Book: Мне лучше



Мне лучше

Давид Фонкинос

Мне лучше

Купить книгу "Мне лучше" Фонкинос Давид

David Foenkinos

Je vais mieux

© Editions Gallimard, Paris, 2013

© Н. Мавлевич, перевод на русский язык (части I и II), 2016

© М. Липко, перевод на русский язык (части III–V, эпилог), 2016

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2016

© ООО “Издательство АСТ”, 2016

Издательство CORPUS ®

Часть первая

1

Нельзя не почувствовать, когда ты на пороге перемен. Я сразу понял: что-то назревает. Хотя и представить себе не мог, какие меня ждут крутые повороты. Поначалу просто стала побаливать спина, кололо в пояснице, в одной точке. Раньше ничего такого не бывало, и я не придал значения этой ерунде. Подумал – что-то нервное, от перенапряжения, столько хлопот было в последнее время.


Исходным пунктом всей истории можно считать то воскресенье – один из первых погожих деньков в году. Когда так радуешься солнцу, пусть пока еще слабенькому и робкому. Мы с женой пригласили на обед друзей – семейную пару, которую, собственно, приглашаем всегда; дружба с ними давно превратилась в такую же застарелую привычку, как наша супружеская любовь. Впрочем, в тот раз было кое-что новенькое. Мы только что переехали в маленький загородный дом с садом. И садом этим страшно гордились. Жена сажала в нем розовые кусты с едва ли не эротическим благоговением, и я понимал: в этот клочок земли она вкладывала все душевные упования. Иной раз мы гуляли по цветнику вдвоем и вдруг нас пробивало страстью, как в старину. Тогда мы спешили в спальню, чтобы на двадцать минут вернуть свои двадцать лет. Редкие и потому особенно дорогие мгновения. Хроническая усталость Элизы ненадолго отступала. Моя жена становилась беспомощной и нежной, а я каждый раз дивился собственной доблести – ведь смог же я когда-то сделать ей детей!


Итак, я принес из кухни четыре чашки кофе на подносе, и Элиза спросила:

– Что с тобой? Ты как-то неважно выглядишь.

– Да так, спина заныла. Ничего страшного…

– Что поделаешь, возраст… – сказал Эдуар своим обычным дурашливым тоном и притворно вздохнул.

Я отмахнулся – пустяки! Не люблю быть в центре внимания. А быть предметом обсуждения – и подавно. Однако кололо все сильнее. Жена о чем-то разговаривала с гостями, а я никак не мог включиться. Только прислушивался к боли и соображал, где и когда я мог надорваться в последние дни. Да вроде бы нигде. Тяжестей не поднимал, резких движений не делал – ну никаких таких заскоков не случалось… с чего вдруг спина разболелась. И почему-то с самой первой минуты я решил, что это серьезная штука. Будто нутром почуял – дело плохо. Или такое время, что мы всегда настроены на худшее? Мало, что ли, наслушался я историй, как болезнь искалечила людям всю жизнь!

– Еще кусочек клубничного торта?

Элиза перебила мои мрачные раздумья. Я, как ребенок, протянул тарелку. Ем-ем, а сам тихонечко ощупываю поясницу. И что-то там как будто есть (шишка, что ли, какая-то), но так оно на самом деле, или мне показалось со страху – иди знай. Глядя на меня, Эдуар отвлекся от торта и спросил:

– Не проходит?

– Нет… Не пойму, что стряслось… – признался я с легкой паникой в голосе.

– Может, тебе лучше прилечь? – сказала Сильви.


Сильви – жена Эдуара. Я познакомился с ней, когда учился в последнем классе лицея. То есть лет двадцать с лишним назад. Она была двумя годами старше, а разница в возрасте – единственная непреодолимая дистанция между людьми. Я ей увлекся с самого начала, а для нее как был, так и остался мальчишкой. Иногда по субботам она водила меня по каким-то невероятным галереям или выставкам, куда никто, кроме нас, не забредал. Сильви рассказывала, что ей нравится, а что нет, а я старался выработать свой собственный, независимый вкус (и напрасно – по большей части я был с ней согласен). Она уже тогда много занималась живописью и казалась мне воплощением свободы, богемной жизни. Всего того, от чего я очень скоро отказался, поступив на экономфак. Но, прежде чем принять такое решение, целое лето колебался – ведь я хотел стать писателем, ну, или, точнее говоря, у меня были смутные планы написать книгу о Второй мировой войне. Кончилось тем, что я склонился к общему мнению[1] и выбрал практическое поприще. Как ни странно, к такому решению толкала меня и Сильви. Не потому, что не видела во мне таланта – она и двух строчек моих не читала. Скорее всего, она просто считала, что я не гожусь для беспорядочной, полной сомнений и исканий жизни. Наверно, у меня была уж очень добропорядочная физиономия. Физиономия человека, которого в конце концов, двадцать лет спустя, в загородном доме скрутит боль в спине.

Через несколько месяцев после нашего знакомства Сильви представила мне Эдуара и серьезно сказала: “Это мужчина моей жизни”. Меня всегда впечатляло это выражение. Потрясала пышная риторика, с которой самой непредсказуемой в мире вещи – любви – приписывалось непоколебимое постоянство. Как можно быть уверенным, что сиюминутное пребудет вечно? Однако, судя по всему, она оказалась права и за долгие годы брака не разуверилась в Эдуаре. Они с ним составили одну из тех феноменально прочных пар, секрет которых трудно угадать: казалось бы, между супругами совсем ничего общего. Сильви, которая так превозносила богему, влюбилась в студента-дантиста. За много лет я разглядел и в Эдуаре творческую жилку. Он мог говорить о своей профессии с пылом настоящего художника и лихорадочно листал стоматологические каталоги в поисках бормашины по последнему слову техники. Всю жизнь с охотой ковыряться в чужих зубах – в этом, согласитесь, есть своего рода безумие. Но это понимание пришло со временем. А тогда, после первого знакомства, я, помнится, спросил Сильви:

– Скажи честно, за что ты его полюбила?

– За то, как он мне заговаривает зубы.

– Да ладно, кроме шуток!

– Не знаю, за что. Полюбила, и все.

– Да не можешь ты любить зубного врача! Зубных врачей никто не любит. Только такие и пойдут в зубные врачи – кого никто не любит.

Я нес все это из ревности или чтобы ее посмешить. А она погладила меня по щеке и сказала:

– Вот увидишь, ты его тоже полюбишь…

И, как ни странно, не ошиблась. Эдуар стал моим лучшим другом.


Прошло еще несколько месяцев, и я тоже встретил свою любовь. Случилось это очень просто. Раньше все девушки, в которых я влюблялся, на меня и не смотрели. В этой гонке за несбыточным я потерял веру в себя. И уже почти свыкся с мыслью, что обречен на одиночество, как вдруг появилась Элиза. Все сложилось как-то само собой, и рассказать-то особенно нечего. Нам просто было хорошо вместе. Мы гуляли, ходили в кино, выясняли, кому что нравится. Прошло столько лет, а я и сейчас волнуюсь, когда вспоминаю те наши первые дни. Кажется, они так близко, протяни руку – дотянешься… Не верится, что молодость прошла. Да и как в такое поверишь? Эдуар и Сильви по-прежнему рядом. Мы все так же ходим друг к другу в гости, все так же болтаем о том о сем. Возраст никак на нас не отразился. Ничего не изменилось. Ничего, кроме одного: появилась вот эта моя боль в спине…


Я послушался Сильви, пошел в спальню и лег. Голова кружилась, как после хорошей попойки. Хотя я всего-то и выпил бокал вина перед обедом. Спина противно ныла. Вскоре пришел Эдуар.

– Ну как? Ты нас испугал.

– Мне и правда худо.

– Понимаю. Я же тебя знаю: ты комедию ломать не станешь.

– …

– Где у тебя болит?

– Вот тут. – Я показал рукой.

– Можно я посмотрю?

– Но ты же зубной врач.

– Зубной врач – как-никак тоже врач.

– Не вижу связи между зубами и спиной.

– Так ты хочешь, чтобы я тебя осмотрел, или нет?

Я задрал рубашку. Эдуар стал ощупывать мою спину. Сначала молча, и в эти несколько секунд мне померещились всякие ужасы, а потом успокоительно сказал, что ничего особенного не нашел.

– Там маленькая шишка, видишь?

– Да нет, ничего не прощупывается.

– А я чувствую.

– Обычное дело. Людям часто кажется, что в больном месте что-то не так. Такая болевая галлюцинация. Мои пациенты сплошь и рядом уверяют, что у них опухла щека, хотя на самом деле все нормально.

– А-а…

– Лучше всего прими пару таблеток долипрана и полежи спокойно.

Дантист есть дантист, подумал я про себя. Какой врач, такой и диагноз. Что он понимает в спине? Ни один зубной врач в спине не понимает ничего. Все же я пробурчал спасибо и попробовал поспать. Таблетки, как ни странно, помогли. Я задремал и уверился во сне, что ничего у меня не болело, так, просто блажь, и все будет в порядке. А когда проснулся, выглянул из окна. Элиза стояла на коленях в саду и нюхала цветы – видимо, гости давно уехали. Не знаю, каким образом, но женщины чувствуют, когда на них смотрят. Вот и моя жена, как по волшебству, тут же подняла голову и улыбнулась мне. Я улыбнулся в ответ. И подумал, что наконец-то это воскресенье стало нормальным – каким и положено быть воскресенью. Однако к вечеру боль возобновилась.

2

Интенсивность боли[2]: 6

Настроение: обеспокоенное

3

Ночью я плохо спал. То и дело просыпался и смотрел на стоявший на тумбочке электронный будильник – светящиеся цифры показывали часы и минуты. Я злился на себя, что не сходил перед сном в аптеку за обезболивающим. И с тревогой думал о завтрашнем утре – у меня была назначена важная встреча с клиентами. Все рассядутся вокруг стола, и что я буду делать со своей больной спиной? Эту встречу с японцами я готовил не одну неделю. Господин Осикими собственной персоной прибудет, чтобы поговорить с руководством агентства. Кроме того, это была отличная возможность утереть нос Яну Гайару. Это мой коллега, с которым мне с некоторых пор приходилось соперничать за продвижение по службе, и если я был за честную борьбу на равных, то он пошел бы на все, чтобы меня отпихнуть. С тех пор как это началось, моя жизнь на работе превратилась в ад. Но не сдаваться же – за карьеру надо бороться (и кредит за дом еще не выплачен). С завистью смотрел я, как процветают каждый в своей области некоторые из моих друзей, тогда как я не столько работал, сколько вовлекался в какую-то беспощадную борьбу. Так я и пролежал с открытыми глазами, пока не зазвонил будильник. И тогда сказал жене, что практически не спал всю ночь.

– Это уж совсем никуда не годится, – сказала она. – Давай-ка прямо с утра сходим в неотложку.

– Не могу. Ты что, забыла – у меня совещание.

– Да ты посмотри на себя – куда ты пойдешь в таком виде! Позвони на работу, скажи, что немного опоздаешь. Уверена, тебя подождут. Все ведь знают: ты комедию ломать не станешь.

Вот уже второй раз за два дня я услышал это выражение в свой адрес. И как его понимать? Окружающие точно знают, что я не стал бы преувеличивать. Я говорю то, что думаю, ни больше ни меньше. Вот что, видимо, значит “не ломать комедию”.


Элиза меня уговорила, и мы отправились к врачу. Я послал сообщение Матильде, моей секретарше, что задержусь.

– Это наверняка связано одно с другим, – сказала Элиза уже в машине.

– Что?

– Твоя спина и утреннее совещание. Соматическая реакция. Ты все твердил, что это для тебя страшно важно.

– Да… может быть.

Еще в дороге я получил сообщение от Гайара:


Матильда сказала мне про твою спину. Не расстраивайся. Японцы тоже предупредили, что опаздывают. Мы тебя подождем. На связи.


Ненавижу, когда люди пишут в конце эсэмэсок “на связи”. Впрочем, я ненавижу все, что бы ни сделал этот конкретный человек. Выбери он любое другое слово – мне бы все равно не понравилось. Я бы лопнул от злости, если бы рядом не было Элизы. Она включила радио. Старые песни качали понедельничное утро, как люльку. Знакомые мелодии из прошлого ласкали слух, вытесняя тревожное настоящее.

Наконец мы приехали и вошли в огромный, скудно освещенный желтыми неоновыми лампами зал. Народу полно, сплошь перекошенные от боли физиономии. Не у нас одних пошло насмарку воскресенье – тут таких пострадавших целая община. Всем худо. Стыдно сказать, но от одной мысли, что многим еще хуже моего, мне полегчало. Для того и приемные: сравнить свой случай с другими. Ощупываешь, выстукиваешь взглядом соседей. У меня было далеко не самое острое состояние. Парень рядом со мной сидел, согнувшись пополам, натужно дышал и бормотал что-то невнятное, похожее на молитву. Так что, когда меня вызвали, я спросил медсестру:

– Может, сначала стоит заняться вот им?

Привыкшая к тому, что “каждый за себя”, она явно удивилась:

– Не беспокойтесь. Сейчас придет врач.

– …

– Вам в зал номер два.

– А! Хорошо… Спасибо.

Я встал и в последний раз посмотрел на парня. Элиза, кажется, тоже за него переживала. Но, когда я уходил, она сказала:

– Пока ты будешь у врача, я заскочу в “Декораму”, тут рядышком. Хорошо бы подыскать новую лампу в гостиную.

– Ладно.

– Позвони, когда выйдешь.

Это она-то, такая заботливая с самого начала, настоявшая на том, чтоб я сюда явился, теперь берет и преспокойно меня бросает! Побоялась услышать страшный приговор? Нет, вряд ли – не пошла бы она в магазин, если бы опасалась худшего. Взвешивать, какая причина правдоподобнее, было некогда. То ли это попытка скрыть лихорадочное возбуждение, то ли бесчувственность (какая нередко появляется у супругов со стажем) – какая разница! Думаю, скорее всего, Элиза пыталась разрядить обстановку, сгладить ее драматизм невинным шастаньем по подвернувшимся под руку лавкам. Да и правильно делала. А то я уже чувствовал себя так, словно на меня навалилась вся тяжесть мира. И никак не мог с достоинством принять случившееся. Дикость какая-то, у всякого может заболеть спина, ничего ужасного – обычный медицинский осмотр, почему бы жене пациента не заглянуть в это время в магазин.


В зале номер два пришлось еще немного подождать. Первый этап, сортировку, я прошел и теперь попал в нужное отделение. Едва переступив порог больницы, я сосредоточенно следил за всем, что делается вокруг, и это возымело странный эффект: спина перестала болеть. Тут-то меня и позвал врач. Сутки с лишним я мучился, а теперь, в кабинете специалиста, не чувствовал ровным счетом ничего. Он подумает, что я просто мнительный псих, который несется к врачу по любому пустяку, в городских больницах от таких спасу нет. Иными словами, получится, что я ломаю комедию. Эдуар потом объяснил мне, что это типичный психологический феномен: на приеме у врача боль нередко исчезает напрочь, словно прячется, чтобы ее не обнаружили. Доктор был очень приветлив и посмотрел на меня так, будто я у него был единственным пациентом. Видно, любил свое дело и каждый день, надевая белый халат, проникался неиссякающим состраданием к людям. Наверняка женат, жена – свободный художник, работает где-нибудь на полставки. Летом они поедут на Сицилию, заниматься подводным плаванием. Поначалу она будет трусить, но он ее успокоит. Вот уж с кем приятно провести в отпуск.

– Вам повезло. Сегодня утром мало народу.

– Ну… вот и хорошо.

– А то бывает очередь часов на пять, если не на все восемь.

– Да уж, и правда повезло.

– Итак, чем могу быть полезен?

– У меня со вчерашнего дня сильно болит спина.

– И часто у вас такие боли?

– Нет, первый раз.

– Это случилось после сильной физической нагрузки?

– Да нет, я не делал ничего особенного. Заболело просто так. Во время обеда.

– А о чем вы разговаривали? Может быть, что-то вас расстроило?

– Вроде бы нет… Все было нормально.

– Не испытываете ли вы в последнее время стресс?

– Есть немножко.

– Стресс, переутомление – главная причина таких болей. Недаром говорят “спину ломит”. В спине все неприятности оседают.

– Надо же…

Я так и видел, как он повторяет эти истины каждому, кто жалуется на боли в спине. Это помогало представить тревожные ощущения вполне нормальными. Измотанный трудяга – случай самый обыкновенный. Мало ли нас таких, загнанных в стресс, – все логично.

– Снимите рубашку и лягте на живот.

Я послушно растянулся на кушетке. В последний раз я лежал в такой позе лет тридцать назад, когда мы с Элизой ездили в Таиланд. Меня массировала, натерев ароматическими маслами, молодая женщина с длинными черными волосами. Тогда и теперь – абсолютно противоположные ситуации. Доктор довольно долго мял меня молча. И я уже читал в его молчании свой приговор.

– Тут болит? – спросил он наконец.

– Да… ну… примерно тут.

– Понятно-понятно…

Почему он дважды сказал “понятно”? Когда повторяют одно и то же – это плохой признак. Наверно, тянет время, прежде чем объявить роковой диагноз.

– Так… надо бы сделать снимки. Посмотрим, что они покажут, это нам поможет.

– Поможет в чем?

– Уточнить диагноз.

– …

– Вы можете сделать рентген прямо сейчас.

– Это не совсем удобно, у меня важное совещание. А можно отложить до вечера или до завтра?

– Конечно, можно… но надолго все же не откладывайте, – ответил доктор. Невольная тревога сквозила в его голосе – похоже, он старался скрыть от меня необходимость действовать срочно. Сонм мрачных мыслей закружился у меня в голове, но я отважно попытался отогнать их. Машинально оделся и даже вежливо поблагодарил доктора. На пороге помедлил – вдруг он в последнюю секунду скажет что-нибудь утешительное. Чуть ли не клянчил желанное словечко, как собака кость, чтоб унести с собой и вгрызться. Это ужасно унизительно.



Я записался в регистратуре на завтра. Меня несколько раз переспросили. Язык еле ворочался – так мне было плохо. Слова врача не шли из головы. Пусть бы он сказал: “это пустяки” или “это просто спазм”, так нет же! Сначала долго молчал, потом сказал, что надо сделать снимки. Этот человек видит по сотне спин в день. Он первый спец по спинам, и он велел прийти еще раз. Хуже того – сказал, что хочет “уточнить диагноз”. Раз нужно “уточнять”, значит, что-то не так. Звучит хуже некуда. Никак иначе этого не истолкуешь. Здоровому человеку незачем ставить диагноз. Диагноз – это начало трагедии.


Я постарался справиться с собой. Нечего сгущать краски. У страха глаза велики, доктор и не думал смущаться, это мне померещилось. Он говорил спокойно, ясно, без эмоций, как разговаривают с любым пациентом, у которого нет ничего серьезного. Какое-то время я цеплялся за этот утешительный вариант, а потом возвращался к ужасной правде. Нет, врач насторожился – в этом нет сомнений. Я все вижу ясно, потому и волнуюсь о том, что будет дальше. Да и боль, едва я вышел от врача, возобновилась. Стреляло будь здоров. Мне даже показалось, что больная зона становится больше, расползается, как чернильное пятно на бумаге. Вниз до самого копчика и вширь, на всю поясницу.


Элиза ждала меня у входа.

– Ну как? Ты весь бледный.

– Завтра надо сделать рентген.

– Рентген?

– Да, для проверки.

– …

Элиза, кажется, сказала что-то еще, но я не расслышал. Я силился взять себя в руки и думать о предстоящем совещании. Но ничего не мог поделать – беседа с врачом прокручивалась снова и снова. Всплыли его первые вопросы. Может, за обедом действительно было что-нибудь травмирующее? Слово, реплика, жест? Фразу за фразой, я перебирал в уме весь наш тогдашний разговор – ничего, что могло бы вызвать такую боль. Впрочем, я сейчас издерган и туго соображаю. Вот сяду вечером и подробно запишу. Надо все расследовать, не упуская ни одной улики, найти и тщательно распутать нити, ведущие к преступлению. К появлению боли. В машине Элиза прервала затянувшееся молчание:

– Ты сердишься, что я ушла?

– Да нет… нисколько.

– Я страшно разволновалась и просто не смогла бы дожидаться, пока ты выйдешь. Мне вспомнилось, как мама возила отца на химиотерапию.

– …

Удивительно, что у жены возникла ассоциация между моим недомоганием и смертельной болезнью отца. Сравнение не из приятных. Но я понял Элизу, и мне стало легче: она оставила меня не из-за душевной черствости. Как мне вообще могло такое вздуматься? Элиза вела себя безукоризненно, соблюдая идеальную пропорцию сострадания и оптимизма. Ей не очень нравилось, что я собираюсь идти на работу в таком состоянии, но она знала, насколько важно для меня сегодняшнее совещание, и взялась меня подвезти. Я-то хотел взять такси, чтобы не задерживать ее еще больше, но она не согласилась. Просто предупредила свою секретаршу, что опаздывает. Моя жена – сама себе хозяйка и потому свободнее распоряжается своим временем. Она заведует яслями, ее клиенты – папочки и мамочки, радостно разбирающие своих чад по вечерам. Там, в яслях, все мило и уютно, свой, детский, мирок, преддверие мира взрослых. Элиза свою работу обожала, одно только мешало полному счастью: бывшие воспитанники не узнавали ее. Встретится какой-нибудь на улице – смотрит на нее, как на чужую тетю. “Жаль, что самое раннее детство не запоминается”, – частенько вздыхала она.

Когда мы доехали, еще не было десяти – я успевал на совещание. Элиза погладила меня по щеке, прошептала: “Все будет хорошо”, – и я вылез из машины.

4

Интенсивность боли: 6

Настроение: тревожное

5

В архитектурном бюро “Макс Бэкон”, одном из лучших в Париже, я работал уже больше десяти лет. Занимался всего лишь сметами проектов, но к делу относился… не скажу “творчески”, но с душой. Ничего захватывающего в моей работе, может, и не было, однако же я врос в эту размеренную, от планов до отчетов, жизнь. Мне открылась некая ощутимая красота цифр. Даже к безликим вещам, вроде мебели в кабинете, я привязался. К моему шкафу, например, – как умилительно скрипит его дверца! Этакая вещественная форма стокгольмского синдрома. Как узники начинают любить своих мучителей, так и я испытывал блаженство, обретаясь в этом офисном мире, словно под постоянным наркозом. Год за годом в счастливом бесчувствии скользил по узкой колее, теперь же эта безмятежность досадно нарушалась глупейшим духом соперничества. Ничего не попишешь, мир переменился. Нужно быть успешным. Нужно быть продуктивным. Нужно быть эффективным. И нужно вступать в борьбу ради всех этих “нужно”. В дверь стучится новое поколение, оголодавшее от безработицы и вооруженное новейшими технологиями. Все это и вгоняло меня в стресс. Прошло время, когда мы заглядывали друг к другу в пятницу после работы, чтобы выпить и поболтать. Нынче каждый сам по себе. Дружба с сослуживцами уже выглядит подозрительной. Безмятежное некогда офисное житье-бытье стало похожим на жизнь при оккупационных властях, и я не очень понимал, что делать: сопротивляться или сдаться и сотрудничать с ними.


В то утро, добравшись до работы, я бросился в лифт и рванул на восьмой этаж, где проходила встреча. Пока лифт поднимался, у меня было время посмотреть на себя. Для того и висело большое зеркало – чтобы каждый мог причесаться, поправить галстук или складки на юбке. Я снова увидал трагическую мину, но это ладно. На виске блестела капля пота – вот это да! Впервые в жизни у меня выступил пот не от физического напряжения, а от чего-то другого. Я уставился на эту капельку и не сразу вытер ее платком. Только вышел из лифта, как столкнулся с Гайаром:

– О, вот и ты! Японцы, слава богу, задержались, так что ты ничего не пропустил.

– Прекрасно.

– Как сам-то? Ты же был в больнице?

– Да-да, спасибо, все в порядке. Ложная тревога.

– Отлично! Сейчас болеть не время. Ты нам нужен, старина!


Он похлопал меня по спине. Как будто мы с ним закадычные друзья. И вроде он так искренне сочувствует. На миг я даже усомнился – такой ли уж он мне враг. Вон как обрадовался мне. На совещании должен был обсуждаться большой проект, связанный с реставрацией после фукусимской аварии. Предстояло договориться с Осикими и его коллегами о финансовой стороне дела. Эта задача ложилась на нас с Гайаром. Жан-Пьер Одибер, наш шеф, конечно, тоже участвовал в такой важной встрече. Он у нас типичный образец руководителя, который иногда силится показать, что он на короткой ноге с подчиненными, но на настоящие человеческие отношения не способен. Можно подумать, родился начальником. Натасканный на частных курсах, он без труда поступил в Высшую коммерческую школу. Став студентом, поначалу загулял. На радостях, что освободился от постоянного надзора, стал изрядно выпивать и покуривать травку. Но быстро понял, что разгул – не для него, и вернулся к своей обычной несгибаемой правильности. И вся его дальнейшая жизнь была прямой и правильной, даже тонкие с проседью усики всегда торчали строго горизонтально.

В особо значительных случаях Одибер, само собой, умел изобразить радушие. Японцы были страшно смущены – у них опоздание считается верхом невежливости. Поэтому, встречая их, он сделал попытку пошутить – сказал, что ценит их старание придерживаться наших обычаев. И даже расценил их задержку как “знак уважения к Франции”. Все натянуто улыбнулись; такой шаблонный “переговорный” юмор неизменно срабатывал – размораживал принужденность первых минут. Затем мы принялись методично, пункт за пунктом, излагать свой грандиозный проект. Сосредоточенный на докладе, я позабыл о своей больной спине и чувствовал себя превосходно, но вдруг вмешался один из помощников Осикими (тот, что говорил по-французски):

– Прощу прощения, что перебиваю вас, но я не понял, каким образом вы получили такую цифру.

– Что вы имеете в виду?

– Затраты на торговый центр.

– А!

– Вот-вот. Сумма явно завышена. Не знаю, из чего вы исходили и на какие расчеты опирались, но предупреждаю с самого начала: такое предложение мы принять не сможем.

– Но…

– Если я передам его господину Осикими, боюсь, он немедленно встанет и уйдет.

– Не понимаю… это оптимальное решение… – Я совершенно сбился с толку.

Повисла пауза. Все молча уставились друг на друга. Но мрачный взгляд, что метнул на меня Одибер, прорезал это молчание не хуже громкого крика. Я почувствовал, как на виске набухает вторая капля пота (видимо, первая была ее предвестницей). Этот проект я проработал очень тщательно, процент нашей прибыли заложил очень скромный – так почему такая странная реакция! Расчеты, сделанные за последние месяцы, промелькнули у меня в голове, подобно тому как за минуту до конца вся жизнь проносится перед мысленным взором умирающего. Нет, я не понимал, в чем загвоздка.

Но проблема была налицо, или, если угодно, на лице сидевшего напротив меня человека. И тут заговорил Гайар:

– Думаю, наш сотрудник учел не все данные и допустил оплошность. Мне понятна его ошибка и ваша реакция…

– …

– Собственно говоря, все это легко уладить… мы быстро устраним просчет… взгляните вот на этот документ… бла-бла-бла…

Продолжение его победной речи я уже не слушал. Было ясно: он с самого начала расставил мне ловушку: заставил работать с неверными данными. И поджидал момент, когда я публично облажаюсь, а он спасет ситуацию. Как он, бедняжечка, наверное, боялся, что я сегодня не приду, и вот почему встретил меня с такой радостью. Видимо, этот человек достиг заоблачных вершин в искусстве пакостить коллегам. И что было делать? Орать? Беситься? Нет. Я должен был молчать, чтобы не погубить проект. Я и молчал все время, пока японцы не ушли. Совещание продолжалось еще целый час – час унизительный, мучительный, – японский вариант китайской пытки.


