ради.

Е два ли изменчивый мир тривиален,

Н ам звезды светили, манили, молчали,

К огда мы пытливо глядели на небо

О твет не услышали. Или он не был.

– А что это – начальные буквы в каждой строчке красные, и отдельно стоят?

– Это акростих. Прочитайте сверху вниз – там обращение.

– Вера Гориенко. Постойте. Так может?

– Ну да. Посмотрите. Она все стихи так писала.

Гущин взял листок с посланием Максиму.

– Это за что же она у вас прощения просила?

– Я с тем и заезжал, чтобы узнать. Она сказала – просто соскучилась.

Зазвонил телефон Елены. Гущин кивнул, Максим взглянул на дисплей:

– Это Татьяна, подруга жены. Что я могу сказать?

– Истерик не будет?

– Не думаю.

– Скажите как есть. Пусть приедет. Может, здесь поговорим.

– Ты можешь сейчас подъехать? Лена погибла – Все узнаешь. Приезжай.

Гущин видел, что Максим на пределе. И отправился к консьержке. Или еще какие обстоятельства надеялся выявить.

– Так букет этот точно после вас появился? – спросил он на выходе.

– Не было цветов, они же сразу в глаза бросаются.

– А она именно такие цветы любила?

– Разные.

* * *

Было начало девятого. Вечерняя консьержка заступила на смену. Ее приходилось сдерживать – так стремительно и достаточно толково из нее, вперемежку с причитаниями, исторгалась информация. – «Вечер беспокойный, так как к Агафоновым съезжались гости, вернее не съезжались, а подтягивались, очень растянуто во времени; нет, чтобы приехать и праздновать, долго собирались.

Ромины – нормальные, никаких от них беспокойств. Елена вчера не выходила. Максим – все точно по времени. Уехал в полдесятого. И здоровается, и прощается. Приветливый. И, наверное, через полчаса пришел, (да, уже десять было), молодой и какой-то странный. Сказал: «К Роминой, от Гордиенко». Отзвонила. «От Веры?». Вы знаете, она была удивлена. И она говорит: «Пусть пройдет».

И вскоре он ушел, не больше получаса прошло. Стремительно, даже не взглянул. А странный потому, что беспокойный. Какой-то дерганный. Роста выше среднего. Одет? – не как к ним обычно господа ходят, но не раздрипанный. Шарф большой намотан, шевелюра. Но не космами. Лет, наверное, к сорока. Нет, не вызывал доверия». – Она смотрела на Гущина, будто выкладывала убийцу на тарелочке.

– Он с букетом был?

– Нет, пустой, руки в карманах. А с цветами все, кто к Агафоновым шел. Да, и совсем последний молодой господин, загорелый. Большой букет.

– Что за цветы?

– Не знаю. Были в бумагу завернуты.

Тут вошла невысокая, стильно одетая дама и бросила, не глядя: «К Роминым»

– Вы знаете, – начал, было, следователь. Она глянула так, что стало ясно – знает!

– Я следователь, фамилия Гущин.

– Татьяна Евгеньевна Дорофеева. Мне Максим сказал, она моя подруга. Где она?

– В морге.

Дорофеева, с закрытыми глазами, поворачивая голову из стороны в сторону, прошептала: «Тоже театр, последняя роль». И так же, чуть слышно, спросила: «Что произошло?»

– Хм, знать бы. Ее нашла домработница, утром. Подруга ваша погибла, ей пронзили грудь каким-то стеклянным копьем.

– Разбили сердце. Ну и ну… Можно в квартиру?

Поднялись вместе. Открытые двери, пустая гостиная. Дорофеева прошагала несколько ступенек, потянулась к отбитой стеклянной лошадиной голове. «Не трогайте, может там следы какие, мы еще работаем» – Гущин вопросительно посмотрел на подошедшего криминалиста, тот предложил все осколки забрать с собой: «В лаборатории посмотрим» «Там случилось?» – Татьяна вопросительно смотрела на ручеек стеклянных осколков, – «Можно?» – и, не дожидаясь ответа, медленно проникла сквозь дверной проем.

* * *

«Нет у меня предположений, не знаю. Мы говорили вчера днем и собирались сегодня за подарками, на мост „Багратион“. Купить муранских тигров» – она так и не сняла шубу. Сидела, утонув в кресле, Максим курил у окна, Лариса прижалась к дверному косяку. Все собрались в гостиной, молчали.

– А случаем, как писательница, не остались ли какие-нибудь записи. Может, дневник вела? – все эти конкретные, но обезличенные вопросы коробили Максима. Ему хотелось белугой выть, а приходилось давить из себя подробности.

– Елена ничего не сохраняла – ни писем, ни поэтических опытов. Какие там дневники! У нее: миновало – да и Бог с ним, – отделался скороговоркою Максим.

– «Мысль изреченная есть ложь», – прозвучало. Татьяна шептала себе.

– Что вы сказали? – Гущин надеялся, что сможет встретиться с Дорофеевой взглядом.

– Тютчев сказал, – прошептала Татьяна и зябко прижала шубу к груди.

– А Гордиенко эта вам известная личность? – обратился Гущин.

Ответили одновременно. «Мы виделись» – Максим и «Конечно» – Дорофеева.

– А что это за деятель, кого Гордиенко вчера к покойнице присылала? Консьержка рассказала – приходил.

– Кто ж может знать? Может, из Америки кто, с оказией.

– Да позвоните ей, она и скажет, – Дорофеева написала номер.

– Сейчас в Колорадо ночь, – озвучил Ромин течение мысли.

– У них ночь, а у нас смерть, – Татьяна устало поднялась. – Прости, Максим, я пойду. Ничем я не могу помочь, ни ей, ни тебе.

– Вы можете помочь следствию!

«Какая жуть!» – твердили мысли, но Дорофеева сказала должные слова: «Когда будет нужно, я смогу это сделать. Сейчас нечем. Вот мой телефон. Завтра, или когда еще. Звоните Вере, я тоже ей позвоню. Не сейчас». И она стремительно двинулась к лифту.

* * *

Гордиенко трубку не взяла. Тогда Гущин попросил собрать все в доме фотографии.

Их было немного. Максим объяснил, что Лене «какие-то фото» были ни к чему. – «Она не жила ни воспоминаниями, ни мечтами, ну, сколько я знаю». «Что же, только сегодняшним днем?».

– Да нет, сегодняшним днем она совсем не жила. Она жила своими чувствами в своем мире.

– Странная какая она у вас была.

Гущина остановил схваченный камерой миг: Елена Ромина, темные волосы на ветру, напряженная поза сопротивления, шляпа, с трудом удерживаемая рукой. Динамичная, безумно живая. И следующая фотография – то же солнце, море, и Елена – крупный план. Не улыбка, а радость в глазах. Красавица.

«Это Венеция, этим летом». «Вместе были?»; «Она ездила одна.»

* * *

Консьержка пристально изучала каждое фото.

– Мы посменно дежурим в подъезде. Только Дарья Иванна больна третий день. Так что я очевидец всех этих событий.

Фотографий то было всего-ничего, а остались уже единицы. Гущин уж было отчаялся, когда она позвала, не отрывая взгляда от объекта, и ткнула пальцем: «Это он».

На фотографии были трое, Елена, молодая совсем; девушка и юноша за правым плечом.

– Этот приходил вчера. Максим Петрович ушел, а он появился. Других не видела.

* * *

– Давнишняя. Это Вера Гордиенко. – Ромин разглядывал фотографию. – Мужика не знаю. – Звоните в Америку.

Максим взглянул на часы, в Колорадо как раз время к полудню.

– Письмо отправьте электронное, карточку отсканируйте. Кто такой? – Максима лихорадило, но Гущин диктовал, почти приказывал. Он знал как важно время, да и Максим забывался в подчинении и смене действий.

Пока Ромин возился у компьютера, Гущин рассматривал фото. Елена не смотрела в кадр, чуть в профиль. Она выискивала что-то вдали, слегка восточная, почти красавица. Вера смотрела на зрителя пристально и очень дружелюбно. Открытое лицо, приветливое. Молодой человек позировал.

Максим прилип к экрану монитора, и что-то пристально рассматривал. Гущин приблизился и занял место второго ряда. Ромин нашел стихи, и следователь, вслед за ним, прочел:

Усталые часы, некстати,

Бьют полночь. Не видать ни зги.

Есть время, но его не хватит.

Йоркширский пес седой тоски

Мне памятью терзает душу

Едва забрезжит призрак дня.

Нет сожалений у меня.

Я сломлена и безоружна

– У. Б. Е. Й. М. Е. Н. Я. Это она писала? Вам?

И, только через большую паузу, Максим выговорил:

– Елена. Смотрите – в почте два письма. Одно ко мне. Его я отдал. А это – кто же знает – кому? Адрес nizaro@columbus.com. Я не знаю. Письмо сохранено, как черновик. Отправила она его, или собиралась – какая разница?

В этот момент зазвонил телефон следователя. Он выслушал. Взглянул на Ромина, с предельной осторожностью спросил:

– Простите, у вас были вчера с супругой отношения?

Максим застыл в недоумении, потом прошептал: «Что?», и потом: «Ее изнасиловали? Прежде чем убить?» И зажал голову руками. И через мгновение, стиснув зубы, полушепотом, решительно отчеканил:

– Я звоню Вере, а потом вы оставите меня. Я не насиловал, не убивал, я сам жертва и если для Елены уже все, то я должен еще собраться и проститься с ней. – Выдолбил номер на клавиатуре телефона. – Вера? Ромин Максим. Прости, у нас горе. Елены не стало. Потом. Посмотри письмо в компьютере, кто это с вами на фото, – и, выслушав, Гущину:

– Никита Поленов. Он художник, живет на Сретенке. Вот телефон.

* * *

Гущин набрал мобильный номер. Абонент не отвечал.

Пришло время сказать себе: «Завтра». Охотничий гон обуздала усталость. «Завтра» стреножило бег мыслей, переключало.

* * *

Утро началось с кабинетной работы. В заключении криминалистов не определенные идентификацией следы пальцев были обнаружены на дверной ручке, вазе с цветами, перилах, кое-где на стеклянных осколках и на главном вещдоке – обелиске.

Елена не сопротивлялась убийце, более того, она разделась сама. И занималась любовью. Наверное, с будущим убийцей. Он вошел в нее, а потом пронзил сердце стеклянной молнией. Так в переводе с языка заключения патологоанатома выглядела история последней любви Роминой.

Но на скульптуре сохранились следы двух неизвестных рук, и это даже как бы коробило.

Гущин набрал номер Веры Гордиенко, представился. «Всего несколько вопросов. Зачем вы посылали Поленова к Елене?». Голос Веры был чист и проникновенен, речь как бы состояла из отрывков музыкальных фраз. «Я, думаю, Никита боялся, что Лена не захочет его видеть. Я не посылала его. Они давно не виделись, жизнь развела. А я с ними в отдельности продолжала быть близка. Вот он мог, поэтому, на меня и сослаться. А что, он сам не мог объяснить? Я не могу ему дозвониться». «Еще не беседовали. Ромина была найдена убитой после визита этого Поленова». – «Найдите, поговорите с ним, я думаю – он расскажет. У него проблемы, но Вы думаете – он убил? Лену? Нет, нет. У него разлад в душе, он нуждается в помощи и пальцем никого не тронет». «Он был любовником Роминой?». «Никогда! Позвоните после разговора с ним, а я буду думать».

* * *

Гущин поехал на Сретенку, в Костянский переулок. Дверь открыла немолодая женщина, волосы плохо прибраны, исхудалая, большие горестные глаза. Она, изучающе, посмотрела на гостя, и спросила тихо: «Что вам еще надо? Разве он не рассчитался с вами?». «Постойте, вот удостоверение. Я майор Гущин Виктор Васильевич. Мне нужен Поленов Никита». «А я думала, Никита в мастерской, сегодня там ночевал», – «Вы кто ему будете?» – «Жена» «А что телефон не берет?» «Это нормально, когда он пытается работать. Так зачем он вам?» «Где мастерская?» «На Масловке. Давайте, я вам покажу».

В коридоре с высоченными потолками шаги дробно сотрясали тишину. Остановились у двери под номером 25. Анастасия, супруга, тихонько постучала, потом еще. «Никита, это я». Еще постучала и, при отсутствии ответа, вопросительно посмотрела на следователя. Перехватив взгляд, медленно опустила глаза, да так и оставила их на полоске света, пробивавшегося из-под двери.

Участковый, понятые, плотник – все заняло минут двадцать – дверь открыли. Поленов Никита Михайлович, сорока трех лет от роду, с исколотыми венами, уткнувшись в грудь подбородком, уже не хотел ни дозы, ни еще чего, бездыханный и остывший. Мастерская походила на захламленный склад. Только расчищенный уголок у стены, где стол, диван, хозяин. «Я думаю – не криминальный» – предположил судмедэксперт.

Анастасия все рвалась к мужу, но труп унесли. Гущин попросил ее проехать в отдел. Анастасия, незамедлительно, начала рассказ. Вернее – поток воспоминаний. Рефрен в рассказе так звучал: «Вы не представляете, какой Никита был замечательный». Гущин записал в протоколе: «Был успешный художник-портретист, много заказов. Психопатический тип. Клиенты не нравились, работал ради денег. Своего рода слава. Пить особо не любил. Жена узнала о наркотиках лет пять назад. Не лечился. Типичная картина. Зависимость. Работать невмоготу. Деньги кончились. Набрал заказов, предоплата. Последний уговор – лечиться. Необходимы деньги».

– И вы знаете, вчера он нашел. И чтобы предоплату отдать. Он говорил клиенткам, что едет работать во Францию. Их напишет по возвращении. Не говорил, кто выручил, но у него много друзей. И отдал мне сто тысяч. Говорил – завтра поедем в клинику. Нашли хорошую, под Москвой. «А мне сегодня один портрет дописать и отдать надо». И уехал, а я ждала.

– Да, госпожа Поленова, тяжелые обстоятельства. – Гущин вздохнул. – Мы будем разбираться и разберемся. А вы пока дома побудьте, вы понадобитесь.

– Хорошо. Я буду ждать.

* * *

Отзвонились дактилоскописты. Пальцы Поленова оставили следы присутствия хозяина у Роминых. На ручках, на перилах, на обелиске. На осколках стекляшек, вроде, не нашли.

И в мастерской Поленова, где, казалось, картина ясна, присутствие своего постороннего тоже обнаружили. На шприце, поверх пальцев Никиты, были еще чьи-то. Резиновый жгут с чужими четкими рисунками. И верхняя запыленная картина, на сколоченной в изголовье дивана полке, хранила свежий отпечаток. Будто пальцами на нее опирались. И это был не Поленов. Анастасия уверяла, что Никита, как правило, в мастерской посторонних не терпел. Работал он у заказчиков, а в мастерской искал лучшее фоновое решение.

– А друзья-то, у него, какие были? Приятели?

– Ну, конечно, у него было много друзей. Ну, раньше. А с кем из них он общался – не знаю. Мне подъехать?

– Я позвоню.

Гущин выехал в мастерскую Поленова с помощниками. Нужно было все картины просмотреть и описать. Работали не зря. На стеллаже, на отдельной полке, аккуратно проложенные друг от друга и прикрытые куском атласной ткани, стояли пять портретов одного периода – Елена Ромина в ранней молодости. И они отличались от более поздней портретной галереи.

На одном – Елена у балетного станка. Правая нога дерзновенно устремлена в небо, параллельно поднятая и мягко округленная рука делает стремление более сдержанным. Горделивый профиль (голова повернута влево, взгляд не читается) убедительно подчеркивает решительность позиции конечностей – «идите, я сказала все».

На другом – Елена обнаженная и вся удлиненная, среди зелени и желтизны диковинных растений.

Еще была Елена в кресле, с нарочитой гримасой лица. Елена осенью, с фоном из опавших и падающих листьев. И Елена наивная, вскинувшая глаза в ожидании откровения.

Да, была Елена в жизни и творчестве Поленова. И оставалась до последних дней.

* * *

– Картина, в общем, ясная, Валерий Семенович, – докладывал Гущин руководству, – и версия существует, только результатов экспертизы ДНК ждем.

– И с чего художнику этому свою бывшую возлюбленную убивать?

– Во-первых, Поленов продолжал Ромину любить. Уж больно бережно хранил ее портреты. Ну, если и не любил так сильно, то деньги ему требовались позарез. Заказчики хотели получить предоплату. А сам намучился с зависимостью, и надеялся с наркотиками завязать. Пролечиться. На это тоже деньги нужны.

– Слишком все обще. Как ты видишь ситуацию?

– Поленов приходит к Роминой просить денег. Она отказывает. В нем просыпается давняя любовь и ревность. Он насилует ее, и, от отчаянья, убивает. Потом крадет драгоценности. Отсюда деньги на лечение, возможность расплатиться с должниками. Пришел, нежданный. Ушел стремительно. И пальцы его на стекляшке. Он же наркоман. Может, и приходил под кайфом, или ломка была. А потом, когда дошло до него, что наделал, тут и вколол себе под завязку.

– Имеет право быть. Ждем экспертизу.

* * *

– Анна Андреевна, милая моя, хорошая, что же такое стряслось? – Марина приехала в Москву всех повидать, а теперь сидела перед Вербиной старшей. – Я не могу в это поверить, у меня не получается.

– Вот и стряслось, хочешь – верь, хочешь. С Тиной вчера разговаривала, она все пытает – как у вас? Как? Я и не говорю пока. Но придется. Не простит, если Елену свою не проводит.

Тина уже год как жила в Испании. Работала в балетной труппе. А Марина стажировалась в Колумбийском университете, приехала на месяц из Нью-Йорка.

– Сначала они писали, что Ромин убил свою жену. А теперь следствие открыло, что она погибла от руки любовника наркомана. Я позвоню Максиму. Я хочу поддержать его.

– Правильно, девочка. Тут что-то не так.