Уходя, японцы, вежливейший народ, мне едва кивнули. Я остался сидеть на стуле в опустевшем зале и разглядывать записи на доске – радужные выкладки нового, постфукусимского урбанизма. Но вскоре в коридоре раздался рык Одибера: “Где этот болван?”, а потом явился и он сам. Шеф показался мне большущим, огромнейшим великаном, с головой под самый потолок. Заговорил он не сразу – поначалу просто молчал, но это молчание было ужаснее всего. Есть выражение “затишье перед бурей”. Я уже чуял в нем громы и молнии. Затишье, чреватое бурей, которая вот-вот разразится. Уже разразилась:

– Что это вы наворотили? Нарочно, что ли, чтобы все провалить?

– Но…

– Никаких “но”! Счастье, что ваш напарник вмешался. И впредь я не намерен поручать вам ответственные дела!

– …

– Вы подвели меня. Ужасно подвели…

– …

– В общем, до новых распоряжений вы больше ни к чему не прикасаетесь, понятно?

– …

– Так вам понятно?

– Да…

Он отчитал меня, как мальчишку. И я был вынужден беспрекословно слушаться. Мне хотелось заплакать – хорошо, что я разучился: не плакал так давно, что глаза отвыкли вырабатывать слезы. Шеф еще покричал и ушел. У меня гудело в голове. И снова заныла спина. Я был разбит душой, и тело не желало отставать. Но в тот момент я все еще был твердо убежден, что боль в спине никак не связана с тревогой. Вот найдут у меня что-нибудь серьезное, безнадежное. По сути, оно бы и неплохо. Шеф не посмеет сердиться на неизлечимо больного. Иного способа обелить себя я не видел. Он бы, конечно, пожалел, что кричал на меня и отстранил от всех проектов. Все равно ведь я скоро умру.


И тут появился Гайар – зашел походочкой этакого мелкого офисного пахана, с ухмылкой записного мерзавца. Так и светился весь от радости. Не понимаю, как можно дойти до такого: сознательно уничтожать людей? Тем более я не из самых опасных и честолюбивых его соперников. Но похоже, бессмысленность злодеяния только подстегивала его, и желание размазать меня по стенке удесятерялось, оттого что реальной причины для него не существовало. “Каждый за себя”, – сказал он, глядя мне в глаза. Верх идиотизма. Зачем ему понадобилось подкреплять свою подлость какими-то словами? Будто я не догадывался, что каждый за себя, и не понимал без всяких лозунгов, что мне объявлена война! Но нет, ему хотелось взбесить меня. Выпалив эту хлесткую фразу, он продолжал разглядывать меня. Думал, наверное: “Не может быть, чтобы ему было плевать, не может быть!” Однако, к его удивлению, я не шелохнулся. Не потому, что так захотел. Просто не мог иначе. Я все еще был в каком-то ступоре после посещения больницы и плохо соображал, что со мной происходит. Но это пройдет. Сегодняшняя стычка будет иметь продолжение; когда и какое – не знаю, но точно будет.

6

Интенсивность боли: 8

Настроение: всех бы поубивал!

7

“Каждый за себя”, – снова пришло мне в голову, когда на следующее утро я сидел в больнице и глядел на других пациентов. Мы все собрались тут, на первом рубеже диагностики, как спортсмены на стартовой линии. У кого-то, может, найдут онкологию, всякие опухоли, а кому-то повезет проскочить. Будь на здоровых некая квота, мы бы сцепились и дрались, как псы, чтобы попасть в избранники. Но решал слепой случай, так что бороться бесполезно. Тут “каждый за себя” означало, что все мы одиноки перед лицом судьбы. Я ужасно боялся потерять прежнюю жизнь. Все, что раньше казалось обычным (когда я жил себе без всяких болячек), предстало в новом свете. Тогда я не понимал своего невероятного счастья, теперь же те часы и дни представлялись мне блаженством. Скованный болью и страхом, я давал себе слово, что если когда-нибудь выкарабкаюсь, то уж буду наслаждаться здоровьем на всю катушку.

На этот раз жена не смогла поехать со мной, и слава богу. Если вдруг на снимках обнаружится что-то плохое, мне не хотелось бы, чтобы об этом кто-то знал. Нет ничего хуже, чем рассказывать другим о своих несчастьях, а потом еще, чего доброго, их же и успокаивать. По гороскопу я Скорпион, замкнутая натура. Храню все в себе, никого не посвящаю в свои дела, держусь всегда в сторонке и в тени. Вот и вчера не рассказал Элизе, что случилось на работе. Отделался пустыми отговорками: все хорошо, все прошло нормально; да и нетрудно было утаить правду – она сама тотчас заговорила о другом. Она и спросила-то об этом решающем для меня совещании только из вежливости – так уж принято: вас спрашивают, как вы провели день, а ответа практически не слушают. Мы с Элизой постоянно парили в этом облаке любезности, где так легко не касаться ран друг друга. Мне не стоило никакого труда скрывать свою жизнь от окружающих. Они никогда не проявляли к ней чрезмерного интереса. А я еще и чуточку себе подыгрывал: дескать, не потому отмалчиваюсь, что до меня никому нет дела, а потому, что сам люблю скрытничать. Задай мне кто-нибудь хоть раз вопрос о чем-то личном, всерьез желая получить ответ, – я расскажу ему всю жизнь – от и до. Завидую иной раз благодушным эгоцентрикам, способным говорить о себе часами.


Минут через пять меня вызвали к рентгенологу. В отличие от его вчерашнего собрата, держался он довольно сухо. Даже не взглянул на меня – только дал указания, что делать. Я уговаривал себя, что так и должно быть. Этот врач занимается чисто технической стороной обследования. Диагноз уже установлен, а рентген – просто обязательная процедура, незачем тратить время на пустые расспросы. В общем-то меня вполне устраивало, что все делается так вот бесстрастно. А кроме того, молоденькая ассистентка рентгенолога, видимо стажерка, время от времени застенчиво мне улыбалась. Что искупало холодность врача. За несколько секунд я понял: она им безмерно восхищается. Должно быть, еще и это заставляло его входить в образ недосягаемого медицинского светила; может, без нее он был бы самым приветливым человеком на свете. Но юная девушка восторженно наблюдала за его работой, и под этим взглядом он становился другим, так что теперь было не понять, каков же он на самом деле.


Положение больного и без того неприятно, а тут еще мне надо было прижаться спиной к холодному, лучше сказать, ледяному экрану и не дышать. От страха я совсем отупел и, верно, выглядел как умственно отсталый – переспрашивал самые простые вещи. Например, никак не мог понять, когда задерживать дыхание. Дышал и не дышал невпопад. Было досадно – снимок получится негодный – и стыдно, что я такой бестолковый пациент; ведь каждому больному хочется подчеркнуть, какой он хороший клиент, некоторые даже пытаются шутить – этакими непринужденными притворяются. Но это не про меня. Я раскис и сдался: лучше бы мне сразу объявили, что я неизлечимо болен, и прекратили эту изощренную современную пытку. Да, пытка – слово подходящее. Рентгенолог отдавал мне распоряжения из-за зеркального стекла, он меня видел, а я его нет, – так полицейский-садист ослепляет жертву ярким светом, оставаясь невидимым. Приказывал повернуться то левым, то правым боком, будто фотографировал задержанного преступника. Что ж, может, мне и приговор скоро вынесут. Команды следовали одна за другой, а потом прекратились. Мне почудился шепот. Наверно, врач делился с практиканткой – анализировал, что он там увидел. Но почему без моего участия? Я, по его милости, стоял полуголый, притиснутый к холодному экрану, пока он умничал перед студенткой, которая ему годилась в дочери. Меня подмывало спросить: “Все в порядке?” – сказать не важно что, лишь бы напомнить о своем присутствии. Но я не посмел. Ужасно злило, что я попал на рентгенолога со стажеркой, я был психологически не готов служить учебным пособием. Пусть себе этот доктор соблазняет девушку, пускай везет ее на выходные в Венецию или в Гамбург – мне все равно, только бы сейчас они вспомнили обо мне. Процедура затягивалась. Дожидаясь своей очереди, я рассчитал, сколько примерно длится сеанс рентгенографии – мой явно превышал средний показатель.



Наконец рентгенолог вышел из своей кабины:

– Придется сделать повторную серию снимков.

– Повторную? Зачем?

– Для полной ясности.

– А что там?

– Да ничего. Просто… один снимок смазан… мне нужно уточнить.

– …

– Не волнуйтесь, это быстро.

И не успел я ничего ответить, как он снова скрылся. Нет ничего тревожнее, чем когда вам говорят “не волнуйтесь”. Ну, я старался все-таки не психовать и сохранять спокойствие. Паниковать ни к чему. Он хочет уточнить… но что, что уточнять-то?

– Сделайте глубокий вдох… а теперь не дышите.

– …

– Отлично, вы делаете успехи.

Я не ослышался! Он сказал это с юмором. Но нет ничего тревожнее, чем когда с вами шутят, а дело серьезное. Хорошо ему умничать – а мне становилось все хуже! Не было сил терпеть. Вся обстановка действовала на нервы. Сколько мужчин и женщин побывало в этом кабинете, сколько людей стояли тут поодиночке, раздетыми, как я, и ждали приговора? Сколько их входило сюда спокойно, а выходило в смятении? Я с этим врачом не знаком. Он мне никто, я ничего о нем не знаю, и вот в его руках моя судьба. Он всю жизнь занимается тем, что приносит дурные и добрые вести. Чем не демиург? Я, например, на такое не гожусь. Если бы я увидел на снимках что-то ужасное и должен был сообщить пациенту в лицо о скорой смерти, то просто дал бы деру. Но мой рентгенолог никуда не бежит и бежать не собирается.


– Можете одеваться, – сказал он из кабины.

Уже хорошо. Одежда – хоть какая-то защита. Врач подошел ко мне и объявил:

– В целом, судя по снимкам, у вас все нормально.

– В целом?

– У вас болит в нижней части спины?

– Ну да… вот здесь…

– Я, откровенно говоря, ничего страшного не вижу. Но немного повыше того места, что вы мне показываете… есть какое-то пятнышко.

– …

– Посмотрите сюда… – Он показал мне один из снимков.

– Не вижу.

– Пятнышко незначительное. И неопасное. Неужели не видите?

– Да, действительно, вижу.

– Причин для беспокойства нет. Но все же лучше бы сделать МРТ.

– Что-что?

– МРТ. Чтобы получить более четкую картину, чем на рентгене. Это позволяет визуализировать опухоли, если они имеются.

– Опухоли? Почему?.. Вы думаете, у меня опухоль?

– Да нет. Я говорю вообще. Скорей всего, у вас просто соприкасаются два позвонка.

– Не очень-то вы, кажется, верите в такой диагноз.

– Ну что вы!

– …

От этих слов, которые наложились на не стихающую двое суток боль, у меня подкосились ноги. Стало дурно. Я хотел прислониться к стене, но и она оказалась зыбкой. Рентгенолог послал стажерку принести воды, а сам подошел поближе и сказал:

– Послушайте… это самое обычное исследование. Оно позволит окончательно удостовериться, что у вас все в порядке…

– …

– Как оно наверняка и есть…

Но уверенности в голосе я не услышал – просто он пошел на попятный, чтобы я не грохнулся в обморок у него в кабинете, а то он выбьется из графика и у него сорвется план трахнуть молоденькую практиканточку в обеденный перерыв. Я не сошел с ума. Что-то в этом докторе настораживало. Его манера не договаривать фразы, словно оставляя многоточия между словами, – все это неспроста, так говорят только те, кому есть что скрывать: скандальное прошлое, тайные мысли. Откуда в нем такая беспардонность? Разве можно так запросто бросаться словом “опухоль” и делать вид, будто это пустяки! Я спросил, когда нужно сделать эту МРТ.

– Чем раньше, тем лучше. Скорее… отделаетесь.

– Вы это честно говорите, или на самом деле это срочно, но вы не подаете виду?

– Честно. Чтобы вы скорее успокоились.

– …

– Вы ничего не почувствуете. Это похоже на кабину солярия, – сказал он, посматривая на практикантку – она вернулась со стаканом воды в руках.


Я оделся за ширмой. Этот тип меня будто контрастным душем окатывает. То говорит, что все прекрасно, то вдруг оказывается, что при этом необходимо новое исследование. Он тоже хочет “уточнить диагноз”. И он произнес слово “опухоль” – одно из самых жутких слов, какие мне известны[3]. Мне представлялось, что во мне сидит паук. Я еле справился с рубашкой. Каждую пуговицу застегивал по минуте. А выходя из кабинета, наткнулся на стажерку. Она широко улыбнулась и сказала:

– Он всем рассказывает про солярий, чтобы снять напряжение.

– …

– Понятно, что вы нервничаете. Когда болит спина, это очень изматывает.

Все это – не переставая улыбаться. Я попытался тоже улыбнуться, но у меня свело челюсть. Стало неловко за то, что я о ней плохо думал. Разумная, добрая, старательная девушка. Она пошла дальше, а я проводил ее взглядом и неожиданно залюбовался: до чего красивая спина.

8

Интенсивность боли: 8

Настроение: унылое

9

Я плелся еле-еле. Чувствовал себя так, словно меня прищемили дверями. Прежде чем уходить, мне захотелось зайти к тому доктору, который смотрел меня накануне. На счастье, он как раз проходил по коридору. Тут же спросил, как у меня дела, – вот это я понимаю! После меня он принял уже не один десяток пациентов, а помнит, будто мы только что расстались. Я пожаловался, что рентгенолог послал меня на МРТ. На секунду он показался удивленным, но как профессионал тотчас вернул лицу нормальное выражение. Да-да, все нормально. Главное, не беспокойтесь. Это высокочувствительный метод, который позволит установить абсолютно точный диагноз. Он на минутку задержался, чтобы меня приободрить, и рассказал, как проходит МРТ. Я моментально успокоился. И, хотя было неудобно задерживать его еще больше, пожаловался, что боль никак не отпускает.

– Понимаю. Я выпишу вам обезболивающее. Это таблетки с кодеином. А если они не помогут, дам рецепт на морфин.

– …

– Назначают еще кортизоновые инъекции, но я в них не верю.

У меня самого никакого мнения на этот счет не было. Я целиком полагался на доктора. Он выписал рецепт, и я от всей души поблагодарил его за внимание и любезность. Благодаря ему я немножко воспрянул духом и мог теперь заняться другими делами.


На улице я стал искать аптеку. Но ни одной поблизости от больницы не нашлось – странно! Вот ведь вокруг кладбища всегда полно цветочных магазинов. И только метров через двести аптека наконец обнаружилась. Меня обслуживала приветливая, но ужасно медлительная особа. Минут пять, не меньше, она разглядывала рецепт и рылась в компьютере, а потом еще столько же искала лекарство. А когда что-то болит, десять минут – это целая вечность. Вначале она мне понравилась, но теперь – придушил бы.

– У вас болит спина? – спросила она, пока я расплачивался.

– Да.

– Типичный случай. У всех теперь болит спина.

– Вот как…

– Пошла такая мода.

– …

Я не знал, что ответить. У меня, значит, модная болезнь. Хоть какое-то утешение. Ну, и есть свои плюсы: моя хвороба – не сиротинушка какая-нибудь безвестная. К нашим услугам медицина развернула целый арсенал. Я попросил у аптекарши стакан воды запить таблетки и принял две штуки, не сходя с места. За мной успела выстроиться целая очередь, уходя, я слышал у себя за спиной неодобрительный шепот.

Что дальше? Идти на работу не было сил. У меня не хватит духу заглянуть в лицо несчастью. Да и зачем? Я никому не нужен, я изгой. И не уволен только потому, что мой проступок не имел губительных последствий. Меня, как говорится, “положили на полку”, и теперь мне предстоит там полеживать. Меня оставили еще и за прошлые заслуги – ведь до сих пор моя карьера развивалась безупречно. Я даже считал, что все меня ценят, за исключением, конечно, Гайара. Скажу, не хвалясь: я был хорошим сотрудником. Умел работать в группе, выслушивать каждого, умел вносить человеческую нотку в казенные отношения. Вчера, к концу рабочего дня, ко мне заглянул Одибер. Не тот взбешенный начальник, что после совещания метал в меня громы и молнии, а кто-то совсем другой, тихий и сдержанный. Я нутром почуял в нем протестантскую закваску. Этот прямой, корректный человек, с детства приученный жить по совести и справедливости, казалось, источал некую спокойную силу. Судя по тому, что он пришел в мой кабинет, он корил себя за то, что вспылил, пусть даже для ярости были все основания. Человеческие отношения важнее. Да и не пристало такому трезвому дипломату, важному должностному лицу орать, как скупому лавочнику.

– Все мы можем ошибиться, – заговорил он негромко, но твердо.

– …

– Я знаю и ценю ваши способности. Возможно, вы просто переутомились.

– Скорее всего.

– И вы, надеюсь, понимаете, что в ближайшее время я не могу доверять вам ответственные задания.

– …

– Но, думаю, в дальнейшем положение исправится, и мы обсудим планы на будущее.

Я даже растерялся от неожиданной милости Одибера. Тут бы воспользоваться моментом и рассказать, как меня подставили. Но что-то меня удержало. В глубине души я все же чувствовал свою вину. И оправданий мне не было. Не надо было полагаться на Гайара. Я должен был проверить документы, которые он мне давал. И нельзя сказать, что он действовал исподтишка – он никогда не скрывал, что считает меня своим соперником. Так что в значительной степени я подвел себя сам.


Сейчас, когда я шел по улице и вспоминал вчерашний разговор с шефом, мне вдруг стало ясно: то, что случилось, не сильно меня удивило. Как будто я всегда знал, что потерплю полный крах. Есть люди, совершенно уверенные, что их ждет успех, они полны самых смелых притязаний и знают, что рано или поздно добьются своего, – таковы все политики. Во мне же, кажется, всю жизнь работал обратный отсчет – от момента провала. Подсознательно я всегда ощущал себя на краю пропасти. А в последние годы это чувство стало еще острее; что-то во мне надломилось, и стало окончательно ясно: я не из породы победителей. Вчерашний день лишь подтвердил предчувствие, в котором я не в силах был признаться: такая жизнь мне в тягость.

Как ни странно, неприятности на работе не стали для меня страшным ударом. То есть я, конечно, расстроился, но не впал в отчаяние, поскольку и так был настроен на худшее. От этих мыслей меня отвлекла эсэмэска, пришедшая на телефон[4] – Элиза спрашивала, что показал рентген. Я ответил, что все хорошо. Мне нравится такая письменная форма общения. Телефонные разговоры не для меня, я часто не знаю, что сказать, а повесить трубку – слишком грубо. Хорошо еще и то, что жена не могла меня слышать, а то почувствовала бы в голосе тревогу. Таблетки помогли, но это ничего не меняло: завтра надо идти на МРТ. Все, естественно, старались меня ободрить, однако беспокойство не отпускало. МРТ по пустякам не назначают. Больницы, как известно, перегружены. Лишних исследований теперь не проводят. Для этого нет средств, поэтому врачи проверяют главное и делают это в самых серьезных случаях. Я поглубже вдохнул, чтобы остановить кровавую ленту катастрофического сценария. Шагать, размеренно шагать, пока не успокоюсь, – ничего другого не оставалось. Как же давно я не видел наш город вторничным утром. И вообще едва ли помнил, что бывают вторники. В офисной жизни дни сливались. Меня бросало то в жар, то в холод. Циклотимия разлилась по жилам. Мне начинала нравиться эта прогулка – бродить вот так вот в будний день по улицам, без всякой цели – красота! Я с восторгом разглядывал каждую мелочь, как будто все мне было в новинку. И только через некоторое время до меня доходило, что это обыденные вещи. Во мне проснулась пламенная страсть ко вторникам. Так можно полюбить только то, что чуть не потерял. Все вокруг казалось невыразимо прекрасным. Я сам себе напоминал героя “Смерти в Венеции”, разве что холеры не хватало.


И тогда я подумал об Эдуаре. В последнее время мы как-то отдалились друг от друга, но сейчас мне захотелось видеть именно его. Он был тем другом, с которым можно разделить хандру и ничего при этом не объяснять и даже вообще не рассказывать. Пешком до его кабинета пришлось идти целый час. В приемной было пусто. Я тихо сел и стал ждать. Он вышел через несколько минут и, увидев меня, без тени удивления спросил:

– У тебя болят зубы?

10

Интенсивность боли: 7

Настроение: фаталистическое

11

Нет, зубы у меня не болели. Нельзя, что ли, зайти к приятелю-стоматологу просто так, не страдая кариесом? Вот когда на лице Эдуара отразилось неподдельное удивление – значит, мои друзья считают меня напрочь лишенным способности к неожиданным поступкам. Натура, значит, у меня неартистичная настолько, что я уж не могу и забежать к товарищу без особого повода. Что ж, я действительно люблю планировать, расписывать, намечать все заранее.

– Страшно рад тебя видеть, – сказал Эдуар. – Тем более мадам Гарриш так кстати отменила свой визит. У нас куча времени. Я свободен до четырнадцати сорока пяти.

– Вот и отлично.

– Можем сходить в итальянский ресторанчик на углу. Там очень вкусное тирамису, вот увидишь.

– …

– Или ты предпочитаешь “Плавучий остров”?[5] Но перед тем как идти в ресторан, ему непременно хотелось похвастаться своим приобретением – новейшим суперкомфортабельным зубоврачебным креслом.

– Смотри, какие мягкие подлокотники – пациент может положить сюда руки.

– Да…

– А это облегчает боль. Вроде бы пустяки, но так пациент расслабляется процентов на десять больше, чем обычно.

– Да?

– А подставка для ног, погляди… высота регулируется. Как в Эр-Франс в первом классе.

– …

– Вот погоди, еще немного – и визит к стоматологу станет сплошным удовольствием.

Тут уж я промолчал. Да Эдуар и сам, похоже, понял, что хватил лишку. Впрочем, для стоматолога такая любовь к своему ремеслу и такая забота о пациентах весьма похвальна. Его профессиональный пыл не мог меня не тронуть, так что я, поначалу равнодушный к его драгоценному креслу, невольно заинтересовался. И даже задал несколько вопросов. Эдуар просиял, и мы еще довольно долго, как фанатичные креслопоклонники, созерцали это чудо техники.

На полпути в ресторан Эдуар вдруг остановился:

– Но… ты что, сегодня не работаешь?

– Взял день отгула.

– А-а… понятно… – сказал он, помрачнев. – Надеюсь, ничего серьезного?

– …

– Ты что-то хочешь мне сказать?

– Да нет.

– Являешься без предупреждения и хочешь, чтобы я поверил, будто ты ничего не собирался мне сказать?

– Но так и есть – ничего! Просто взял и заглянул к тебе. Как раньше.

– Но ты и раньше так не делал.

– Тогда допустим, я решил начать.

Это правда. Я никогда не заходил к нему вот так – ни с того ни с сего. Наша дружба носила характер строго размеченной пунктирной линии, и было неизвестно, к чему приведет моя попытка отклониться в сторону: сможем ли мы дружить в не отведенных для приятельского общения обстоятельствах. У Эдуара, как и у меня, все в жизни развивалось предсказуемо. У него даже был свой постоянный столик в ресторане. Поражаюсь людям, которые любят обставлять свой быт такими указателями. Лично мне было бы неприятно появляться там, где меня легко найти и опознать, ведь это значит, что придется разговаривать, а я не всегда готов к изящному трепу. Хотя вряд ли кто-нибудь догадывается, что я чураюсь устойчивых привычек из робости. В этом смысле Эдуар – полная противоположность мне: он обожает, чтобы его узнавали, обращали на него внимание, выказывали уважение. С хозяином ресторана он был на ты. “Как дела? – А у тебя?” – приветствовали они друг друга. За обменом любезностями следовала краткая, не дольше минуты беседа – общие слова о политике, о погоде, – этакое скоропалительное словоизвержение; и все завершалось заказом. Впрочем, в этом неизменном ритуале оставалась незаполненная ячейка, предназначалась она блюду дня. Варианты чередовались, снабжая организм завсегдатая ежедневной толикой адреналина. “Ну, что у нас сегодня?” – спрашивал Эдуар, и в глазах его зажигался азартный огонек.

Думаю, Эдуар частенько заглядывал сюда и в одиночку. Так и представляю себе: вот он сидит, поедает фрикадельки и листает финансовые хроники в “Фигаро”. Газета ему нужна, чтобы создавать имидж солидного бизнесмена, озабоченного финансовыми вопросами, тогда как на самом деле ему было в высшей степени плевать на биржевые фортели. И верно, каждый раз он пялился на соседок – трех дам, судя по всему, тоже постоянных клиенток. Они же наверняка каждый день перемывали косточки сослуживцам, – в ресторанах, где кормят по талонам, ничего никогда не меняется. Первая дама выбирала вслух и, готов поспорить, начинала со слов: “Что бы такое взять сегодня… может, пиццу или пасту?” А чуть погодя отметала искушение: “Нет, это вредно. Лучше салатик”. В подругах тоже просыпался стыд, и они по ее примеру тоже заказывали салатики – ни пасты, ни пиццы никому не доставалось, и так каждый день. Да я и сам не раз терялся в лабиринте гастрономического выбора. Никогда не знаешь, что заказать, ведь, выбирая что-то одно, убиваешь все прочие варианты. Ресторанное меню – лучшая метафора всех наших жизненных метаний. Три женщины ели салат, мечтая об эскалопе по-милански. Какое-то время спустя они бросят салат и начнут новый роман с лазаньей. Но и тут их ждет разочарованье: лазанья тоже приедается.


Эдуар тоже наблюдал за тремя подругами. Может, когда-нибудь он рискнет с ними познакомиться. Хотя заговорить с женщиной просто так, ни с того ни с сего, довольно трудно. Кто на это способен? У кого найдутся подходящие слова, чтобы достигнуть цели и не показаться бабником самого низкого пошиба? Вот если бы у них были проблемы с зубами! – должно быть, мечтал Эдуар. И неожиданно сказал, что был бы не прочь на минуточку сбегать налево – а то в жизни не хватает остроты.

– Подать вам к пицце острой подливки? – спросил официант.

– Нет-нет, спасибо.

Мы заказали по пицце “четыре сыра”. Не думал, что смогу есть, но, похоже, желудок мой не желал прислушиваться к больной спине и перешел на автономный режим. Эдуар меня удивил. Заглядываться на посторонних женщин – это еще ладно, но связь на стороне… Выходит, он, так любящий свою жену, тем не менее хотел бы завести интрижку? Наверное, ему просто нужно было высказать вслух это желание, чтобы оно не стало навязчивым. Ведь слова в какой-то мере заменяют действия. Я прекрасно знал, что изменять жене он не станет, он и сам это знал, потому и говорил об этом так легко.

– Как там Сильви? – спросил я.

– Отлично. Много работает. Выложилась до предела, пока готовила последнюю большую выставку. Зашел бы как-нибудь к ней в мастерскую посмотреть. Ей будет приятно.

– Да-да, я ей обещал.

– …

– А как у вас с ней?

– То есть?

– Ну, как вы ладите?

– Почему ты спрашиваешь?

– Да не знаю… Супружеская жизнь – нелегкая штука, а у вас, как ни посмотришь, все как будто хорошо.

– А что, у вас с Элизой что-нибудь не так?

– Да нет, все нормально. Может, не совсем так, как прежде…сам понимаешь, время идет…

– Представь себе, у нас такого нет. Просто чудо!