* * *

– Максим совсем никуда. Он не может ни понять, ни объяснить. Только твердит, что не убивал, и про птицу Феникс что-то. И про предсказание в стихах. Да кто ж его подозревать-то может?

– Он тебе-то рад? Видеть хочет?

– Об этом не говорили. Да и в утешительницы я не пойду. Так, сострадание.

– Сострадание – хорошо. Но помочь разобраться надо. Если получится. Мы можем с тобой навестить Максима Петровича?

– Спрошу.

* * *

Даже на лестничной клетке, у закрытых дверей, чувствовалось, что в доме предстоят похороны. Тело увезли в морг, но смерть осталась в избранном жилище.

Максим помог раздеться. «Спасибо, что пришли. Проходите» – сказал он механически и, следом за Анной Андреевной и Мариной, прошел в гостиную.

– Это моя тетушка, Клавдия Ивановна, – и представил тетушке посетительниц.

Какое-то время молчали. Марина преисполнилась горести: исчез привычный господин Максим Ромин. Знакомые черты с трудом просматривались в осунувшемся и измученном хозяине дома, все действия которого производились через невмоготу. Тетушка оказалась женщиной крупной, с властным и даже вызывающим выражением глаз, затаившихся на малосимпатичном лице. «Ну, мы-то за себя постоим» – вот что выражал ее взор.

Анна Андреевна нарушила тишину. Не нарушила, а просто влила звук голоса в молчание тяжелых мыслей.

– Максим Петрович, прости, чем мы можем тебя утешить? Только помолчать с тобою скорбно. Так и сделали. Но гибель супруги твоей таинственна и насильственна. И, чтобы жить дальше, нужно сделать трагедию раскрытой. Узнать, откуда пришла. Ты веришь – я только добра тебе желаю.

– Да, да, спасибо. Но ведь ведется следствие. И они говорят, что «нащупали нити», а скоро будет полная ясность.

– Я следствий никаких производить не собираюсь. Но я хочу помочь тебе, Тине, Марине. Всем, кто знал погибшую. Ты не обессудь.

– Вы что же это, провидица какая будете? Или наша русская мисс Марпл? – включилась тетушка, и на лице ее читалось осуждение.

Анна Андреевна смотрела на Максима. И он встрепенулся.

– Да, да, конечно. Не знаю, в чем ваша помощь может выразиться, но я хочу принять ее. В любом случае, с благодарностью за участие.

И впервые посмотрел на Марину, с открытой болью и теплотой.

– Анна Андреевна поможет, – как бы ответила она.

Сначала Вербина поднялась в спальню, прибранную, но зловещую. Пробыла там некоторое время. Максим показал почту в компьютере, распечатанное стихотворение – тоже. Сохранившееся стекло. И фотографии Елены. Вербина пристально вглядывалась.

Марина, с тетушкой, молчали в гостиной.

– А где фото с художником, о котором в газете писали? – задумчиво спросила исследовательница.

– Оно в материалах у следователя.

– Вы не могли бы выяснить, когда можно подъехать к нему? Скажите – у меня есть информация, что может быть интересной.

Максим узнал моментально.

– Сегодня в четыре.

* * *

– Ты должен собраться. Не барышня, чтоб вечно горе горевать. Помнишь? – какие бы не были горести – они пройдут. Надо только не сходить с пути. А он намечен правильно. Ведь ты же боец, Максимушка.

Тетушка Клавдия Ивановна присела рядом с Роминым и проговорила речитатив ровным, внушительным голосом. Он поднял голову, встретил ее убежденный взгляд.

Настенные часы, подгоняя, отсчитывали время.

* * *

Когда Марина и Анна Андреевна вышли на свежий воздух, они, не сговариваясь, остановились, словно отдышаться.

– Вот видите – Максим совсем не свой. И атмосфера жуткая, и эта тетя.

– Да, – Анна Вербина качала головой, – Все это может вылиться в психоз. Он о каких-то кошках думает, и крышах. И, похоже, мемуары собирается писать. Во всяком случае, как память о Елене. Все время к этой мысли возвращается. «Время, – думает, – начинаю я рассказ о Лене».

– Ну, он из тех, кто справится со всем. Не исключу, что он играет горе.

– Но ему нелегко – это ясно.

* * *

Следователь Гущин и Анна Вербина встретились. И, не начиная разговора, какое-то время друг в друга вглядывались.

– Так какой же информацией вы располагаете, – спросил Гущин, слегка откинувшись в кресле и положив руки на подлокотники.

– Моя дочь была любимой ученицей Елены Ниловны, замечательного педагога. А воспитанница Марина чуть не вышла замуж за Ромина два года назад. Так что моя информация о доубийственном периоде почти полная, уважаемый Виктор Васильевич.

– Это интересно, и очень поможет следствию. Спасибо. – и он вопросительно посмотрел на посетительницу.

– Анна Андреевна – выручила Вербина. Мой муж – доктор наук, профессор, астроном. Моя мать – доктор наук, профессор Вербина. Она психиатр, ее научные труды изучают во всех вузах страны и мира. Я старалась впитать откровения неба и тайны человеческой души, и это тоже моя информация.

– Все это, Анна Андреевна, очень впечатляет. Но какую ПОЛЕЗНУЮ информацию вы можете дать нам по делу Роминой? Или ее убийцы Поленова? Они в одном морге обслуживаются.

– Виктор Васильевич, поверьте мне. Я хочу получить информацию, нужную всем. И попытаться внести ясность, пока не поздно.

– Да куда уж спешить, всех поубивали.

– Вот. Шутите вы горько. Неравнодушный. Виктор Васильевич, случается, я предвижу будущее. И в тайнах прошлого бывают откровения. Вот вы сейчас думаете: «А черт те что городит эта дамочка. Отчего же миг такой напряженный, будто в преддверии события?»

– Не события, а открытия. Да и кто вам сказал. – и Гущин не договорил. Смотрел на Вербину испытующе. Молчал не долго.

– Так, незаурядная Анна Андреевна. Спасибо, что пришли, и намеренья у вас добрые. Мы не совсем серые, слышали о Мессинге, Ванге. И если ваши опыты не растянуты во времени, то давайте попробуем.

– В первую очередь я хотела бы видеть скульптуру.

Вербина тщательно осматривала абстракцию. Некоторое время, сомкнув веки, держала на ней ладони. Проглаживала руками по всей протяженности. Потом отставила, окинула взглядом, и сказала: «Да льше».

– Да, Анна Андреевна. Вы скажите только – что?

– Покажите мне фотографию, где Елена и художник вместе.

С фотографией Вербина разобралась быстро и, возвращая, наметила:

– Нужно в морг. И, Виктор Васильевич, это будет точка.

– Как точка? Вы скажите, кто убийца?

– Нет. Точка опоры. И будет, что сказать.

* * *

И в морге пробыли недолго. Сначала Вербина занималась Еленой, да и почти все время ею. Анна пытливо всматривалась в застывшие черты, как бы беседовала с покойницей. Ее интересовали руки. Много смотрела на смертельную впадину.

– Прямо в сердце попал и разорвал его, – Гущин шепотом то ли уточнил, то ли разъяснил. Анна Андреевна заметно думала.

– Давайте на художника посмотрим.

По сравнению с открывшимся беднягой Поленовым, Елена была торжественной мраморной богиней. Никита. Видимо, последняя доза сразу оборвала его существование, не успев разгладить черты в блаженном забвении. Косметологу предстояла большая работа перед прощальным ритуалом.

Анна Андреевна встала между покинувшими этот мир. Поочередно взглянула. Сама прикрыла лица простынями, и, повернувшись к Гущину, медленно, но уверенно пошла к выходу.

* * *

– Художник не мог убить Елену, да и не сделал этого. Нужно работать со скульптурой, – Анна Андреевна выглядела усталой и неудовлетворенной.

– Как, Анна Андреевна? Но столько улик и мотивов, – цеплялся за версию Гущин.

– Послушайте, Виктор Васильевич. У вас одна из версий. Ищите другую. В скульптуре этой огромный заряд негатива до сих пор ощущается. Она и сама кого хочешь убьет.

– Я ее в сейф убрал, где вещдоки. И запер, – вяло усмехнулся Гущин.

– Правильно, – но Вербина вернулась к задаче. – Виктор Васильевич, давайте узнаем историю этой художественной загогулины. Наверное, Ромин знает.

Максим знал только о приблизительном времени появления скульптуры в коллекции – середина минувшего октября.

– Вы справьтесь в галерее на мосту «Багратион», – отослал Максим.

Связались с галереей «Венеция». Там знали постоянных клиентов, и Елена Ромина была из их числа. «Ей всегда сообщали о новых поступлениях, но она и сама часто привозила стекло с Мурано». Подъехавший консультант, при первом взгляде на сине-серебристую скульптуру определил: «Эксклюзив. Не от нас. Островок маленький, мы работаем со многими фабриками, знаем всех маэстро. Взгляните на подставку, изделие должно быть подписано». Автографа не было. Только надпись: «Великолепная». Название? «Вы можете связаться с этим островом? Пусть помогут определить, что за работа, когда куплена?» – Гущин обратился с просьбой и тут же подумал: «Чушь». Консультант сделал снимок, обещал навести справки. Анна Андреевна собиралась распрощаться, но Гущин ответил на телефонный звонок.

– Подождите, пожалуйста, это Ромин. – И он выслушал Максима, поспешил ответить:

– Скажите этому господину, что необходимо к нам приехать, и чем скорее, тем лучше. Максим Петрович, забирайте его со всем, что есть в наличии. Тут Вербина, мы ждем вас.

С Роминым приехал некто Венедиктов, владелец ювелирного салона. Максим, представляя коммерсанта, отметил давнишнее знакомство, полное доверие и, можно сказать, «дружбу домами».

– Вот. Аркадий Борисович был в отъезде. Сегодня узнал, и тут же позвонил.

Аркадий Борисович положил на стол следователю небольшую деревянную шкатулку и сказал: «Пожалуйста». Виктор Васильевич вынул лежащие сверху листки. Глазам предстали драгоценности.

– Вечером двадцать третьего, около десяти, мне позвонила Елена Ниловна. И сказала, что с просьбой. Суть такова: завтра утром ей нужны деньги. Готовит для супруга сюрприз. Помню ли я бриллианты, купленные ими в салоне? Сумма нужна немалая. Она напомнила про два старинных кольца, которыми моя жена любовалась. Так вот, смогу ли я, взяв драгоценности в залог и получив от нее расписку, дать ей наличными пятьсот тысяч рублей? Буквально на неделю, до Нового года. Я не мог ей отказать. У меня не ломбард, но это близкие люди.

– Спасибо, Аркадий. – Максим почти забыл, что в этом мире зла, встречается добро. – Ты же знаешь – Елена имела полную свободу, и всегда разумно распоряжалась ею.

– Да у меня и сомнений не было. Только был вечер на дворе. Я предложил встретиться завтра в офисе.

– Как рано? – спросила она. – Простите, но дело спешное.

Я сказал: «Давайте в десять».

– И еще, Аркадий Борисович, – говорила Елена, – Давайте я вам драгоценности пришлю, напишу расписку и доверенность. И подъедет к вам Никита Михайлович Поленов, он мой родственник. Он сейчас рядом, так что я отдам драгоценности, и расписку для вас. Если вам нужно подтверждение от Максима, то, конечно, я поговорю с ним. Но это будет не сюрприз, и, наверное, я отменю свою просьбу. – Я ей сказал – пускай родственник приезжает, а для меня в радость поспособствовать. Новый год на носу, самое время близким подарки готовить.

– «Я знала, что могу обратиться.

– Ну, мы свои люди».

– Таким образом, это попало ко мне. И я сразу, как узнал, позвонил Максиму.

Гущин развернул бумаги. От руки. Расписка Елены. Доверенность на Поленова, расписка от него.

– Пришел – вежливый, интеллигентный. Тихий. Вот и все, – Венедиктов вздохнул с чувством исполненного долга.

Максим переводил глаза с Вербиной на Гущина. Гущин будто вопрошал Вербину взглядом. Анна Андреевна как бы искала что-то за горизонтом.

– Это далекая история, – сказала она неожиданно.

* * *

Наутро позвонила Дорофеева и изъявила готовность приехать, «если я нужна». Договорились на двенадцать. И Гущин связался с Вербиной.

– Да, я хочу послушать, что и как есть в представлении этой дамы – она ведь самая близкая подруга убитой? Ее не смутит мое присутствие, ведь я посторонняя.

– Не думаю, что она будет проверять документы. Да и вы, уж простите, вы теперь для всех мой консультант. А, на самом деле, я ваш помощник.

– Виктор Васильевич!?

– Знаем, Анна Андреевна, уж как знаем.

* * *

– Так послушайте, что в этой истории очевидно, и что предположительно, – Анна Андреевна не тратила время, пока они сидели у Гущина в кабинете в ожидании посетительницы.

– Скорее всего, художник Поленов тоже жертва, и не случайная. Хотя я не вижу жестокой агрессии. И. скажите мне, Виктор Васильевич, есть ли у покойной Елены близкие родственники?

– Есть мать, Но только исторически. Они не общаются долгие годы. Даме уже к семидесяти, но у нее молодой муж, чуть ли не двадцать пять лет разница. Другая жизнь. Ей позвонили. «Бедное дитя, как сложно ты жила. И как оправдан в этой жизни такой трагический финал, – сказала она нараспев, а потом сухо и по-деловому. – Я давно не виделась с Леной, а она была живая. Я не хочу увидеть мертвое дитя. Я в памяти храню ее ребенком». И повесила трубку. Так что с родственниками не густо.

– Тут такая ситуация – все мне кажется, что расплатилась Елена за чужой грех. Несправедливо, но так судьба распорядилась. Наверное, личность была слишком яркая. Вот и погасили.

* * *

Татьяна Дорофеева – элегантная и ухоженная – вопросов не ждала, и намека на беседу не предполагалось в программе ее визита. Она сразу начала монолог.

– Я к гибели Лены никакого не имею отношения, и представить не могу, кто так жестоко распоясался. Это вообще трагедия, прямо таки Шекспир. Но для меня особый удар – мы росли вместе, и все время по жизни были рядом.

– Мы, как в девять лет пришли в хореографическое училище, так подругами и стали. Ну, так это, наверное, называется. Я ведь тоже балериной была, даже вроде солистки среднего звена. Да вот, располнела после родов. И муж дома оставлял. Вот я и решила – чего надрываться. Как сейчас вспомню, сколько сил балет вытягивал, аж нехорошо делается.

– А Леночке все легко давалось. Это мы, со средними данными, надрывались и корячились. Она же, с первого показа, все сделает правильно. Какую позу не примет, все ахают – эталон. Счастливчики, говорят, рождаются в рубашках. А Гусева – с красным дипломом.

– Ну, конечно, зависть была черная. Отбирают туда из ста пятидесяти, даст Бог, одну. Так что все раскрасавицами себя считали. И фигуры, и балетные данные. И тут вдруг не первая среди равных, а просто самая первая. Застрелиться можно.

– Я-то знаю – Лена искренняя была, умная и простодушная. И обиды не держала. А уж, сколько вокруг злопыхательниц крутилось. Она мне все говорила: «Да брось ты, мне их жалко». Чего жалко?

– Но только первенство это было до середины обучения. Как пошло наращивание техники, так и ушла она из звезд. Красота линий, выразительность – все сохранилось. Но, при огромном подъеме, когда свод стопы уже сам как выразительное средство, на пуантах не распрыгаешься. И прыжок, при таких изящных ногах, небольшой. Да, и что там говорить. Научиться правильности движений для нее не составляло труда, а работать ее никто не научил. И так, все говорили, все от Бога. – Но у нее, действительно, все было от Бога. От Бога было отсутствие амбиций. Пророчили в примы, а взяли в кордебалет. Ну, в Большой, конечно. А она искренне спокойно восприняла такое распределение. Ведь некоторые номера, где техничность не требовалась, она танцевала почти гениально.

– Мы стали взрослыми. Артистками. Все ухаживали, нарасхват приглашали в гости. Вот тут и появились Вера Гордиенко и этот, Никита Поленов. Не помню, где мы встретились. В каких-то гостях. Вера была влюблена в Никиту. А тот, как увидел Елену, так голову и потерял. И начал преследовать. И вышло так, что Никита не отставал. И Лена его пожалела.

Тут Гущин вмешался:

– Так Гордиенко сказала, что Ромина с Поленовым не были любовниками.

– Они и не были. Только, как представлялся случай, Никита прямо-таки умолял. Ей и некуда было деваться со своей жалостью. Вот и трахались. Это не любовь. А Веру никто в известность и не ставил. – Дорофеева передохнула и продолжила:

– Теперь я вам расскажу, как Лена перестала быть балериной. Тогда было модно пить вино. Никита-художник сам пил, и не сомневался, что все вокруг выпить мечтают. Потому что жизнь становится праздником, а у него появляется вдохновение. И он упросил Елену попозировать еще – он много ее старался писать. В театре выходной. Позировать – не велик труд. Она и согласилась. Приехали в мастерскую, а там вина сухого море. И полный кавардак. Они выпили немного. Потом стали разбирать захламленное пространство. Какие-то крупногабаритные картоны собирались позже отнести к помойке. Потом выпили еще, и ужасно развеселились. Молодость безрассудна. Видимо, выпили еще.

– В итоге Никита проснулся в камере милиции. И, полупьяный, как свободный человек, стал требовать воли и разъяснений.

– Сейчас, будут тебе разъяснения. Только уточню, жива ли твоя подружка, или скончалась, – информировал дежурный. Поленова забрали из мастерской, когда по вызову очевидцев приехал милицейский наряд. Елена Гусева, вместе с листом картона, вылетела с третьего этажа на газон и была доставлена скорой помощью в больницу на предмет определения пригодности к дальнейшей жизни.

– Так они убрались в мастерской.

– А мать Елены? Вы же знакомы с ней. И, наверное, Елена не была еще отрезанным ломтем? – Гущин тщательно расставлял всех фигурантов расследуемой истории по, возможно, принадлежавшим им местам.