Он наклонился и шепотом сказал:

– Смешно, конечно, но… этой ночью мы с ней три раза… понимаешь? Двадцать лет живем вместе, а вот поди ж ты!

– Так это замечательно!

– Ну а у вас-то? Теперь, когда дети разъехались, все должно образоваться?

Странное рассуждение. Как будто если уехали дети, то на освободившемся месте должна заново расцвести эротика? Да ничего их отъезд не изменил. Даже хуже стало. Наплыв событий выбил нас из колеи – сын и дочь покинули дом почти одновременно. В конце лета Алиса объявила, что переезжает к Мишелю, своему жениху. Он старше ее на двенадцать лет, и я его почти не знал. К тому времени они были знакомы месяца два-три, и то, что поначалу казалось просто увлечением, очень быстро превратилось в прочный союз. Алиса, верно, обиделась на меня за то, что я отнесся к ее решению без особого восторга. И так ни разу и не наведался к ним, хотя давал ей вялые обещания. Это было выше моих сил. Слишком быстро и резко все произошло. Дочь не должна расставаться с отцом так внезапно, нет бы все постепенно, как у людей.


Беда, как известно, не приходит одна, и вскоре огорошил сын – сказал, что едет учиться в Америку. В Нью-Йорк, на целый год. Круглый отличник, он получил стипендию, а нас даже не поставил в известность, что подавал запрос. Любой другой отец был бы только горд, но для меня, сразу после ухода дочери, это оказалось ударом. И не только для меня – для жены тоже. Недели не прошло – и мы с ней остались вдвоем. Сыну пошел восемнадцатый год. Два года назад ему было пятнадцать, а еще три года назад – всего двенадцать. Но сколько бы я ни крутил в голове цифры – хоть вперед, хоть назад, суть не менялась: сын повзрослел со страшной быстротой. Нет, отъезд детей не запустил нас на новый виток супружеской любви. Хорошей встряской, резкой переменой стал – это да, – переменой, к которой мы были совершенно не готовы, и она не взбодрила, а, наоборот, пришибла нас.


Эдуар почувствовал, что затронул деликатную тему, и перевел разговор в другое русло – спросил, как моя спина. Минуту я поколебался – сказать ли ему всю правду. Но надо же мне было выговориться хоть перед кем-нибудь. В конце концов, не за тем ли я к нему пришел? И я поведал все: как долго – неизвестно почему – меня держали на рентгене и как потом направили на МРТ.

– На МРТ?

– Правда странно?

– Да нет… просто хотят исследовать получше.

– Как ты думаешь, это что-то серьезное?

– Не знаю, я не видел снимков. Но МРТ – обычное дело, нет причин для тревоги.

– Но наверняка же он увидел что-то подозрительное, иначе зачем бы…

– Пока что беспокоиться не стоит. А спина не проходит?

– То и дело сводит.

– Можно на иглоукалывание походить. Говорят, помогает.

– Ну уж нет! Чтобы в меня втыкали иголки… лучше умереть!

– Тогда к остеопату. Могу, если хочешь, порекомендовать толкового специалиста.

– …

– Да ладно, не хандри! Завтра пройдешь МРТ, и все будет хорошо. Иногда ребята на этом просто зарабатывают – назначают дополнительные исследования… чем дороже, тем больше им капает.

– …

– Может, не надо говорить, но я и сам, бывает… ну… посылаю пациентов на рентген, хоть знаю, что он ничего не покажет… Медицина – это тоже коммерция.

– Думаешь, моя МРТ из этой оперы? Какая подлость – так играть на человеческих нервах!

– Не утверждаю, но может быть и так.

– Ну да, повесить мне на спину что угодно… – Я сказал это машинально, не замечая каламбура. А Эдуар расхохотался. Но что-то слишком громко, как будто беспокоился за друга, но хотел утаить это беспокойство.


Пока мы обедали, я несколько раз пытался заговорить о чем-нибудь другом, но никак не мог выкинуть из головы сомнения насчет МРТ. На вопросы Эдуара отвечал механически. Он настойчиво предлагал мне заказать десерт, и я обнаружил перед собой “Плавучий остров”. Мне как будто подставили зеркало – размазня на тарелке в точности соответствовала моему душевному состоянию, только еще и с сахарком. И тут Эдуар спросил:

– Знаешь, что пошло бы нам с тобой на пользу?

– Нет.

– Махнуть на выходные куда-нибудь вдвоем. Честно говоря, мне очень не помешало бы чуток расслабиться.

– Хорошая идея.

– В Женеву, например. Ты же любишь Швейцарию?

– Да, но я столько раз бывал там по работе. Лучше куда-нибудь еще.

– Ну, давай в Барселону. Барселона – это сказка!

– В Испанию мы ездили прошлым летом с детьми.

– Ах да… Тогда, может, в Россию? Уикенд в Петербурге, а? Там, говорят, самые красивые девушки в мире.

– …

– Сходим в дом-музей Достоевского!


Это меня изумило. Уж сколько лет мы с Эдуаром не говорили о литературе. Вот что значит старая дружба – она пропитана мифами начальной поры. Достоевский – весточка из молодости, когда мне было двадцать лет и я страшно увлекался русским безумием и психическими расстройствами. Предложение посетить дом-музей великого русского писателя на двадцать лет отстало от моих вкусов. Но это было даже трогательно. Эдуар обращался ко мне давнишнему – такому, каким я себе нравился больше всего. Теперь я так далек от всякой словесности. Несколько месяцев не брал в руки книгу. Последний раз вроде бы читал свежего Гонкура… да и то не уверен. Купить купил – точно помню, но, кажется, ни строчки не осилил. В последнее время все как-то плохо запоминается. Не то что книги, прочитанные в молодости, – сколько лет прошло, а они помнятся во всех подробностях. Я и сейчас могу ясно услышать, как дышит над ухом Раскольников. Время не властно над нашими первыми впечатлениями, даже если они запылились от долгого хранения в памяти. Поразмыслив минуту, я согласился: мысль превосходная. Почему бы нет! Внезапное решение наполнило меня радостью. За последние годы я позволял себе так мало удовольствий; плюнуть на все и отправиться путешествовать с другом – это действительно было бы неплохо. И у меня появится точечка света впереди, стимул, чтобы не сломаться, преодолеть боль. Нам будет так хорошо, выпьем водки, да и итальянские рестораны там наверно тоже есть.

12

Интенсивность боли: 7

Настроение: русское

13

После этого обеда мне здорово полегчало. О неприятностях на работе я и не вспоминал. Потихоньку учился отстраняться. Сослуживцы думали, что меня нет в офисе, потому что мне слишком тяжело, а я преспокойно гулял по Парижу. Боль была вполне терпимой. Во всяком случае, гулять она мне не мешала (не то что какой-нибудь радикулит или межпозвоночная грыжа). Я прошелся вдоль Сены, полистал книги на лотках букинистов. Остановился на некоторых именах, будто вынырнувших из далекого прошлого: Лотреамон, Мишо, Герен. Купил пару книжек и в придачу путеводитель по Санкт-Петербургу. Мысль об этой вылазке нравилась мне все больше, радовала душу. Не считая семейных поездок в Испанию и нескольких служебных командировок, я за последние годы практически не покидал Францию. Летом мы обычно ездили в Бретань, к родителям Элизы. Там было весело детям – они встречались со старыми друзьями. Но теперь это не имело смысла. Дети с нами больше никуда не поедут. Ничего не поделаешь – что было, то прошло.


Не могу сказать, чтобы я по-настоящему любил родителей Элизы, но питал к ним уважение. Я так долго лелеял фантазию об идиллической второй семье, где меня примут как родного, и я смогу наконец установить с миром какой-никакой эмоциональный контакт. Однако и через много лет наши отношения оставались не более чем просто теплыми: то было приятное, умеренное тепло на швейцарский лад. Они платили мне уважением – не больше и не меньше. Мне, может, хотелось бы чего-то другого: душевных порывов, ласковых слов, – но до этого дело не доходило, меня держали на расстоянии. Во всяком случае, так это виделось мне. А Элиза говорила: “Мои родители любят тебя так же, как любят меня”. Я изо всех сил старался быть образцовым зятем. И это рвение так бросалось в глаза, что однажды теща сказала Элизе: “Твоего мужа, видно, мало любили в детстве”. Я желал невозможного: восполнить изначальный дефицит родительской любви.


Элиза, как все девушки, которые были у меня прежде, обожала отца. Собственно, до нее только одна и была[6]. Наверно, мне такие нравятся – папенькины дочки. Ведь я воочию видел того, кто представляется им идеальным мужчиной, а потому, не пытаясь с ним сравняться, мог лучше их понять. Отец Элизы всегда внушал мне почтение. Видный, блестящий, наделенный к тому же прекрасным чувством юмора. Он преподавал историю в Реннском университете, был известен по множеству публикаций и выступлений (с самим Миланом Кундерой общался!). Оглядываясь назад, я подозреваю, что именно из-за него отказался от мысли написать исторический роман, которую вынашивал несколько лет. Было страшно подумать, что скажет обо мне этот человек, перед которым я преклонялся. Я ему как будто нравился, так зачем рисковать драгоценной благосклонностью. По воскресеньям, за семейными обедами, я предпочитал сидеть молча и не вступать с ним в спор. Если же он сам спрашивал моего мнения по тому или другому поводу, старался высказаться не совсем так, как он, и показать, какой я независимый и умный, но в целом соглашался с ним, не покушаясь на его авторитет. Сбалансированная дозировка самостоятельности и подхалимажа укрепляла мир в семье. К тому же не страдали отношения с женой, которая всегда и во всем была на стороне отца. Он с нетерпением дожидался, когда можно будет уйти на покой, и говорил, что вот тогда-то сможет наконец дописать свою книгу. Над этой книгой о Пражской весне он работал уже много лет – собирал материалы о том, как готовилось советское вторжение. Помню, часто ездил в бывшую Чехословакию, – так и вижу его с дипломатом в руке и с кривоватой улыбочкой на губах. По лицу было видно, насколько он захвачен этой работой. По случаю его выхода на пенсию (и одновременно шестидесятилетия) в их доме был устроен пышный праздник. Вот что значит слава, с завистью думал я, глядя, сколько собралось народу – дай-то бог, чтобы на мой юбилей пришло столько же! В ближайшие годы эта популярность могла самым обидным образом сойти на нет. Но тут он заболел. Совершенно внезапно, не прошло и нескольких месяцев. И с самого начала ему поставили беспощадный, как приговор, диагноз: рак. Родные были потрясены. Элиза просыпалась по ночам и рыдала: “Не может быть! За что ему такое!” И я не знал, чем ее утешить. Врачи практически не оставляли надежды. Потом я вспомнил пример Франсуа Миттерана. Вот кто всю жизнь неистово боролся за то, чтобы стать президентом, но не успел прийти к власти, как у него нашли рак. Давали полгода жизни, не больше. Все шло к тому, чтобы его президентство стало самым коротким за всю историю Пятой республики. Так нет же! Он решил бороться, не сдаваться, победить судьбу. Так все и вышло. Он скрутил болезнь в бараний рог. В 1988 году был даже избран на второй срок и умер через несколько месяцев после истечения этого нового мандата. Пока же оставался на посту, запретил себе умирать. Я напомнил эту историю Элизе, для поднятия духа. Ее отец должен написать книгу, такова его миссия, и он не может уйти, не исполнив ее. При таком мощном стимуле он, я уверен, одолеет болезнь.

И я оказался прав. Отец Элизы прошел длительную химиотерапию, то были месяцы боли и мучительных ожиданий для него и его ближних, но в конце концов он выжил. Это было чудо. Пережитое его преобразило, он буквально стал другим человеком. Да, он выздоровел, уцелел, но потерял в борьбе со смертью много сил. Раньше в семейных застольных беседах ему безраздельно принадлежала первая и главная роль, теперь же он подолгу сидел молча, с отрешенным, отсутствующим видом. Однако мало-помалу все-таки пришел в себя. К вящей радости окружающих. Счастливая Элиза сжимала отца в объятиях. Прошло еще несколько месяцев, мы почти забыли обо всем, что с ним произошло, и не переставали восхищаться тем, что он остался с нами.


Вот почему я не хотел говорить Элизе про МРТ. Официально у меня еще не признали никакой болезни. Но если это случится, я бы хотел поберечь жену, не тревожить ее. Так что, когда она пришла домой и спросила, как моя спина, я ответил – все хорошо. Помню, даже сказал: “Мне лучше”.

14

Интенсивность боли: 5

Настроение: боевое

15

Но лучше-то мне не стало. Всю ночь я терзался страхом. Мрачные мысли сменяли друг друга, как караульные на посту. Никогда прежде я не задумывался о смерти. Наоборот – всегда был уверен, что буду жить долго. Собственно говоря, я так давно уже чувствовал себя постаревшим, что дожидался настоящей старости как благодатного времени, когда дух и тело наконец придут в гармонию друг с другом. Быть стариком – мое призвание, и ничто не должно было ему воспрепятствовать. Как вдруг условия задачи резко поменялись. И я впервые допустил, что жизнь моя может неожиданно оборваться.

– Ты не спишь? – прошелестела Элиза.

– Сплю, – буркнул я вопреки всякой логике.

Да, я боялся умереть. Что действительно стоящего успел я сделать? Снова и снова я прокручивал в голове всю свою жизнь – ничего! Дети? Да, конечно. Но что нас связывает? Сын живет в Нью-Йорке, мы разговариваем с ним по скайпу раз в три дня. Виртуальное общение. Я столько раз прижимал к себе своего мальчика, а теперь вижу его только на экране. И даже не знаю, что он делал сегодня, вчера, позавчера. Дети – как книги, которые мы сочинили, но которые с какого-то момента пишутся помимо нас.

А дочь… моя принцесса, жемчужина моего царства, по которой я схожу с ума…. Ничего как будто бы не изменилось. Мы часто друг другу звоним, посылаем эсэмэски, иногда она еще зовет меня папочкой. Но с тех пор, как она живет с Мишелем, все стало как-то не так. Даже сейчас, ночью, меня бесило само его имя. Я тут лежу умираю, а он меня бесит. С какой стати он зовется Мишелем! Такое имя подходит для коллеги – у меня полно сослуживцев Мишелей, но чтобы моя дочь жила с человеком, которого зовут как сослуживца, – не должно такого быть.

– Мишель так Мишель, не все ли равно, как его зовут! – говорила жена.

– Совсем не все равно!

– Да что ты уперся! Никогда тебя таким не видела. Твоя дочь стала взрослой женщиной, с этим надо смириться.

– Я и смирился.

– Нет. Ты прицепился к имени, но это только предлог. Имя человека – входная дверь к нему.

– Входная дверь?..

– Ну да! А ты не хочешь заходить.

Отчасти Элиза была права. Но и меня можно понять. Я не успел свыкнуться с новым положением. Все произошло так стремительно. Чтобы смириться с мыслью, что дочь – моя родная девочка! – уходит, нужно время, пусть не сто лет, но хоть месяц-другой. Ну не мог я, не мог принять их отношения, хоть понимал, что это глупо. И ничего не мог с собой поделать – разлука с дочерью было невыносима. Мне всегда казалось, что мы с ней так прочно, чтобы не сказать неразрывно, связаны, и какой же хрупкой оказалась эта связь. Она почти разрушилась. Мы столько сил вложили в воспитание дочери, а в конечном счете, спрашивается, зачем? Смысл жизни постепенно утекал.

С уходом детей я все яснее видел никчемность своего существования. Они жили своей жизнью, и я вовсе не был уверен, что как-то прорастаю в них. Что я им передал? Да ничего. Я силился припомнить хоть что-нибудь… Думал-думал, пока не нашел: я научил их присматриваться к другим людям. Все время повторял: “Надо интересоваться другими”. И то хорошо. Но самому-то мне другие интересны? Все меньше и меньше. А если учишь одному, а поступаешь иначе, грош цена твоей науке. Что еще? Интерес к книгам? Я давно перестал читать. Внимание к старикам? Я не выношу своих родителей. Так что же? Что вообще они думают обо мне, о моих убеждениях, о том, какой я отец? Я пустое место. И с моей смертью для них, в общем-то, мало что изменится. Конечно, бессонница прибавляла мрачности моим мыслям, но они были не так уж далеки от истины. Я ничего после себя не оставлю. Никаких следов – словно прокатился по жизни на коньках.

Мне на ум приходили великие мастера, которые успели изменить мир, хотя умерли молодыми. Франц Шуберт прожил тридцать один год. Вольфганг Амадей Моцарт – тридцать пять. Не говоря уж о Джоне Ленноне. Можно перебирать имена до утра, а чтобы перечислить проекты, в которых я принимал участие, хватит пяти минут. Башня Ламартина в Кретейе. Музей Жака Превера в Туре. Лицей имени Ромена Гари в Ницце… М-да… о профессиональном вкладе лучше не думать. А тогда о чем? О нас с Элизой? Что ж, я мог бы составить список наших лучших вечеров, прекраснейших прогулок, мысленную антологию счастливых минут. Бывало, я бежал на встречу с ней, бывало, часами лежал, дожидаясь ее, в супружеской постели или сидел в кино с нею рядом. Знавали мы всякие позы. Но выбрать что-то одно я никак не мог. Всматривался в нашу любовь, как в горизонт, не останавливаясь ни на чем. Взгляд терялся в житейских мелочах, и даже любовные признания не удержались в памяти. Элиза тут, рядом со мной, мне захотелось ее разбудить. Сказать, что она – любовь всей моей жизни, что она нужна мне всегда и будет нужна до последнего дня. Но я не шелохнулся и будить ее не стал – она спокойно спала и ничего не знала о моих терзаниях.

После великих творцов я подумал о других людях, чьи судьбы искалечила болезнь. И почему-то сосредоточился на Патрике Руа[7]. Есть вещи, которые навсегда западают в душу, меж тем как все о них давно забыли. Я вспомнил, как кто-то из его родных говорил в интервью, что его болезнь началась с боли в спине. Я люблю телевизионные игры. Когда дети были помладше, мы старались не пропускать “Вопросы на засыпку” или “Кто хочет стать миллионером?”. В начале девяностых Патрик Руа был восходящей звездой канала TF1. Блестящий, энергичный, обаятельный – с таким телеведущим было бы приятно посидеть в ресторане. На вид славный малый, со смешинкой в глазах. Таких ребят, как он, которые нравились бы чуть ли не всем на свете, очень мало. Тогда каналов было меньше, чем сейчас, и TF1 регулярно замерял рейтинги ведущих среди пятнадцати миллионов зрителей. С Патриком Руа никто не мог сравниться. Не знаю, как он пришел на телевидение, по-моему, с Радио Монте-Карло. Взлет его был стремительным. Особенно благодаря игре “Золотая семья”. Там соревновались две семьи – старались угадать, какие ответы на разные вопросы даст большинство опрошенных людей. То есть надо было научиться думать, как думают другие. Бывали ответы смешные, нелепые, какие-то семьи ругались, какие-то впадали в истерику, когда начинали выигрывать. Такие передачи мне не очень-то по вкусу, я предпочитаю что-нибудь на эрудицию, но эту смотрел – из-за Патрика Руа. Уж очень он был хорош. А потом его вдруг заменили на Филиппа Ризоли. Ризоли тогда вел “Миллионера” – где игроки вращают колесо в надежде выиграть миллион, а публика подстегивает их криками: “Миллион! Миллион!” Когда кто-то выигрывал всего сто тысяч франков, это было, конечно, обидно, но полагалось говорить: “Это тоже хорошая сумма!” Ризоли был отличным ведущим. Тоже этаким простецким парнем, но еще и с налетом рок-музыканта (раньше он вел на Canal+ передачу StarQuizz, – к сожалению, ее закрыли). Этакий телеэкранный Филипп Лавиль[8]. Словом, в один прекрасный день он появился в “Золотой семье”. Никто не понимал, в чем дело. Поползли самые невероятные слухи. Но вскоре выяснилась правда. Патрик Руа серьезно заболел. И сгорел за несколько месяцев. Помню, как его хоронили. Гроб несли коллеги, ведущие других программ. Жан-Пьер Фуко (“Славный вечерок”), Кристиан Морен (“Колесо Фортуны”). Эта смерть наделала много шума. Несколько дней только о ней и говорили. Публика хотела знать все детали трагически прервавшейся жизни. Появились интервью с его последней подругой, хотя я могу и ошибаться – дело давнее. Но родителей его я точно видел по телевизору, а потом, позже, они даже написали и опубликовали книгу, посвященную памяти сына. Ясно помню их лица… и вот о них, о родителях Патрика Руа, я думал ночью, в постели, рядом со спящей женой.

16

Интенсивность боли – 8

Настроение: похоронное

17

Утром я все твердил, что мне лучше. А мой убитый вид Элиза, кажется, не замечала. Зато, когда я сказал, что хочу позвонить своим родителям, она удивилась:

– Да?

– Да. Если ты не против, позову их в гости сегодня вечером.

– …

– Так ты согласна?

– Ты уверен, что это хорошая идея?

– А что? Наверняка им будет приятно посмотреть наш дом и сад.

Реакция жены лишний раз показала, какая пропасть пролегла между родителями и мной. Чтобы я их приглашал к себе – такого никогда не бывало. Всегда предпочитал навещать их сам. Безопасности ради – так я мог уйти, когда захочу. Если же придут в гости они, все сложнее: чего доброго, мать начнет совать всюду свой нос, делать замечания. Да и бывал-то я у родителей всего несколько раз в год. Исключительно по торжественным случаям: по праздникам и дням рождения. А тут вдруг приглашаю их без всякого повода, ни тебе дня рождения, ничего… немудрено, что Элиза удивилась.

– Уверена, что ничего хорошего не выйдет, – сказала она.

– Зачем ты так говоришь? В кои-то веки я делаю шаг им навстречу, так поддержи меня.

– Я давно не вмешиваюсь в твои отношения с родителями… но каждый раз, как мы у них бываем, ты возвращаешься злой. А что будет у нас, подумать страшно.

– Но я хочу их видеть, вот и все.

– Ну хорошо, хорошо. В конце концов, это твои родители.

Разумеется, Элиза была права. Скорее всего, ничего хорошего не выйдет. Скажи я отцу, что скоро умру, он вполне может ответить: “Ты в своем репертуаре! Уж не знаешь, что выдумать, лишь бы все вокруг тебя плясали!”

Я заперся в душе. Хоть тут можно было не притворяться, что у меня ничего не болит, и корчиться, пока жена не видит. Я направил душ на поясницу – надеялся, что водяной массаж поможет. Ничуть – только еще больнее. Я вылез, вытерся и посмотрел на больное место в зеркало. Ничего особенного не наблюдалось. Вражья сила коварно притаилась внутри. Рубашку я надевал осторожно, следя, чтобы ткань не прикасалась к коже. Как при ожоге. Элиза остановила меня на пороге:

– Как, ты не выпьешь кофе?

– Нет, я опаздываю. У нас сегодня встреча с китайцами.

– Я думала, с японцами.

– Ну да. С теми и другими. Там половина китайцев, половина японцев.

– …

– И даже пара корейцев в придачу.

Чтобы не завраться окончательно, я выскочил из дому, не дожидаясь, что ответит Элиза. И уже с улицы увидел: жена машет мне на прощание рукой из окна. Никогда раньше такого не бывало. Наверное, подумала: “Что-то с ним сегодня не так”. Что ж, верно. Все не так. Я старался делать бодрый вид, но моя лодка дала течь. Вроде бы все у меня было слава богу, и вдруг все-все разом пошло прахом: я болен, одинок, меня крупно приложили на работе. Я попытался улыбнуться Элизе, но получилось не очень. Залез в машину и почувствовал облегчение, как под душем – никто на меня не смотрит.

Конечно же Элиза трогательно помахала мне в окно из самых добрых побуждений, но в ее жесте не было любви. Эта картинка – Элиза с поднятой рукой – стояла у меня перед глазами всю дорогу в больницу. “Пока, пока”… Так провожают случайного гостя. С заученной, лишенной живого чувства любезностью. Жест постороннего человека, думал я, с каждой минутой все больше уверяясь в этой мысли. Одно и то же прокручивалось в мозгу снова и снова: вот она отодвинула занавеску, поднесла руку, раскрыла ладонь и несколько секунд медленно водила ею справа налево, слева направо. Но я не узнавал в этой женщине свою жену. Не знаю, как объяснить, но то была не она. Вот так, в один миг можно испытать головокружительную гамму чувств. Любовь вдруг растворяется, и в душе проявляется новая правда.

18

Интенсивность боли: 8

Настроение: шизофреническое

19

Третье утро подряд оказывался я больничной приемной. И мне уже хотелось, как второгоднику в начале учебного года, подбадривать новичков: “Все будет хорошо, здесь прекрасно лечат”. Я выглядел тут страдальцем со стажем. Накануне я сознательно не стал искать в интернете информацию об МРТ. Не хотел еще больше запугивать себя рассказами, какую у кого обнаружили опухоль. За две минуты таких ужасов начитаешься! Никто ведь не будет оставлять сообщение в медицинских форумах, чтобы похвастаться отменным здоровьем. Здесь каждый изливает свои жалобы, как будто интернет и впрямь дает возможность поделиться своей болью. Одни выкладывают фотографии гангрены, другие в деталях описывают агонию. Такие результаты принесли современные технологии, вместо того чтобы, наоборот, помочь людям поддержать друг друга, сплотить их в борьбе с болезнью. Мои мысли прервал крик в коридоре. За ним последовали новые вопли. Настолько дикие, что было трудно понять, кто кричал – мужчина или женщина. Все, включая меня, посмотрели в ту сторону, откуда доносился крик. Я даже привстал, чтобы разглядеть, что происходит. В глубине коридора двое санитаров внесли в одну из дверей женщину на носилках. Всего несколько секунд я был свидетелем ее мук. Мы постоянно видим чьи-то страдания, но очень редко они достигают такой акустической силы. Я ничего не знал об этой женщине: кто она, что у нее болит. Только я успел сесть на место, как услышал свое имя. Меня вызывали. Я зашел в кабинет, и чужую боль заглушила моя собственная.

Меня принял тот же врач, и он все делал точно так же, как в прошлый раз. Двигался, как заводная кукла, – каждое движение повторялось с точностью до миллиметра. Я не раз замечал за врачами такое ритуальное поведение, гарантирующее надежное однообразие. Возможно, оно служит своего рода успокоительным средством. Этот человек не подвержен всеобщей изменчивости, подумает пациент, в его руках мне ничего не грозит. Только стажерки в то утро не было, и я ощутил легкую досаду. Должно быть, практика у нее не каждый день, поэтому весь крестный путь она со мной не пройдет.

– Болит все так же? – спросил врач.

– Да. Всю ночь не спал.

– В каком положении вам удобнее всего?

– Стоя.

– Ходите нормально?

– При ходьбе даже лучше становится.

– Ну-с, давайте во всем этом разбираться.

Теперь любой разговор, имеющий отношение к моей персоне, сводился к спине. Говорили только и исключительно об этой части моего тела. Верно, ей надоело, что прежде ею никто не интересовался, и она привлекла к себе внимание таким вот сокрушительным образом. Заявила о себе громче некуда, учинила мне революцию. Иной раз я уж и не знал, что отвечать. Все так же ли болело? Когда больше всего? Легче ли при ходьбе? Надеюсь, я отвечал не слишком плохо. То есть не направил доктора по ложному следу. Что болело почти непрерывно, это я точно знал, но судить, насколько сильна боль, определять, куда отдается, отчитываться за каждый позвонок был не в состоянии. И наконец, совершенно запутавшись, стал раздеваться.

Когда я остался в одних трусах, врач спросил:

– А пижаму вы с собой не взяли?