– Алла Аркадьевна приехала в больницу, и, после долгой театральной паузы, промолвила: «Как жаль, что ты не упала с десятого этажа». Сожаление, заряжающее оптимизмом.

– Елена выжила, но здорово разбилась. Опасались за позвоночник. И долгое время одна нога была другой короче – неправильно срослась. Вытянули, подровняли. Внешне все стало как прежде. Но какой уж тут балет. И Поленова она «отжалела». Да он и сам все ходил побитой собакой. А скоро выпал из орбиты.

– И девушка наша совсем другая стала. Исчезла открытость. Ушла доверчивость. Изменились, ну, не знаю, жизненные позиции, наверное. Раньше театр был ее миром. И рухнул вместе с ее падением. Но, вы знаете, она не стала унылой, и потерянной. Это свойство характера, удивительное свойство. Пока в больнице, и за все время выздоровления, Елена очень сблизилась с Верой Гордиенко. Та училась в медицинском, но не это главное. Все время навещала. Они беседовали, вопросы обсуждали, ну, прямо, философские. А я – куда же мне деваться, Лена мне ближе, чем родня.

И тут Татьяна заплакала, беззвучно, горько, безутешно. Слезы просто текли по неподвижному скорбному лицу. Она подхватывала их платком, успокаивала. И продолжила через минуту.

– Елена создала свой мир. Она читала, слушала своих любимых классиков. Согласилась преподавать. Как Маленький принц у Сент-Экзюпери, она ухаживала за своей планетой. И большего ей, действительно, не надо было. И, чтобы в конец не бедствовать, переехала из двухкомнатной квартиры в однушку.

– А Максим Ромин не вторгался. Он предложил охранять ее мир, предложил себя в вассалы. Или, как называются преданные рыцари? Он не требовал многого от нее, он предложил ей себя. И, наверное, Елена действительно полюбила рыцаря.

– Я была ее подругой, да и есть. Она просто раньше ушла. Но не было у нас этой пошлой доверительности. И болтать, свои обстоятельства и чужие жизни обмусоливать, – никогда не бывало такой практики.

– Все было нормально. В конце прошлого лета мы собирались в Венецию. Я не смогла. Лена ездила одна на две недели. Говорила – очень повезло с погодой.

– Встречались, перезванивались.

– А Никита Поленов никак не мог убить. Он размазня, а не человек действия. Только канючить и умел. – Последние фразы звучали раздельно и обрывисто, голос угасал.

Пауза обозначилась, но не успела зависнуть.

– С господина Поленова уже сняты все подозрения. Вопрос в том – кому его-то понадобилось убивать? И с Еленой Роминой вопрос открытый, – отрапортовал Гущин.

– Прими, Господи, ее душу, – прошептала Дорофеева. И направилась к выходу.

* * *

– Комета она была, Елена Ниловна, – Анна Андреевна размышляла, – яркая, стремительная комета. Это я вам как жена астронома говорю. Загадочное было в ней нутро. Как ядро кометы – не поддающееся исследованию. И светящийся хвост, всегда отвернутый от солнца. Зачем ей ориентир солнца, когда энергии хватает на самостоятельность. Промчалась, стремительно, но остался хвост загадок. А какие вести с Мурано?

– Нашли мастера, мы с переводчиком сегодня дозвонились. В августе сеньора, (не первый раз заезжает), сделала заказ. Предложила эскиз. Задача не очень сложная. Важным было цветовое решение. Техника сбруффи. Цвет темно-синий с серебром. С ней был молодой человек. Разговаривали по-русски. Мастер написал “Belissima”, потому что сеньора очень красивая. Отправил в октябре по адресу в Москву.

– Ну что, прекрасная комета, кто был твой спутник? – пытала Вербина. – Твой след простыл, а «некто» только нарисовался в реактивных силах твоего векового ускорения.

– Мне что, консультанта из планетария пригласить, чтобы понимать, о чем речь? – Гущин занял позицию.

– Нет. Надо узнать, нет ли каких новостей у Ромина.

– Вера Гордиенко летит в Москву.

– И дочка моя приезжает.

* * *

Неожиданно, по нулевой слякоти и кашице подтаявшего снега, ударил мороз. Все спешили и падали. Но город посыпали, скольжение остановили. Холод нагонялся ветром, а к вечеру к вихрю подключился снег.

В столовой разожгли камин. Обедали молча. Тетушка начала собирать чай, и Петр Михайлович приступил к попытке разговора.

– Какие-нибудь новые версии появились у следствия? – спросил он осторожно.

– Не знаю, батя, кто ж мне докладывать станет? Главное, сказали, что можно хоронить.

– И на когда назначили?

– Ее подруги из-за границы летят. Вот выяснится, когда в Москве будут, тогда и определимся.

– Что ж, пора, не все ей в морге сохраняться, – включилась Клавдия Ивановна. – Больно смотреть на тебя, Максим.

И опять повисла тишина. Тут Максим поднялся и двинулся к кабинету.

– Почту посмотрю.

Петр Михайлович последовал за ним. Если где и отказывали ему больные ноги, то в доме своем он был им полный хозяин. Да и вообще, он выглядел, как чуть располневший и достигший возраста Максим, и весьма бодрый.

Кабинет, хоть и обустроенный согласно домашним привычкам хозяина, был полностью оснащен техникой современного офиса. Так что Максим, навещая отца, мог контролировать деловые процессы своих объектов. Или вообще не контролировать, как сейчас.

– Я ВСЕ смотрю, Максим. И мелкие распоряжения, если надо, от тебя произвожу.

– Спасибо, батя. Насчет этого я спокоен.

В почте была записка от Веры.

– Из Америки подруга завтра прилетит. Вера зовут, Гордиенко.

– Ну и хорошо. – Так текла беседа.

* * *

– У тебя с балансом все в порядке и в новый год мы выходим в прибыли. – Петр Михайлович думал подбодрить сына. Максим, молча, вернулся к камину.

– Ты, Максимушка, как сейчас серьезные слова выслушать? – Вопрос повис в воздухе. Отец и тетушка собранно и даже торжественно сидели у стола. Максим поднял на родственников глаза. И присел к столу, демонстрируя готовность.

– С того времени, как Игорь погиб, у тебя были трудные годы. Ты и делами спустя рукава занимался. Все не развалилось, потому что мы в силах еще. И бизнес твой в норме, развивается.

– Да, папа, ты же знаешь, как я ценю. И это общий наш бизнес. Я только представительствую, а что бы я без тебя.

– Елену не вернешь. Но разве мы хоть слово тебе сказали, когда ты объявил о женитьбе? – «Пожалуйста, Максим. Тебе жить, твой в ыб ор».

– Но я-то всегда думала, что ни к чему нам балерины и поэтессы в семью, – с горечью проговорила Клавдия Ивановна.

– Не важно, кто что думал, – продолжил Петр Михайлович. – Важно, что мы, сынок, всегда уважали твои решения. А теперь вот ты подумай. Может, не сейчас. Может, позже. Но подумать ты должен, что время забав миновало. Тебе уже к сороковнику. И тебе нужна домашняя жена, чтобы поила-кормила, и детей нарожала. И жили бы вы полным домом, да и старики на что-то да сгодились.

И пока рассказывал все это Петр Михайлович, в Максиме происходило трепетание, потом волнение. И, когда замолчал отец, Максим далеко зашел в мыслях, и даже в мечтах. И, как будто, все свершилось – он возвращается домой к веселой и влюбленной жене, с криками сбегаются дети, все собираются к столу.

– Да, батя, волшебницы не для нас.

Искал и не нашел сигареты в карманах.

– Я, пожалуй, у вас переночую. Ишь, снег как несет. Я только за куревом сбегаю. Ты же в доме не держишь для невозможности соблазна.

Дом стоял во второй линии от Боровского шоссе. На противоположной стороне трассы светилась огнями заправка ТНК. Порывы ветра круто метали снег на просторах магистрали.

Максим выждал, когда возникла передышка. Ветер притих, и снег внезапно закончил падение. Максим, не спеша, – шоссе было пустынно, – двинулся к светящейся витрине.

И выскочила внезапная машина. Тело подбросило, откинуло на несколько метров.

Через мгновение снегопад продолжился. И, словно саван, окутывал неподвижного бизнесмена, и заметал следы умчавшегося авто.

* * *

Москва, наутро, открылась в лучшем проявлении русской зимы. Пушистый снег, собранный в сугробы, сверкал ослепительной белизной. Желанные десять градусов мороза, чистейший прозрачный воздух, и яркое, холодное сияние солнца, отраженное в блеске каждой снежинки – все дарило радость и вселяло надежду.

Виктор Васильевич задвинул жалюзи и мерил шагами кабинет. Его угнетал персональный подарок предновогодней вьюги. Сугроб на обочине Боровского шоссе, при ближайшем рассмотрении дворниками, оказался запорошенным трупом Максима Ромина.

Раскинулось широчайшее поле для домыслов, при отсутствии какой-либо поросли зацепок.

* * *

«Атака на средний класс – уничтожают семьями!». «Бизнесмен не успел похоронить жену. Случайность или заказ?». «Последняя жертва уходящего года».

– Был тихий господин, а какой громкой сделали его смерть. – Гущин бросил в корзину газетный мусор, разжигающий и подогревающий слухи. И поехал к Вербиной обдумывать идеи. Один в поле не воин.

* * *

– Я же чувствовала, (тут невозможно сказать конкретно), но я еще когда Марине говорила – «Что-то темное есть в его прошлом», – Анна Андреевна смотрела Гущину в глаза и говорила, как по писаному.

– Я и вас все спрашивала о родственниках Елены. «Она за чужой грех расплатилась» – помните? Так вот Максим и был тот близкий. Виктор Васильевич, тут случайность и не ночевала. Предупредить эти события никто не мог. Точка поставлена. Осталось немногое. Выяснить – кем? Надо перебрать по крупицам историю Максима Ромина. Я не думаю, что это тайна за семью печатями. Человек он был достаточно заурядный, достаточно заурядным должен быть и скелет в его шкафу. Вы разберитесь – что это у него за компаньон был, и так ли уж таинственна была его гибель. Все мы, человеки, живем штампами и представлениями. Ведь только считается, что у каждого есть свой микрокосмос. А если все, что в ком-то есть, по полочкам разложить, то и увидишь, что на полочках такая ерунда.

– Только, это между нами, Анна Андреевна. У меня у самого полочек не так уж много, – призадумался Гущин. – Хотя по должности полагается.

* * *

Петр Михайлович Ромин, в советские времена, был начальником цеха на режимном авиационном заводе. Жена занималась Максимом. Женщина была старательная, о мальчике радела бдительно и с любовью. Жили они рядом с Ленинским проспектом, и школа в престижных числилась. А Петру Михайловичу завод участок земельный выделил, от работы рукой подать. Он и домик там теплый выстроил, чтобы на дорогу время не тратить. Ромин был серьезный руководитель, с портретом на доске почета и благодарностями в трудовой книжке.

Но Гущин докапывался до подоплек в самых, казалось, прозрачных биографиях. Дотошностью, скрупулезностью и смекалкой, он, в деловых лабиринтах, делал все тайное явным с фатальной неотвратимостью. Через Внуковских старожилов у него появился интересный вариант портрета Петра Михайловича.

Петр Ромин сколотил изрядное состояние, когда у нас и думать не думали об объявлении капитализма. Он «сидел» на дефиците, поэтому был невероятно желанен самым деловым людям. Лишь одна выгодная поставка нужному потребителю раздувала и без того туго набитую мошну. И без каких либо угрызений совести. Он был уверен в праве и правильности своих действий. О чем тут говорить, когда, в рощице возле завода, за бутылку водки можно было раскрутить работягу, и он бы вынес деталь строгой отчетности и секретности.

Петр Михайлович был суров и деловит. Таким же старался выглядеть и его зам, Вячеслав Петрович Калинин. Моложе Ромина лет на пятнадцать, он понимал шефа с полуслова, и преданно все указания выполнял. Калинин был себе на уме, и этот ум сразу определил – держаться Петра Михайловича. Отлаженное распределение не давало сбоев.

Но вдруг появилось беспокойство за сына.

Характер у мальчика был крепкий. Когда приезжали с матерью во Внуково на выходные, Петр Михайлович и проверял, и наставлял. Максим был неглуп и физически развит; настойчивость и стремление к лидерству, очевидно присутствующие – все это радовало отца. Но серьезно настораживала компания, близкое окружение. Сверстники, с которыми Максим водил дружбу. Они подрастали мечтателями, и, потенциально, могли помешать Ромину младшему твердо стоять на ногах.

Во-первых, девочка Женя, первая любовь. На уроках она постоянно бывала либо в офсайде, либо в ауте. Но только не там, где отыгрывала предмет занятий вся команда класса. У нее был насмешливый взгляд и острый язык, и это при полном равнодушии к мнению окружающих. Больше всего ее интересовала она сама. И себя она позиционировала, прямо таки, Еленой Соловей или Натальей Негодой.

Игорь Разин, художественная натура, казался совсем не подходящим для роли лучшего друга Максима. Игорь ненавидел школьные предметы, но, без усердия, успешно разбирался с учебными программами. И часами сидел за фортепьяно. Занудливость необходимых уроков у него давно сменилась доверительными беседами с инструментом – он любил и играл джаз. Он тоже был в Евгению влюблен.

И присутствие Максима в этой троице прямо-таки возмутило Петра Михайловича. Сначала он призвал к ответу жену – что, мол, детей поприличней в школе нет? Но Людмила Ивановна не могла ответить супругу. Добрая душа, она не видела, что плохого в этом общении? Максим учился хорошо, да и Разин не отставал. А Женя, вообще, из прекрасной семьи.

Петр Михайлович стал постоянно вести с сыном разговоры. Ни каких недовольств он не выказывал, а просто разъяснял, как он жизнь видит и как ее надо строить. На удивление, он не встретил сопротивления. Максим держал отца за образец. Не говорил, но было очевидно. И охотно подхватывал и развивал мысли о жизненных планах. И Петр Михайлович возрадовался, что они с сыном в одном русле.

– Так как же ты, с Евгенией своей, и с Игорем – ну, как они тебя дергать будут в свои стороны? – не удержался все-таки отец.

– Я, батя, базис. А они – надстройка. Мы недавно в школе проходили. Мне интересно с ними, но я-то другой. Я буду дела делать. И я не кукла на веревочках.

А на заводе новый генеральный директор начал копать с пристрастием. Их цех был главным объектом разборок. Калинина, заместителя, чуть не посадили. А Петр Михайлович, хотя к нему прямых претензий и не было, но слег он в больницу. Потом и инвалидность оформили – микроинсульт оставил последствием проблемы с ногами, правую он чуть подволакивал.

Из-за неприятностей мужа стала недомогать Людмила Ивановна. Перепады давления, и с сердцем нелады. Помогать вызвалась Клавдия, младшая сестра. Она и за больной ходила, и Максима обслуживала. И по дому. И хозяину сумела угодить. Но Людмила все-таки из жизни ушла. А Клавдия прижилась, все не чужая.

После школы Максим поступил в МАИ, как-никак отец всю жизнь в авиации. Евгения стремительно вышла замуж, даже на свадьбу не пригласила. Игорь подвизался в востребованной рок-группе, делали «чесы» по городам и весям. Но всякий раз, как бывал в Москве, объявлялся. Они действительно дружили, такие разные.

Веяние времени чувствовали все. Игорь ощутил обостренней и отреагировал решительно. «Слушай, Макс, какие тут к черту хад-роки и джазы; какие семестры и сессии. Люди деньги делают из ничего, пришло время крутого бизнеса. И если сейчас не влиться, то потом вся моя джазовая композиция, да и твои проекты двигателей, будут с тоской наблюдать, как наши ровесники без усилий покупают и лучший джаз, и собственные самолеты. Давай, браток, пораскинем мозгами. И за дело».

Идею одобрил Петр Михайлович, и даже признался: «никак не ожидал от Игоря такой деловитости и прыти».

Пробная партия. Первые компьютеры. Первые успехи. Ромин старший какие-то деньги вложил. Бизнес юношей окрыляла удача. Тертый калач твердил: «не зарываться!». И из спонтанных успешных дел стали вырастать деловые проекты. На твердой почве под ногами создавалась основа для образования компании. Сначала Максим и Игорь, учредили какое-то «ООО». Но солидный бизнес требовал солидной витрины. «Макгор» – так решили окрестить детище.

– Слушай, Игорь, отец дельную «мыслю» подкинул. – Максим предложил навестить родителя.

Суть предложения сводилась к следующему. Игорь и Максим уже люди не бедные, перспективы развития бизнеса самые радужные. Полученные прибыли они поровну делят, так же как и основной капитал. Определяется, сколько средств нужно на поддержание и развитие компании. Каждый оставляет себе необходимую сумму для собственных нужд, остальные средства объединяются и составляют актив фирмы. И учредителем компании «Макгор» должен выступить Ромин старший. Во-первых, на него можно ссылаться, как на строгого старшего партнера. А, во-вторых, учредитель – инвалид второй группы, имеет привилегии, и размеры налогов на фирму уменьшатся почти в три раза.

– Я, досточтимые владельцы, еще достаточно крепок. Смогу выступать свадебным генералом. – Петр Михайлович радовался, что опять становился при делах. – Но, при составлении всех документов, мы каждую бумагу – только через нотариуса. И, одновременно, пусть он составит и заверит мое завещание по фирме. Что стоимость бизнеса делится пополам и завещается вам в равных долях. Все мы под Богом ходим.

Игорю идея понравилась.

– Нормально, Петр Михайлович, спасибо. У многих фирмы записаны на родственников. А у меня только сестра старшая, да и то в Америке. Да братишка-подросток.

Родители Игоря погибли в авиакатастрофе.

Так компания образовалась. Развивалась, становилась прибыльней. Всех все устраивало.

И Игорь поехал в плановую командировку в Америку. И вскоре позвонил Максиму, что представляется возможность оформить заказ на поставку партии Мицубиси Монтеро по выгодной закупочной цене. Максим деньги перевел.

Но Игорь через день позвонил вторично. На этот раз он просто просил прислать деньги, сумму в три раза большую. И не спрашивать объяснений.

– Я приеду и расскажу. А сейчас мне необходимо. Вот номер счета, переведи на него. Я жду, Максим, пожалуйста.

Максим такой суммой не располагал. Поехал к отцу, обрисовал ситуацию. – Ты ему деньги по первому запросу перевел? Там ясно было на что. Я всегда говорил – все эти пианины, джазы. Кто знает, какая ахинея ему в голову пришла? Своих денег у меня нет. Не занимать же. И номер счета непонятный. Может, любовницу завел. Да больно дорогая. Он же через два дня прилетает. Вот и объяснит, и вместе поразмыслим, а, может, посмеемся над его чудачествами.

Максим пытался с Игорем связаться. Но тот не отвечал на звонки. Переговорил с американскими партнерами. Господа с Игорем бумаги подписали, распрощались. И пожелали хорошо отдохнуть в Америке до дня отлета.

В компьютере Максим обнаружил письмо с еще большей просьбой. Обратный адрес какого-то интернет-кафе. И приписка постскриптум: «Не будет денег – ему не жить».

– «Что за нелепый балаган?» – подумал Максим. «Ладно, завтра постараюсь организовать что-нибудь».

За день не получилось. А вечером было уже поздно.

* * *

Похороны Роминых назначили на четверг. Организацией занимались люди из «Макгор» а. Петр Михайлович занемог, тетушка старательно отхаживала его, чтобы выдержал скорбный день.

Вера Гордиенко прилетела в среду утром. Заехала к родственникам – забросить вещи, передохнуть – днем предстояли похороны Поленова. Наверное, Анастасии кто-то помогал – дали информацию в Союз художников, повесили портрет Никиты в траурной рамке в здании мастерских, с уведомлением о часе и месте прощания.

Провожающих собралось немало. Знали Поленова многие, а обстоятельства его смерти породили не только сострадание, но и особый интерес, и любопытство. Вдову опекали двое: безусловно, родственник, – так явственно объединяли Анастасию и спутника фамильные черты, и угрюмая женщина в туго повязанном черном платке. Гущин с удивлением рассматривал Анастасию, и не узнавал ее. Прежние представления о ее возрасте были отвергнуты. Он встречался с Анастасией измученной, неухоженной, почти старухой. Сегодня соболезнования принимала безупречно одетая сухощавая дама не старше сорока. Волосы были аккуратно прибраны. Лицо одухотворял взгляд лихорадочно блестевших воспаленных глаз, которым она с угрюмой гордостью оглядывала собравшихся.

Анастасия стояла в головах гроба, свита за ней, как часовые. И вдруг взгляд вдовы замер на дверях в траурный зал. И Гущину показалось, что в нем добавилась удовлетворенность полнотою скорбного торжества. В зал вошли Вера Гордиенко и Татьяна Дорофеева с цветами. Вдова не шелохнулась, когда вновь пришедшие приблизились к гробу. Татьяна исполнила долг, но задержалась чуть позади Веры, застывшей с цветами, прижатыми к груди.

Гордиенко вела беседу с ушедшим другом. Она здоровалась, и прощалась. Просила прощения, что с трудом читает знакомый и, некогда, любимый образ в промежуточном перед тленом обличии. И просила прощения, что так далеко ушла от прежней Веры. И, наконец, бережно разложила розы – последние знаки внимания. Женщины отошли к стене. Появился священник. Служба началась и закончилась. Следовала кремация.

Ритуал завершался под грустные, страстные и торжественные звуки Томазо Альбинони. Вера, провожая глазами исчезающий гроб, горестно напутствовала: «Спи с миром».

Спутники Анастасии заранее переместились к дверям и, на выходе, просили всех пройти к автобусам: «Тут не далеко. Просим помянуть Никиту Михайловича». Анастасия, сразу после прощания, подошла к Вере. Взяла ее под локоть, сказала: «Вот и проводили. По человечески. Будут поминки. Ведь мы его любили». Вера двинулась к автобусу с ней рядом. Татьяна следом.

Поминки, скорее, походили на юбилейный банкет. Все соответствовало тому, «как Никита любил» – прекрасная сервировка, многочисленный безмолвный обслуживающий персонал. Необходимые по ритуалу блюда были добавлением к обилию икры, всяческих рыб, разносолов.

И народ одушевился. Все стремились сказать о покойном добрые слова. Одна дама заплакала навзрыд от собственного красноречия.

Вера сидела с Анастасией рядом и не тяготилась молчанием. Анастасия торжественно замкнулась, и Вере не нужно было попусту раскрываться или, хотя бы, поддерживать разговор. Она провожала Никиту, и была благодарна Насте, что она так торжественно обставила таинство ухода Поленова.

Гущин смотрел на вдову, на Веру, и поневоле слушал, «какой Никита был замечательный», пока не вышло время – поминки в ресторане были регламентированы. Гости, двигаясь цепочкой, прощались с Анастасией, повторяли слова соболезнования. Вера поцеловала Настю, и они, с Дорофеевой, уехали. Виктор Васильевич подошел последним.

– Ну, вот и все, – выдохнула Анастасия. Торжество в глазах погасло, и исчезла поражавшая весь день одержимость происходящим. – Спасибо вам, добрый Виктор Васильевич. Спасибо, что подождали. Теперь я готова.

Гущин пропустил даму вперед, и они направились к служебной милицейской машине. Когда тронулись, Поленова передала следователю сумку:

– Тут все деньги, я только истратила на похороны и поминки. Если нужно вернуть, вы поможете мне связаться с Верой, она отдаст. – И никаких спектаклей, недоумений, сопротивлений.

Только чувство исполненного долга.

В кабинете, напротив Гущина, Анастасия выглядела спокойной, уставшей и удовлетворенной. Прежде она смотрелась держащей оборону воительницей среди врагов. Крепость не пала, но защищать в ней больше было некого. И она, как будто, смеялась, так как не осталось ничего.

– Я не ожидала, что вы дадите мне похоронить. Вы же все поняли. А уж когда у меня отпечатки пальцев взяли. – Поленова не поднимала глаз, как будто рассматривала мысли, готовые быть выраженными вслух. – И словами не скажешь, как я вам благодарна.

– Ну, тут ведь велось следствие. И не сразу появилась уверенность, что именно вы, – Гущин встретился с Анастасией глазами, и не стал даже дожевывать конец фразы.

– Может быть, Никита и умер из-за того, что последний укол сделала я. Но убивать его я не хотела. Не знаю, мог ли он жить? Он тогда даже уколоть себя сам не мог.

И Поленова, сбивчиво, с повторами, воссоздала картину последних дней.

Никита был почти за гранью. Только доза на время возрождала. И вот, в один из просветов, он сам понял, как затягивается на горле петля. «Настя, ты никогда меня не оставляла. Так помоги мне, я не справлюсь. Сейчас я в ужасе от того, что сделалось со мной. Но придет ломка, и будет только одна потребность – доза. Я не хочу. Я хочу жить, любить, творить».

Они действительно ездили в клинику, там с готовностью брались за лечение. Но у Поленовых не было денег.

Двадцать четвертого декабря, поутру, он влетел, счастливый безумно, невиданно. Показал несколько денежных пачек. «Лена Гусева – она теперь богатая, не бросает старых друзей». «Завтра поедем лечиться». И бросился из дома, и деньги все забрал.

Настя привыкла к отчаянию, но в тот день совсем не находила себе места. Столько безответных вопросов. Она вышла на улицу, в надежде отвлечься среди людей. И тут какой-то продавец вечерних газет привлек ее внимание рекламным криком: «Жена бизнесмена зверски убита. Кто разбил сердце балерины?». Подошла ближе. И увидела фотографию Елены под этим анонсом. Анастасия бросилась в мастерскую. И застала там Поленова в состоянии наихудшайшем. С утра он укололся, на радостях, а теперь наступала ломка. Про Гусеву он только мог сказать: «Она хорошая, она нам деньги достала». И требовал дозу. «А завтра в клинику. И все будет хорошо». И вдруг безумно выкрикнул: «Настя, дозу!»

Он сам не мог, настолько уже издергался. Там было уже набрано, в шприце. И она сделала укол. Никита забылся. И она поехала домой, потому что он не терпел, когда в его мастерской был кто-то еще. А деньги забрала с собой. Чтобы не пропали, а утром разобраться. Абсолютно точно знала, что если Гусеву и убили, то Никита ни при чем.

– Вы знаете – он был увлекающийся, романтичный. Изменчивый, влюбчивый. И если объекты его влюбленности позволяли себя любить, и даже отвечали на чувство, то я радовалась. Его должны были все любить, моего лучезарного Никиту. Но мне удалось полюбить его сильнее.

– Вы сделали счастливым финал моей сказки. Я собрала его в дорогу. Он отправился в путь, я позвала всех проводить его. Мы скоро встретимся.

И Гущин подумал, что Анастасия не рассталась с любимым. «Да для нее же суд – это возможность говорить с трибуны о своем». И взял с Поленовой подписку о невыезде.

* * *

В тот же вечер Гущину позвонила Гордиенко. Третьи сутки, практически без сна, валили от усталости с ног. Но, прежде чем попытаться заснуть, Вера хотела передать следователю то, о чем вспомнила, обнаружила буквально перед вылетом и не успела переслать. Гущин не заставил ждать себя.

– Смотрите, вот Гермес, – рассказывала Вера. – Так Лена в письме называла незнакомца. Потому что он удивительно похож на «Гермеса отдыхающего». В Неаполе, в музее, античная скульптура. Только этот – вон, какой мощный. А древний – субтильный. Но похож. Я сравнивала.

Две фотографии. Короткая стрижка курчавых волос. Взгляд в объектив, как подпись под специальным фото. Как стрела на натянутой тетиве. Снято в остановке движения, и некая удаль во всем облике. Первая – в полный рост. Берег моря. Рельефный торс, классический профиль. Другая – крупный план, в глазах усмешка.

– Лена прислала из Италии осенью. Остальные фото – природа, архитектура, общие планы. И только один герой репортажа – «Венецианская встреча. Гермес».

– Я потом спросила в разговоре: «Ну, как там наш стремительный бог?». «Я думаю, как все Гермесы, без дела не бродит. Готовит кого-нибудь в царство Аида. В Венеции он был забавным». – Потом мы перезванивались много раз, но это тема была уже отговоренная. Я вспомнила только перед отъездом. Она встречалась с человеком, и даже фотографию прислала. Все так запутано, а мир так тесен.

– Конечно, вы правы, – Гущин положил фотографии в папку. – Отдыхайте, Вера, завтра будет тяжелый день.

Гирлянды лампочек рассеивали тьму. «У людей новый год, а у нас – новый кадр». И поехал на Мичуринский, к консьержке.

* * *

Консьержка встретила Гущина, как родного. И тут же стала убиваться о гибели Максима.

– Ну, прямо таки, злой рок какой-то, да и только. Или заказал кто целую семью. Почище сериалов. А Максима Петровича сюда не привезут, чтобы попрощаться? Да уж и ее, горемычную, заодно. – И она вытерла уголок глаза. Гущин достал фото. Женщина надела очки.

– А я-то думала, он к Агафоновым идет, – посетовала консьержка, разглядывая портрет. – Одет так торжественно, и с букетом. Я даже сама и сказала: «Опять к Агафоновым», а он говорит: «Ну, да». Поймали убийцу?

– Так вы хотите сказать, что помните, как этот господин приходил двадцать третьего вечером?

– Да. Как тут не запомнить, когда он самый последний явился. Да еще такой загорелый.

– И вы его пропустили, не выяснив к кому?

– Да что вы, господь с вами. Все я спросила. И он сказал – к Агафоновым. Да и к кому идти? Агафоновы в этот вечер гостей собирали. Может, он к ним шел. А потом уж к Елене заскочил заодно.

– А раз уж зашел, то, заодно, и прикончил. Так это точно – он приходил?

– Никаких сомнений. Я где угодно подтвержу. И на суде. А вот когда уходил – не видела. Наверное, вместе с гостями Агафоновых. Я их не очень разглядывала. Сказала только, чтобы не шумели. А за что он ее?

– Послушайте, это просто рабочий момент следствия. Никого не поймали, и вопрос к вам один: приходил – не приходил. Вы помогли установить. Теперь будем дальше работать. А вам спасибо.

– Мне так жалко их обоих. Такие молодые, красивые. Бывают же такие негодяи!

* * *

А Гущин, уточнив, что время еще не безнадежно позднее, не утерпел и позвонил Анне Андреевне. Настолько одушевило его наличие хоть какой-то новости.

– Выяснилось, что к Роминой приходил итальянец, с которым она в Венеции познакомилась. Она его называла «Гермес» и научила говорить по-русски. «Ну, да», во всяком случае. У меня фотография, Гордиенко привезла. Завтра попробую поспрашивать, может, кто еще видел?

– Вам отдохнуть бы не мешало. Это не работа, а марш-бросок.

– Правда наружу просится.

* * *

Двойные похороны всколыхнули город. Две насильственные смерти, чудовищные по своей жестокости, обрастали в прессе невероятными версиями, и тема не была исчерпана. С утра, возле храма у Никитских ворот, занимали места охочие до душещипательных событий зеваки, и репортеры держали позиции отвоеванных мест. В десять часов назначили начало отпевания, а уже в половине десятого войти в церковь сделалось проблемой.

Всех бизнес партнеров, работников компании Ромина, да и просто знакомых Максима просчитали. И представили приблизительное количество.

Но сколько народа собрала балерина! Елену Гусеву вспомнили все. Ее и не забывали. Выпускники училища, в стенах которого прошло ее трудное балетное становление, невзирая на то, что волею судеб она выпала из профессии, все равно считали Гусеву своей. И проститься с ней приехали все. Большой театр, театр Станиславского. Море цветов и искреннее горе. Подходили к Дорофеевой, хотя бы на пару слов.

И все дивились, какой торжественной красавицей покидала Елена этот мир. Смерть вернула ей чистые девичьи черты. И отразила в них спокойствие, просветление и причастность к тайнам, неведомым живым.

Максим Ромин сдержал свое слово. Он не тревожил мир Елены. Он не смог уберечь ее в жизни. Ему помогли догнать ее в смерти. Кто знает, худший ли это вариант?

* * *

Петр Михайлович стойко нес осознанность свалившегося горя. Он, Клавдия и бывший заместитель Калинин, стояли чуть поодаль от гроба Максима. И старший менеджер Немченко почти все время находился в этой фундаментальной группе прощающихся. Только иногда отлучался – он был режиссером церемонии.

Пожалуй, Ромин старший, сквозь горе, даже чувствовал гордость, что так пышно хоронят его сына. Только раздражали стройные красавицы в мехах, которые «налетели и заполонили. Это не наши, они свою артистку хоронят», – утешала мысль.

* * *

Три бывшие соперницы Елены, три грации во цвете сил и лет, действительные примы русского балета, не плакали – они были актрисы. Но привело их к гробу Гусевой истинное чувство. Вернее – два: сожаление и негодование.

– Ну, как так можно – все не как у людей. Некоторые умирают, некоторых, даже убивают. Но чтобы насадить, как муху, на какую-то стеклянную булавку? Это ж до чего довести человека надо! Убийцу-извращенца отыскала.

– А Елена всегда отыскивала что-нибудь остренькое, ей пресных чувств не подавай. Помню, как однажды, после банкета, мы обогнали ее машину в туннеле под площадью Маяковского. А обогнали потому, что Гусева одной рукой рулила, а другой ласкала едва знакомого футболиста, и целовалась в засос.

– О мертвых или хорошо. Но это ведь хорошо, что она не оставляла людей в равнодушии. Все дивились ей и недоумевали.

– Да и тогда, с Поленовым этим. Я ведь, думаю, не он ее из окна выбросил, это уж точно. И не случайно выпала. А просто поняла, что великой балериной ей не стать. Ну и сиганула для трагедии нераскрывшегося таланта.

– А уж потом, на занятиях, студентам лапшу развешивать. Павлова, Уланова и – Гусева. Да, и Плисецкая, тоже, ничего. Самые лучшие «Лебеди».

– Она ведь теперь еще и поэтесса. Жалко, что не успела лекцию устроить, что-то типа «Лирические героини ранней Ахматовой и средней Ахмадулиной, как предвестницы трагедийных закатов поздней Гусевой».

– Но, все-таки, бедная Ленуська. От бога дано было много, но дьявол ее искушал. И ее самою делал орудием искушения.

– Ан-нет. Не со всеми можно поиграться, и бросить. Кого-то круто она зацепила, и навсегда выпала из жизни.

– Ты посмотри, какая хорошенькая лежит. И все мы там будем.

* * *

Тина не отрывала глаз, не верила, что прощается с наставницей. Ей казалось, что это «эскиз трактовки шедевра» смерти, что Елена выйдет из образа, и вымолвит: «До завтра. А вы еще поработайте. Ведь это был лишь только вариант, что лебедь не хочет жить».

«На кладбище не надо ехать, – думала Тина. – Я буду разговаривать с тобой, нам не нужны могилы и поминки. Продолжим экзерсис, Елена Ниловна?»

* * *

«Лена и Никита – родные мои – вы были самыми дорогими на Родине, – думала Вера, – а вас не стало, так значит, я тоже частью умерла. Да как же это больно, когда умирает часть души». Прежде разделяла тысяча километров расстояния. Теперь обозначились другие горизонты и границы.

Но Вера передумала.

«Ведь ушедший жив, пока о нем помнят. Значит, вы будете со мной, милые вы мои, хорошие. И будешь, Лена, подшучивать над собой. И вспомним мы, как ты писала мне:

Если я молвлю слово

Любопытные люди

Его разом размножат,

Назовут золотым.

А наутро, так снова,

Разум сердце остудит.

Осень лето стреножит.

Миновало – Бог с ним.

И звучит неизменно,

Ночью слышу и денно:

Ave, ave Елена.