– Э-э… нет.

– Медсестра при записи вас не предупредила?

– Нет, ничего не сказала.

– Процедура продлится с полчаса, а лежать придется на холодном. В пижаме удобнее, я всегда рекомендую пациентам…

– …

– У нас тут есть несколько пижам – если хотите, можете воспользоваться.

Он указал на плетеную корзину, в которой, как в общей могиле, покоились тряпичные останки – мне предлагалось подобрать себе из них наряд к лицу. Какая дичь! Не лягу же я на МРТ в полосатой пижаме! А вдруг это пижамы ныне покойных пациентов? Однако следовало поторопиться – терпение доктора явно подходило к концу. Что ж, я остановил выбор на наименее дурацком варианте – пижаме голубого, бледно-бледно голубого цвета. Почти что белого… И лег в ней на стол. Надо признать, пижама пригодилась – поверхность была ледяной. Медицина шагала вперед семимильными шагами, но об удобстве пациентов не задумывалась. Лежа на спине, я медленно покатился вперед и заехал в большую трубу. Чувство было на редкость неприятное. Будто в какой-то помеси лифта, самолета и материнской утробы.

– Сейчас приступим. Помните – я вас слышу, если что не так, говорите!

– Что именно не так?

– Ну мало ли… в общем, я тут.

Каждый раз, как этот эскулап открывал рот, у меня создавалось впечатление, что он что-то от меня скрывает, что-то знает и не хочет разглашать. Это началось еще вчера, с упоминания о пятнышке. И как я мог при таких зловещих признаках весь день сохранять надежду!

– Вы слышите меня?

– Да-да… как будто…

По правде говоря, я слышал еле-еле. Аппарат ужасно гудел. Кого-то, может, это убаюкивало, кто-то, может, засыпал, но только не я. Меня душила тревога. Я старался сдержать ее, дышать нормально, но получалось плохо и недолго. Минута – и опять захлестывала паника. Изматывающая синусоида, американские горки. Интересно, всех пациентов бросает вот так то в жар, то в холод? И уж точно все мучаются одиночеством. Есть кто-то рядом или нет, ты все равно один на один с болезнью, и свет сходится клином на твоей несчастной плоти. Альбер Коэн сказал: “Человек одинок, никому ни до кого нет дела, наши страдания – необитаемый остров”. Я плохо запоминаю цитаты, но эти слова когда-то врезались мне в память и теперь ожили и ошеломили – настолько они были точны и созвучны тому, что со мной творилось. Процедура продолжалась, я уже не видел никого вокруг. Пижама – знак крайнего убожества. Это одежда каторжника, раба, отверженного. Чего стоят все мои жалкие постройки? Что я о себе возомнил? Как мог забыть, что жизнь – всего лишь переход из праха в прах? Теперь я знал, что я – ничто, и мне не с кем даже разделить это знание.

– О нет, не может быть! – простонал врач.

– Что такое?

– …

– Да что случилось, вы мне можете сказать?

– Что-то тут не в порядке…

– Не в порядке?

– Ну да… И надо ж было мне нарваться!

Я не мог даже встать и не знал, что мне делать. Доктор вышел ко мне – он явно нервничал. Его как подменили.

– Мне очень жаль. Такого никогда не бывало.

– …

– Система вышла из строя. Боюсь, починка займет несколько часов.

– А-а…

– Стол заклинило. Вы можете доползти до меня?

– Доползти?

– Да. Чтобы выбраться из трубы. Мне страшно жаль, месье! Попробуйте потихоньку на спине. Надеюсь, вам не будет больно.

Это оказалось не так уж трудно. Спина в таком положении, пожалуй, почти не ныла. Только как-то кружилась голова. Из-за движущейся трубы я потерял ориентацию в пространстве и времени. Наконец я выполз наружу, попытался встать, но не удержался на ногах и схватился за доктора, чтобы не упасть.

– Хотите воды?

– Нет, ничего, сейчас пройдет. Спасибо. А вы успели увидеть?

– Простите?

– Мою спину. Успели что-нибудь увидеть?

– К несчастью, нет. Начало исследования почти ничего не показывает. МРТ – это длительная процедура, и я не могу дать заключение по такой незначительной ее части.

– И… совсем ничего нельзя сказать?

– Увы, нет. – Он, кажется, замялся. – К сожалению, исследование придется отложить.

– …

– Разве что вы пожелаете сделать его сегодня в другой больнице.

– Сегодня? Не знаю… Как скажете. Смотря насколько это срочно.

– Я думал только о вашем спокойствии. Если вы хотите все выяснить поскорее.

– Да, но… Я бы хотел узнать ваше мнение.

– С чисто медицинской точки зрения, можно подождать до завтрашнего утра.

– Что бы вы сами делали на моем месте?

– Я не на вашем месте.

– Понимаю. Но все-таки?

– Можно спокойно подождать до завтра.

Сначала этот ответ меня успокоил. Но потом я подумал: просто врач понимал, что если бы он посоветовал мне действовать немедленно, то спровоцировал бы ненужную панику. Так что ничего положительного в его совете отложить МРТ на завтра не содержится. Мне опять придется дожидаться окончательного решения. Система вышла из строя! И надо ж было, чтобы именно на мне! Как будто судьба испытывала меня – я проходил тяжелую полосу, полную препятствий. Мы договорились, в котором часу мне прийти завтра, и я ушел несолоно хлебавши.

На улице я сразу понял, что отвечал неправильно: теперь при ходьбе мне становилось хуже. В голове мутилось – и неудивительно. Когда боль не проходит несколько дней, начинаешь сходить с ума. Все вокруг виделось мне каким-то вывихнутым, перекошенным. Хотелось броситься под любую из проходящих машин – лишь бы перестало болеть. Лучше смерть, раз уж никак иначе не избавиться… Минуту-другую я стоял в полном ступоре, потом купил бутылку воды и принял две таблетки. Хромая, сделал несколько шагов. Состояние мое стремительно ухудшалось. Я вспомнил про остеопата, которого посоветовал Эдуар: не пойти ли к нему… да нет, не стоит. Я интуитивно чувствовал: дело не в том, что у меня прострел, ушиб или что-то там, к черту, сместилось. Иначе меня бы не скрутило так внезапно, без предварительных симптомов и без видимых причин. К счастью, таблетки быстро подействовали. Или это эффект плацебо? Как бы то ни было, боль отпустила, и почему-то мне приспичило отправиться на работу.

20

Интенсивность боли: 8

Настроение: выжидательное

21

В офисе все, кто попадался навстречу, глядели на меня как на диковинного зверя. Наверно, все уже знали про конфуз с японцами. За долгие годы у меня сложились добрые отношения с коллегами, и теперь на лицах некоторых читалось сочувствие. Или скорее облегчение? Ведь допустить ошибку в работе рано или поздно может каждый, поэтому кто-то обрадуется – хорошо, что такое случилось со мной, а не с ним. Много ли нам надо для счастья: другой споткнулся – уже хорошо. И ведь никто не знал, что меня подло подставили. Мерзавцев не заметно – как раз по этому признаку их и можно распознать среди сослуживцев. Я видел, как мои хорошие приятели весело разговаривали с Гайаром у кофемашины. Они и не подозревали, каков он на самом деле. Я один знал, на что он способен, и от этого было еще противнее. Я мог бы его разоблачить, но что толку. Доказательств-то никаких. Как я докажу, что он дал мне ложные данные для сметы проекта? А значит, хочешь не хочешь, приходилось пока молчать.

Иные палачи не выпускают жертву из когтей. Не успел я сесть за свой стол, как явился Гайар:

– Как дела?

– …

– Знаешь, мы за тебя волновались.

– Что тебе надо?

– Мне не хотелось бы, чтоб мы месяцами дулись друг на друга. Что было, то было, давай не будем к этому возвращаться.

– …

– Я понимаю, это нелегко. Ты столько работал, а тебя исключили из проекта.

– Выйди, пожалуйста, вон.

– Хорошо, но я скоро вернусь. Мы тут посовещались с Одибером… тебе поручат новый проект.

– Вы с Одибером?

– Да. Тут у нас кое-что поменялось, теперь твой непосредственный начальник – я. Так будет проще.

– …

– Надеюсь, проект тебе понравится. По крайней мере, не будешь сидеть без дела.

– …

– А как твое здоровье, лучше? – бросил он на прощание и вышел, не дожидаясь ответа.

Итак, я его подчиненный. Столько лет работать на фирме, горбатиться над сметами, чтобы попасть в зависимость от наглого честолюбца. Гайар упивался своей победой. Он говорил со мной деловым тоном, сохранял серьезный вид, но под этой маской, я-то чувствовал, скрывалась ухмылка. Угадывалось, как ходили желваки на скулах – точно рука онаниста в кармане. Знавал, знавал я таких, как он, упивающихся своей маленькой властью. Насквозь его видел. Закрыв глаза.


Типичный случай – когда-то в прошлом его дразнили и травили сверстники. И он остался на всю жизнь затравленным подростком. Для самоутверждения ему необходимо подавлять других. Свой вечный страх он худо-бедно прикрывает насилием. И даже блестящей карьеры мало, чтобы утолить его жажду мести. Такого человека не убеждает собственный успех. Он все равно ощущает себя самозванцем. Посредственность – такова его неизменная внутренняя суть. Небось, сидя на террасе парижского кафе, он постоянно готов к тому, что его вышвырнут вон. И знает, что такое может случиться в любой момент. В любой момент его могут выгнать из приличного общества. Поэтому он берет свое криком. То же самое с женщинами. Когда-то он драл глотку под окнами недоступной красотки. Строил из себя романтика, поэта, безумца. Хоть в глубине души, я уверен, он женщин презирал и презирает. Потом, спустя годы, женился. Мне иногда случалось видеть в офисе его жену, и она всегда казалась мне несчастной. Глубоко несчастной. Должно быть, поначалу этот человек, любивший пышные речи и жесты, полный новых амбиций с утра и горькой досады к вечеру, чем-то ее привлек. Наверно, это и правда может растрогать: карлик с такими честолюбивыми планами. А ему хотелось блистать, показывать себя героем, все время где-то привирая, что-то искажая. Но для того, кто наблюдал эту комедию из ближних лож домашнего театра, притворство было очевидно. Жена очень скоро увидела его таким, каков он есть на самом деле. В ее глазах он читал ежедневные сводки своей посредственности. Принц превратился в жабу. И это лишь подстегивало в нем стремление любыми средствами быть первым. Кто страдает подобным неврозом, находит иллюзорное облегчение в ненависти к людям. В лихие времена он был бы отличным солдатом или пособником палачей. И служил бы нацистам из одного-единственного побуждения: из зависти к евреям. Но это другая история. Притом, что я много от него натерпелся, мне не давали покоя капли пота у него на лбу. Подчас меня тянуло утереть их. Одолевало нелепое желание уступить ему, сделать все, что угодно, лишь бы он так не мучился ненавистью. Возможно, я такой же извращенец, как и он? Иначе чем же объяснить такую глупую наивность? Он есть не что иное, как детище моей бесхребетности.


Я сидел и ждал, пока он принесет мне новое дело. А на столе по-прежнему лежали документы, относящиеся к японскому проекту, я медленно, страницу за страницей, их перебирал. Несколько месяцев труда – и все псу под хвост. Пришла моя секретарша – или уже не моя? Осведомилась о моем здоровье. Все хорошо, буркнул я.

– Это ужасно, – сказала она. – Вы такого не заслужили.

– Спасибо.

– Вы порядочный человек, – прибавила она и вышла.

Может, конечно, она говорила это из жалости, но я был тронут.

И даже чуть не прослезился. Несколько дней подряд я крепился, старался стерпеть неприятности и боль, и вот вдруг простые слова Матильды пробили брешь в моей броне. Все правильно: я порядочный человек и не заслужил такой несправедливости. Однако же я безропотно смирюсь с новым положением вещей – слишком я малодушен, чтобы бороться. Что ж, видно, такова моя натура: я отдаюсь на волю обстоятельств и не способен плыть против течения. Рыба она рыба и есть[9].

Мой кабинет практически опустел. Я снял трубку позвонить родителям. Мама в этот час наверняка возится на кухне – готовит обед. А отец смотрит телевизор и ругает все, что продается в “Телемаркете”: “Какая чушь! Кому это нужно!” Я словно видел эту сцену своими глазами, а чего никак не мог себе представить, так это молодых и влюбленных отца с матерью, идущих, взявшись за руки, и решивших завести ребенка – меня. Мы все родились в каком-то фантастическом романе, где наши родители были молодыми, беспечными и любили друг друга. Что касается моих, то у меня было такое впечатление, что они всю жизнь жили так, как теперь, будто актеры, обреченные до бесконечности играть одну и ту же сцену, в которой не имеют права изменить ни слова. Поэтому мой неурочный звонок должен был их озадачить.

– Здравствуй, мама. Я хотел пригласить вас вечером на ужин к нам домой.

– …

– Мама?

– Вечером? Прямо сегодня?

– Да. Сегодня вечером.

– У тебя важные новости?

– Нет, ничего особенного. Просто мне будет приятно, если вы придете.

– Послушай, если что-нибудь случилось, лучше скажи прямо сейчас.

– Да ничего не случилось.

– Ты что, разводишься?

– Да нет же, мама, я зову вас просто так… если вы не хотите, не надо.

– Ну почему же… я приду… с удовольствием. Надо только спросить у отца, нет ли у него других планов на вечер.

– Давай.

Я сделал вид, что верю, будто у отца могут быть какие-то планы, о которых она не знает. У таких, как они, не принято делать что-либо порознь. В их поколении “жить вдвоем” буквально означало “жить вдвоем”. Воплощение зарока “быть навеки вместе в радости и в горе”. Пожизненный сентиментальный маскарад. Сейчас родители пошепчутся, идти к нам или нет, быстренько взвесят все за и против. Что касается отца, то все зависит от телепрограммы. Тут, если я не ошибаюсь, все складывалось удачно: в среду вечером никакого матча высшей лиги не предвиделось. Ожидание затянулось – видимо, приглашение сбило родителей с толку.

У мамы давно вошло в привычку упрекать меня – я, дескать, слишком скрытный, ничего про себя не рассказываю. При этом она не замечала, что если я делал шаг в ее сторону, то не встречал ни радости, ни нежности. Все эти упреки делались машинально, скорее для того, чтобы переложить свою вину на меня. Вот и теперь – я приглашал родителей на ужин, а в ответ вместо радости или хотя бы удивления приятному сюрпризу – только скопившееся за долгие годы бремя взаимного непонимания. Я чуть не пожалел о своем предложении и совсем забыл, что причиной его был страх смерти. Я чего-то ждал от родителей и толком не знал, чего именно. Недолюбленные дети всегда надеются получить то, чего им не хватало, это известно. И, сколько бы раз я ни наталкивался на родительскую черствость, все равно подступался к ним вновь, питая бессмысленную надежду, точно у меня отшибало память.

Наконец мама сообщила результат затянувшихся на несколько минут переговоров:

– Придем с удовольствием.

Но таким тоном, что в это удовольствие плохо верилось.

– Прекрасно. Ждем вас в восемь часов.

– Принести что-нибудь с собой?

– Нет, ничего не надо. Я уйду с работы пораньше, чтобы все приготовить.

– Уйдешь пораньше? У тебя неприятности на работе?

– Мама!..

– Я просто спрашиваю, что такого! Первый раз слышу, что ты уходишь пораньше.

– Я много работал в последнее время, закончил кое-что до срока.

– Ну-ну… – сказала мама, но в голосе ее послышалось сомнение.

Оно и понятно: слишком неправдоподобно это звучало: чтобы я рано уходил с работы. Я много лет преувеличивал важность своей работы, чтобы пореже с ними встречаться. Бывало, выдумывал даже ночные совещания – предлог не приходить на дни рождения. Так или иначе, но все происходящее нарушало сложившуюся логику наших отношений. Моя жизнь менялась самым неожиданным и радикальным образом, и я увлекал за собой всю семью.


Гайар, как и обещал, явился снова, чтобы ознакомить меня с новым проектом[10]. Речь шла об устройстве парковки на месте недавно снесенного здания. Поскольку площадка представлялась ненадежной, муниципалитет из предосторожности решил ничего на ней не строить и отдать под парковку. В скором времени намечалась встреча с основными подрядчиками. Гайар посоветовал мне съездить и осмотреться на местности. Именно так он и выразился, а потом прибавил:

– Добираться несложно. На электричке от Северного вокзала, а там автобусом.

– …

– Надо только узнать расписание. По-моему, автобус ходит каждый час. В общем, держи меня в курсе.

Гайар ушел, а я стал просматривать документы. Стоило работать двадцать лет, чтобы тебе поручили дело, с которым справился бы любой стажер. Это был самый легкий из всех, какие ни на есть, проектов. Я мог бы отказаться и уйти. Ведь ясно же – меня подталкивали к этому. Чистое издевательство, но сломаться нельзя. У меня не было выбора. Я должен платить за дом, обеспечивать детям учебу, зарабатывать на пенсию. А если у меня обнаружится серьезная болезнь, лучше умереть служащим, чем безработным.

22

Интенсивность боли: 7

Настроение: семейное

23

Ближе к вечеру я отправил сообщение дочери – чтобы она тоже пришла на семейный ужин. Она согласилась и, как все остальные, спросила, не случилось ли что-нибудь. Я рано ушел из офиса, а незадолго до этого принял восьмую за день таблетку. Они помогали все меньше и меньше. Целый час я пытался найти положение, в котором болит не так сильно, пока не оказалось, что я сижу одной ягодицей на стуле, а другую держу на весу. Не раз, когда боль делалась нестерпимой, я подумывал, не отменить ли ужин – дурацкая идея позвать родителей возникла, когда мне на время стало лучше. Хотя, пожалуй, на семейном сборище найдутся другие поводы для размышления и раздражения. Может, это хороший ход: когда тебе плохо, устрой себе что-нибудь еще похуже, ведь только зло может отвлечь от зла. Я наконец забуду о своей спине.

Сначала я собирался зайти на рынок и купить овощей для рататуя. Но это слишком хлопотно. Элиза придет домой не раньше семи, а кроме того, этот ужин – моя затея, значит, я сам и должен все организовать. Проще всего заказать что-нибудь готовое. Вот уже несколько месяцев некий поставщик ливанской кухни совал мне в почтовый ящик свои проспекты и скидочные карточки; до сих пор я не обращал внимания на эти бумажки, а иногда даже злился, что от них нет спасу. Но видимо, упорство вознаграждается – когда понадобилось, я вспомнил об этой ливанской кухне. Прошло много лет, с тех как я последний раз ел ливанские блюда, и я боялся заблудиться в кулинарных дебрях. Мне нужно было что-нибудь простое, укомплектованное, полный ужин.

– Алло?

– Добрый день. Я хотел бы сделать заказ на вечер.

– Сегодня? Это невозможно.

– Но почему?

– У нас сегодня некоторые затруднения.

– Вот как?

– Но тут неподалеку есть марокканская кухня.

– Что ж… это тоже подойдет.

– Записывайте номер.

Девушка, говорившая со мной, совершила почти подвиг: ухитрилась быть относительно вежливой, хотя ей явно было некогда. Удивительно, что она дала мне телефон марокканца, возможно, своего конкурента. Похвальная коммерческая солидарность. С другой стороны, непонятно: как можно затратить столько сил на рекламу, а в час Ч, когда самый малопредсказуемый клиент (в данном случае я) наконец не выдержит обстрела и сдастся, оказаться неготовым его обслужить? Несколько дней спустя, не помню уж откуда, я узнал: эту лавочку прикрыла санитарная инспекция. Мы всей семьей могли отравиться – то-то был бы скандал! В кои-то веки я пригласил к себе домой родителей – они наверняка решили бы, что я задумал их убить. Пронесло, слава богу.


Я не стал капризничать и позвонил марокканцам – их рекламки мне тоже попадались. Помнится, у них еще было такое смешное название: “Алло, кускус!” И главное, не надо долго думать – просто заказать королевский кускус на пять персон, и готово дело.

– Будет доставлено, месье, – сказал женский голос в телефоне. – Позвольте, если не возражаете, предложить вам бонус – немного марокканских сладостей.

– Не возражаю!

Как все любезно, просто, лучезарно. Марокканцы лезли из кожи вон, чтобы употребить себе на пользу осечку основных конкурентов. Пользовались благоприятным моментом для уловления клиентуры. Я был в восторге от своей расторопности, и у меня даже мелькнула надежда: вдруг вечером все будет хорошо! А пока отдохнуть бы немножко. Как-никак, я был целый день на ногах. Не говоря о трех бессонных ночах, после которых голова так и гудела. Едва войдя в спальню, я рухнул на кровать и через минуту провалился в сон.


Какое же счастье заснуть и крепко спать без всяких снов, с заторможенным сознанием. Так и жил бы, в постели, надежно укрывшись от боли. Уверенный, что просплю полчасика – не больше, я не завел будильник. И вдруг раздался звонок. Сначала мне казалось, что это часть не помню уж какого сна, и только постепенно стало доходить, что он звенит на самом деле. Еще секунда-другая, и я понял, что звонят в дверь квартиры. Должно быть, привезли кускус. Я сбежал вниз по лестнице, открыл дверь – на пороге стояли родители. Отец и мать, как два истукана.

– В чем дело? – спросил отец. – Мы тут трезвоним целых пять минут.

– …

– Ты… что ли… спал? – пробормотала мама.

Было уже восемь. Я проспал почти три часа. Зеркало на стене коридора послушно отражало реальность: на меня глядел кто-то взъерошенный, явно только что со сна… Родители застыли как оглоушенные. А я не сразу сообразил провести их в гостиную. Не говоря ни слова, они сели рядышком на диван. Я спросил, чего им налить.

– У тебя есть… – начал было отец.

Но мама прервала его:

– Что есть, то и налей, все будет хорошо, – произнесла она внятно, по слогам, как будто говорила с умственно отсталым.

– Я открою бутылочку красного вина, – не очень уверенно сказал я.

Большой вопрос, найду ли я эту бутылочку. О еде я позаботился, а про напитки не вспомнил. На счастье, у нас завалялась бутылка медока, которую я с радостью открыл. К этому времени я окончательно очнулся и констатировал два факта: во-первых, у меня по-прежнему болела спина, во-вторых, Элизы еще не было дома.


Ко мне на кухню пришла мама, быстро оценила обстановку и спросила:

– Тебе помочь?

– Нет-нет, все в порядке. Иди в гостиную, я сейчас.

– …

– …

– Ну вот что… если ты потерял работу, скажи прямо. Ничего страшного. Всякое бывает. Мы с отцом, если надо, поможем. Я говорила с ним, он согласен.

– Ты говорила с ним? Когда?

– Только что. Как только мы пришли.

– Но я не потерял работу! Не переживайте попусту!

Меня выручил звонок в дверь – разговор оборвался. Это пришел разносчик из “Алло, кускус!”, молодой парнишка с красноречиво вопрошающей о чаевых улыбкой. Кажется, все потихоньку становилось на свои места, немножко нескладно, ну да ничего. Я вернулся на кухню с коробками, мама шла за мной по пятам. Вид у нее был растерянный.

– Что с тобой? Что-нибудь не так? – спросил я.

– Ты заказал… кускус?

– Да.

– …

– А что?

– Нет, ничего, – сказала мама придушенным голосом.

У моей матери всегда все написано на лице. Я понял, что кускус явился для нее новым шоком. Хотя, конечно, вслух она не скажет ничего. Я и раньше замечал, что у родителей появились ксенофобские замашки, но думал, это касается только людей, а не продуктов. Может, в старости автоматически срабатывает некий ген расизма? Но признаваться в этом чувстве, разумеется, недопустимо. И мама тут же спохватилась:

– Папа будет доволен. Он обожает кускус.

– Прекрасно. Мне так хочется, чтобы вам было у нас приятно.

– Конечно-конечно. Нам будет приятно… – поддакнула она, но лицо ее вытягивалось все больше.

24

Интенсивность боли: 7

Настроение: марокканское

25

В половине девятого Элизы все не было. Я уж собрался позвонить ей, и только тут обнаружил сообщение на автоответчике – она предупреждала, что задержится. С ней непременно хотел встретиться родитель одного из малышей, и она извинялась за то, что не сможет помочь мне все приготовить. Но не успел я дослушать сообщение Элизы, как появилась она сама, а вместе с ней Алиса, наша дочь. Алиса заскочила за ней в детский сад, и они приехали вместе. Я не видел дочь всего две недели, но за это время столько всего произошло… Будто прошел целый век. Она как-то особенно похорошела, так и бывает, когда дочь отрывается от отца. Я-то всегда млел перед ней от восторга, и все, что бы она ни делала, в моих глазах было совершенством. При виде Алисы мрачные мысли, которые одолевали меня в последнее время, развеялись. Нет, невозможно, не могу я умереть. Мое лекарство – дети. Должен же я узнать, что из них получилось. Пусть они уже взрослые, я нужен им и дальше. Я обнял Алису, пожалуй, слишком крепко и прижимал к себе слишком долго. Она не сразу отошла от удивления:

– Да что случилось-то?

– Я тебя страшно люблю, вот и все, что случилось.

Все молча на меня глазели. Что было делать? Я сказал:

– На ужин будет кускус.


Вскоре мы сидели за столом и привычно внимали сольному выступлению отца. Он всегда любил говорить больше всех и сдабривал свои рассказы шуточками, которые считал (и зря) остроумными. Мои чувства к нему всегда были очень и очень сложными – это такой плеоназм, когда говоришь об отце, о родителях. Они постоянно менялись, меня швыряло из крайности в крайность: я находил его то обаятельным, неотразимым, то пошлым до отвращения. Как правило, это было реакцией на чужое мнение: я уважал достоинства отца, но стоило кому-нибудь хорошо о нем отозваться, как я бросался возражать, перечисляя все его дурные стороны. И первой моей претензией к нему была его манера постоянно меня унижать. Раньше я видел в этом просто бестактность. Но со временем убедился: это делалось преднамеренно. Он никогда не мог сказать мне ничего хорошего, был не способен похвалить что-нибудь, имеющее отношение ко мне. Взять, например, моих детей. Он их, безусловно, любил, однако если заговаривал о них со мной, то только для того, чтобы отметить что-нибудь плохое. “Не понимаю, почему ты позволяешь Алисе так одеваться…” Или: “Поль все время строчит по мобильнику эсэмэски – это просто ужасно!” Я никогда не слышал, чтобы он сказал: “У тебя замечательные дети”, – ведь это значило бы, что я хоть что-то в своей жизни сделал хорошо.


Но больше всего он цеплялся к моей работе. С тех пор как я устроился в архитектурное бюро, отец начал живо интересоваться делами в этой области. Вернее, делами наших конкурентов. Не было в мире человека, который бы так пристально, как он, следил за успехами нашего основного соперника. Уверен, что, будь я поклонником “Битлз”, отец с утра до ночи талдычил бы мне про “Роллинг Стоунз”. А так, он не упускал случая попенять мне:

– Жаль все-таки, что контракт на новый университетский корпус в Жюсьё достался не вам. Это прекрасный объект.

– Да, конечно.

– “Ксенокс и компания” отлично работают. Я съездил в Шайо посмотреть, как они строят новое музейное крыло – это что-то грандиозное! Жаль, что ты работаешь не у них.