* * *

Все, собравшиеся в церкви, поехали на кладбище. Образовался внушительный траурный кортеж. А когда процессия двинулась по аллее Востряковского к предстоящему месту погребения, неожиданно возник оркестр. Духовые и тарелки настолько убедительно отыгрывали фортепьянный похоронный марш Шопена, что низкие тучи зимнего неба неожиданно открыли остров небесной голубизны, и холодное вечное солнце будто победило безнадежность унылого погоста.

Менеджер Немченко озвучил тщательно заготовленную речь. Из друзей покойной Гусевой не выступал никто. Зато для них был заготовлен сюрприз. Когда гробы опускали в могилы, оркестр заиграл «заготовленное». Но, сначала, не все поняли, что выдувают медные, подкрепляют тарелки и тревожит барабанная дробь. Даже Лена Гусева, любительница экспериментов, вряд ли бы решилась на такой.

Так звучал «Лебедь» Сен-Санса. Петр Михайлович слышал, что невестка любила «эту вещь». И попросил сыграть ей на прощание.

Все кидали в могилы по горсти земли под мощный пролет бесноватой валькирии. И, странное дело, покой пришел во многие души. Они обернулись к прозе дней и позабыли, что каждому предстоит встреча с вечностью.

За криками ворон, негодующих на гимн посторонней птице, чуть слышно, как отзвук далекого эхо, доносилось:

AVE, AVE ЕЛЕНА.

* * *

На следующий день у Виктора Васильевича Гущина появилась неожиданная посетительница, с утра испросившая встречу. Это была Алла Аркадьевна Гусева, у нее появился вопрос.

К самой даме существовали вопросы, предстоящая беседа вырисовывалась как компромиссные ответы обеих сторон.

Гущин знал возраст посетительницы, был готов к макияжно-маскарадным ухищрениям молодящейся кокетки преклонных лет. И был приятно удивлен, что эта Гусева, совершенно непохожая на упокоившуюся на Востряковском, молодиться даже и не пыталась. Она просто умудрилась остановиться где-то в районе шестидесяти, а легкости, гибкости и пластичности движений всей ее несколько полноватой фигуры могли бы позавидовать многие сорокалетние. Лишь лицо, застопоренное ботексом, смотрелось подобием маски. Но глаза блестели и окрашивались мыслями, прежде чем слова слетали с губ.

– Я беспокою вас, потому что вы представились следователем по делу убийства моей дочери, Виктор Васильевич. Ну, вы думаете, вспомнила мамаша и теперь след какой-нибудь появится. Я вас разочарую. Я не общалась с Леной пятнадцать лет, не знакома с ее окружением. И говорили мы с ней только, так сказать, на «философские» темы. По телефону. Крайне редко.

– А какой же вопрос подвигнул вас на обращение ко мне, – искренне удивился Гущин.

– Самый, что ни на есть бытовой. Видите ли, Виктор Васильевич, когда муж ее, этот Максим, был жив, я думала к нему после похорон Лениных обратиться. Но и его похоронили. Я небогата, а муж художник-оформитель. Мне от Лены ничего не надо было. Да и до мужа ее, он, вроде, денежный мешок, дела никакого. А помощи я ни от кого не приму. Но у Лены осталась квартира, ее собственная. И родственников больше никаких нет, нет и завещаний. Так вот, не могли бы вы помочь мне сориентироваться, что мне надо сделать, чтобы наследовать Ленину приватизированную площадь.

– Ответ очень прост. Вам надо забрать свидетельство о смерти дочери у тех, кто заминался организацией похорон, и обратиться в нотариальную контору, чтоб открыть наследственное дело. Там вам все разъяснят, а, я думаю, имеете право, и наследуете. Я уточню, к кому подъехать и забрать свидетельство.

– Спасибо, что разъяснили. А что и подскажите, к кому обратиться, спасибо вдвойне. Дело ведь к старости, а недвижимость в цене. Тем более от девочки моей будет матери подарок.

– Алла Аркадьевна, ну уж и вы растолкуйте, отчего вы с дочерью отношений не поддерживали. Вы ведь не враждовали?

– Нет. Это, скорее было неприятие. Любовь? Ну да, конечно. Но это плохо, когда между матерью и взрослой дочерью цветет ревность пышным цветом. Она еще совсем девочкой всем моим кавалерам такие авансы выдавала и скольких в койку перетягивала. Я поняла то не сразу. Мне один, в меня влюбленный скульптор глаза открыл.

– А вы застали сцены амурные, или что-то в этом роде?

– Нет, ну что вы, я же не шпионила. Так, один раз видела, когда в компании все изрядно пьяные были, она, разглядывая нетрезвым взглядом свое отражение в зеркале, говорит теперешнему моему мужу: «Евгений! Когда мне бывает скучно, я всегда хожу в Третьяковскую галерею». И он ее глазами пожирает. Меня многие любили. Так зачем держать рядом молодую красавицу дочь. Не до такой же степени расширить право выбора?

– Так может, этот скульптор, специально делал наветы. Может, отвергла Елена его притязания? Вот и перевернул все с ног на голову.

– Ну, может быть и так. Но если подозрения подобные и затолкали в мою глупую голову, изгнать я их не могла. Может – не хотела. Все так сложилось и устраивало всех. И, наверное, она как-то не так поступала, раз ее насильственно лишили жизни. А ребенком она была чудесным. Так, когда мне от вас сообщений ждать?

Изменчивый мир

Поминки уже миновали первую безмолвную стадию, и собравшиеся переговаривались, делясь воспоминаниями, мыслями по поводу, да и просто на злобу дня. Виктор Гущин счел момент подходящим, и отправил по своей, левой части столов, выстроенных буквой «П», фотографию Гермеса, с вопросом «Кто это?» на тыльной стороне. Внимательно наблюдал за реакцией. Все старательно смотрели и передавали достаточно равнодушно. Вера взглянула на фото, потом на Гущина, и отправила «Гермеса» в дальнейший путь. Так он дошел до Марины Рябининой. На лице девушки неожиданность узнавания сменилась явным недоумением. Марина сидела напротив Вербиной, и, встретившись с ней взглядом, написала записку. «Это Алик Раузэн. В чем вопрос?».

Анна передала записку следователю. Марина проследила путь послания. Гущин, представляясь, склонил голову, и лишь сильнее озадачил девушку словами: «Нам нужно побеседовать».

Гущин не пустил фотографию в центр, где поминали Максима. Петр Михайлович, выпив водки и все время поглядывая на полную рюмку сына, прикрытую кусочком черного хлеба, дал волю горестным чувствам.

Может, от лекарств, назначенных врачами и принятых под бдительным наблюдением Клавдии, но Ромина развезло. Он утратил маску суровой сдержанности гордого отца. Обращаясь ко всем и ни к кому, он все вопрошал: «Да что ж это такое, люди добрые?». Клял почем зря убийц, следователей и свою горькую долю. «Поминайте, поминайте.

Да что толку, когда нету больше сына? Да на кой хрен тогда все это?». И выпил снова, не закусывая. Но вмешалась Клавдия Ивановна и уговорила Михалыча поехать домой. «Все равно, здесь чужие собрались. Поедем домой. Там и помянем мальчика нашего». Калинин собрался с ними. Немченко провожал.

Гущин сумел обратиться к Клавдии с фотографией. Та посмотрела внимательно, вернула. Взялась рассматривать вновь.

– Не знаю. Что-то очень знакомое, но сразу вспомнить не могу. Может, просто, кажется. Подъезжайте завтра. Петр Михайлович посмотрит. Сейчас не до этого.

Отъезд отца стал сигналом. Все засобирались.

Анна Андреевна пригласила Гущина проехать к ней.

– Ведь, наверное, вы можете поговорить с Мариной у меня?

– Конечно, Анна Андреевна. Даже удобней, если не возражаете. Вместе послушаем, кто ж это такой. А то Гермес какой-то, никто не знает.

Всю дорогу молчали. «Новый год отправит горе в воспоминания, – думала Марина. – Нет сомнений, что умный Максим был прав, и что по теории больших чисел…»

И осеклась в мыслях. Потому что гибель Максима случилась вопреки теории. И стала думать о том, как много в жизни происходит «вопреки».

* * *

– Это Алик. Алик Раузэн. Он приезжал к нам на факультет вместе с преподавателями из Америки. Я работала с ними. Хороший парень.

– Так. Американец, значит, – уточнил для себя Гущин.

– Нет, исторически он русский, из семьи недавних эмигрантов. Но гражданство США. Он почти закончил колледж Колумбийского университета, где я в командировке была.

– Как хорошо вы знаете Раузэна?

– А в чем проблема, откуда к нему такой интерес?

Анна Андреевна внесла ясность.

– С этим человеком Елена Ромина познакомилась осенью в Венеции, они фотографировались. Елена послала карточки подруге Вере, – рассказывала Вербина. – Виктор Васильевич показывал фото консьержке в доме Роминых. Она опознала в нем последнего посетителя в день убийства Елены. Где этот Алик сейчас, Мариша? Когда ты видела его?

– Я не знаю, где он. А не виделись мы с начала лета. Он собирался путешествовать, но не рассказывал маршрут. В Европу собирался, а потом в Тибет. Но как же так – Алик и Елена? Более чем странно.

– А насколько хорошо вы его знаете?

– Я вам скажу, что отношения у нас самые дружеские. Всегда ведь чувствуешь, когда человек к тебе с симпатией относится. И мне он тоже нравится, мне с ним легко и просто. Но я не знаю его. Иногда он так странно отзывался об окружающих, а о себе вообще не рассказывал.

– Он что, ухаживал? Или так, общались просто?

– Совсем, что ни на есть, «просто». Мы даже и не часто виделись. Но Алик меня русской сестренкой называл, и мы шутили, не напрягались. – Марина старалась вспомнить что-нибудь важное. – Да, он говорил, что хочет гонщиком стать. И обещал покатать на «Феррари». Давайте позвоним ему. Сейчас. Вот его номер.

Телефон Алика был выключен, или вне зоны действия сети. Марина снова разглядывала фотографии.

– Пора искоренять в себе привычку удивляться, – последовал вывод. – Скажите мне, что профессор Колумбийского университета Симпсон встречается с Татьяной Навкой, я и ухом не поведу.

– Да тут не о встречах речь. Похоже, что Раузэн убил Елену, – Гущин подтверждал слова задумчивым тяжелым взглядом.

Марина внутренне сжалась. Искала ответа у Анны Андревны.

– Марина, милая. Все в этой жизни очень странно. Ты собиралась за Максима, а он теперь в земле сырой. Ты знать не знала Раузэна, а теперь его братишкой шутливо называешь. Кто перестает удивляться, может крепко от жизни заскучать. Ты удивляться не устанешь и не перестанешь. Твоя душа так и будет вечно юной. А к поступкам необдуманным у тебя отрицательный настрой.

– Так что же мне теперь делать? Вдруг Алик позвонит, или я сама дозвонюсь до него?

– Вы сколько еще в Москве будете?

– После старого Нового года уезжаю.

– Постарайтесь с Раузеном связаться. Вы же можете сказать, что просите вас встретить, если он в Нью-Йорке? Но никаких вопросов. Лучше, будто вы ничего не знаете. Положим – у родственников в Петербурге. Если убийца он, то не дай бог спугнуть.

– Да, я буду пробовать. И, что сказать, мне ясно. Но, может быть, это вовсе и не Алик?

– Человек невиновен, пока не доказана вина. Всему на свете может найтись объяснение. Причем, порой, самое невероятное. Раузен у нас только третий кандидат. И, пока, не окончательный.

– Художника я помню. Ах, да. Сначала был Максим.

– Может быть и этот лопнет, как мыльный пузырь. Остается гадать, сколько будет Разин вне зоны досягаемости.

– Алик увертлив, его трудно в сети поймать.

– Вот ты и шутишь, девочка. Унывать не надо.

* * *

Следующий день добавил «кандидату» загадочности. Петр Михайлович просил о переносе встречи, ссылаясь на нездоровье. Но Гущин убедил, и получил приглашение подъехать к трем.

Ромин и впрямь недомогал. Полулежал на диване, тяжело дышал. Гущин сразу попросил его познакомиться с фотографиями.

– Клавдия Ивановна, иди-ка сюда, – позвал Ромин, вглядываясь в американца. – Смотри-ка, как вырос, здоровый мужик. – И передавая фото Клавдии, следователю ответил. – Это Олег. Игоря Разина младший брат.

И Клавдия, как бы, обрадовалась: – Точно, Олег. То-то я думала, что знакомый. И на Игоря похож, и на себя. Да только, сколько лет минуло, с тех пор, как виделись. – И она достала альбомы.

– Вот. Он часто с Игорем приезжал. – Протянула Гущину отобранные фото. – Когда по делу, когда – просто. Максим с Игорем совещались. А Олег язык учил. В Америку собирался.

Действительно, сомнений и быть не могло, что молодой человек из Роминского альбома и американец – одно лицо. Фотографий Внуковского периода обнаружилось немало. И на природе, и за столом, и несколько персональных.

– Игорь – это компаньон, который погиб? – спросил Гущин.

– Да. Он пьяный, за рулем, разбился насмерть. В Америке. Жалко, неплохой он был. И с Максимом дружили. Что его так заклинило? – Петр Михайлович заметно возвращался к собственному горю. – А вот Максим, под колесами. Какая-то сволочь. Никаких не нашли свидетелей?

– Нет, пока, господин Ромин. Работаем. А у Игоря этого, какие родственники в Москве имеются?

Петр Михайлович закрыл глаза, откинулся на подушки. Клавдия Ивановна ответила: «Нет никого. Родители в самолете разбились, когда из Адлера вылетали. Билеты удалось купить за два часа до вылета. Все говорили – повезло. Самолет взлетел, и в море рухнул. Прямо у Олега на глазах, он на пляже загорал. Поэтому в Америку и уехал, к сестре». И, знаками, поспешила Гущина спровадить.

– Вы видите, Петр Михайлович совсем плох. Опять скорую вызывали. Хотели в больницу забрать, да он отказался категорически. А тут – девять дней. Сорок. А пить ему нельзя. Вы бы хоть надежду дали в расследовании. Его бы утешило.

– Мы работаем. И неустанно. И скажем, как что будет. Фотографии я заберу, у нас вопросы кой-какие.

– Да, а зачем вам Олег Разин понадобился? Как он там, приезжает, что ли?

– Нет, это по другому делу вопрос возник. Спасибо, что выяснить помогли.

Клавдия стояла в дверях, пока Гущин двигался к машине. И только, когда машина отъехала, плотно закрыла дверь и заперла на все замки.

* * *

Тина уезжала в Барселону. Марина предлагала повидаться с друзьями и встретить Новый год в Москве, но уговоры не действовали.

– С Еленой я простилась. С тобой я повидалась. А с мамой у нас неразрывная связь. И звоню я ей, бывает, по два раза на день. Лучше я к ним на Кавказ весной приеду. Оторву папу от звезд.

– Нет, Тина. От такого свидания у меня только боль расставания усилилась. Без тебя мне Москва пустая. Ну, не пустая. А не полная.

Тина подарила подруге афишу своего сольного концерта. Прекрасная, манящая, завораживающая «VALENTINA VERBINA» приглашала на вечер «RUSSIAN FOLK DANCE».

– Провожать меня не надо, а увидимся мы скоро. У тебя ведь контракт не кончается?

– Еще полтора года. Летом отпуск.

– Так я к тебе в Нью-Йорк приеду. Приглашают на Брайтон с концертами, да я не хочу. Импресарио много разных. Организует кто-нибудь нормальные гастроли.

* * *

– Я через неделю поеду. С папой вчера договорились. – Мать с дочерью праздновали последний в году вечер живого общения. Анна Андреевна, на историческом диване, и, такая взрослая, Валентина Вербина, на кресле, в любимой гостиной.

– Вот и съездила. Предчувствие снарядило меня в дорогу.

– А меня опустошенность отсюда гонит. – Тина зажмурила глаза, откинула голову на спинку кресла. – Такая уж я в жизни состоялась.

– Да, Тиночка. – Анна Андреевна смотрела и с любовью, и с печалью. – Но у тебя есть творчество. Ты заряжаешь, заражаешь, гипнотизируешь своими танцами. Чтоб заряжать энергией, ей надо обладать. В тебе глубинная, языческая природа накопления силы.

– Эх, мамочка, тебе бы дочку-паиньку. Или нормальную, чтоб внуков полный дом. А я стараюсь и не думать. И то спасибо, что не кидаюсь под кого попало.

– Что ты на себя наговариваешь? Так заложено природой, что женщина должна желать мужчин. А в тебе все желания бурлят с особой силой. Так костер жаждет дров, чтоб поддерживать пламя. В тебе горит магический огонь, отсюда зажигательность на сцене.

– И тьма любовников – им имя легион.

– И соблюдение приличий, и строгий неприступный вид.

А на прощание расцеловались, и прозвучали обещания.

– Я к вам весной приеду в горы.

– Да, Тина. Нужно чаще видеться.

* * *

Старики Ромины, да и Марина, подтвердили, что у Разина есть сестра в Нью-Йорке. Выяснилось, что проживает в Бруклине. Вероятность, что Олег ее посетит, велика. Он и жил, вроде, с ними. Во всяком случае, изначально.

В командировку снарядили капитана Андрея Нечесова, Гущин рекомендовал. Выбор был обоснованный. Сотрудник деловой и сообразительный. Знал английский.

Вера Гордиенко торопилась домой. Лететь в Денвер с пересадкой в Нью-Йорке – одна из возможностей. Прямого рейса из Москвы не существовало, слишком долгий перелет. Гущин приехал с Верой говорить.

Гордиенко притягивала и вызывала доверие чрезвычайной открытостью и простотой, идущей от чистоты сердца и мыслей. Вера, хотя давно жила в Штатах, сохранила совершенно русский тип красоты, мягкость линий, плавность речи. Уехала она из России с американским французом в третьем поколении. Случилась страстная любовь. Их дети – уже тинэйджеры, погодки, мальчик и девочка, – обожали русскую маму. Хотя разговаривали с ней по-английски. Муж души не чаял.