В этом он весь. Можно было бы подумать, что ему интересно то, чем я занимаюсь, что он как любящий отец хочет принимать участие в жизни сына, но это не так, а правда в том, что он смакует все промахи – мои и нашей фирмы. Козырь его изуверской колоды – проект, над которым я работал восемь лет тому назад. Это был самый тяжелый случай за всю мою карьеру (не считая нынешнего). Я не один месяц корпел над расчетами по крупному объекту, который наша фирма отвоевала в жестокой борьбе. Все шло прекрасно до тех пор, пока не выяснилось, что право на владение частью здания принадлежит неким частным лицам. Точнее, одному лицу, проживающему в Соединенных Штатах. Очень богатому человеку, который не соглашался ни на какие наши предложения. Непоправимая ошибка нашей юридической службы. Весь труд насмарку. Ситуация зашла в тупик. На работе все давно забыли об этой досадной истории, и только я один постоянно ее пережевывал, потому что отец регулярно допытывался:

– Есть новости от владельцев?

– Нет.

– Ну надо же так вляпаться! Схватиться очертя голову за проект, вместо того чтобы все хорошенько проверить.

– Да, ты мне уже говорил.

– Какой-то дилетантский подход.

Словом, отец вел летопись моих неудач. Говорил и говорил об одном и том же и постоянно напоминал о самом неприятном. Когда он заводил эту песню, мои жена и дочь переглядывались и понимали друг друга без слов. Да и незачем тратить слова – все каждый раз разыгрывалось как по нотам. Я тоже вступал в молчаливый сговор, и всем нам было смешно. Или уже не смешно?

Элизе, кажется, здорово надоел этот семейный ритуал охаивания. А в тот вечер, как я заметил, ее раздражение перешло в новую стадию. Знаменитой каплей, которая переполняет чашу, может стать едва уловимое изменение в выражении глаз. Так вот, в тот вечер оно изменилось на каплю, и что-то выплеснулось через край. Добродушное лукавство вдруг обернулось едким презрением. Возможно ли? Такая малость отделяет разные миры, так проницаема и тонка граница между противоположными чувствами. Уже второй раз у меня возникло это чувство, первый был, когда жена помахала мне из окна.


Я сам давно не удивлялся бестактным или злобным выходкам отца и ждал их, как пассажир ждет свой поезд. С готовностью встречал знакомые вагончики на путях сообщения между нами – все те же фразы, пропитанные все той же желчью. Впрочем, это не совсем так. Ждать-то я ждал, но, дождавшись, все же каждый раз немножко удивлялся. Ибо с ребяческой наивностью надеялся: а вдруг сегодня все пойдет иначе. Ох уж эти надежды… неистребимые… и бессмысленные, потому что эмоционально наши родители подобны заводным куклам. Мама тоже не выходила из рамок своей роли и, как обычно, старалась сгладить острые углы:

– Отличный кускус.

– Спасибо. Я подумал, что это будет лучший вариант.

– Действительно очень вкусно, – сказала Алиса. – Почаще бы вот так.

На это пожелание никто не отозвался. Заговорили, как всегда бывает, когда родные люди редко видятся, о каких-то самых общих предметах и о политике. Это была опасная тема, но никуда не денешься, отец живописал нам мрачную картину мира, у которого нет будущего. Алиса шутливо его перебила, и он улыбнулся. Внучке прощалось все, вплоть до наглости. А мама не дала ему продолжить и заговорила о другом. Об их планах – они задумали отправиться в круиз по Средиземному морю.

– Ну, я еще не знаю… Как подумаешь – столько крушений, – сказал отец.

– Это все-таки редкие случаи, – бодро возразила мама.

– Слыхали про того мерзавца, который бросил свое судно и оставил людей погибать? Какая подлость!

Ну вот. Вместо того, чтобы поговорить о красотах Капри, хорватском побережье или острове Стромболи, мы были вынуждены слушать отцовский монолог о трусливом капитане парохода, затонувшего у берегов Италии. Зачем же я затеял этот ужин? Стало так плохо после МРТ, захотелось увидеть родителей и детей (по сыну я тоже соскучился). Моя обычная манера: я делаю именно то, чего делать не надо, принимаю опрометчивые решения. И каждый раз осознаю, что у меня не хватает чутья, только после того, как наломаю дров. На этот раз, однако, у меня были оправдания. Я боялся умереть. Признаться в этом? Поделиться своими страхами? Нет, мешала отцовская черствость. Пусть все остается как есть. Выставлять напоказ свою боль не по мне. Я не любитель театральных сцен. Меня опять подвела импульсивность, затея провалилась – что ж, не страшно. Как-никак мы собрались, а хлебнуть чуток семейного безумия даже приятно, все равно что курнуть косячок. За целую жизнь я свыкся с этим антуражем. В общем, я ничего не сказал о своей болезни, чтоб не мешать семейному механизму разваливаться в заданном ритме.


Итак, я старался держаться как ни в чем не бывало, но в какой-то момент мои силы иссякли – я больше не мог притворяться. Меня прошиб нервный тик, лицо задергалось в непроизвольных гримасах. От разговоров с отцом, от его дежурных расспросов о неудачном проекте разыгралась жгучая боль в спине. И ее уже было не скрыть.

– Что с тобой? Ты весь побелел, – сказала мама.

– Да, правда, – забеспокоилась Алиса. – В чем дело?

– Опять спина? – спросила Элиза.

Я кивнул. Мама спросила, что с моей спиной, но не успел я ответить, как вмешался отец:

– У меня тоже такое было. Как раз в твоем возрасте. Помню, ужасно болело… Спина – такое место… вот и тебе досталось… но я-то занимался плаванием, и у меня были приличные спинные мышцы…

Он снова пустился в рассказы о себе. Надо же, я никогда и не знал, что у него в моем возрасте тоже болела спина. У нас так мало общих точек. Но вряд ли это было то же самое. В его-то случае, наверное, обошлось прострелом, а мне достался рак.


Жена помогла мне дойти до дивана, я лег.

– Я думала, у тебя все проходит, – сказала она.

– Ну да, проходит… это только сейчас так прихватило…

– Надо сходить к остеопату.

– Схожу. У Эдуара как раз есть знакомый.

– Вот и надо пойти. Ты только говоришь, но ничего не делаешь.

– Схожу.

Подошла мама:

– Ну как? Я за тебя волнуюсь.

– Уже лучше, – ответила вместо меня Элиза. – Ему делали рентген – ничего страшного. Вот собирается теперь к остеопату.

– И правильно! Раз так нехорошо.

– Да ничего, пройдет, я пью таблетки. Не беспокойся, мама.

– Ну ладно. Мы, пожалуй, пойдем. Тебе надо полежать.

Я не стал возражать. Мне даже разговаривать было больно. Только сказал про сладости, которые собирался подать после кускуса, – хорошо бы их съели. Перед тем как подняться в спальню, я подошел поцеловать отца. И был уверен, что он посмотрит на меня с презрением, осуждая за скомканный ужин. Ведь я не дал ему угостить всех еще парочкой монологов и заключительной тирадой на десерт. Но нет, он просто встал и сказал:

– Поди-ка полежи, малыш. Завтра все пройдет.

Так ласково, что я был огорошен.

26

Интенсивность боли: 8,5

Настроение: висельное

27

Два дня я скрывал от Элизы, что боль не прекращается, но из-за прихода родителей все сорвалось. Когда они ушли, ко мне пришла Алиса. Присела, посмотрела на меня тревожно:

– Ну как, получше?

– Да.

– Мама говорит, это у тебя уже несколько дней.

– Ну, ты же знаешь маму. Она преувеличивает. Я прилег, и все в порядке.

– …

– Прости, что так неудачно получилось с ужином.

– Ничего. Тем более я и сама ужасно устала. Предупредила Мишеля, что останусь тут на ночь.

– Как дела у Мишеля?

– Спасибо, хорошо.

– А почему он не пришел с тобой?

– Потому что ты его не пригласил.

Действительно. Я о нем и не вспомнил. Когда думал о дочери, считал только ее одну. А у нее есть Мишель. Они живут вместе, мои представления о статусе дочери устарели. И я никак не сменю их на новые.

– Да, правда. Надо было пригласить.

– Ты каждый раз так говоришь, но никогда не делаешь.

– В самом деле?

– Да. Говорил, что зайдешь посмотреть нашу квартиру, но так и не зашел.

– Я знаю, но… в последнее время у меня было много работы.

– …

– Но вот теперь приду, это точно.

В самом деле, я обещал зайти и много раз был на шаг от того, чтобы выполнить обещание. Однако это было выше моих сил: смотреть квартиру, где моя дочь как взрослая женщина живет с человеком, который много старше ее. Алиса говорила очень спокойно, совсем как ее мать. Она меня не упрекала, но я чувствовал: ей неприятно. Ее обижало мое поведение. Я должен был познакомиться с Мишелем поближе, проявить интерес и, может быть (все возможно), признать его достоинства. А я встречался с ним всего один раз, мимолетно, он очень старался быть учтивым; помню, мне было странно вдруг превратиться в тестя – за много лет я привык к роли зятя. В такие минуты, когда видишь, как кто-то становится тем, чем прежде был ты сам, темп жизни резко ускоряется. Конечно, я уже давно не внук, бабушки и деда нет на свете, но скоро сам стану дедом и надену костюм, который раньше видел на другом актере. Круговорот ролей.

Алиса поцеловала меня в лоб, как умирающего, и пошла спать. Но на пороге обернулась и взглянула на меня последний раз. Этот взгляд меня испугал. Я говорю серьезно. Я испугался, потому что в ее взгляде впервые увидал отчетливую трещину. Алиса на словах оставалась ласковой дочкой, но этот миг вдруг обнажил ее подлинное чувство. Взгляд выдал наше отчуждение. Это с друзьями можно многое поправить словами, с детьми – совсем другое дело. Наша связь с ними – высшего порядка, самая сильная, а потому и самая опасная в смысле эмоциональной уязвимости. И я боялся, что эта трещина – навсегда. Боялся, что не смогу восстановить то, что разбил по собственной небрежности. Взгляд Алисы сказал мне, что дело зашло дальше, чем можно было подумать.


Минутой позже появилась Элиза.

– Я все убрала… Ну и вечерок!

– …

– Ты выглядишь лучше.

– Да-да, все хорошо. Не понимаю, с чего вдруг так разболелось.

– Все из-за твоего отца. Это он тебя довел.

– Да ладно, я давно привык, и раньше такого со мной не случалось.

– Но всему есть предел! Сколько можно терпеть его кривлянье! Наверняка тебе все это жутко надоело. Мне, впрочем, тоже.

– Тебе? Но он в тебе души не чает.

– Я говорю о том, как он обращается с тобой. Сил моих больше нет слушать одни и те же бредни. Но я-то что, это ты должен наконец возмутиться. А ты молчишь. Всегда молчишь. Я все думаю: ну вот на этот раз… А ты опять позволяешь втаптывать себя в грязь.

– Да нет. Мне просто все равно.

– Как это так? Посмотри на себя.

– Вот именно. Может, давай лучше отложим этот разговор.

– Нет! Мы вечно откладываем разговоры на потом. А этого “потом” никогда не бывает.

– Ну, хорошо, давай…

Мне редко доводилось видеть жену в таком состоянии. Видно, такой сегодня выдался денек: сначала неудачная МРТ, потом позорный провал на работе, потом родители, упреки дочери, и вот теперь Элиза желает поговорить… О чем тут говорить? Она все знает про наши отношения с родителями, с отцом. И эта его потребность регулярно меня унижать даже казалась ей забавной. Все как по нотам – разве не смешно. Что ж, по всей вероятности, в жизни супругов наступает момент, когда какие-то вещи перестают быть забавными. Что до меня, то вроде бы все недостатки и шероховатости характера Элизы мне так же милы, как и прежде.

– Я никогда тебя таким не видела.

– То есть?

– Не знаю. Из тебя так и лезет все самое худшее… как будто ты меня нарочно злишь.

– …

– У тебя весь вечер был вид несчастной жертвы. Ты все терпел, не возражал родителям ни словом. А под конец вообще – чуть дух не испустил.

– Я же не виноват, что у меня болит спина.

– Не знаю, не знаю.

Я промолчал. Про онкологических больных часто говорят, что они сами виноваты. И я всегда считал это жестоким – добавлять к болезни еще и чувство вины. Рак у меня или нет, я не знал, но если да, совсем ужасно думать, что причина во мне самом. Не хватало еще быть собственным могильщиком. Ведь можно себя грызть, изводить, вгонять в болезнь по любому поводу. Вдруг Элиза права? Что, если действительно я сам и виноват в своей болезни? Жена? Родители? Работа? Дети? Что не так? А может, правильный ответ: вся моя жизнь?


Элиза хотела сказать что-то еще, и тут меня пронзила такая острая боль, что я вскрикнул. Жена рассмеялась.

– Что ты смеешься? По-твоему, это весело?

– Нет, конечно. Прости, это нервное. Тебе очень больно?

– Уже нет. Это был просто спазм.

– Извини.

– Давно не видел, чтоб ты так смеялась.

– Да?

– Уж больше года. Я хорошо помню, когда это было в последний раз.

– И когда же?

– Мы тогда выпили, и ты рассказывала мне забавный случай, который произошел у вас в детском саду. С секретаршей-заикой.

– Действительно давно.

– Да. А теперь ты больше не смеешься. Это наверно из-за меня. Я потерял чувство юмора.

– Ты никогда и не был шутником.

– В самом деле? А мне казалось, я тебя смешил.

– Да, но часто невольно.

– А-а…

– С тех пор как разлетелись дети, мне стало как-то грустно, – упавшим голосом сказала она.

– …

– …

– Хорошо бы летом съездить куда-нибудь всем вместе.

– Можно, – без особого энтузиазма сказала Элиза и вздохнула.

Уехать вчетвером, как раньше. Окунуться в прошлое – лучшее лекарство от разъедающего наши души недуга. Я вдруг подумал, каким чудом были раньше наши семейные каникулы. Мы проводили вместе июль и август, и я вспоминал об этом как о райском времени. А тогда мне и в голову не приходило, что так будет не всегда. Как-то не верилось, что наши дети когда-нибудь вырастут. Каждый раз в день рождения дочери или сына я не переставлял удивляться. Неужели они действительно скоро станут взрослыми? И придется жить без них. Эта новая жизнь началась, причем так внезапно, что застала меня врасплох. Я погрустнел, как и Элиза. Не очень понимал, чего хочу и что делать, чтоб обрести былую легкость. И все лелеял план смотаться в Петербург с Эдуаром, меня грела сама мысль об этой поездке. Может, она вернет мне бодрость, вырвет из повседневной рутины, позволит буквально – мое любимое выражение – “подышать другим воздухом”. Смотреть на старинные церкви и на самых красивых женщин в мире, есть блины и пить водку – прекрасно!

– Принести тебе чаю? – предложила Элиза, возвращая меня в неказистую реальность.

– Да, пожалуйста.

Она пошла на кухню. Странно – почему она выбрала для выяснения отношений минуту, когда мне так плохо? Видно, уж слишком ее распирало. Ужин решительно не удался, моя затея, как бывало часто, провалилась. Мне стало страшно, захотелось собрать родных, как-то сплотить их вокруг себя, а получилось все наоборот. Пришла Элиза, молча подала мне чашку. Я взял ее, посмотрел на жену. И впервые ощутил тревожный холодок: что же с нами будет?

28

Интенсивность боли: 8

Настроение: туманное

29

Я со своей больной спиной словно попал в фильм Гарольда Рэмиса “День сурка”. Бесконечно проживал, как Билл Мюррей, один и тот же день. Каждое утро начиналось с визита в больницу. Жизнь превратилась в ожидание диагноза. Боль не проходила, какое бы положение я ни принял; таблетки больше не помогали; я пытался пристроиться так и сяк – спасения не было. В конце концов я предпочел стоять, прислонившись к стене. Другие пациенты смотрели на меня осуждающе, как будто стоять, а не сидеть в приемной – вопиющее нарушение порядка. Дожидаясь своей очереди, я вспомнил, что забыл взять пижаму. И огорчился – мне хотелось быть образцовым больным. Выходит, придется опять напяливать ту казенную, полосатую. Я думал об этом так напряженно, что не услышал, как меня вызвал доктор, ему пришлось раза три-четыре повторить, прежде чем я очнулся.

– Простите, я задумался, – сказал я ему.

– Это хороший признак. Значит, вы не слишком волнуетесь.

– …

– Мне очень неловко за вчерашнее. Такого никогда не бывало. Систему налаживали два часа.

– Надо же! – сказал я с притворным интересом.

– Что нужно делать, вы уже знаете. Можно не повторять.

– Да-да.

– Пижаму принесли?

– Забыл.

– Ничего страшного. Вот выбирайте.

К моему удивлению, полосатой пижамы в знакомой корзинке не оказалось. Это что же, они их стирают? На этот раз выбор был скудным. Всего два варианта: одна пижама тошнотворного грязно-желтого цвета, другая – в мелкую клеточку. Я выбрал клетчатую – в таких щеголяли респектабельные буржуа в санаториях начала двадцатого века. Быстро переоделся и лег на стол. Скорее бы кончилась эта пытка.


Стол снова заехал в туннель. Шумело еще сильнее, чем накануне, как будто после ремонта аппарат взбодрился. Он воинственно рычал, готовый унюхать любую, самую микроскопическую потаенную опухоль. Тут про тебя, беспомощно лежащего, известно все. Твое тело подобно подпольщику, которого окружили враги. Тебе слепят глаза фонарями, и ты выходишь из своего убежища, с поднятыми руками и опущенной головой, обреченный на мучительную смерть. В этой войне я вел борьбу за выживание и проигрывал страху. Тянулось время, я смутно слышал где-то вдалеке голос врача, но слов не различал. Я попал в ватный кокон, и он становился все толще, перед мысленным взором проплыли, точно ангелы, жена и дети, а вслед за ними – толпа каких-то совершенно неуместных, случайных лиц из прошлого: школьный учитель французского, продавец из овощной лавки на углу. Как будто прорвалась плотина. Границы сознания рухнули, все захлестнула разрушительная и изумительная стихия, и я безвольно отдался смерти, уходя все глубже в океанскую пучину, из светлой синевы во мрак небытия.

– Ничего аномального, – вдруг донеслось с поверхности.

– …

– Ваши боли не связаны с каким-либо заболеванием.

– А пятно? – спросил я и только тогда понял, что процедура окончена – стол из туннеля вернулся в исходное положение, а я и не заметил.

– Какое пятно?

– Ну, то, что вы заметили на рентгене.

– Ах да… было затемнение, но я проверил и ничего не нашел.

– Значит, я не умру?

– Со своей стороны я никаких предвестников подобного исхода в обозримое время не наблюдаю, но, разумеется, ничего не мешает вам выйти за порог и попасть под машину.

Он широко улыбнулся, а я лишний раз убедился, что терпеть не могу врачебного юмора. Я встал и с чувством сказал “спасибо”, словно он сотворил чудо. Но не успел выйти из кабины и переодеться, как подумал, что это невозможно. Наверняка врач ошибся. Чего-то не разглядел. У меня сложный случай: злокачественная опухоль, которая коварно маскируется, запрятанная между органами. Я вернулся к врачу и спросил:

– А вы уверены?

– Абсолютно. Снимки безукоризненны.

– И не бывает так, что МРТ ничего не показывает, а на самом деле что-то есть?

– Не бывает. Иногда требуются дополнительные исследования, но главное всегда выявляется.

– Но откуда же тогда мои боли?

– Причины могут быть самые разные. Например, стресс. Вы слишком напряжены. И, наблюдая вашу реакцию, я склоняюсь именно к такому объяснению.

– …

– …

– И что же делать? Мне надо отдохнуть, посидеть дома?

– Нет, это не рекомендуется. Многие так поступают, и напрасно. Долгий покой скорее противопоказан. Боль от этого не проходит, зато мышечный тонус ослабляется.

– …

– Что ж, всего хорошего. Все формальности – в регистратуре.

И он ушел от меня к другим, интересным пациентам, другим МРТ, другим позвоночникам. По существу, он прав – я действительно живу в постоянном стрессе, особенно в последние дни. Однако тревога моя почему-то ничуть не улеглась после заключения врача, а только стала еще сильнее. Я что, желал себе болезни? Странно, но, когда я считал себя умирающим, мне казалось, что теперь-то снимутся все проблемы. Дети вернутся домой, на работе меня пожалеют, родители наконец-то подобреют… ну и все в том же духе… Я бессознательно нафантазировал, как при известии о моей близкой смерти на меня так и хлынут со всех сторон потоки сочувствия. А вместо этого, нате пожалуйста, я такой же измученный, еле ковыляю, но отнюдь не при смерти. Может, поэтому я вышел из больницы едва ли не расстроенным. По правде говоря, за последние несколько дней меня так потрепало, что я уже и сам не понимал, что чувствую. У меня нет никакой болезни – это главное. Нет – и точка. Я бы, глядишь, на радостях пустился в пляс, да спина разламывалась.

30

Интенсивность боли: 6

Настроение: восторженное

31

И все же мало-помалу во мне нарастало ощущение счастья. Я с наслаждением, точно воскрес из мертвых, хватал воздух открытым ртом. Переживал бесчинную эйфорию от хороших вестей и не догадывался, что вскоре все полетит вверх тормашками.


В офисе я первым делом обнял секретаршу, пожалуй, немножечко более пылко, чем следовало, так что, будь мы в Америке, я мог бы схлопотать иск за домогательство. Хорошо, что у нас еще можно дать волю чувствам, не рискуя попасть под суд.

– Приятно видеть вас в таком настроении, – сказала секретарша.

– Спасибо, Матильда. А вы как поживаете?

– Я?

– Вы, вы. Разве тут есть еще кто-нибудь?

– Нет, но…

– Так как же?

– Ну… я… все хорошо… спасибо.

– Если вдруг что не так, обращайтесь ко мне, не стесняйтесь. Я всегда помогу.

– Как мило с вашей стороны!

– Чего там, нормально!

– А это точно, что у вас все в порядке?

– Да-да, спасибо.

Внезапный всплеск душевного тепла здорово смутил Матильду. Все объяснялось просто: как каждый избежавший смерти, я был преисполнен любви ко всему человечеству. Конечно, я всегда держался с ней вежливо и уважительно, но что, собственно, я о ней знал? Ничего или самую малость. Понятно, что она удивилась. Для меня она была частью рабочей обстановки, мы обменивались бумагами, иногда – улыбками; все до мельчайших деталей было отлажено в этой шарманке, никакие чувства в меню не входили. С годами я терял способность входить в общение с новыми людьми. Вся моя жизнь как будто стала механизмом, который постепенно приглушал мои эмоции. И нужно было заглянуть в лицо смерти, чтобы понять, что просто быть живым еще не означает жить полной жизнью. К сожалению, боль прервала мои мысли. Пришлось отложить раздумья о смысле жизни и ее перспективах и вернуться к незавидной злобе дня. Мне предстояло вплотную заняться новым проектом. Скучнейшим из всех возможных. Жизнь возвращалась в опостылевшую колею. Надо было осмотреть место будущего объекта. Все лучше, чем сидеть в кабинете и глотать стыд.


Возвращаться домой за машиной было бы слишком долго. Я поехал электричкой и уже через час любовался на удивление близким к городу сельским пейзажем. Сам я жил в предместье, обожал свой садик и как-то не задумывался о том, что от настоящих полей его отделяют считанные километры. Мне на глаза даже попалась парочка коров у самых путей[11]. Но главным образом я следил, какие проезжаю станции, чтобы не пропустить свою, – маршрут и без того был запутанный. В такой час на этом направлении пассажиров не много – я был в вагоне один. Выходит, дневную электричку гоняли ради одного меня. Редко случается ехать в пустом вагоне. В какой-то миг мне вдруг безумно захотелось что-нибудь отмочить: побегать по сиденьям, изобразить рок-звезду-самозванца. Но я усидел на месте. И дальше всю дорогу пребывал в каком-то трансе. Со мной так бывает всегда: еду-еду (особенно если в поезде) и забываю, куда и зачем.


Едва ступив на платформу, я набрал полную грудь свежего воздуха. Довольно быстро нашел остановку автобуса в нужную сторону. Он только что ушел. По непонятной причине его расписание не согласовывалось с расписанием электричек. Или это нарочно: чтобы отбить у вас охоту ездить этим номером и вынудить добираться как-нибудь иначе. Но у меня другой возможности не имелось. Придется дожидаться следующего автобуса здесь, на пустыре. Я вспомнил, что не позаботился предупредить о своем визите никого из вовлеченных в дело местных чиновников. Взял и приехал с бухты-барахты. И вот теперь стоял на перекрестке двух дорог, как Кэри Грант в “К северу через северо-запад”, только вряд ли за мной прилетит самолет. Вообще все складывалось так, как будто я попал в приключенческий фильм, сценарий которого не читал.


Я сел на скамейку, усмехнулся, а потом и рассмеялся нервным смехом. Что за чушь! Чего ради я все это терплю? Просто потому, что надо сохранить работу. Выбора нет. Да ничего подобного! Всему виной не столько страх оказаться без работы, сколько мое малодушие. Я смирился с унижением из пассивности, из чистой трусости. Что бы я потерял, если бы уволился? Найти новую работу, уверен, не представляло бы особого труда. В нашем деле компетентные работники с многолетним опытом очень и очень ценятся. Так почему я сдался без боя? Ведь даже не найди я прямо сразу постоянное место, можно устроиться куда-нибудь консультантом, зарабатывать чем угодно, чтобы выплачивать кредит. А прочих расходов у меня не так уж много. Элиза зарабатывает сама, дети начали жить самостоятельно. Мои обязательства по большей части мнимые. Страх остаться без средств – это только прикрытие. Меня можно топтать ногами, надо мной можно издеваться – я всегда найду предлог, чтобы продолжать влачить свою жалкую участь.


Вот так, поджидая автобус, я вдруг иначе посмотрел на свою жизнь. Первое, что пришло мне на ум, это заброшенный двадцать лет назад смутный замысел романа. Но разве идеи ждут такой долгий срок? Вряд ли. Немножко подождут, а потом им наскучит, они и улетят, будут искать мозги порасторопнее. Наверное, где-то еще лежат и пылятся мои черновики. Я первый раз задумался о свободе. Бросить все, сесть за роман. В душе, конечно, знал, что не способен решиться на такое. Но поиграть с самой возможностью, глядя на просторы вокруг, было приятно. Тут я был вдали от всякой суеты, словно в глухом захолустье. Никто не придет, никто ничего с меня не потребует. Ничего… это меня вполне устраивало. В конечном счете мне даже нравилась перспектива взяться за малопрестижный проект. Может, он больше подойдет моей натуре. Почему бы не заняться спокойненько обычной стройкой после стольких лет постоянной гонки?


Мне показалось, что время текло здесь чуть медленнее, чем в большом городе. Прошло полчаса, и вдали показалась какая-то фигурка, движущаяся в мою сторону. Сначала крохотная, почти точка, она росла по мере приближения, пока не вырисовался человек на велосипеде. Лысый человек на велосипеде. Не доезжая до автобусной остановки, он замедлил ход. А поравнявшись со мной, на секунду остановился.

– …

– …

И поехал дальше, выписывая легкие зигзаги. А я долго смотрел ему вслед, пока он не исчез в ближнем лесу.


Пискнул телефон – пришла эсэмэска от Эдуара. Надо же – здесь есть сеть (день простых радостей продолжался). Интерес к реальности я еще не утратил.


Нашел дешевые билеты в Санкт-Петербург. Собирайся, едем через 4 дня. Позвоню вечером насчет визы. Будет классно!


Вот это да! Я знаком с Эдуаром сто лет и точно знаю: не такой он человек, чтобы принимать скоропалительные решения и отправляться даже в самое маленькое путешествие, не продумав все до мелочей да не взвесив все за и против. Кого-кого, а его импульсивным не назовешь… меня, впрочем, тоже. Эту нашу вылазку он спланировал с невероятной быстротой. Небось шарил в интернете каждую свободную минуту, в промежутках между пациентами, – загорелся, как никогда. Доказательство – слово “классно”. Да еще с восклицательным знаком. Намечалось путешествие против часовой стрелки, погружение в атмосферу молодости. Я предвкушал, как мы полетим, как будем часами бродить по городу, заходя в интересные места, и думал, как полезно мне будет переменить обстановку. Да, там мне будет хорошо. Скорее бы уехать – это мое счастье в конце мучительного пути. В мечтах о божественной России, я все еще стоял на пустыре. Это слово пришлось как нельзя более кстати. Пустырь, пустое место – это здесь и теперь. Место, где нет ничего, – небытие, я узнаю его по всем приметам.


Пришел автобус. Я увидел его издалека и ждал еще несколько минут, пока он подъедет. Водитель, как и велосипедист, казался страшно удивленным, увидев меня на остановке. Автобус был пустой, никого, один я – считай, такси в несколько парадоксальном варианте.

– Вы заблудились? – спросил водитель.

– Нет, приехал по делу. Осмотреть площадку, где собираются строить парковку.

– Парковку… здесь? На что она нужна? Люди ставят машины, где хотят. Да тут никто и не бывает.

– Это я вижу.

– Все из-за этого гребаного Микки.

– Из-за Микки?

– Ну да. Из-за Диснейленда. Несправедливо это. Все едут туда… а тут никого и ничего… разве не свинство?

– Да, конечно…

– Самое обидное, что это Сена-и-Марна! Самый гнусный департамент во всей стране… ведь правда?

– Ну… не знаю, я как-то не думал…

Я был вполне готов усилием воли спуститься с облаков и вникнуть в земные дела, но спорить о рейтинге департамента Сена-и-Марна – это уж слишком. А водитель как начал, так всю дорогу и произносил гневные речи. Похоже, его возмущало все, и он перескакивал с пятого на десятое[12]. Хочешь не хочешь, приходилось слушать. Ведь попросить его замолчать я не мог. Он вошел в такой раж, что высадил бы меня за милую душу. А потому, как любой другой на моем месте, я, чтоб доехать, куда нужно, понимающе кивал и поддакивал. И был вознагражден за трусость – выпуская меня, он дружелюбно улыбнулся – ну и зубы (ему бы в первую очередь своего стоматолога ругать)!

– Было очень приятно хоть с кем-то поговорить.

– М-да…

– Удачи вам! – пожелал он, закрывая двери.

Может, зря я к нему цепляюсь? Не такой уж он агрессивный. Просто подвернулся человек, на которого можно излить все невысказанное, что скопилось с утра.

32

Интенсивность боли: 6

Настроение: на пустыре

33

На площади перед мэрией пусто. Как на съемочной площадке вечером, когда киношники ушли. На той стороне – еще один пустырь с какими-то развалинами. Непонятно, зачем понадобилось обращаться в архитектурное бюро, ради того чтобы построить какую-то несчастную парковку, то есть залить этот участок бетоном да сделать разметку для машин. Спросим у официальных лиц. Я зашел в здание мэрии, но не нашел к кому обратиться. Никакого справочного окошка, в холле ни души. Я поднялся по ступенькам и оказался у приоткрытой двери. Внутри кто-то был.

– Кто там?

– Мне нужно видеть мэра, – ответил я и вошел в кабинет.

– Это я.

– Я по поводу парковки. Архитектор. Вернее, я работаю в бюро, которое будет заниматься строительством.

– Вы?.. Вы работаете в бюро “Макс Бэкон”?

– Совершенно верно.

– Но… но… огромное спасибо за то, что выбрались к нам.

– Да не за что.

– Легко нашли дорогу? У вас есть навигатор?

– Нет, я ехал на электричке, потом на автобусе.

– Что? Вы приехали на… не может быть… Смеетесь, что ли? Вы правда из…

– Из бюро “Макс Бэкон”. Правда.

Мэр, человек лет сорока, был ошарашен. Он пояснил, что всегда восхищался работой нашей фирмы[13]. В частности, парковкой на площади Бастилии, которую мы спроектировали.

– Второй уровень – просто блеск! – Он захлебывался от полноты чувств. – Ну и вот… сначала это было что-то вроде шутки… что вот возьмем и обратимся к вам по поводу нашей пустяковой стройки…

– Пустяковых строек не бывает.

– А вы… а вы приехали лично… я не могу поверить… какое чудо!

– Ну что вы!

– Вы очень вовремя… сейчас придут муниципальные советники… у нас как раз сегодня совещание… еженедельное.

Минут через десять пришли еще двое мужчин. Все три народных избранника были несказанно счастливы тем, что я изволил к ним приехать. Давно меня нигде не встречали так радушно. Я рассказал, как представляю себе строительство, они жадно ловили каждое слово. Я был в своей стихии.


После совещания мы выпили по рюмочке за наше сотрудничество (я заметил, как все обрадовались поводу откупорить бутылку) и разошлись. Мэр предложил отвезти меня в Париж на своей машине, я охотно согласился. Страшно подумать, как бы я добирался обратно общественным транспортом. Да и Патрику (мэр попросил, чтобы я звал его Патриком) было в удовольствие проехаться со мной. Пользуясь случаем, он забросал меня вопросами о моей работе. Мой приезд он расценивал как профессионализм высшей марки, видел в нем доказательство того, как внимательно наша фирма относилась к любым заказам. Знал бы он, что причина моего появления – воздушная яма в моей карьере! Сидеть рядом с человеком, смотревшим на меня с таким почтением, было ужасно приятно. Морально, но не физически. Боль в спине от тряски усилилась. Патрик заметил, что мне нехорошо, и засуетился. Не очень понимая, что нужно делать, он предлагал ехать помедленнее, свернуть с трассы, совсем остановиться, открыть или закрыть окно. Но у меня от этого всего кружилась голова, а его желание помочь только раздражало. От назойливой заботы становилось только хуже. Ехать молча – вот все, чего я хотел, как будто тишина могла успокоить боль.


И снова я подумал, что врач, должно быть, чего-то не разглядел. Наука тоже ошибается. Так или иначе, ясно было одно: отделаться легко не удалось. Патрик высадил меня у приемной остеопата, которого мне посоветовал Эдуар, – я записался к нему на это время. Вид у мэра был удрученный. Поездка начиналась так удачно, а обернулась сплошным мучением. Я поблагодарил его за помощь.

– Надеюсь, все будет хорошо, – ободряюще сказал он.

– Да, это пустяки. Спина разболелась… пройдет.

– Вам нужно отдохнуть. Чем тащиться к нам, полежали бы лучше в постели. То есть лучше для вашей спины, но никак не для нас! – сказал он, пытаясь пошутить.

– Ну-ну…

– Мы были счастливы вас видеть.

Я дружески кивнул ему и похромал в подъезд. Будь я на его месте, ни за что не доверил бы даже самую крохотную стройку такому, как я, – человеку, который сначала ни с того ни с сего приезжает среди недели в его захолустье на автобусе, а под конец плетется кое-как на прием к остеопату.

34

Интенсивность боли: 8,5

Настроение: американские горки

35

И снова я сижу и жду в приемной. Болеть значит ждать, вот оно что! Ждешь, ждешь и ждешь. Во всех врачебных коридорах одна и та же канитель. Люди сперва разглядывают друг друга, потом утыкаются в какой-нибудь старый журнал[14]. Для приличия я тоже всегда листал что попадется, не задумываясь о том, до чего нелепо выгляжу с номером “Гламура” в руках. Вот и теперь я машинально перелистывал страницы и пребывал в каком-то ступоре. Столько событий и ощущений свалилось на меня в тот день, а он все никак не кончался. И столько противоречивых мыслей и перепадов настроения, что я плохо соображал, куда и зачем пришел. Однако не так уж отупел, чтобы не заметить, что, кроме меня, своей очереди ждали еще трое пациентов. Как же так? Вот уж не думал, что этот доктор, по примеру авиакомпаний, практикует овербукинг. Прием каждого пациента занимает как минимум полчаса. Не буду же я тут торчать два часа! Тогда уж лучше пойти домой, принять ванну и постараться заснуть.


И только через пару минут до меня дошло, что приемная общая – одна на несколько кабинетов. Мой остеопат появился довольно скоро. С лица его не сходила улыбка, и он скорее походил на адвоката или бойкого брокера. Никогда не скажешь, что такой человек работает руками.

– Вы, наверно, от Эдуара?

– Да.

– Я у него лечу зубы. Превосходный стоматолог!

Трудно вообразить одного врача пациентом другого. Остеопат в кресле у стоматолога – что-то в этом есть несуразное. Хотя, в конце концов, он тоже имеет право на кариес. Я бы пустился в самые пустопорожние рассуждения, лишь бы не касаться главного. Но никуда не денешься – приходится опять возвращаться к спине. По счастью, доктор отличался ангельской приветливостью. Я у него, верно, был двадцатым пациентом, но, несмотря на это, он одарил меня улыбкой, свежей, как утренняя роза. Весь антураж говорил о том, как преданно он любит свое ремесло; взять хоть рамочку, в которую оправлен диплом. Это вам не поделка из Икеи, такую рамку человек искал придирчиво и долго. Я прямо представлял себе, как этот доктор говорит жене: “Не беспокойся, милая, я все беру в свои руки”. Должно быть, ему нравилось так говорить, вселять уверенность, что на него однозначно можно положиться. По вечерам жена кормила его неизменным телячьим рагу – оно вечно тушилось на кухне. А после ужина, когда он, растянувшись на диване, вздыхал: “Какой же длинный день…”, она игриво поглаживала ему ляжки. Его благополучие меня бесило. Не унизительно ли ковылять полусогнутым на глазах у такого статного, цветущего человека!

– Ну, расскажите, что с вами.

– У меня очень болит спина, вот уже несколько дней.

– И часто такое бывает?

– Да, собственно, никогда. Во всяком случае, такая сильная боль – первый раз.

– Вы упали, ударились или что-то еще в этом роде?

– Нет, ничего такого. Это началось в воскресенье. Мне уже сделали рентген, МРТ… и ничего не нашли.

– Даже МРТ?

– Да.

– И что?

– Как будто все в порядке.

– Вы по натуре человек нервозный?

– Не особенно.

– …

– Вы удивляетесь, зачем меня отправили на МРТ?

– Нет, вовсе нет… – ответил он, но как-то странно на меня взглянул.


Врач попросил меня раздеться до трусов. Уже второй раз за день я обнажался, к тому же перед мужчинами, что уж совсем ни в какие ворота… Я подошел к процедурному столу – боли как не бывало. Повторился тот же фокус: как только приходишь к врачу, все симптомы исчезают. Но при первом же прикосновении я охнул.

– Вот тут болит?

– Да.

– Еще бы! И должно быть, очень сильно.

– Вы почувствовали?

– Да. А тут больно?

– Тут нет. Болит, где вы показали сначала.

– Удивительно.

– Что?

– Да нет, ничего.

– Как же ничего! Вы сказали – удивительно.

– Ну, просто это малоуязвимая зона. Мне почти не встречалось такое скопление чувствительных точек в этой части спины. Вы точно не делали какого-нибудь резкого движения?

– Точно. Боль появилась, когда я сидел.

– Может быть, не в этот день, а раньше? Бывает, что боль вызвана травмой, полученной несколько дней назад. Такая запоздалая реакция.

– Да нет, я уверен. Я не поднимал ничего тяжелого… не занимался спортом… ничего такого не было.

– Подумайте хорошенько.

– …

– …

– Нет. Ничего.

– Ну, что ж… посмотрим…

Нет, этот человек вовсе не был таким надежным, как мне показалось сначала. Он что-то темнил, вроде того рентгенолога. Или это у меня начинается паранойя? Но я же чувствовал – он заметил что-то странное. Если МРТ ничего не показывает, это еще не значит, что больше ничего и быть не может. Ясно же, что меня гложет какой-то неправильный недуг. Остеопат, который приглянулся мне своей приветливостью и умением быстро расположить к себе собеседника, теперь замолчал. Он ощупывал меня бессистемно, в разных местах, – так, заблудившись в лесу, тычешься то вправо, то влево, пока наконец не сдашься и не признаешь, что окончательно сбился с пути.

– Постарайтесь расслабиться, – пробормотал он.

– Я расслабился.

– Нет, вы напряжены. И очень сильно.

– Наверное, для меня это нормально. – Я пошутил, чтоб заставить его улыбнуться, но не знаю, достиг ли цели, – ведь он стоял у меня за спиной.


Он попросил меня лечь сначала на левый бок, потом на спину, а потом снова перевернуться на живот. Я безропотно повиновался. Но очень быстро убедился, что, несмотря на все многообещающие манипуляции, боль не только не проходила, а наоборот, становилась все сильнее. Я терпел, сдерживался, как мог, все еще старался быть образцовым пациентом, как будто участвовал в каком-то конкурсе больных: кто окажется самым выносливым; до чего же часто мы в самых разных жизненных ситуациях ведем себя как школьники, желающие получить хорошую отметку! Но всякое терпение имеет предел. Я больше не мог притворяться. Лечение превращалось в пытку. И у меня вырвался крик.

– Вам неприятно?

– Не то слово! Мне ужасно больно.

– Так и должно быть. Когда обрабатываешь чувствительную зону, она пробуждается, – пропыхтел остеопат.

Возможно. Я и раньше испытывал боль после приема у остеопата. Но в этот раз – никакого сравнения, так плохо не бывало никогда. У меня возникло подозрение, что этот врач только делает хуже.

– Все, хватит, – сказал я и, не дожидаясь возражений, слез со стола.

– Вы уверены?

– Да. Слишком больно.

– Но это нормально. У вас тут очень плотный узел.

– …

– После лечения вам станет легче.

– Когда? – резко спросил я, натягивая одежду.

Он не ответил. Я обозлился от боли. Или еще от досады? Я так надеялся на этого врача. А он… По-моему, он мял мне спину совершенно бестолково, действовал наугад, в расчете на чудо.

– Примерно через час. Постарайтесь отдохнуть и избегать нагрузок, – все же отозвался остеопат.

– Это не так просто.

– У вас внушительное затвердение, которое трудно размять.

– Я так и понял. И что же делать?

– Вам нужен отдых. А дня через два-три, если боль не утихнет, приходите опять, я постараюсь ее снять.

Нет уж, больше я сюда ни ногой! Чтобы опять терпеть такую боль? Поспешно, словно вор, я выскочил из кабинета. Что бы еще придумать, чтобы полегчало? Способов оставалось все меньше. Не мучиться же так всю жизнь! На улице стемнело. Я взял такси. Открыл окошко. Меня обдувало городским воздухом. Всю дорогу спина беспощадно болела. На каждом светофоре я приказывал себе – держись! Надо продержаться до дому, а там – приму лекарство и лягу. Я еще не знал, что из этого ничего не выйдет.

36

Интенсивность боли: 9

Настроение: озлобленное

37

Поначалу я не почуял ничего особенного. Даже когда увидел, что машина жены стоит около дома, а в окнах нет света. Может, ей понадобилось сбегать за чем-нибудь в ближайший магазин, или она зашла к соседке. Я вошел в квартиру, положил ключи на комод в коридоре и стал подниматься по лестнице. Всего несколько ступенек отделяли меня от спальни и таблеток. И этот бесконечный день останется позади. Каждый шаг давался с трудом. Как будто я тащил тяжелый груз. На третьей ступеньке остановился передохнуть. И вдруг из гостиной послышалось что-то странное: будто кто-то натужно дышал.

– Кто там?

– …

Никакого ответа. Я забеспокоился. Звуки не прекращались – там явно кто-то есть. Воры – было первой моей мыслью, однако я ее тут же отбросил: судя по звукам, человек в гостиной даже не шевелился. Я снова спросил – кто там? И снова никто не ответил. Ну вот, всего два шага до постели и до избавления, а надо разворачиваться и идти смотреть, в чем дело. Я медленно пошел назад (конечно, идти быстро я и без того не мог, но тут еще и опасливо крался). Из коридора осторожно, чтобы остаться незамеченным, заглянул в гостиную. И увидел темную фигуру.

– Элиза, это ты?

– …

– Элиза?

– Да, – еле слышно сказала она.

Я хотел зажечь свет, но не стал. Если Элиза захотела сидеть в темноте, на то была причина. Я подошел поближе и понял, что за звуки услыхал еще на лестнице: Элиза плакала.

– Что случилось?

– …

– Что такое? Скажи мне…

– Папа…

– …

– …умер.

Я так боялся этого, особенно в долгие месяцы его болезни. Знал, каким потрясением станет для Элизы эта смерть. Она безмерно любила отца и всегда оставалась его девочкой, папиной дочкой. Я совершенно растерялся. Попробовал как-то утешить ее, но она впала в оцепенение. Руки, плечи, все тело – как каменное. Я гладил ее по голове, не находя слов. Что скажешь в таких случаях? Надо просто быть рядом. Удар был тем страшнее, что мы его совсем не ждали. В те ужасные месяцы, когда отец болел раком, Элиза была готова к худшему. Понимала, что он может умереть. Но потом болезнь отступила, вместе с ней ушло тревожное ожидание. И вот теперь, после долгой борьбы и сказочного исцеления, он внезапно умер.

– Он упал…

– Что?

– Поскользнулся на лестнице, упал и сломал шею.

Невероятно. Только не отец Элизы! Такой нелепый конец! Вот уж кто никогда не падал, кого невозможно сбить с ног. Ему никогда не изменяла стойкость. Он оставался стойким даже в болезни, даже на грани смерти. И первое падение оказалось роковым. Просто какая-то насмешка! Всегда такой жизнелюбивый, энергичный человек – и вдруг поскользнуться и насмерть…

– Надо ехать, – всхлипнула Элиза.

– …

– Мама нас ждет.

Однако у нее, похоже, не хватало сил пошевелиться. Еще довольно долго мы сидели в темноте. А между тем спина перестала болеть. Трагический поворот событий прогнал недомогание. Физическую боль затмило горе. Я всей душой и телом сострадал Элизе. Впрочем, нет, если честно, не всей. Кое-что не выходило из ума, кое-что, в чем стыдно признаться. У жены такое несчастье, а я думал о поездке в Санкт-Петербург. Что же я за чудовище? Как же я мог? Дня через три-четыре будут похороны тестя, и, значит, мне придется отменить свою вылазку. Конечно, возможность вырваться на волю грела мне душу. Но разве это так важно? Почему мысль об этом мелком удовольствии оказалась такой цепкой? Ведь я прекрасно знал, что нашу затею можно отложить. Эта отмена ничего не значила по сравнению с тем, что стряслось. Да, знал, но, несмотря ни на что, все время, пока ласково утешал Элизу и с жалостью смотрел, как она мучится, думал только о своем. Гнусно высчитывал: если не затягивать с похоронами, я еще могу успеть. Постыдные мыслишки. Какой же муж оставит жену, которая только что похоронила отца! Но как бы сильно я ей ни сочувствовал, а не переставал заботиться лишь о себе, о своих ничтожных планах.


Наконец Элиза встала и зажгла свет. А потом посмотрела мне прямо в глаза. И, клянусь, она прочитала мои мысли. Увидела мою досаду, позорное чувство, которое я никак не мог заглушить. Не понимаю, откуда во мне такая черствость, но факт есть факт. Мы не властны над своими мыслями. А ведь я любил тестя, был очень огорчен его смертью. По-настоящему огорчен. Но видимо, не так сильно, как сорвавшимся путешествием.

38

Интенсивность боли: 5

Настроение: острое чувство вины

39

Мы наскоро собрались и тут же выехали.

– Ты уверен, что можешь вести машину?

– Конечно.

– Не очень устал?

– Нет, ничего. Не беспокойся.

Когда такое случается, не до усталости. При хорошем раскладе ехать предстояло часа четыре. Мы почти не разговаривали. Перебрасывались изредка парой слов, но не одной связной фразы не помню. Прошло около часа, и вдруг Элиза спросила:

– Как твоя спина?

– Все хорошо. Был сегодня у остеопата.

– А! Которого советовал Эдуар?

– Да.

– И как он, хороший?

– Ага. Очень. Мне намного лучше.

Элиза помолчала и заговорила снова:

– Наверно, вот оно к чему – твоя спина.

– То есть?

– К папиной смерти.

– Не понимаю.

– Ну, тело иногда догадливей ума. Оно почувствовало, что вот-вот случится что-то страшное. Поэтому твоя спина и заболела.

– …

Ну, не знаю… Может, моя боль и имела отношение к какому-то такому предчувствию. То есть я мог предсказывать будущее – бывает же, что у людей болит коленка перед дождем. Но почему таким барометром стал я, а не Элиза? Судя по тому, как во мне взыграл эгоизм, как только я узнал о смерти тестя, у меня не было такой уж тесной связи с ним. Видно, Элизе нужно было пристегнуть к происходящему какие-то замысловатые теории. Чтобы легче пережить весь его ужас. Что ж, ради нее и я готов поверить в телесные пророчества.


На трассе было свободно. В этот час в Бретань никто не ехал. Не говорю уж про заправки и стоянки – нигде ни души. Смерть увлекла нас в мертвое пространство, куда не заглянет по собственной воле ни один благополучный человек.

– Может, остановимся передохнем? – спросила Элиза.

– Как хочешь. Я-то вполне могу ехать и так.

– Тогда давай передохнем.

Я уже давно и сам был бы рад остановиться, но чувствовал, что состояние прострации у жены сменилось на лихорадочное нетерпение. Ей хотелось поскорее увидеться с матерью.


На ближайшей заправке я попросил кассира разменять купюру мелочью для автомата с напитками. Он не возражал. Элиза вошла в экспресс-кафе и стояла, облокотившись на привинченный к полу столик (в таких заведениях сидеть не принято). Я спросил, какой она хочет кофе. Она ответила: простой. Уточнять было не время. Я не знал, что выбрать: двойной, ристретто, лунго, с молоком… В конце концов взял два эспрессо с молоком без сахара – по-моему, проще некуда. Элиза взяла стаканчик, сказала спасибо. Таким бесцветным голосом, будто благодарила приятеля или просто знакомого.


Мне стало очень грустно – ничего удивительного, конечно. Но моя грусть объяснялась чем-то другим, что трудно выразить словами. Бывает, что горе сближает людей, они молча обнимаются, как бы в приливе неиссякающей любви. А бывает, что наоборот: оно притупляет эмоции, – вот и мы смотрели друг на друга в полном отчуждении. Двое в вакууме. Мы пили кофе, который больше походил на какую-то похлебку и символически отражал нашу суть – мы сами не понимали, кто мы друг другу. Моя жена, похоже, не видела во мне мужчину, способного ее защитить. И пыталась справляться с навалившейся бедой в одиночку. А для меня то, что я не мог ее утешить, показывало, насколько поверхностным оказалось связывавшее нас чувство, которое я бездумно переоценивал.

40

Интенсивность боли: 3

Настроение: не до усталости

41

Мы приехали поздно ночью. Мать Элизы, вместе с другими родственниками, дожидалась нас. Она была в таком же состоянии, как дочь, – в таком же точно! Обе на удивление одинаково переживали скорбь, которая на удивление одинаково искажала их лица. Мать и дочь сидели рядом на диване. Каждый входящий подходил к ним с теплыми словами. Ко мне тоже подходили, меня тоже наделяли соболезнованием. Как ни странно, именно это дало мне почувствовать, что траур непосредственно затрагивает и меня. Я оказался на первом плане. И во мне наконец проклюнулось что-то живое. До сих пор я просто старался соблюдать все, что нужно, участвовал в церемониях из уважения к жене. И вдруг вся скованность исчезла, и я стал думать о самом усопшем.


Я знал его с юности. В памяти остались какие-то разрозненные картинки, воскрешающие неожиданные эпизоды. Никогда не знаешь, что запомнится о человеке, которого так долго знаешь. Совсем не обязательно это будут значительные разговоры – память причудлива и избирательна. Первым, на чем сфокусировалась моя, был такой кадр: тесть, зайдя подальше в сад, тайком от своей жены курит трубку. Забавная сценка: почтенный профессор превращается в мальчишку, который стыдливо проказничает исподтишка. Потом вспомнилось, как он смотрел “Тур де Франс”. Целый день мог в азарте простоять перед телевизором, наблюдая за горными гонщиками на этапах Альп д’Юэз или Турмале. И еще – как он, растроганный до слез, глядел на маленькую Алису, делавшую первые шаги. Множество путей открылось моему мысленному взору, множество волнующих образов теснилось перед ним, стерлись только первые годы знакомства, когда он еще предпочитал держать меня на расстоянии. Каждый, кто был в комнате, молча составлял сейчас портрет покойного, каким он его видел. Стало быть, он жил в каждом из нас.


Свекровь окружало множество друзей. Чувствовалось, что ее мужа очень любили. Я узнавал его коллег, учеников, они пришли без приглашения, точно на какую-то стихийную демонстрацию тихого протеста против выходки судьбы. Все говорили о тесте, и я был согласен с большей частью того, что слышал. Элиза плакала, я стоял рядом и держал ее за руку.

– Ты, наверное, очень устал, пойди отдохни, – сказала она.

И мне показалось, что мое присутствие ее стесняет и она выпроваживает меня спать не потому, что заботится о моем здоровье, а потому, что хочет побыть с матерью. Впрочем, они все равно не смогли бы остаться вдвоем – многие гости, скорее всего, собирались провести на стихийном траурном бдении всю ночь. Может, я неправильно истолковал интонацию Элизы, но, по-моему, она хотела, чтобы меня при этом не было. Потому ли, что я не так сильно любил ее отца? Или из-за того, что мелькнуло у меня в глазах, когда я узнал о его смерти? Я не мог отделаться от мысли, что она разглядела Петербург в моих мыслях.

– Да, пожалуй… – не сразу ответил я.

– Можете лечь в кабинете, на раскладном диване, – сказала мать Элизы.

– Спасибо большое.

Наверное, мое “спасибо” прозвучало с излишним жаром, но его подогрела жалость. Подумать страшно, как ей сейчас невыразимо плохо. За сорок лет она практически не разлучалась с мужем ни на день. Они принадлежали к тому же поколению, что и мои родители, – поколению, для которых принцип “жить вдвоем” оставался непоколебимым. У них была одна жизнь на двоих. Даже когда он уезжал собирать материалы в Прагу, она его сопровождала, хотя мало интересовалась этими изысканиями. Как вытерпеть такую потерю, такую ампутацию собственной половины? Теперь ей придется в одиночку доживать их общую жизнь, которая вдруг стала непомерно велика.


Выходя, я шепнул Элизе, что люблю ее. “Если понадоблюсь, буди меня в любое время”. В ответ она только молча коснулась моей руки и не сказала, что тоже любит. Я поднялся в кабинет, ужасно расстроенный. Собственно говоря, с той минуты, как пришла трагическая весть, и до сих пор я оказался нужен в единственном качестве – как владелец водительских прав. Когда ты хочешь разделить горе близкого человека, а тебя отстраняют, это очень больно. Не стоило об этом думать. В тот вечер мои чувства были совершенно не важны; Элиза, на которую обрушился такой удар, могла чувствовать что угодно, я же не имел никакого права ее за это хвалить или осуждать. Но право на безмолвное мнение за мной оставалось, и все во мне громко вопило.