Поэтому просьбу остановиться в Нью-Йорке и побеседовать с Ольгой Разиной Гордиенко сразу объявила невыполнимой – ее ждали домой на Новый год. И Гущин употребил все красноречие, а, главное, объяснил, почему так необходимо, чтобы именно подруга Роминых принесла известие о гибели Максима.

– Это только одна встреча и один разговор. И вы тут же летите в Денвер, в тот же день. Да. Вы будете дома, приблизительно, с боем часов. Но тем больше радости. А, представьте, если к Ольге придет наш сотрудник, и будет спрашивать о брате: где он? Не думаю, что последуют подробные ответы. А, скорее, просто насторожит. Необходимо разговорить сестрицу. Ведь все к тому, что Елену убил Разин.

– Простите, отказ от неожиданности вырвался. Конечно, я пойду к этой женщине и поговорю с ней. Я постараюсь. Ведь это для Лены.

– И для всех живущих. Ведь, если он убийца, его надо в тюрьму. А не оставлять разгуливать совершенно неизвестно где.

Когда обговорили все моменты, и Гущин собирался уходить, Вера сделала признание.

– Я вам сказала, что не посылала Никиту к Лене. Это правда. Да, и на самом деле, совсем неважно. Но я создала возможность их свидания. Ему помощь требовалась немедленно. Я посоветовала к Леночке сходить. А ее попросила выручить Поленова деньгами. До Нового года. К этому времени я смогла бы перевести ей сумму, чтобы у Максима вопросов не было. Вот. Деньги на карточке. Кому можно вернуть долг?

– Все долги погашены. Максим за все заплатил. А наше дело – Разиным заниматься.

– Что в моих силах – я сделаю.

* * *

Неожиданно позвонила Татьяна Дорофеева, и сказала Гущину, что, ей кажется, у нее какие-то странные сведения появились. Он пригласил подъехать.

– Да, конечно, я приду к вам. Хорошо. В двенадцать.

И рассказала о действительно странном свидании, свидетельницей которого ей невольно довелось стать.

– Я заезжала к подруге в Новопеределкино. День был безветренный, и мы решили прогуляться. Слегка проголодались и зашли в «Стейк Хауз», есть там такое заведение. Ну, и разговаривали о своем.

Как вдруг, с соседнего столика, я явственно услышала: «Максима похоронили. А как ты нашу-то дальнейшую жизнь представляешь?». Я и посмотрела. Там сидела парочка, такие, полусолидные. Сначала я не узнала, а тут женщина и говорит: «Да, жизнь моя совсем безрадостная. Хоть бы Петр Михайлович поправился, а то дом, как больница». «Ах, я думаю, так вот ты кто». И еще больше диву далась, потому что узнать Клавдию Ивановну было трудно. Видела я ее пару раз, но совершенно другую.

Одета на этот раз с претензией на моду. И видно, что не дешево ей стала экипировка. Может, она и всегда так одевалась, когда самостоятельно в свет выходила. Не могу сказать. Я ее только заботливой тетушкой Максима встречала.

И прическа. И не такая она старая. А кавалер у нее – он тоже на поминках рядом с отцом Максима находился. В ресторане она его Славой называла. «Максим погиб. Старик плох. Но нам с тобою жить да жить. Сколько ты у Ромина в наложницах была? По хозяйству ишачила?» – что-то в этом роде Слава ей втолковывал вполголоса. «Нам с тобою?» – она это растянула нарочито удивленно. «Да. Не тебе и мне. А именно нам с тобою». «Ты, что же это, жениться на мне хочешь, или как?». «Никаких или как. Я хочу на тебе жениться, потому что мы очень подходим друг другу. А женщина ты видная, у меня всегда все радуется, как взгляну на тебя».

– Я уже на них смотрела, ненавязчиво. В разговоре пауза, и, глаза в глаза, изучают друг друга. Потом Клавдия и спрашивает: «А как же ты поступки наши видишь, действия?». «Компания Максимова обезглавлена полностью. Скажи ты Петру, чтоб он меня управляющим пригласил. Четверть века я его заместителем протрубил. Ничего, справлялся. Он был доволен, должен помнить». «Это правда. Только мне такой вариант не нравится и не подходит». Клавдия сказала твердо, а Слава удивился.

– Это заместитель Ромина, Вячеслав Калинин, – вставил Гущин уточнение.

– Может быть. «Что тебе кажется неправильным?» – этот Вячеслав спросил. «Может, он тебя управляющим и сделает. А жениться на мне захочешь – так и выгонит. Верно ты сказал. В наложницах я и жила, как Людмила преставилась. Тут надо что-то другое выискивать». Потом они ерунду всякую плели. Типа – кокетничали. Это так нелепо выглядит у людей в возрасте. Я и пропускала этот вздор мимо ушей, мне-то что за дело. Но тут у них опять пауза за столом возникла. Глянула – Слава на нее смотрит, а Клавдия задумчивая. Вдруг говорит: «Надо фирму на себя переписать попробовать. Или помочь Петру Михалычу капитально от болезни избавиться».

– И так мне это не понравилось, что я и решила с вами поделиться.

– Не совсем в тему, но поворот неожиданный. Проверим, какое у них там лечение.

– А, может, и ерунда все, – сказала Дорофеева, прощаясь.

* * *

Между тем наступил Новый год. Отгремели фейерверки, отзвучали тосты, назагадали желания. Первый день две тысячи шестого тянулся медленно и безмятежно. Чуть заметное ускорение второго дня почти не ощущалось. Но мысли о том, что начало раскрутки времени следующего года положено, будили воображение и рисовали стремительность грядущих дней, неделей, месяцев.

Марина шла по заснеженному Тверскому бульвару от Никитских в сторону Пушкинской, размышляя о странных обстоятельствах, отныне поселившихся для нее здесь, в самом центре Москвы. Почти рядом со МХАТ, она, в паре с очень близким тогда Максимом, чудом избежала смерти. Что-то слегка отодвинуло неотвратимую гибель на колесах, в последний миг отклонило убийственный таран. И, может быть, зигзаг машины спровоцировал тогда бурный всплеск эмоций, едва, ошибочно, не принятых за любовь.

И, все-таки, смерть встретила Максима в том же обличии. Пусть потом, пусть не здесь.

Но к Никитским его принесли отпевать. В тот храм, где когда-то венчались Пушкин с Гончаровой. «Я знаю, жребий мой измерен». Выходит, что и впрямь, все в этой жизни отмерено.

Тогда откуда Алик Разин? Случайно знакомый Марине и так внезапно, глубоко, с летальным исходом, ворвавшийся в судьбу Елены. Этот неожиданный брат Игоря, друга Максима.

Для Игоря готовили частный кинопроект. А вышло такое кино. Отсняты ключевые моменты.

Но, странно, предполагаемое преступление Олега не делало его для Марины страшным, не будило мысли: «Я общалась с монстром». Ей искренне хотелось встретить Раузена вопросом: «Что случилось, Алик?». И убедить, что он не безразличен ей своей судьбой. И что-то говорило, что встрече этой быть.

* * *

– Анна Андреевна, какие разговоры, – только и сказала Марина, когда Вербина интересовалась, не будет ли ее тяготить присутствие следователя на званом обеде. – Он же не весь вечер будет, мы с вами еще наговоримся. А Гущин этот почти уже свой человек, на всех нас досье собрал.

* * *

– Мы все, Виктор Васильевич, у вас под колпаком, – Анна Андреевна заварила чай, и настало время беседы. – Надеюсь, мы с Мариной, для вас не криминальные объекты? И, может, приоткроете нам, что под другими колпаками интересного обнаружено?

– Никаких конкретных фактов и обнаружений. Вера Гордиенко встречалась с сестрой Ольгой. Та не знает, где Олег. А разговор у них состоялся. Сейчас жду от Веры подробное письмо. Не сегодня – завтра.

– А других родственников у Разиных нет. Родители лет десять как погибли. Самолет набрал высоту и спикировал в море.

Марина замерла с устремленным на следователя взглядом. Анна Андреевна просила уточнить: «Где и когда это случилось?».

– Он вылетал из Адлера в середине августа. На небе не было ни тучки, весь пляж полон отдыхающих, – Виктор Васильевич усердно проработал материал. – Набрал высоту и рухнул. Двигатели отказали.

– А год девяноста пятый, – продолжила Анна Андреевна, слегка кивая головой в подтверждение слов.

– Да, абсолютно точно, – Гущин удивился, – А вам как известно?

– Потому что это наш Ту-154. – Анна Андреевна рассказала историю своего ясновидения. И объяснила, что откровения о будущих событиях, спонтанно ей являющиеся, научно называются «проскопия». Гущин почтительно выслушал и продолжил:

– И Олег этот Разин, с пляжа, видел, как родители улетали. Петр Ромин вспомнил.

Вербина обратилась к Марине: «Вот, значит, отчего, вам просто и легко с Олегом», – она озвучила, в чем, наконец, сама разобралась. – У вас факт трагедии, случившейся в юности, один и тот же. Тяжелая утрата. Олег потерял родителей, ты – друзей. И мысленно возвращаетесь в то же место и в тот же час. Там мысли и чувства встречаются. У вас общее прошлое. Отсюда и «русская сестричка».

– Простите. Здесь уж и без ясновидения этого очевидно, что Разин появится у вас на пути, – Гущин перевел озабоченный взгляд с Марины на Анну Андреевну, – но не таит ли это опасность для Марины?

– Ты ведь помнишь все, хорошая моя девочка? – Анна Андреевна смотрела на Марину с материнской теплотой. – Бояться надо лишь трудно поправимых ошибок, и стараться избегать их. А этот, пусть знакомый, но, к счастью, чужой тебе Олег, герой совсем не твоего романа?

– Так, знакомый слегка. Я б и не вспомнила о нем, не будь такого криминала.

– Но мне надеяться, что вы дадите знать, если что о Разине услышите?

– Я не смогу этого не сделать.

* * *

– Товарищ, или, простите, господин следователь. Как обращаются к вам посетители? – прозвучал в телефоне Гущина незнакомый женский голос.

– Смотря кто, и по какому вопросу. Да вы уж обратились. Только представьтесь, чтоб и я сориентировался.

– Вы мне карточку визитную оставили, если что вспомню. Это по убийству Елены Гусевой на Мичуринском проспекте, – голос звучал печально и глухо, возникали рваные паузы. – Меня Лариса Маркина зовут, я у Елены Ниловны компаньонкой была.

Виктор Васильевич тут же вспомнил, как в церкви, на кладбище, на поминках обращала на себя внимание эта потрясенная, безмолвная, одиноко скорбящая женщина.

– Да, Лариса, простите, не знаю, как по отчеству. Так вы что-то вспомнили?

– Васильевна. Да это все равно, – и пауза. – Я тогда диск из компьютера взяла. Голос Елены на память.

Гущин оторопел.

– Послушайте. Да, может, вы нам весь ход следствия направили неверно. Приезжайте немедленно. Нет. Я срочно к вам выезжаю. Диктуйте адрес.

* * *

Лариса Маркина жила в Раменках, почти рядом с бывшим домом Роминых. Стены комнаты украшали фотографии знаменитых балерин. Елена Гусева занимала персональную.

Гущин атаковал с порога.

– Это было сильнее меня, – просто и обреченно объяснила Маркина. – Но вышла ошибка. Это был не нужный мне диск. И я положила его на полку, и забыла за горем.

– Что значит нужный или не нужный? Вы не имели право что-либо с места происшествия брать.

– Мой диск Елена подарила мне. Вы знаете, она замечательно пела. Но только для себя. И, как исключение, записала для меня любимые романсы. Сама на пианино аккомпанировала. Это мой диск. Он мог быть в компьютере, но вышло не так.

– Какие там еще романсы?

– «Нищая» Беранже, «Гори, гори, моя звезда».

– А что же на этом? Вы слушали?

– Наверное, материалы для пьесы. Она ведь пьесу собиралась писать. Тут с Максимом беседа, он о каком-то друге рассказывает. И с персонажем мужского пола Лена разговаривает. Но все под музыку, и не поймешь ничего. Да я и не слушала. Как поняла, что диск не тот, так и отложила. Сегодня вспомнила, и сразу вам звонить.

– Эх, Лариса Васильевна, какая вы безответственная. И не привлекались, наверное, никогда. А теперь ведь повод есть. Мы и привлечем, если следствие с пути сбили.

– Это был мой диск. За такое не сажают.

– Незнание законов не освобождает от их исполнения… И наказания.

– Я честный человек. Позвонила и отдала. Прощайте.

* * *

Первая запись – разговор Елены с мужем – удалась на славу. Голоса звучали ровно. Не было ни провалов звука, ни комканья слов. Гущин отдал диск техникам, и через минимум времени распечатка лежала у него на столе.

«Так, Максим, мы договорились. Сегодня ты рассказываешь и отвечаешь на вопросы. Предельно искренне. Коротко. Ну, если надо будет что-то вспомнить, на это времени не жалко.

– Человек приехал усталый, и скоро уедет опять. И хочет радоваться близостью с супругой. А она начинает какие-то игры в воспоминания.

– Ну, давай не будет пространных воспоминаний. Я ведь начинаю работать, мне нужен материал. Это будет пьеса о тебе и обо мне. Про себя я немножечко знаю. А про тебя, чего греха таить, не все.

– Я в юности к встрече с тобой готовился.

– Да. И как это было?

– Мечтал, что женюсь на Елене Гусевой.

– И кто тебя окружал, такого, в мечты погруженного?

– Тебе, действительно, что-нибудь рассказать? Серьезно?

– Более чем.

– Ну, так слушай. Я был обыкновенный малый. Но отец вдруг решил, что меня может окружение испортить. Я уверил его, что привит от влияний извне. Да и друзей-то у меня был только один.

– И это Игорь Разин. Как жаль, что он погиб. Я хотела бы знать твоего друга.

– Мне тоже жаль.

– Слушай, а что за история вышла? Ведь, наверное, разбирались, отчего он погиб?

– Да кто там разбираться будет? Гражданин России, гостевая виза. Прокатный автомобиль. Чудовищный алкоголь в крови.

– Ты, вроде, говорил, он был непьющий?

– Был непьющим. Может и разбился, потому что, вдруг, напился. Я эту историю сильно переживал. Выходит, он все-таки был слабак. Так и отец мой думает.

– А что, кроме жалости, есть в твоих чувствах, если память воскрешает дружбу давних дней?

– Память у меня тренированная. В ней хранится история в фактах, а эмоции в архиве отсутствуют. Так что, дорогой мой психоаналитик, я примитивный пациент. Правда, сейчас во мне бушует море эмоций.

– Нет, мой капитан. Вы должны продолжить плаванье. Скоро, всего лишь пара дней, и ваш фрегат достигнет гавани.

– Как говорится в случае таком? Служенье муз не терпит суеты?

– Не конкретно. Но похвально. И отрадно».

По первому отрывку Гущин решил, что если дальше такая же ерунда, то ему не было бы жаль, пылись диск веки вечные на полке у Ларисы.

* * *

Но он прослушал начало следующего документального свидетельства, и возликовал. Потому что первой фразой, прозвучавшей на фоне джазовых композиций, было удивленное приветствие Елены:

«Как странно и внезапно. Ну, что ж, Олег, входи. Спасибо за цветы».

Гущин прослушал до конца, и невольно подумал: «Неизвестно, смогла ли получиться интересной у Гусевой-писательницы задуманная пьеса. Но если сцену собственной гибели она срежессировала сама, то это несомненная удача».

Виктор Васильевич попросил распечатать доказательство. Разин с Гусевой перемещались по квартире. Звук голоса, порой, еле прослушивался.

Некоторые куски диалога казались либо тафталогией, либо бессмыслицей.

Надо было прочитать все в разжеванном виде, чтобы разобрать подробности. Но в финале сцены Разин убил героиню.

В тот самый момент, когда Луи Армстронг пел: «And I think to myself, what a wonderful world». Гражданина США Олега Разина можно было объявлять в международный розыск.

* * *

– Как странно и внезапно. Ну, что ж Олег, входи. Спасибо за цветы.

– Вот. Специально зеленые, цвета елки. Сюда, что ли поставить?

– Да, ваза подходящая. Так какими судьбами? Не думала опять увидеть.

– А что же ты думала? Насытили похоть и разлетелись в добропорядочность? Я не забыл, как ты у моря вожделела.

– Ну, что за чушь. Все было, будто друг к другу волны нас выбросили. Ты был прекрасен и юн. Вот я тебя и пожалела.

– Чего ты сделала со мной? Ты вожделела, как неистовая сука. И нечего комедию ломать.

– Так зачем ты приехал? Не затем же, чтобы все оплевать, и оскорблять меня?

– Нет. Не за тем. (Голос Олега продолжил.) – Где это вы с Роминым отдыхаете?

– В саду у нашего загородного дома. Осень случилась теплая, без дождей.

– Так, значит, Внукову конец?

– Там Петр Михайлович живет. А этот дом в Крекшино.

– И как старый пень поживает?

– Что ты ко мне такие вопросы? Наведайся да спроси.

– Чтоб я к этому мерзавцу наведывался? Если только, чтоб прибить урода.

– Олег, что с тобой? Я и представить тебя таким не могла.

– Но ты же помнишь, какой я нежный? Какой страстный? Какой неистовый? Иди ко мне.

– Я не собачка, чтобы кинуться на зов. Ты был, как древний бог. Это, считай, как наваждение.

– Так, значит, ты сумела все забыть. – И где эта хреновина, стекляшка заостренная, которая есть символ нашей встречи на земле, и устремленности к небу?

– Я не забуду ничего. А серебристый обелиск на должном месте в спальне. И я всякий раз вспоминаю тебя, останавливая на нем взгляд.

– Когда трахаешься с Максимом Роминым и шепчешь ему слова любви.

– Зачем ты так, Олег. Нас с тобой никакие обязательства не связывают. Ты юн, и множество подруг почтут твою любовь за счастье.