42

Интенсивность боли: 3

Настроение: гнетущее

43

Я думал, что рухну спать, даже не раскладывая дивана, но тут мое внимание привлекли листки на письменном столе. Слова на бумаге еще не остыли – в том же смысле, как говорят о неостывшем трупе; словно рука, которая их выводила, еще не выпустила пера. Так, значит, это последнее, что написал тесть. Он столько раз с азартом рассказывал о своих замыслах, и ему уже, верно, представлялось, как у него берут интервью или даже как его книгу изучают на уроках истории. Всю жизнь он не мог дождаться, когда уйдет на пенсию и сможет наконец все свое время посвятить этому труду. Один за другим я выдвигал ящики стола – в них лежали стопками сотни исписанных, с заметками на полях, страниц вперемешку со всякими документами и газетными вырезками. Пораженный этой колоссальной работой, которая так и не выльется в публикацию, я опустился на стул. Вот оно – классическое незаконченное… И это показалось мне едва ли не страшнее смерти.

Конечно, я не собирался равнять себя с тестем, но это открытие напомнило мне о романе, который я начал и забросил. Я написал тогда несколько десятков страниц, и они тоже остались чем-то незаконченным. Вот уже второй раз за день я думал об этом своем литературном поползновении. Не важно, был у меня талант или нет, важно другое: что моя жизнь могла сложиться совсем иначе. Быть может, я ошибся в выборе пути. Эти раздумья заставили меня с особым волнением читать заметки тестя, и хоть я не все понимал, но просидел над ними довольно долго.


Так, за столом, и заснул. Уронив голову на рукописные страницы. Проспал я несколько часов, и за это время успел увидеть несколько снов, очень похожих на реальность. Наконец проснулся, пошел в ванную умыться и увидел, какие красные у меня глаза. Как мог бесшумно спустился по лестнице. В гостиной никого. Комната, где совсем недавно толпились самые разные люди, дышала удивительным покоем. Как ни странно, тут было чисто прибрано. Нигде ни одной рюмки, даже подушечки на диване разложены ровно, как в мебельном магазине. Кто все это сделал в таких обстоятельствах? Наверняка моя жена. Легко представляю себе, как она старается занять ум делами по хозяйству и по возможности оттянуть момент, когда придется лечь и ворочаться без сна. Я прошел на кухню и понял, что она не ложилась вовсе. Она сидела на табуретке, облокотившись на стол, и даже головы не повернула, когда я вошел. Оцепенела, как накануне дома. И точно так же – я снова подумал, как похожи реакции матери и дочери, – застыла около кофеварки теща. Ждала, пока готовый кофе нальется в чашку, не соображая, что она уже полная. Прошло несколько секунд, прежде чем они меня заметили. И до странности синхронно посмотрели на меня и произнесли одно и то же: “Хочешь кофе?”


Я выпил чашку и настоял, чтобы они отдохнули. А я возьмусь улаживать формальности. Они согласились и пошли прилечь. Прежде всего надо было позвонить на работу, предупредить, что меня какое-то время не будет. Матильда горячо посочувствовала мне. Но минуту спустя пришло сообщение от Гайара:


Прошу как можно скорее прислать копию свидетельства о смерти.


Не унимается, значит. Этот новый враждебный выпад меня уже не удивил – я ведь знал теперь его настоящее лицо. Даже лучше, если злоба будет выплескиваться открыто. Я переключился на другие дела. Теща дала мне перед уходом папку с лаконичной надписью “Похороны”. Вероятно, они уже что-то сделали, предвидя мрачный исход, когда тесть болел раком. И вот теперь этот конверт с похоронными распоряжениями пригодился. Все было детально продумано и оплачено. Я подумал, что когда-нибудь настанет и моя очередь… не умирать, а выбирать себе гроб.


Через три дня мы собралась на кладбище. Дочь приехала за день до похорон. Признаюсь, что, несмотря на печальный повод, я обрадовался возможности провести с ней целых два дня. Сын очень сожалел, что не может приехать – у него разгар сессии. Вдали от нас ему не с кем было разделить горе. Мы вспоминали о нем, когда проходила траурная церемония – он был бы тронут тем, как сердечно люди прощались с его дедом. Элиза с Алисой стояли, плотно прижавшись и словно поддерживая друг друга. Хоронили безвременно скончавшегося человека, полного энергии и жизненных планов. Один из друзей припомнил парочку забавных историй с его участием, так что все заулыбались. И кто-то сказал: “Он был бы доволен, что мы так о нем говорим”. Вообще-то трудно знать, что бы понравилось или не понравилось мертвому. Но тесть действительно любил веселье и весельчаков. Меня он поначалу считал мямлей. А я просто перед ним робел. Бесспорно одно: он, как и мой отец, всегда всех оттеснял. Любил, чтобы все вращалось вокруг него одного. В этом смысле – да, сегодня он был бы счастлив.


С тех пор как у меня заболела спина, вот уже несколько дней, я ни о чем другом не думал. Все остальное потеряло значение. Конечно, причины для беспокойства были, но не слишком ли я зациклился? Мне, любимому, больно! Конец света! Так часто бывает: столкнешься с настоящим несчастьем и сразу устыдишься, что делал из мухи слона. Муха-то своя! Когда видишь чужие беды, легко принимаешь прекрасные решения. Обещаешь себе отныне не забывать, что все познается в сравнении. Только это ненадолго. И очень скоро опять терзаешься по пустякам и драматизируешь то, что выеденного яйца не стоит. Но сейчас я убеждал себя, что все хорошо. Вот он я, жив, стою на ногах. Результат МРТ хороший, ничего катастрофического не происходит, дети здоровы, а сейчас, что же… на моих глазах зарывают в землю человека, скоро он обратится в прах, как и все мы когда-нибудь… И первый раз за долгое время я почувствовал, что, кажется, улыбаюсь.

Часть вторая


1

Я несколько раз сверялся с картой. Никогда не слыхал о такой улице, да и района этого не знал. И боялся опоздать – этот страх доказывает, что в отношениях пациент – врач равенством и не пахнет. Врачи имеют право заставлять нас ждать, для этого у них даже имеются специальные помещения. Если же пациент позволит себе опоздать хоть на две минуты, это считается весьма предосудительным. Не говоря уж о загадочном законе подлости: обычно, если вы приходите точно в назначенное время, вам приходится ждать, но если вы хоть раз чуть запоздаете, то врач именно в этот день каким-то чудом окажется пунктуальным.


Адрес целительницы мне дала Алексия, сестра жены. Она подошла ко мне на поминках и сказала:

– Говорят, у тебя болит спина.

– Э-э… ну да, – ответил я, помявшись, уж очень неуместный был разговор.

– Я знаю одну очень сильную биомагнетизершу. Сходи к ней. Она тебе откроет чакры, и, увидишь, станет лучше.

– А-а… спасибо.

– Нет, правда, сходи! Поверь мне!

И я решил последовать ее совету. Постаравшись забыть все то, чего наслушался от Элизы. “Сестрица окончательно свихнулась! Знаешь про ее последнюю блажь?” Про последнюю я не знал. Каждая новая выходка Алексии оказывалась похлеще предыдущей. Самой свежей новостью, дошедшей до меня, было то, что она возомнила себя родственницей Рамзеса и собиралась уехать в Египет. По мне, все это было просто смешно. То, что жена относила на счет слабоумия, мне казалось забавными причудами. За долгие годы у меня сложилась собственная теория, объясняющая отношения сестер. Элиза была отцовской любимицей, вот Алексия, младшая, и старалась, как могла, привлечь к себе внимание. Видимо, я был недалек от истины, потому что смерть отца лишила смысла их соперничество. Алексия теперь присмирела; лишившись целевой аудитории, она уже не испытывала такой острой потребности самоутверждаться. Но это привело к печальным последствиям: сестры все больше отдалялись друг от друга. Они и без того общались эпизодически, когда же умер отец, общение и вовсе оборвалось. Авторитарная личность способна уничтожить все автономные связи между своими подданными. Я никогда не понимал, почему Элиза так относится к сестре. Добрая и общительная по натуре, она мгновенно черствела, как только речь заходила об Алексии. Мне часто казалось, что она к ней несправедлива, что она злится и выходит из себя беспричинно, но в конце концов пришел к выводу, что разобраться во внутрисемейных отношениях очень трудно. Мы, зятья, – родня, как говорится, не кровная, а так – сбоку припеку в этом запутанном семейном клубке. Свойственники родственникам не чета, свои, да не очень.


Лично мне Алексия всегда очень нравилась, и я поблагодарил ее за совет. Было так трогательно, даже удивительно, что она озаботилась моей болезнью. Выходит, они с Элизой все же что-то друг другу рассказывают, вот даже обо мне говорили. Между тем спина моя и на похоронах, и вообще с той минуты, как я узнал о смерти тестя, вела себя очень тихо. Как будто тоже соблюдала траур. Но уже на обратном пути, в машине, стала потихоньку о себе напоминать. На последних километрах перед Парижем мне стало совсем худо – не только от боли, но еще и от того, что я старался ее скрыть. Не хотел еще больше удручать жену своим недомоганием, на нее, бедняжку, и так неподъемное горе свалилось.

2

Интенсивность боли: 7

Настроение: тяга к паранормальному

3

И вот через два дня я с опозданием явился к “биомагнетизерше”, не очень понимая, кто она такая и чего от нее ждать. В моем понимании слово “магнетизерша” было синонимом целительницы. Я представлял себе, что она будет лечить меня наложением рук, изгонять болезнь при помощи заклинаний и паранормальных флюидов. И возлагал на это туманное действо невероятную надежду, подобно тому как отчаявшиеся люди бросаются в первую попавшуюся секту. Боль довела меня до такого состояния, что я готов был поверить во что и в кого угодно, лишь бы получить хоть какое-то облегчение. Раз рентген и МРТ ничего не дали, а остеопат сделал только хуже, так почему бы не попробовать нетрадиционные методы этой особы? Всю дорогу я думал: а как вообще человек становится целителем? В нем вдруг открывается некий дар? Или этому можно научиться? Может, есть какая-нибудь такая школа, вроде Хогвартса в “Гарри Поттере”? И каково это – быть целителем? Это же значит обладать магической силой! Может, она помогает искать свободные места на парижских стоянках? Все эти мудреные вопросы я задавал самому себе, чтобы отвлечься. Потому что, честно говоря, предстоящий визит меня немножко пугал.


В приемной никого не было. Хороший это знак или дурной? А через минуту-другую из кабинета вышла женщина. И медленно, не глядя на меня, пошла к выходу. Как в замедленной съемке в кино, но мы были не в кино. Что-то в этом дефиле меня зацепило, но что? Может, ее колени? Да, движение коленей. Рапсодия коленных чашечек. От выпорхнувшей внезапно незнакомки исходила какая-то неуловимая грация. Сколько ей лет? Трудно сказать. С равным успехом можно дать от тридцати двух до сорока семи. Я думал, она меня не заметила, но у самого выхода она ко мне обратилась:

– Она великолепна, вот увидите.

– Это вы великолепны!

– Простите?

– Нет-нет, ничего…

Она усмехнулась и скрылась за дверью. Скорее всего, приняла меня за нахала, пристающего к женщинам в очередях. Совсем не мой случай. Обычно я не в силах выдавить из себя ни звука. Сколько раз отвечал многоточием. А тут слова будто вылетели сами собой, помимо моей воли – прямой бунт тела против ума. И не иначе, как на то была причина. Наверно, помещение пропитано магнетизмом. И люди здесь становятся другими. Обретают свое освобожденное Я. Другого объяснения вырвавшейся у меня реплике “Это вы великолепны!” я не видел. И тут появилась сама биомагнетизерша.


Я снова исполнил свою неизменную арию: рассказал, что и как у меня болит. Повторил, что никакого объяснения боли найти не могу. Вот уже неделю я работал коммерческим агентом своей хвори. Ходил по врачам и расписывал ее патентованным спасителям. Биомагнетизерша внимательно меня выслушала, что-то помечая в блокноте. Выглядела она совершенно нормально. Ничего общего с тем, что я воображал: ни одеяний из звериных шкур, ни бус из ракушек. Мне рисовалась этакая тетка-хиппи, которая будет принимать меня в полутемной комнате, где клубится ладанный дым и ромашковый пар. Ничего подобного. Кабинет самый обычный, а его хозяйка похожа на специалистку по профориентации для трудных подростков.


Но это только с первого взгляда. Чем дальше, тем больше она казалась мне странноватой. Когда я изложил свои жалобы, она посмотрела на меня и долго не сводила глаз, не говоря ни слова. Как это понимать? Сосредоточиться хотела, что ли? Но очень, знаете ли, неуютно, когда на тебя так вот молча кто-нибудь уставится. Начинает казаться, будто ты в чем-то виноват. Я не выдержал и спросил:

– Может, мне лучше лечь?

– Нет. Не шевелитесь.

Ну, ясно, магнетизерша приступила к делу. Надо смотреть пациенту в глаза. Через зрачки прямо в душу. Дурацкий метод – вместо того чтобы расслабиться, я, наоборот, костенел под ее взглядом. Или так и задумано? Она хотела, чтобы мне стало не по себе и мое тело как-то себя проявило. То есть так могло быть – это просто гипотеза. На самом деле я понятия не имел, что и зачем она делает. Наконец она медленно, очень медленно подошла ко мне.

– Разденьтесь до пояса и лягте.

– Хорошо, – ответил я послушно.

Мне стало жутко. Этот цирк не для меня. Мой интерес к сверхъестественному не шел дальше гороскопов, которые я иногда читал в газете. Магнетизерша с закрытыми глазами, не прикасаясь, провела рукой вдоль моего тела. Будто мысленно призывала бога-исцелителя. В тот момент я не чувствовал боли. Меня захватил идиотизм происходящего. Что она собиралась со мной сотворить? Я что-то ощущал – не знаю что. В этот короткий миг я словно перенесся в какой-нибудь русский роман.


А потом магнетизерша сделала шаг назад. Снова молча впилась в меня глазами и выдала свое заключение:

– Природа ваших болей – психологическая.

– …

– Медицина тут ни при чем. – Она перестала сверлить меня взглядом.

И отвернулась – сыграла свою роль, и все. Я же, распростертый на кушетке, остался один-одинешенек.

– И что это значит? – пролепетал я, принимая сидячее положение.

– Мне больше нечего сказать. Вам не требуется лечение.

– …

– Причина всего в вашей жизни. У вас есть проблемы, которые надо решить.

– …

– Сходите лучше к психологу.

– …

– С вас сто пятьдесят евро.

Конец. Я онемел. Было понятно, что она меня уже вычеркнула. Незачем расходовать свой магнетизм на такого, как я. Осталось поскорее выметаться. Мне все это не нравилось. Чем я, в конце концов, виноват, что моя болезнь вне ее компетентности! Она смотрела на меня так, будто я отнял у нее время даром. Ничего себе даром – за такую-то цену! Я вынул чековую книжку, но она поморщилась, словно бы говоря: “Вдобавок ко всему, вы собираетесь расплачиваться чеком?” На счастье, у меня были при себе наличные. Хоть эта субстанция легко перешла из рук в руки.

4

Интенсивность боли: 4

Настроение: растерянно-недоуменное

5

Еще минута – и я очутился на улице, огорошенный результатом визита. Машинально побрел, куда глаза глядят. Утро стояло на удивление ясное. Солнце выглянуло впервые за долгое-долгое время. И несколько человек наслаждались этими первыми в году теплыми лучами на открытой террасе ближайшего кафе.

– Уже? – обратилась ко мне одна из посетительниц.

– …

После легкого замешательства я узнал в ней ту самую женщину, с которой только что повстречался в приемной.

– А-а… да.

– …

– …

– Чашечку кофе? Вы не спешите? – предложила она, чтобы положить конец взаимной неловкости.

– Пожалуй.

Я сел за столик напротив нее, спиной к солнцу. Вся надежда была на нее – я-то совсем не владею искусством беспечного трепа на террасе кафе. Я решительно поднял руку, заказывая кофе, – надо же было показать, что я хоть на что-то способен. Просто так посидеть со случайной знакомой – я давно от такого отвык. Даже смотреть на нее было неудобно после того, что я ляпнул в приемной. Хотя уж это совсем глупо. Ведь если она меня пригласила, то именно из-за тех слов. Наверно, всякой женщине приятно услышать, что она великолепна. Сорок лет мне понадобилось, чтобы сделать это грандиозное открытие, проливающее свет на загадочную женскую душу[15].

Почему же так быстро закончился ваш сеанс, опять спросила она. И рассмеялась, выслушав ответ. Сам я комической стороны происшествия как-то не углядел. Впрочем, до меня частенько не сразу доходит смысл событий.

– И что же? – полюбопытствовала она. – Вы поступите, как она сказала?

– Я еще не решил.

– Советую прислушаться. Она редко ошибается.

Но я и правда был настолько ошарашен тем, как прошла консультация, что не успел вникнуть в суть. Что, собственно, я узнал? Готов поверить, что природа моих болей чисто психологическая. Прекрасно – от таких вещей не умирают. Ни у кого еще эдипов комплекс не переродился в опухоль, а эротический трансфер не привел к раку. По мнению магнетизерши, спина не пройдет до тех пор, пока я не осознаю, в чем моя проблема. Ум должен разгадать загадку тела. Придется рыться в недрах подсознания. Причем за последние дни я уже несколько раз вплотную подходил к подобной мысли. Сначала меня неприятно удивила идея, что мы сами можем создавать себе болезни. Потом жена предположила, что мои боли связаны с неприятностями на работе. Возможно, но это не единственные сложности в моей жизни. Так в чем корень всех бед? Должна же быть какая-то причина. Самая главная, объясняющая все. Выходит, мне нужно ложиться не в больничную палату, а на кушетку психоаналитика. Все подтверждало диковатую гипотезу о том, что физическое состояние зависит не столько от здоровья организма, сколько от прихотей психики.

Тактичная незнакомка не прерывала мой внутренний монолог. Ну а я, погруженный в раздумья, забыл, что надо поддерживать разговор. Совсем разучился общаться с людьми. Очередь была за мной, но что сказать? И почему я так при ней робел? Казалось бы, наоборот. Все так просто. Ни она, ни я не собираемся судить друг друга. Два совершенно незнакомых человека и счастливая возможность, воспользовавшись случаем, довериться друг другу без опаски.

– А вы к ней по какому поводу пришли?

– Меня укусила собака… еще в детстве… давно…

– …

– Прошло столько лет, а укус не проходит, мне до сих пор больно… хотя медицина не видит причин.

– Понимаю.

– Ее сеансы помогают. И я надеюсь, что скоро наконец избавлюсь от этой беспричинной боли.

Она подробно рассказала, как на нее набросилась собака. Ей было восемь лет, и, если бы не вмешался прохожий, все кончилось бы еще хуже. Не блеща оригинальностью, я спросил:

– Наверное, вы теперь боитесь собак?

– Нет, ужасно люблю. У меня даже есть своя. Страх перед той, что меня искусала, не распространяется на всех собак.

– Понимаю… – машинально повторил я, хотя и не был уверен, что это так. Не важно – пусть бы она часами говорила про собак (ничто на свете не интересовало меня меньше[16]). С ней было так хорошо. Эта женщина сразу понравилась мне, когда я увидел ее во весь рост (с коленями), и то же самое я испытывал сейчас, когда она передо мной сидела (а колени скрыты под столом). То есть от перемены ракурса чувство не менялось. Лицо ее мне тоже нравилось, обширнейшая гамма выражений отражалась на нем. То она похожа на скромную-скромную пай-девочку, этакую школьницу из швейцарского пансиона, то вдруг мелькнет в глазах озорной, даже безумный огонек – и перед вами русская женщина. Мы болтали о том о сем, и время пролетело быстро. Хотя, по-моему, ничего особенного мы друг другу не сказали. Так, верно, и бывает, когда с кем-то тебе хорошо. Это чувство не зависит от того, был ли толк от беседы и содержалось ли в ней что-то по-настоящему важное. Мы перебрасывались ничего не значащими словами, недоговоренными мыслями, наслаждаясь блаженнейшей беззаботностью.


А после разошлись, не обменявшись телефонами и даже не назвав своих имен. Продолжения не будет. Мы больше не увидимся.

6

Интенсивность боли: 2

Настроение: швейцарско-русское

7

Вот уже несколько дней я жил с часу на час. Привыкший планировать все заранее, теперь я шел или не шел куда-то, сообразуясь с настроением и состоянием. После счастливой передышки в компании незнакомки боль вернулась. Итак, надо искать психотерапевта. Я и раньше, как многие, об этом подумывал, без особого повода, а просто подчиняясь расхожему мнению: дескать, все приличные люди должны когда-нибудь пройти психоанализ. Но всегда отказывался от этой мысли. Возможно, из страха. Я недолюбливаю психологов. Впрочем, никто их прямо так не называет. Не говорят “хожу к психологу”, а говорят “хожу к специалисту”. “Специалист” на нашем языке означает “психолог”. Так вот, я никогда еще не бывал у “специалиста”, который сказал бы мне, кто я такой.


Американские горки продолжались – теперь я снова рухнул в депрессию. Один за другим отпадали способы лечения. Чтоб не раскиснуть совсем и ухватиться хоть за что-нибудь, я вспомнил о своем проекте. Эта парковка стала для меня спасительным плотом “Медузы”. Хотя никакой срочности не было. И никого в агентстве не волновало, как продвигается дело. Меня, что называется, задвинули в угол. Некоторые образные выражения необыкновенно точны. Именно так. Задвинутый в угол, я так и буду сидеть, ожидая, пока меня выгребут и я снова займу достойное место среди коллег.


В офисе меня встретило гробовое молчание. Вчерашние товарищи шарахались от неудачника, как от зачумленного, будто понижение по службе – это заразная болезнь. Наверняка Гайар продолжал за глаза поливать меня грязью. Чтобы совсем уж опозорить. Тем более что после злополучного совещания он пошел в гору и теперь его побаивались. Только секретарша Матильда была все так же приветлива. Избытком честолюбия она не страдала, а потому могла себе позволить оставаться собой. Как и в прошлый раз, она сразу зашла поздороваться:

– Как вы?

– Спасибо, Матильда, все нормально.

– А как жена? Как она все это перенесла?

– Жена?

– Ну да, ваша жена?

– …

– …

– Я ей ничего не сказал.

– Вот как? Но… как же это…

– Не хочу ее расстраивать.

– Но… вы уверены, что…

У секретарши был ошарашенный вид. А я не понимал, что такого ужасного в том, что я ничего не рассказал Элизе. Тем более хвалиться-то нечем: коллега подложил свинью. Недоразумение разрешилось, когда Матильда сказала:

– Но это же… как-никак… ее отец!

– …

– …

– Ах, вы о похоронах! Простите, я не понял. Естественно, она знает… Я думал, вы спрашиваете, как жена отнеслась… ну… словом, извините.

– …

– В общем, она ничего. Держится. Хотя, конечно, тяжело. Она обожала отца… но она сильная женщина.

– Ладно, не буду вам мешать. Если понадоблюсь, вы знаете, где меня найти.

– Спасибо, Матильда. Спасибо за вашу доброту.

– …

Матильда вышла с каким-то застывшим лицом. Хоть она и поддерживала меня наперекор всем, но теперь, похоже, засомневалась: “Все-таки он немножко того…” Но я не виноват. У меня забот невпроворот – пришел на работу и начисто забыл о смерти тестя. Я представил себе весь наш разговор и усмехнулся. Получилось смешно. Особенно мой ответ – “я ей ничего не сказал”. И физиономия Матильды, которая поверила, что я и впрямь мог не сказать жене о смерти ее отца.


Очень скоро мое жалкое положение напомнило о себе. Я включил компьютер и проверил почту. Соль на раны – я все еще был среди адресатов рассылки по японскому проекту. Так что мог ознакомиться со всеми деталями предстоящей поездки в Токио, взглянуть на жизнь, в которой больше не участвовал. Должен признаться, особой горечи я не почувствовал. И это заставило меня задуматься о самом себе. Гайара я, вне всякого сомнения, ненавидел, но долго терзаться из-за неудачи был не способен. Такой я, что ли, незлобивый? Жаль, конечно, что я не посижу вечерами с коллегами в караоке-баре в компании по всем правилам загримированных японок. В воображении промелькнула картинка: как я потягиваю саке, а рядом гейша в шелковом кимоно. Лишнее доказательство моей чрезмерной склонности к стереотипам. Но не прошло и пяти минут, как грубая реальность вырвала меня из мечтательного полузабытья.


Гайар без стука вошел в кабинет и сухо спросил:

– Свидетельство принес?

– Не беспокойся, получишь.

– Просто таких, как ты, которые выдумывают похороны родственников, лишь бы побездельничать, я насквозь вижу!

Я промолчал. Отвечать на хамство я не собирался. Но все-таки Гайар хватил через край. Я вспомнил, как горевала и плакала Элиза. Со мной творилось что-то непривычное, чтобы не сказать небывалое. Впервые я подумал, что не такой уж я тюфяк, просто раньше сдерживал свою ярость. А теперь она нарастала и набирала силу, как волна. Но я по-прежнему тихо сидел на стуле, маскируя улыбочкой подступающее бешенство.


Гайар не сказал ничего больше и вышел, видимо досадуя, что не удалось меня раздразнить. Такая игра ему скоро надоест, он станет грызть другую кость – выберет кого-нибудь еще, чтобы срывать на нем злость. Однако мы не договорили. Раз Гайар курировал мою работу, я должен был обсудить с ним мой проект. И я окликнул его. Мог бы встать, догнать, но все произошло иначе: я окликнул его, и он вернулся, вне себя от моей наглости. Хотя в глубине души, я уверен, довольный, что наклевывается второй раунд.

– Это ты меня так зовешь?

– Ага.

– Если желаешь меня видеть, обращайся к моей секретарше. Посмеешь еще раз вот так крикнуть, я заведу на тебя дисциплинарное дело.

– Отлично, шеф.

– Так что тебе надо?

– Хотел с тобой поговорить по поводу парковки.

– Какой еще парковки?

– Ну как же… парковка в Валь-д’Уаз. Я ездил на местность.

– Ты… что? Нет, ты смеешься, что ли? Ты правда туда ездил?

– Правда.

– Ой, держите меня! Олух… Какой же олух!

Он зашелся хохотом и весь побагровел – того гляди, задохнется.

– Да я же просто так сказал – в шутку!

– …

– Мы получили письмо… Ну, они там мечтали нас нанять… И я принес тебе бумажки ради хохмы… вот уж не думал, что ты туда попрешься… Нет, это слишком даже для тебя!

– …

– Ты что же, думал, у какого-то паршивенького городишки хватит средств оплатить нашу работу? У них небось глаза на лоб повылезали, когда ты к ним явился.

– …

– Я знал, что ты кретин, но не до такой же степени! И хорошо, что я тебя так обул с японцами.

Все еще заливаясь смехом, он вышел из кабинета. Шаги его удалялись, но смех остался тут, словно набился мне в уши. Если я ничего не сделаю, он так и останется со мной навсегда, будет всю жизнь глумливо напоминать: ты слабак! И тут все сдерживающие центры в мозгу разом отказали. Бешеный зверь, которого правила приличия держали в узде, наконец пробудился. Гайар перегнул палку. Я спокойно встал, вышел в коридор, сначала медленно пошел, потом прибавил шагу. Догнал Гайара в несколько прыжков. Рванул за шиворот. Он повалился навзничь, закричал: “Эй-эй, ты что!” А больше ничего и крикнуть не успел – я со всей силы заехал ему ногой в челюсть. Хрустнул сломанный зуб, впрочем, это могло мне и померещиться. Он вырубился с первого удара, мне бы на этом и остановиться. Но я не мог – во мне клокотала ярость. Я бросился на колени и приподнял Гайара. Он попытался оттолкнуть меня – значит, что-то соображал. Но я размахнулся и саданул его кулаком прямо в нос. Насчет зубов я, может, и ошибся, но тут уж никакого сомнения: нос я ему сломал. Он взвыл от боли, хлынула кровь, залила лицо и шею. Я бы лупил его и дальше, если бы не подоспели двое коллег. Меня схватили за руки, оттащили. Гайар, окровавленный, лежал на полу. Сбежалось уже много народу. Но вместо того, чтобы оказать ему помощь, все стояли, ошеломленные.