– Мне показалось, мы встретились в любви.

– Нет, милый мой, мы только повстречались. Случился праздник, а жизнь – это терпение.

– Я многое стерпел, Елена, как тебя по отчеству? И то, что сволочи Ромины, кинули мне подачку, после гибели Игоря. Хотя ему половина бизнеса принадлежала. Я стерпел. Думал – Бог им судья. Просто вычеркну их, как нелюдей.

– Что же ты не поговорил с Максимом?

– Пробовал, дурак. Он мне такую схему написал, что Игорь им еще и должен. Но на меня долги не перекинули, добрые.

– Ну, что ты, Олег, милый.

– Что, опять пожалеть меня хочешь? Сладкая моя.

– Нет, я хочу, чтобы ты успокоился.

– Да как я теперь могу успокоиться, когда я узнал, как погиб Игорь, мой брат Игорь. Хочешь, я расскажу тебе?

Его поймали деятели русской мафии на выходе из банка. «Мы, сказали, тоже русские. Какая встреча!» А Игорь доверчивый. Нормальные соотечественники.

И стали требовать выкуп. И всего-то запросили пятьсот тысяч долларов, у «Макгора» больше пяти миллионов было на счету. «Проси, – говорят, – требуй, занимай, но если в два дня не уложишься, то успокоишься в сырой американской земле». Ромины денег не прислали, хотя Игорь просил, да и деньги не из их кармана. На третий день в Игоря влили спиртного до отказа и направили машину прямиком в столб. Мне это агент ФБР рассказал. Они банду взяли, так один деятель раскололся и покаялся. Безупречная информация, с именами, датами и подробностями.

– Может, Максим не…

– Ничего не может.

– Так зачем ты рассказал мне? Да, жуткая история. Но я не судия. И не могу судить Максима, да и не буду. Ведь важно, каков он ко мне. А тебе я сочувствую.

Некоторое время Элла Фитцджеральд пела, что «Мисс Отис сожалеет, но не сможет выйти к обеду». Собеседники молчали.

– Так зачем ты в Москве?

– Надо уладить дела. И хотел посмотреть, как ты нашу любовь бережешь.

Шаги. Бой часов.

– Прости, Олег. Я берегу воспоминания. И наша любовь уже там.

– Ну, ладно, – снова звуки шагов. – Но, нимфа моя, Лена, моя сладостная греза. Дай мне обнять тебя. Твои глаза. Твои губы. Дай мне прижать тебя к груди. Ты лань, ты моя трепетная лань.

– О, Боже, Олег, что ты делаешь со мной? У меня нет сил противиться.

– Идем туда, где звездный обелиск. Он будет хранителем отражений нашей страсти.

Характерные звуки физической любви. Стихают. И звук тупого удара. Вскрик. Хруст. И пауза. И слова Олега Разина:

– Прости. Мне не легче. Я думал, ты можешь любить. А так – мне ничего не надо. Пусть Ромина терзает горечь утраты. Пока не настигнет смерть.

Луи Армстронг: «И я подумал, про себя: какой прекрасный мир».

* * *

Записывать на диск как можно больше материалов – видимо, так строила подготовку к писательскому труду начинающий драматург Ромина. Она автоматически включила запись, когда кто-то, неожиданно, позвонил в дверь.

После Армстронга диск записал, как Разин, на обратном пути, замешкался в прихожей, выговорив: «Одна лишняя». Как хлопнула за ним дверь. Как Элла Фитцджеральд допела, что «The thrill is gone». И кончил запись на ночном бое часов.

Нужно было достать Марину, чтобы удостоверить голос Олега. И Гущин, неожиданно, обнаружил, что не знает ее координат – ни телефона, ни адреса. Анна Андреевна – единственная, через кого был на Марину выход, сама оказалась недоступной в ответственный момент.

Но вскоре позвонила.

– Я, вижу, вам нужна. Какие есть вопросы?

– Мы обнаружили диск. На нем беседа Разина с Еленой. И нужна Марина для опознания – только она сможет определить, его ли голос.

– Марина сейчас у отца, процедуру придется назначить на завтра.

– Может быть, я могу позвонить, договориться, подъехать?

– Нет, Виктор Васильевич. Они видятся не часто. А сегодня Владислав Анатольевич целый вечер выделил, чтобы с дочерью побыть. Завтра утром я попрошу Марину заехать, у меня и сможете встретиться.

– А что такие сложности? Я могу подъехать, куда скажете. Лучше бы сегодня, вопрос-то пяти минут.

– Уважаемый наш господин следователь. Один день ничего не изменит. Я, беспокоить Вдовина, когда для встречи с дочерью единственной, он, в кои-то веки, сумел выделить целый вечер, не стану. Да и спешки нет. А вас, в лучшем случае, соединят с секретарем. Он станет узнавать – что, да как? И причем здесь Марина? Могут вообще отказать, чтобы Марина показания давала. Так что, подождем до завтра. Она девочка добрая. Определит, Разин ли это с Еленою беседовал.

– Да что такое? Что за тайны мадридского двора? И что за папаша трепетный? Не следует беспокоить.

В трубке повисло молчание. Гущин собрался перезванивать, как услышал бесстрастный и, как бы, официальный голос Вербиной:

– Вы разве не знаете? Попросите принести ноябрьский журнал «Финанс». Маринин отец – Владислав Анатольевич Вдовин. Позвоните вечером. Я сегодня не лягу рано.

Первую часть указания Гущин выполнил незамедлительно. В ноябрьском номере «Финанс» был опубликован рейтинг ста самых богатых людей России. С состоянием в двести миллионов долларов, Владислав Вдовин занимал далеко не последнее место. И вряд ли бы отменил запланированный вечер с дочерью ради суетливого майора милиции. Который искал помощи Марины в определении принадлежности звучащего на диске голоса американскому студенту-недоучке, мимолетно знакомому Марине по Колумбийскому университету, и убившему жену Марининого бывшего жениха.

– Простите, Анна Андреевна. Так, когда на встречу с Вдовиной можно надеяться? – голос Гущина выдавал растерянность и звучал почти просительно. – Какая, выходит, она особа важная. А, с виду, сама простота.

– Да полно вам, Виктор Васильевич. Она же воспитана и умна. И жизнь для Марины не в том, чтобы покупать удовольствия на отцовские деньги. Я позвоню вам завтра, по результатам разговора.

– Да, какая публика у нас пошла. Расклассованность. Спасибо, Анна Андреевна.

Гущин откинулся в кресле. Не более пяти минут продлилась точка в завершении дня. И отправился домой, оставив рабочие мысли на утро.

* * *

– Здравствуйте, Анна Андреевна! Как вы живы-здоровы?

– Не жалуюсь. Особенно когда с утра такие приятные люди звонят. Как вы, Владислав Анатольевич?

– Спасибо. Нормально. У вас дела? Планы?

– Да, что вы. Для вас я всегда свободна. Если, только, об этом речь.

– Да. Мне нужно увидеться с вами, обсудить. Марина в город с водителем и ассистентом поехала, что-то ей купить надо. Что, если я за вами сейчас машину пришлю?

– Да, Владислав Анатольевич. Буду рада видеть и быть полезной.

* * *

Сначала Анна Вербина познакомилась с Катей Вдовиной, Марининой мамой. Матерям хватало поводов для общения – девочки дружили. Жили почти рядом, пересекались. Как-то Катя представила Владислава.

Вдовины были молоды и спортивны. Марину не дергали указаниями. Видимо, правильно управляемая с детства самостоятельность, создала у девочки восприятие мамы, а, особенно папы, как заслуживающих безусловного доверия. Да. И особенное чувство к отцу, усиливалось его появлениями дома наездами, праздниками встреч.

Владислав занимался металлургическими, угольными, нефтяными и всякими другими важными делами в Сибири. Катя Вдовина имела юридическое образование. Диплом ждал своего часа. Катя и Владислав видели главной задачей – образовать Марину, как личность. Катя занималась ребенком, но в Сибирь летала часто. Владислав, по возможности, вырывался в Москву. А, когда, случалось, они отсутствовали вдвоем, то бабушка не спускала с маленькой Марины глаз. Со временем Марина сделалась помощницей, а потом и действующей хозяйкой в московской квартире, с безупречным тактом подтверждающей бабушке, что бабушка – самая главная.

А Анна Вербина и Катерина питали друг к другу симпатию, уважение и доверие. По любому вопросу, касающемуся девочек, они сообщались постоянно.

Когда Вербина предложила взять Марину на юг, куда собиралась с дочерью, Вдовины, с благодарностью, согласились. Владислав уже три года был главою одного из крупнейших холдингов Сибири, Екатерина Павловна возглавляла в холдинге юридический отдел. Марина действительно стала взрослой, с твердыми жизненными позициями, девушкой. И заслужила, в глазах родителей, право на самостоятельность.

Тем более, что финансовые возможности Владислава Анатольевича позволяли определить штат профессионалов, чья неустанная, неназойливая и незримая опека делала самостоятельность Марины Владиславовны Рябининой, вдобавок, безопасной.

Марина не имела секретов от отца, она подробно рассказала о последних событиях. Он уже имел свою информацию, и Вдовина насторожила эмоциональная окрашенность дочерней версии, особенно в отношении Разина.

В итоге часовой телефонной беседы с Катей, они решили, что для Марины наступило время перемен. И кто, как не Анна Андреевна, полномочная провидица, да что там – указующий перст судьбы, должна была с Мариной говорить?

Ведь Анна Вербина давно и твердо знала, что у Мариночки все будет хорошо.

В случае соблюдения рекомендаций.

* * *

Владислав Анатольевич встречал гостью у самых дверей. И расцеловал от души, и под руку прошли они в гостиную, занимавшую пол-этажа подмосковной резиденции «сибирского медведя», как предпочтительно называла Вдовина жена Екатерина.

– До чего же я рад вас видеть, Аннушка. Как будто молодое и радостное прошлое вернулось, когда еще не диктовалось все необходимостью постоянной деятельности, и можно было просто встречаться, а не вести деловые переговоры.

– Ну, уж, чую не совсем «просто встречаться» вы меня сюда вызвали. Но вижу, что действительно рады. И спасибо вам за это.

– Нет, право. Смотрю и диву даюсь, насколько годы не властвуют над вами, а только красят. Ведь, сколько мы не виделись, лет пять?

– Около того. Да и вы, Владислав Анатольевич, стать и удаль не утратили, а только, будто, возмужали еще. И решительностью весь облик дышит.

– Что это вы меня «Анатольичем» величаете? Уж лучше господином Вдовиным, и просьбу в письменном виде, чтобы я резолюцию наложил. Ведь у нас же с вами отношения и дружеские, и давние, почти родственные. И Катя мне сегодня говорит: «Увидишь Аню – расцелуй. И слово с нее возьми, что соберется к нам летом». Так что, пожалуйста – Влад – и никак иначе.

– Это не сложно, потому что я, когда вспоминаю или мысленно разговариваю, так к вам и обращаюсь.

– А как там Тина-Валентина, может, проблемы появились? Жить в Испании, да еще своим трудом – она молодчина какая. Так как ее дела?

– Без вашей стипендии уже бы давно оттанцевалась. Но мы ведь действительно, как добрые друзья беседуем. Так и поделюсь, что тревожно мне за нее.

– Как так тревожно? Давайте решать, и поможем.

– Нет, Влад, я сейчас не стану говорить. Это все гены ей жизнь осложняют. Беда, что проявился в ней могучий импульс предка. Но, поглядим. А помощь потребуется, я и обращусь. Есть надежда, что не встречу отказ?

– Ну, тогда и я к вам с тем же вопросом. Мы просим совета. И у нас есть пожелания. Во-первых, вся эта история с охмурявшим Марину Максимом, она не наделала бед. И, с вашей помощью, окончилась для девочки с полезным жизненным уроком. Но эта череда смертей, и какой-то Разин. По-видимому, убийца. А Марина его жалеет.

– Про знакомство Разина с Мариной не знал никто. Уж, во всяком случае, не придавал значения. Мало ли знакомых. Ведь не друг он ей даже. Настолько посторонний, что и разговоров о нем не было.

– Марина говорит, что будет пытаться связаться с ним, и это просьба следствия.

– Вы не хотите этого? Так этого не будет. Я же сама специально ездила и к Максиму, и к следователю. Не далее, как вчера, Гущин просил найти Марину, чтоб опознала она по записи на диске, с кем покойная Ромина беседует. Разин ли это?

– Нет, Аннушка, Марине незачем участвовать в отголосках трагедии.

– Я так же думаю. И сказала следователю, что дам знать, если Марина сможет содействовать. И все же думаю, я, Влад, что опознание надо сделать. Не больше пяти минут займет формальность. И так ясно, что Разин разговаривает. А Марина окажет возможную помощь. И это будет все. Только в Нью-Йорк возвращаться не надо.

– Я договорюсь, чтоб Марину известили, что продление стажировки возможно только с сентября.

– Думаю, ей лучше всего побыть с вами.

– Только и ждем, чтоб всей семьей собраться.

– Я подскажу ей, как ей дальше жить.

– Ну, а когда сама к нам в гости?

– Точно не скажу, но нагряну непременно.

– Так я Кате и передам.

* * *

– Да, это Алик. Его интонации, хотя голос звучит хрипловато. Это он.

Марина опознала Разина, и Гущин заспешил с уходом. Вдовина расписалась в протоколе, а Гущин спросил на выходе:

– Не пробовали прозвониться?

– С тем же результатом.

Анна Андреевна спросила, отчего не задействованы средства, «как это называется?», «пеленгации?». Ведь, вроде, нет проблемы обнаружить нахождение мобильного телефона, а, следом, и владельца.

– У Разина американский сотовый оператор. Объявим в международный розыск, подключится Интерпол. «Гермес» не убежит.

«Как дико слушать подобные речи, и вспоминать Олега в МГУ. Не буду я преступников высматривать». – Человек хорош, пока не доказано, что он плох, – выговорила, неожиданно, Марина вслух.

– Виктор Васильевич, идите, пока не утомите, что вы стоите. Вы ж говорили, есть еще дела, – напомнила Вербина. И следователь ушел.

Марина поделилась новостью.

– Мне звонил из Нью-Йорка куратор стажировки, и извинялся за не ожиданность информации. Зимний семестр отменен, занятия продолжатся только осенью.

– Вот так сюрприз. И какое облегчение. У меня будто камень с души убрали.

– Что, Анна Андреевна, так радует вас? У меня время украли.

– Нет, милая, считай – тебе судьбы подарок. Это не отсрочка занятий. Это начало жизни, а в ней тебе много чего хорошего уготовано.

– Вы же все говорили мне: подожди, надо уметь ждать.

– Ты веришь мне, как девочкой когда-то? Так вот. Время твое наступает.

– И что же мне делать, как встречать его?

– Для начала поехать к родителям. Стереть из памяти последние события не выйдет. Но не вороши их, ты сможешь.

– А вдруг я до Алика дозвонюсь, или будет звонок от него?

– Гущин сказал – Интерпол подключают. Его профессионалы по всему свету искать будут. И, представь себе, если еще и ты, Марина Рябинина, будешь прозваниваться. Ну, ладно бы, он твой враг был. И то смешно включаться в поиски.

– Да, чушь несусветная. А ведь знаете, недавно я шла по Тверскому бульвару, и будто бы черту над прошлым проводила. А потом на душе вдруг стало светло, и будто предвкушение во мне росло – то ли явления, то ль откровения.

– Так и езжай домой. Теперь совсем немного ждать. И будет тебе явление, и откровение.

– Сейчас же с папой обсуждаем, и я еду. Из дома позвоню. Спасибо вам за все.

– Что ж, девочка моя. Удачи. В добрый путь.

* * *

Гущин внимательно читал письмо Веры Гордиенко, которой удалось отыскать сестру Разиных и успешно побеседовать с ней. За долгий перелет от Москвы Вера и сотрудник Нечесов достигли достаточной непринужденности общения, а задача визита не требовала каких-либо инсценировок. Вот и «заехали они на обратном пути с похорон. Старик Ромин просил повидать Олега и Ольгу, и рассказать, какое горе».

«Ольга Разина встретила прохладно и вопросительно. Никаких чаев с дороги. Достала кока-колу. И смотрит.

– Я заехала к вам, потому что Петр Михайлович просил известить, в первую очередь, Олега. Но вы ведь тоже Максима знали?

– Можно считать, что знала о нем. Так, видела раз несколько.

– А Олег скоро будет? Может, позвоним ему? А то времени в обрез, у нас самолет в Денвер вечером.

– Олег здесь не живет. И, где он есть, я понятия не имею.

И тут я почувствовала, что надо говорить о горе, о трагедии, о дружбе Игоря с Максимом. Как-то зацепить. Потому что разговаривать с нами не хотели и, было похоже, могли указать на дверь.

– Простите, Ольга, я сама в Америке живу долгие годы. Но когда такая трагедия обрушилась, я бросилась в Москву, потому что со слов невозможно представить, что близких людей нет в живых.

– Да, наверное, – сказала Ольга, и что-то задумчивое мелькнуло в ее взоре. – Я тоже не поверила, когда нас вызывали опознавать то, что осталось в машине от Игоря.

– Вот. Я и подумала. Максим, я знаю, ездил к вам на годовщины гибели друга, вашего брата. И, может быть. Вот, фотографии захватила. Максим с Еленой осенью в Подмосковье снимались. Думала, Олег захочет сохранить.

– Послушайте, как вас, Вера зовут? Вы, говорите, давно в Америке живете? А вы все равно русская, не потому, что прямо оттуда, и, наверное, часто в Россию ездите. Вы неистребимо русская, таких и в Москве немного наберется. И мне вы симпатичны. Но что же делать, если не трогает меня чужая, воспаленная история. Наверное, нет во мне никакой души, а есть ненасытный желудок, который потребляет фастфуд. Есть привычка ходить каждый день на работу. Меня евреи в русском магазине продавщицей держат. И нет у меня братьев, потому что один погиб, а второй сам себя погубит. Но я уже об этом не узнаю, потому что я хочу есть и идти в кино.

Я, слава Богу, медик, и распознала истерику, начинающуюся со ступора.

– Ну что же, Оля, горе и свое у каждого есть. И давайте мы, теперь ваши русские знакомые, соотечественники. Давайте, все же, по русскому обычаю, помянем ушедших. Давайте. Андрей, открой.

Ольга, молча, принесла рюмки. Молча, выпили. Ну, я думала, вот и все.

Но, то ли оттого, что мы уедем и, наверное, навсегда; а, скорее, от полного одиночества, когда поделиться даже не с кем, а мы разделим ее боль и, может, уменьшится ее горькая доля, Ольга спокойным, ровным, усталым голосом поведала обстоятельства крушения ее дома американской мечты.

«Я уезжала; тогда многие хотели уехать. Кто за иностранца замуж выходил, кто за диссидента, которого из России выдворять собирались. А мне Саша Эпштейн попался. Он как раз начинал оформлять документы по еврейской линии, да еще и «голубой». Он согласился меня с собой взять, «а потом разбежимся».

Приехали, а разбегаться некуда. Ну, да ладно. Кантовались вместе, все нас семьей и считали. Потом он в русском издательстве начал работать, деньги появились. Мне в Москве представлялось, что выходишь в Нью-Йорке на стрит, а кругом женихи, один другого краше. И я, русская, такая желанная. Куда там. А Эпштейн, он неплохой. «Я, говорит, к тебе привык. А что вот секса нет, ты уж извиняй». Ладно, так и жили. И приехали Игорь с Олегом. Игорь при деньгах, а Олег скоро школу окончить должен. Я и говорю Игорю: «Давай Олега в колледж определим. Ты учебу оплачивать сможешь. Живет пусть у нас, все-таки родственное тепло. А я, так просто, рада буду». Игорю идея понравилась, «Я, говорит, деньгами вас обеспечу. Ты ему уют домашний. Что он в Москве все один, да один. И образование здесь получит стоящее. А там видно будет». Вот с такими планами они уехали в Россию, чтобы все документы подготовить, и язык Олегу подучить.

На деле все вышло много сложней. В колледж Олега приняли, деньги проплатили полностью. Но ведь еще надо было учиться. Несовершенный английский не позволял Олегу усваивать материал на лекциях. Наняли ему педагогов дополнительных. В общежитие предлагали его определить, чтобы в вынужденной, «отлученной» от родного языка ситуации он быстрее освоил английский, как необходимость. Но Олег не хотел с американскими ровесниками жить. Игорь деньгами обеспечивал. Я только домом занималась, старалась угодить. Эпштейн вел себя безукоризненно. Он и до этого свои любовные проблемы на стороне решал. И в окружении мы имели семейную репутацию. Так что жил Олег с нами, дома говорил на родном языке, а в колледже его прозвали «дикий русский».

У нас разница в возрасте существенная. Уехала я, когда Олег ребенком был. Так что сестра то я ему родная, но нельзя сказать, что близкий человек, как ни старайся. Игоря он любил и уважал, и тянулся, но тот все в делах. Если только посоветует что-то, и деньгами поможет. «Лучше бы я с мамой и отцом улетел тогда, в августе. И наблюдали бы мы с ними с небес, как вы тут, в муравейнике, бултыхаетесь», – вырвалось у Олега однажды. Но думать-то об этом он мог постоянно. Вы ведь знаете, что Олег родителей в Сочи проводил на самолет, и махал им с пляжа рукой, пока лайнер не обрушился в море стремительно. И Олег бросился тогда в воду, и все плыл, плыл исступленно к горизонту, пока его, обессиленного, не подобрала моторка. А родители так на дне моря и покоятся. Бедный малыш.

Правда, возмужал он здесь здорово. Игорь был не спортивный, интеллигентный, а Олег получился мачо. И в кого он такой? Дикий русский мачо. Девицы шеи сворачивали, когда проходил он, такой независимый и непонятный.

И вдруг погибает Игорь. Он заезжал к нам, потом в Луизиану поехал. Олег светился весь, когда с ним Игорь рядом. «Сейчас договор подпишу, для нас выгодный, и „Феррари“ тебе куплю, как обещал». «Бог с ним, с „Феррари“. Ты когда в Нью-Йорке обратно будешь?». «Через два дня». «У меня разговор к тебе». «Так я больше суток в Нью-Йорке на обратном пути. И все обговорим, и решим, если есть какие проблемы». Я как сейчас этот разговор слышу, мы втроем завтракали. Вот так. А потом сообщение. Опознание. Похороны. Игорь здесь, в Нью-Йорке, и похоронен. Потому что я ближайший родственник, и я гражданка США. Олег сам не свой был все время. Он и хотел бы уехать, но в целом мире только родная сестра осталась его семьей, и прах брата покоится рядом. Максим этот какие-то деньги привез. Мне на счет положил, Олегу отдельно. И сказал, что мы ему как родные, и будущее Олега он обеспечит. Но кто чего не говорит, когда сказать что-нибудь надо?

Олег остался. Но так смотрелось, будто затаился. Стал совсем немногословный и категоричный. И стал учиться, и в колледже нормально утвердился.

Раньше были разные страницы. Последняя – безумно грустная.

А эта будет гнусная. Потому что Эпштейн стал к алкоголю прикладываться, и только этого нам не хватало. Ну, я думала, попрыгает, да и успокоится.

Когда я пришла домой, то сразу испугалась, что дверь открыта, а из квартиры, то громче, то тише, доносятся какие-то стоны мучительные. Эпштейн валялся в гостиной на полу, окровавленный. Он эти звуки и производил, с трудом ворочая голову из стороны в сторону. В комнате Олега происходили какие-то активные действия и выстрелами били то русские, то английские матерные слова. Я подошла и стала в дверях.

«А, Оленька. Ты уж прости, что я твоего муженька там ухайдакал. Жалко, что не до смерти. Но мне убийствами сейчас не время заниматься. Да и жаль из-за такой мрази в тюрьму идти». Из сбивчивого рассказа нарисовалась картина. Сначала Олег не понял, с какой радости Эпштейн пришел в душевую. Олег ополаскивался после занятий, но увидев, что Эпштейн, вроде, навеселе, сказал ему миролюбиво: «Иди, Саша, я скоро выхожу». А Эпштейн стал пытаться лапать его, «хватать своими грязными руками». И успокаивать, что «всего лишь раз, Олежек, и никто не узнает». «И не унимался этот пидер гнойный, пока не вышвырнул я его, да и прибил пару раз». «Какие сволочи кругом. И ты мне его в родственники навязывала».

Я и молчала. Да что же я могла сказать бедному маленькому мальчику, своему взрослому брату. Он столько в жизни горя видел. И там, где (его уверяли, и он надеялся), еще осталось подобие родного угла, рядом жил извращенный, похотливый и подлый враг, который долго ждал своего часа.

Я только и сказала: «Куда же ты, Олег». «Найду куда. И, может, ты не виновата. И я тебе позвоню когда-нибудь».

Я отвезла Эпштейна в больницу. Сказали, что на улице нападение. Он в сознании был и сам все время эту версию повторял. Я не смотрела на него. Один раз, случайно, видела затравленный взгляд. Была пробита голова, сломаны ребра и сотрясение мозга. Не опасно для жизни. Только потом меня в госпиталь вызвали, и сказали, что нужно сдать кровь, потому что Эпштейн болен СПИДом. Это все три года назад было. С тех пор я не видела Олега. И про Эпштейна знаю, что он где-то болеет. Я съехала с квартиры, где был семейный очаг. Но мобильный у меня все тот же. Ведь он позвонит мне, мой младший брат».

Так что, Виктор Васильевич, вот история Олега Разина от Ольги. Я буду ей звонить, потому что ее откровенность не позволит мне не принимать хоть какого-то участия в ее судьбе. И Ольге свой телефон оставила. Я первая сделаю звонок и, думаю, мы будем поддерживать связь. Если какие-то новости, тут же дам знать.

Надеюсь, вы не забудете вашего нештатного сотрудника. И напишете. Нет, не письмо. Хотя бы маленький, но исчерпывающий отчет. Где прозвучат ответы, на все зависшие «зачем?», и «кто?», и «почему?».

Письмо отдам сотруднику Андрею. Такое сопровождение не оставляет никакой лазейки для опасности. Искренне Ваша. Гордиенко.

P.S. Олег из дома ушел, но в колледже Колумбийского университета продолжил учебу. Ольга справлялась. Так что там его последние следы. Удачи. Вера».

Да. При полном отсутствии намека на место нахождения объекта, на удачу оставалось рассчитывать в первую очередь.

* * *

Петра Михайловича Ромина необходимо было известить о возможном и внезапном визитере. Ведь в записи разговора Олега Разина с Еленой о нем прозвучали жесткие и категоричные слова.

Ромин ответил на телефонный звонок с неожиданной оперативностью, и пригласил подъехать «когда вам удобней», попросив прощения за то, что «пока еще» не может подъехать сам, хотя «почти в норме». Что еще поспорит с волнами корабль «Памяти Максима».

По дороге во Внуково Гущин припомнил рассказ Дорофеевой, свидетельницы амурных дел Клавдии с Калининым, и о построенных тогда планах. Сама ситуация представлялась возможной, но чего только не вынашивают люди в подвластных искушеньям головах. Виктор Васильевич наметил проследить, какая нынче Клавдия Ивановна, имеет ли место затеянная интрига.

И был неожиданно удивлен, что Петр Михайлович, действительно, выглядел молодцом. Не осталось и следа от немощного, прикованного к кровати тяжелого больного. Глаза смотрели устало и недобро, но в них же читалась сжатая в кулак воля. А Клавдия Ивановна ни в коем случае не выглядела приживалкою. Они являли собою тандем, и, видимо, Дорофеева ошиблась. Рассказ об Олеге Разине и Елене не вызвал ни возгласов недоумения, ни каких-либо негативных оценок.

– Так вот значит как оно, – глубокомысленно и зловеще выговорил Петр Михайлович, когда Гущин назвал Разина, как убийцу Гусевой. – А про Максима версии отыскались?

– Возможно, да и скорее всего, это тоже Разин. – Гущин внимательно смотрел на тетушку и отца. – У него твердая уверенность, что вы какую-то роль в смерти его брата сыграли.

Вот тут уж у Клавдии глаза буквально полезли на лоб, а Ромин, с ненавистью, выговорил: «Чем больше делаешь людям добра, тем злобнее в них проявляются твари. Вскормили, змееныша. Я говорил Максиму: «не подкармливай его. Раз Игорь так нам в душу плюнул, напился, и смертью своей нас в глазах деловых партнеров неблагонадежными выставил. А от Олега еще чего похлеще жди». Так, значит, он Максима на тот свет отправил?

– Доказательств нет, а намеренья у него были. Но, где Разина искать, одному Богу известно. Вы уж, пожалуйста, предельно осторожны будьте. А, если появится, сразу дайте знать.

– Да я его, зверюгу, как пса бешеного пристрелю. А вам уж позвоню, или до, или после.

– Нет уж, Петр Михалыч, пусть с ним по закону разбираются. А вам спасибо, что дали знать – чего ждать, чего бояться. – И Клавдия продолжила, пристально глядя Ромину в глаза, – Теперь, если ехать надо, машину и охранника. Одного я тебя не пущу. А дом у нас – крепость. И сторож есть. И собаки.

– Я теперь к делам вернуться должен. Правда, заправляет в компании надежный человек. Но свое дело чужим людям негоже в управление отдавать. Ради Максима все продолжить надо.

– И не забудьте тут же к нам, если что вдруг начнет случаться, – напомнил Гущин, уезжая.

– Он не выйдет сухим из воды.

* * *

Татьяна Дорофеева все отметила верно, когда стала невольной свидетельницей рандеву в «Стейк Хаузе». С чего бы Клавдии быть старухою, когда ей только минуло пятьдесят. И действительно, она позволяла себе свидания с мужчинами. Что не мешало ей оставаться преданной суровому Петру, к которому прикипела всем сердцем еще девушкой, когда умирала сестра. С Калининым случались нечастые встречи. В них не было любви, и было мало страсти. Петр Ромин разбудил в Клавдии женщину, и доныне его нечастые требовательные ласки могли по-прежнему доводить ее до исступления. А Слава был на просто так. Ему льстило, что он близок с сожительницей хозяина. Он посчитал, что осчастливил Клаву. Толстеющий, лысеющий Донжуан.

Когда Клавдия, а Петр Михалыч уже выздоравливал, пересказала ему мечты Калинина, то Ромин выслушал, и замкнулся в безмолвии. Клавдия не тревожила его мыслей, а с нежностью разглядывала родное лицо в привычной транскрипции крепких раздумий.

– Ты знаешь, Клава, есть одна идея. Но ты уж сразу не бракуй.

– Что ж, в ЗАГС меня с Калининым отправишь?

– Не ерунди. А вот какая мысль. Компания эта, «Макгор», мне при Максиме была нужна и интересна. А вышло, что мы сироты с тобой, одни на белом свете. Так на черта еще и лямку тянуть. Сейчас компания доходы приносит, и денег стоит. Но продавать ее на сторону, это как ликвидация будет. При тех обстоятельствах, что Максим убит. А Калинин богат, за моей спиной воровал успешно, да и в перестройку не оплошал. Давай ему компанию и продадим. А сами поживем еще, сколько сможем, на самую широкую ногу. С деньгами, и путешествиями по миру.

– Вот уж не ожидала никогда от тебя таких речей услышать.

– Я и мыслей таких не имел. Все старался для Максима, и для внуков. А как подумал, что в могилу ничего не унесешь, так и открылось, что делать надо. Пока не поздно.

– Ты же знаешь, Петя, мне только твои желанья узнать. В лепешку расшибусь. Только вряд ли Калинин купит фирму. Хитрый, расчетливый – где ему не знать, какая цена обезглавленной компании.

– Кто ж ему станет предлагать купить ее всю? Он же просил тебя поговорить, чтоб его генеральным директором назначили? Так ты скажи, что тебе большее удалось. Что уговорила ты меня продать ему акции Максима. Так что может он стать совладельцем, наравне со мной.

– И что же будет хорошего?

– Для всех станет абсолютно ясно, что компания на плаву. И с притоком нового капитала получает более высокий рейтинг.

– Ну, вложит он деньги в половину фирмы. Но это же не то. Ты все еще при делах. А он знает, как быть твоей тенью, и не захочет.

– Так мы разделим мою половину. Между тобой и мной. Так что половина целиком Калинину принадлежать будет, четвертая часть тебе. И мне, болезному, тоже четвертина. И тогда он может к тебе свататься – где мне устоять?

– Что ж, это мысль. А потом можно продать, и выгодно, мою часть акций. И пускай Слава всем управляет. И расширяется. Мы будем только рады.

– Звони и говори, что скоро под венец.

– А тебе лишь бы меня сбагрить.

* * *

Вячеслав Калинин всегда радовался, если свидание с Клавдией было на его территории. Двухэтажный особняк в Толстопальцево, в иные дни давивший пустотой, вдруг обретал черты домашнего уюта и семейного очага. А в этот раз, коль Петр Михайлович решил пройти обследование в больничном стационаре, давнишняя подруга и до сих пор любезная Славиному сердцу Клавдия смогла выбраться на три дня.

И, в то же время, родные стены добавляли Вячеславу уверенности. Тот разговор, что он завел за столиком кафе, тогда возник из заготовки планов, которые внезапно выстроились из обстоятельств. Жажда деятельности и перспектива обогащения настраивали Калинина на решительные шаги. И не было причины сомневаться, что Клавдии близки его мечты. Оставалось обсуждение деталей, и, как говорится, попутный ветер в паруса.

Клавдия Ивановна, красиво одетая, дородная и свежая, была грубовато кокетлива, что добавляло изюминку в ее портрет. Калинин раздумывал, помогая собирать на стол, подбрасывая дрова в камин: «какая умная и чуткая, моя Клава. Ведь знает, что серьезный вопрос решаться должен, а и не надо торопить, не чужие люди собрались на консультацию».

Но за столом, в начале семейного ужина, когда Вячеслав наполнил бокалы, женщина внезапно застыла, как перед броском в решительный поступок. И, подняв бокал, глянула Калинину в глаза.

– Ты ведь как бы меня в жены звал? Или теперь другие намерения?

– Какие другие? Но мысль была о том, чтобы мы не только счастливы стали, но и богаты.

– Ну, а если без нового богатства? Неужто у нас денег не хватит не хуже других себя чувствовать?

– Тут, Клава, живой бизнес или погибнуть может, или разбазариться. Компания Максима в самом соку. А если упустить момент, и не взять ее в твердые руки, такая, можно сказать, империя развалится.

– Разваливаться ей никто не даст. Так что же ты меня в неведении держишь? Ты фирмою командовать мечтаешь, чтоб умножать немалые доходы? Или тебе Клавдия Ивановна нужна, чтобы познать семейное счастье в действии?

– Ты не права, что разделяешь союз сердец и общность интересов. Ну, есть у меня какие-то средства. Но если просто их прожигать, то недолго им быть в наличии. Я хочу приумножать их, чтобы мы с тобой потом не, – тут Калинин внезапно прервался. Затем решительно выговорил: «Ты, Клавдия Ивановна, Тебе нужны приоритеты. А для меня все это единым целым выглядит. И не малые мы с тобой дети, чтоб все забыв удариться в любовь. На то и опыт за плечами. И желания теперь, в зрелости, конкретные и выверенные. Или я что не так говорю?».

– Все так. И я с тобой согласна. А наши чувства проверять не надо, временем испытаны. Я новость припасла. Давай. – Она подняла бокал. – За нас. И поделюсь.

Они выпили. Клавдия проводила глазами обратный путь бокала.

– Ты, Вячеслав Петрович, послушай теперь, какие реальные действия мы с тобой можем произвести. На мой взгляд, перспективы много радужней. Петр Михайлович не хочет, чтобы детище Максима на нем висело, словно память