8

Интенсивность боли: 1

Настроение: большое облегчение

9

Я побрел в свой кабинет, постепенно приходя в себя. Все время, пока я догонял и избивал Гайара, во мне словно говорил кто-то другой, кто вывел точный счет всем обидам. Я закрыл за собою дверь, сел за стол. И сразу почувствовал: что-то изменилось. У меня не болела спина. Боль исчезла бесследно, первый раз за десять дней. Чудеса! Она поутихла и отползла, когда мы были в Бретани, но тут совсем прошла. Какое блаженство. Самое большое счастье – когда у тебя ничего не болит. Во мне проснулась жажда жить и любить. На какой-то миг эта яркая вспышка заставила меня забыть, что я натворил. Скорей всего, одно с другим тесно связано. Это из-за него, из-за Гайара, у меня заболела спина, а теперь, когда я с ним сквитался, все наладилось. Откровенно говоря, какая-то напряженность ощущалась, еще когда мы только готовились к тому злосчастному совещанию, было заметно, что Гайар темнит, но я не придавал этому значения. Тело оказалось прозорливее сознания и по-своему отозвалось на коварство. Я бегал по врачам, делал рентген, МРТ, искал и не находил, в чем причина боли, а виновник каждый день расхаживал рядом со мной. Словом, если у тебя что-то болит, иногда стоит просто пошире открыть глаза и посмотреть по сторонам.


Не знаю, сколько я просидел так один. Десять, двадцать минут или час? Мне полегчало, и я выпал из времени, минуты порхали вокруг меня мотыльками. Я слышал шепот и беготню в коридоре, кто-то топтался перед дверью моего кабинета. До меня стало доходить: кажется, что-то пошло не так. Наконец в дверь постучали. Я сказал: “Войдите”, и передо мной возник Одибер. Мой вид его, похоже, шокировал:

– Вы… улыбаетесь?

– Нет… то есть не из-за того… А потому что спина перестала болеть.

– Вы хоть понимаете всю серьезность того, что вы учинили?

– Да, месье.

– Ну и… вы сожалеете? Раскаиваетесь?

– …

– Имейте в виду: никакие оправдания не помогут. Вы будете уволены.

– Я понимаю.

– И что же, вам наплевать?

– Нет… разумеется, нет.

– …

– …

– Мне очень неприятно. Вы проработали у нас десять лет, и я всегда ценил вас как серьезного, положительного человека. Вообразить не мог, что вы способны на такое…

– Я тоже.

– Но почему же вы это сделали?

– Да как-то… не знаю.

– Ладно, не хотите говорить – как хотите, дело ваше. Но должен вас предупредить: вы будете уволены за тяжкий проступок. То есть без выходного пособия.

– …

– А перед этим вам придется пройти одну процедуру… Это ничего не изменит, но таков порядок в подобных случаях.

– Какую процедуру?

– Вы должны посетить психолога.

– Психолога?

– Да. Психолога.

10

Интенсивность боли: 0

Настроение: тревога за будущее, но все равно облегчение

11

После разговора с Одибером я собрал свои вещички (всего-то набралась одна коробка). Не так уж много материальных следов осталось от времени, которое я тут провел. Одного часа хватило, чтобы упаковать все десять лет. Я всегда предпочитал работать без лишнего шума, вкалывать, а не пускать пыль в глаза, но теперь – баста. Отколошматив Гайара, я не только дал волю злости на мерзавца, что довел меня до крайности, но и покончил с собой как с обеспеченным служащим. Сломал карьеру собственными руками.

Можно было истолковать эту выходку и так. Теперь у меня нет выбора. Придется выбирать другую дорогу, и я чувствовал, что сил у меня хватит. Увы, мой оптимизм был тут же посрамлен. Не успел я поверить, что теперь все будет хорошо, как спина разболелась опять. Дал выход агрессии – и все в порядке? Как бы не так! Боль возвращалась как настырный нахлебник: думаешь, наконец-то от него избавился, а он опять тут как тут. Нет, я не выздоровел. Наоборот – после затишья новый приступ казался еще острее. К физическому страданию добавлялась мучительная мысль, что избавления нет и не будет.


Из кабинета я вышел несчастным и сгорбленным. Коллеги с ужасом смотрели на меня (спасибо хоть смотрели!). Должно быть, думали, что я сгибаюсь под бременем вины. А мне хотелось сдохнуть, я не знал, куда деваться от нескончаемой боли. Я зашел в тупик и уже не питал особых надежд на психоанализ. Начать с того, что мне трудно лежать, поэтому кушетка не годится. Выходя, я оставил охраннику свой пропуск-бейдж. Все кончено. На улице было все так же ясно, меня едва не ослепило солнце. Но очень скоро, будто в наказание за шалость, его закроют облака.


В другое время я бы первым делом позвонил жене и все ей рассказал. Но, учитывая обстоятельства, решил подождать – скажу, когда увидимся. А может, не скажу. Хватит с нее горя. Ее спокойствие – прежде всего. Она уже вышла на работу, и я беспокоился, каково ей. Послал ей за день несколько эсэмэсок, но ответа не получил. Понятное молчание, да и потом, слова поддержки не требуют ответа. Я писал, что думаю о ней и хочу поскорее увидеться вечером. Правда, писал скорее механически, не сказать, чтобы каждое слово шло от души. Нежные чувства с годами тоже превращаются в привычку. Действительно ли я о ней думал? И так ли уж стремился поскорей увидеться, чтобы обнять и утешить? Как же тогда, говоря с секретаршей, я мог забыть, что у нее умер отец…


Дома, вконец измотанный событиями последних дней, я прилег в гостиной на диване и провалился в сон. Проснулся – Элиза еще не пришла. Я подошел к книжному шкафу и надолго застрял – доставал с полок и перелистывал случайные книги. Опять предвкушая, как у меня теперь появится время читать, – может, и к своему заброшенному роману вернусь. Путь к новым горизонтам открывался путешествием в прошлое. Я мысленно перебирал все, что мне нравилось в молодости, былые увлечения, все, что постепенно отсыхало, по мере того как я становился солидным взрослым человеком. Вдруг захотелось переслушать старые виниловые пластинки, закурить самодельные сигареты. Юные годы рисовались мне счастливым временем шальной свободы. Но ведь это не так. Если не считать походов с Сильви по художественным галереям – не так уж много их и было, мои увлечения ничем не отличались от стандартного молодежного набора. Чего бы я сейчас ни напридумал, никто не поверит. Единственное, чем я в самом деле выделялся, – так это пристрастием к слову. Я позабыл о нем, а вот теперь, как только выдался нечаянный досуг, оно пробудилось. Уйдя в эти мысли, я витал между прошлым и будущим, словно в защитном коридоре, который отгораживал меня от насущных тревог. О доме, о счетах, о кредитах и других практических заботах не думал. Я был так далеко от всего этого, меня совсем не волновало настоящее.

12

Интенсивность боли: 8

Настроение: ностальгическое

13

Пришла Элиза. Зашла в гостиную, не глядя на меня, поставила сумку. Я подошел к ней:

– Ну, как ты?

– …

– Первый день был не слишком тяжелым?

Она повернулась ко мне, по-прежнему не говоря ни слова, как будто ей больно говорить. Глаза были заплаканные. Наконец, словно через силу, она сказала:

– Давай разведемся.

– Что-что? Что ты сказала?

– Давай разведемся.

У меня потемнело в глазах. Едва придя в себя, я попытался возразить:

– Послушай… может, лучше поговорим об этом завтра?

– Нет. К тому же и говорить-то не о чем.

– …

– И, если можно, переночуй сегодня где-нибудь не дома. Мне хочется побыть одной. Прошу тебя.

– …

– Пожалуйста!

– Это естественно, после того, что случилось, ты… но… ты же не думаешь…

– …

Не дослушав, она пошла наверх, в нашу спальню. Да и что я, по сути, мог сказать? Я знал Элизу много лет, знал достаточно, чтобы понимать: она не станет бросаться такими словами, не подумав. Поэтому, хоть и казалось, что они вырвались сгоряча, я принял их всерьез. В любом случае лучше сделать, как она просит, и уйти. Еще будет время все обсудить, а сейчас она хотела остаться одна. Желание одиночества – одно из тех, которые я безусловно уважаю. И я ушел. Как был. С пустыми руками. Унося только жизнь, которую сам у себя украл.


Я сел в машину на водительское место. Радио, что ли, включить… Слишком глупо. Бывают моменты, когда лучший саундтрек – тишина. И что же мне делать? Я оглянулся – может, лечь на заднее сиденье? Это напомнило мне один недавний телерепортаж. Про разных людей, мужчин и женщин, которые остались без денег и без крова и вынуждены были ночевать в своих автомобилях. У некоторых даже была работа, но на жилье не хватало. До нищеты всегда рукой подать. Встречаешь на улице бомжей и уже не удивляешься, как они дошли до такой жизни. Никто не застрахован. Все мы идем по краю пропасти, один неверный шаг – и ты там.


Можно, конечно, поселиться в гостинице. Найти какой-нибудь полупансион на окраине. Сидеть там за обедом, не поднимая носа от тарелки, рядом с какими-нибудь мелкими торговыми агентами в рубашечках с коротким рукавом. Никто не будет задавать вопросов. Нет, это мне не по вкусу. Хотелось быть с друзьями. День выдался слишком трудным, чтобы заканчивать его одному, как сыч. Я тронулся и поехал по темным улицам на малой скорости. Боялся попасть в аварию. В такие дни, как сегодня, особенно тянет добраться наконец до дому, лечь в постель. А раз я этого лишился, то ждал, что на меня посыплются и прочие напасти. На каждом перекрестке был предельно осторожен. Вел машину, как начинающий, – что ж, это было символично. Доехав, неожиданно быстро нашел, где припарковаться. По идее, в такой денек я должен был сначала покружить не один час. Перед дверью квартиры я помедлил, прежде чем нажать на звонок. Ведь я даже не предупредил. Что я скажу? Вдруг я некстати?


В конце концов я постучал. Дверь открыл Эдуар. Кажется, он не очень удивился. Можно подумать, был давно готов к моему появлению.

– Какими судьбами?

– У меня неприятности.

– Что случилось? Надеюсь, ничего серьезного?

– Да так… Я потерял работу, Элиза хочет разводиться… и чудовищно болит спина.

– …

– Можно я переночую у вас?

14

Интенсивность боли: 8

Настроение: не подберу слов, чтобы его описать

15

Такое начало требовало продолжения. Эдуар и Сильви ждали подробного рассказа. Мы все втроем сидели в гостиной, и я не знал, с чего начать. Что самое важное? Любовь, работа или здоровье? Три основные статьи гороскопа. Эдуару, с самого начала знакомому с историей моей болезни, не понравилось, что у меня нет улучшений. Я похвалил его остеопата (дружеские – и многие другие – чувства часто мешают сказать правду), но высказал предположение, что в моем случае никакие, даже самые безупречные мануальные приемы не могут помочь. Перечислил все свои медицинские мытарства и скороговоркой прибавил, что теперь у меня на очереди психолог. Но Сильви моя спина была неинтересна.

– Ну а Элиза? Что у вас произошло? – спросила она.

– У нас трудное время. Ее выбила из колеи смерть отца.

– Да-да… но при чем тут ваши отношения?

– У нее в сознании все перевернулось. По-моему, это в порядке вещей. Через несколько дней все образуется, – сказал я без малейшей убежденности. По правде говоря, мне было совсем неохота представлять себе будущее. Как говорится, завтра будет завтра. Хотелось бы верить, что оно будет не таким ужасным, как сегодня. Новый день – новая жизнь. Пока что мне хотелось только поскорей закрыть глаза – на что только они не насмотрелись за последние часы! Можно подумать, судьба решила отыграться за столько лет расслабленной, безбедной жизни. И единым махом наполнить яркими событиями мое убогое существование. Лавина их обрушилась на мою бедную голову. Так что у меня атрофировались нормальные реакции. Случись в тот вечер еще что-нибудь чрезвычайное, я бы остался в каменном оцепенении, настолько задубела моя кожа под шквалом ударов. Я хотел спать и больше ничего. Мне показали мою комнату. Я выпил две таблетки обезболивающего и, по совету Сильви, еще одну – снотворного. И провалился в блаженный сон.


Посреди ночи я проснулся и в первую секунду не мог понять, где нахожусь. Я включил свет и осмотрелся. Типичная гостевая комната – обстановка в меру комфортная, в меру безликая. Единственный предмет, выдающий хозяев дома, – небольшой шкаф с книгами по медицине и специально по стоматологии. Просто удивительно, сколько, оказывается, есть учебников по зубному делу, а еще удивительнее, что кто-то может их прочитать. Я чуть не поддался желанию встать и углубиться в один из этих томов. Готов был занять ум чем угодно, любым, по возможности наиболее далеким от моих неурядиц предметом. Но все же остался в постели и впервые подумал, что зря так быстро подчинился Элизе. При всем уважении к ее просьбе и настроению, которое, как я надеялся, скоро пройдет, зачем я послушался и ушел, не возразив ни слова! Может, она как раз хотела, чтобы я воспротивился? Мог бы сказать, что о разводе не может быть и речи, что я люблю ее, люблю, как прежде, и мы не должны разлучаться. Ведь у меня скопилось столько невысказанных слов любви. А я, вместо того чтобы проявить решительность, уступил, потому что привык уважать чувства другого. Но теперь-то я понял: такое “уважение” – всего лишь трусливая увертка. Мне было легче уйти, чем отважиться на разговор. Я всегда хотел, чтобы меня окружали нежным вниманием молча, чтобы меня любили и никогда не покидали. А вышло так, что мне приходится справляться со всеми бедами в одиночку. И детей рядом нет, чтобы обнять их и прижать к себе. Лучшее средство забыть обо всем на свете – это уткнуться в детское тельце. А в трудную минуту – единственная опора. Я лежал и думал о близких, расчувствовавшись сверх всякой меры. Казалось, ночи нет конца.


А с утра пораньше сияющая Сильви чуть не уморила меня вопросами: “Как спалось? Как спина, не прошла? Тебе чай или кофе к завтраку? Что собираешься делать сегодня? Может, сходишь к Элизе? Надеюсь, я тебя не разбудила ночью? Я встала поработать. Не хочешь посмотреть мои последние картины?” И так далее. Наверное, она считала, что когда у человека горе, с ним надо болтать обо всем подряд. Во что бы то ни стало отвлекать от мрачных мыслей, в которых он непременно погрязнет, если оставить его в покое. Я честно старался отвечать, но ее вопросы сыпались так быстро, что я за ними не поспевал, и, кажется, сказал: “Кофе… с каплей молока”, когда она спрашивала, схожу ли я к жене.

Одно, во всяком случае, было хорошо: спина болела не так сильно. Побаливала, разумеется, но по-божески. Я подумал, что дело в кровати. И сказал вошедшему в эту минуту Эдуару:

– Какая у тебя хорошая кровать!

– Еще бы! На ней шведский матрас.

– Видимо, это то, что мне нужно.

– Да, несомненно. Он из бамбукового волокна, с двойной простежкой.

Эдуар гордо нахваливал свой матрас. У них с Сильви не было детей, а потому иной раз о самых обычных вещах они говорили с таким жаром, будто восхищались успехами своего младшенького. Увы, уже на другое утро, проснувшись с дикой болью, я пойму, что никакой чудо-матрас мне не поможет. Но Эдуару ничего не скажу, чтобы не расстраивать счастливого владельца. Они с Сильви очень трогательно старались помочь мне пережить трудное время. Оба были страшно рады, что я у них поселился, можно подумать, им было приятно делать общее дело. Никогда прежде я не видел их такими сплоченными, как в то утро. И даже подумал, что для укрепления супружеской связи нет ничего полезнее несчастного друга.


Было заметно, что они за меня тревожатся. И, в сущности, не зря. Положение, которое я им обрисовал, выглядело совершенно катастрофично. Хотя сам я относился к нему без паники. И был готов спокойно встретить все, что будет дальше. Эта неожиданная уверенность в себе возникла благодаря тому, что я отделал Гайара. Вспышка безумия освободила меня от тяжелого груза. Ведь я столько раз, втайне от самого себя, мечтал послать все к черту. И наконец так и сделал. А раз уж у меня хватило сил на такое, то больше ничего дурного не должно было случиться. Как выяснилось, я напрасно обольщался.

16

Интенсивность боли: 5

Настроение: жить можно

17

Через несколько часов я сидел перед психологом. Я должен был с ним побеседовать, перед тем как меня уволят. Итак, я стал объектом чьего-то пристального внимания. И сразу понял, какой кайф доставляют психопату подобные беседы. На вопрос “Вы сожалеете о вашем вчерашнем поступке?” я, не колеблясь, ответил: “Нет”. Психолог, человек лет сорока, посмотрел на меня с нескрываемым удивлением. Должно быть, привык выслушивать притворные раскаяния, которые делаются в надежде получить выходное пособие. Но ему не хотелось топить меня, и он любезно переформулировал вопрос:

– Вы считаете, что находились вчера в нормальном состоянии?

– Да.

– То есть напали на коллегу, будучи в трезвом уме?

– Более чем когда-либо.

– Буду с вами откровенен, месье. Ваш работодатель, насколько я понял, неплохо к вам относится и хочет найти смягчающие обстоятельства, чтобы, несмотря на увольнение за серьезное нарушение дисциплины, вы все-таки могли получить кое-какие деньги.

– Очень мило с его стороны.

– У вас есть рента?

– Что, простите?

– Ну, вы можете себе позволить не думать о деньгах?

– Что вы, нет, конечно.

– Тогда почему же вы не хотите сделать усилие?

– Какое усилие? Вы спрашиваете – я стараюсь честно отвечать. Точно так же, как сделал вчера, когда поколотил коллегу.

– Что вы почувствовали?

– Облегчение. Своего рода освобождение. Даже спина прошла на несколько минут.

– У вас болит спина?

– Да… и я как раз хотел об этом с вами поговорить. Мы можем встретиться еще раз, но в другом месте?


Несколько сбитый с толку тем, какой оборот приняла беседа, психолог дал мне свою визитку. Договорились встретиться на следующий день. Мое поведение его явно озадачило, а между тем я никогда не вел себя так искренне и натурально. Дело происходило в нашем офисе, и я решил заодно проведать начальника (наткнуться на Гайара я не мог – тот надолго выбыл из строя). Секретарша пропустила меня беспрекословно и с опаской, будто дикого зверя. Одибер при моем появлении поднял голову.

– Простите, что побеспокоил, – начал я.

– Э-э… ничего, пожалуйста.

– Если позволите, мне хотелось бы сказать вам две вещи.

– Прошу вас.

– Во-первых, должен принести извинения. Мне очень неприятно, что я позволил себе такую выходку здесь, в стенах вашего бюро. Поверьте, я вас глубоко уважаю и сожалею, что повел себя недолжным образом, но… так уж случилось… и поступить иначе я не мог.

– А во-вторых?

– Во-вторых, благодарю вас за то, что вы попытались сохранить за мной право на выходное пособие. Я очень тронут.

– Не стоит благодарности. Пусть я старый, выживший из ума зануда, но я прекрасно понимаю, что тут происходит. Вам не стоило так реагировать. Можно было обо всем поговорить. Но теперь уж поздно – что сделано, то сделано, и я вынужден вас уволить.

– Да, конечно.

– Вчера вечером под дверь моего кабинета сунули анонимное письмо, там говорится о том, что за человек Гайар. В общем, это аргумент в ваше оправдание. Скажите прямо: вы подвергались травле?

– …

– Не хотите отвечать? Но, послушайте, я давно вас знаю. И знаю, что вы человек неагрессивный, скорее даже наоборот… немножко… Одним словом, можете сказать мне все.

– Для меня все это позади. Я жду приказа об увольнении.

– Ну, раз так…

Я направился к двери, но на пороге обернулся и сказал:

– Могу я вас еще кое о чем попросить?

– Вы собирались говорить о двух вещах.

– Значит, это будет третья.

– Хорошо, я вас слушаю.

– Незадолго до этой самой драки я работал над одним проектом… речь шла о строительстве небольшого паркинга в Валь-д’Уаз.

– Что-то не помню…

– Естественно – мы ничего не подписывали. Для нас этот проект не представляет никакого интереса. Но я бы очень хотел, чтобы вы занялись им. Пошлите кого угодно, там всей работы дня на два. Пожалуйста, это моя последняя просьба.

– Что ж… ладно… я вижу, вы немножко сумасшедший.

Одибер улыбнулся. Странный финал. За десять лет, что я тут проработал, я, считай, ни разу толком с ним не говорил. Возможно, если б я вот так пришел к нему раньше, вся моя жизнь сложилась бы иначе. Эх, если бы можно было повернуть время вспять!


Через несколько дней после нашей нежданной беседы Одибер уговорил Гайара не подавать на меня заявление в полицию. Попросил его об этом как об услуге – чтобы избежать огласки и не повредить репутации фирмы. Гайар не понял, что таким образом шеф выражал сомнение в его правоте и намекал, что он, возможно, получил от меня по заслугам. Зато большинство сотрудников подумали именно так. Гайар хотел выставить себя жертвой, но все знали, что за десять лет я мухи не обидел. “Нет дыма без огня”, – подумали многие. У коллег возникло подозрение: не сам ли Гайар виноват в том, что я на него напал. Потом сочли сомнительными еще какие-то его действия, и вскоре его продвижению по службе был положен конец. Казалось бы, торжество справедливости, пусть и запоздалое, должно было меня обрадовать. Но нет – этот человек был мне уже безразличен.

18

Интенсивность боли: 5

Настроение: свобода!

19

Я не знал, получу или нет выходное пособие, на что буду жить в ближайшие месяцы, как смогу выплачивать кредит, не имел ни малейшего желания стоять в очередях на бирже труда и вообще ничего не хотел, кроме одного: просто жить и наслаждаться тем, что не надо таскаться на службу. Было только-только за полдень, и мне казалось, что до вечера еще целая вечность. Время неспешно потягивалось, как кошка после сна. Работать не надо, теперь-то я возьму и разрешу все прочие свои проблемы. А раз часть бремени, которое утяжеляло мою жизнь, отпала, то я надеялся, что и спина будет болеть поменьше. Я послал эсэмэску жене, она тотчас ответила. Так странно, что после многих лет совместной жизни приходилось тщательно обдумывать каждое слово, будто наша любовь вдруг стала хрупкой, как стекло. Мы договорились встретиться вечером в ресторане. Что мы скажем друг другу? О чем нам говорить – о прошлом или о будущем? Я не имел понятия. Мы очутились, как принято говорить, на распутье, в точке, из которой расходятся две дороги. После этого ужина мы могли решить расстаться навсегда или не расставаться никогда. Возможны оба варианта. Ведь, по сути говоря, мы сами не знали точно, чего хотим. Мы оба были в том неопределенном возрасте, когда трудно понять, молод ты или стар, счастлив или нет, а потому ждали от ужина чего угодно. По крайней мере я.


Я вернулся в квартиру друзей. Сильви была дома – работала в большой комнате. Эдуар так любил жену и так перед ней преклонялся, что старался как настоящий меценат обеспечить ей идеальные условия для работы. Ради этого он всю жизнь ковырялся в зубах пациентов. Я спросил Сильви, не помешаю ли. Не хотелось ее стеснять.

– Нет-нет, наоборот. Мне очень приятно, что ты тут.

– А-а… – протянул я и понял, что угодил в капкан.

Как все художники, которые не выставляются, Сильви обожала, когда ей под руку попадался зритель. Мой приход был подходящим случаем, чтобы показать все, что она написала за последнее время и чего я еще не видел. В начале нашего знакомства все ее работы меня восхищали. Кроме того, как я уже говорил, я был в нее влюблен. В моих глазах она была высшим авторитетом во всем, что касается искусства. Время, когда мы бродили по галереям, давно прошло, но мы частенько говорили о нем так, словно это было вчера. Некоторые воспоминания не стираются из памяти. Мы всегда оставались близки, но жизнь развела нас, тем более у меня появились дети. Мы были вынуждены существовать по отдельности. С годами взаимная тяга исчезла. В этом, на мой взгляд, не было ничего плохого. Да, мы изменились, но нас связывало общее прошлое.


Я рассказал Сильви о разговоре с Одибером и о своем увольнении. Она испугалась:

– И что же ты теперь будешь делать?

– Не знаю.

– Почему бы тебе не начать снова писать.

– Что-что?

– Писать. Помнишь, ты же раньше писал?

– Да, но… удивительно, что не забыла ты. Ведь это ты тогда меня отговорила.

– Нет. Я просто предостерегала тебя о трудностях такой жизни. А выводы ты сделал сам.

– …

– Честно говоря, хватило самой малости, чтобы ты отступился. Просто струсил.

– Зачем ты мне это сейчас-то говоришь?

– Чтобы ты понял, каким я тебя видела тогда. Правильным молодым человеком, который мне ужасно нравился.

– Да?.. Что ж, ты мне тоже нравилась.

– Знаю! Ну ладно, хватит уже о тебе. Перейдем к вещам поважнее. Давай я покажу тебе свои картины!

Сильви умела припудривать факты иронией – она и на самом деле считала себя центром мироздания. И мне всегда казалось, что надо обладать изрядной дозой эгоцентризма, чтобы год за годом творить и творить, ни на секунду не усомнившись в своем таланте. Она стала показывать мне свои последние работы, и я поражался этой ее невероятной самоуверенности. Можно подумать, ей предстояла персональная выставка в Бобуре[17] и у нее не было другой заботы, кроме как отобрать, какие картины там выставить. Как будто она и не помнила, что пока что они развешаны у нее в комнате, а живет она на иждивении мужа-дантиста. Сильви давно переселилась в какой-то сказочный мир, где многое просто замалчивается. Как художнику ей никогда не приходилось зависеть от приговора критиков; она расхаживала среди своих картин, словно посетитель зоопарка, где на каждой клетке – таблички с полной информацией. Двадцать лет все твердили ей, как она талантлива. Но кто эти все? Муж, родные, друзья и соседи. Примерно раз в пять лет она устраивала выставку в какой-нибудь столичной галерейке. И каждый раз, читая приглашение и биографию художницы, можно было заключить, что она совершила переворот в искусстве гуаши. Или что это ей обязан всеми своими новшествами Джефф Кунс. Мы покупали с каждой выставки по картине (у меня их не меньше десятка). А побуждал – чтобы не сказать принуждал – нас к этому ее безумный фанат Эдуар. Он был способен на все, и попробуй-ка не купи картину, когда сидишь с открытым ртом, а над тобой жужжит бормашина, это жуткое орудие пытки. Поэтому на вернисажах Сильви пожинала обильные похвалы, никто не смел нарушить общий хор минорной ноткой и даже отдаленно намекнуть на истинное положение вещей; все это укрепляло ее в счастливой иллюзии собственной гениальности.


Но почему же я судил ее так строго? Пусть мне не нравились, даже казались безобразными ее работы, какое право я имел порицать ее за то, как она живет? Да, она водила меня от картины к картине и донимала нудными объяснениями, но разве от этого был менее достоин восхищения ее неувядающий оптимизм? Кто я такой, чтоб относиться к ней с презрением, – я, всю свою жизнь бездарно тянувший лямку! Хотел писать, но побоялся и не стал. Увидел, что таланта не хватает, или просто струсил? И робость помешала – вот чего у Сильви нет в помине. Я ни за что не смог бы показывать кому-то свои работы и еще того меньше дергать людей, зазывать их на выставку и ждать, что они скажут. Вот потому-то никогда и никому не дал прочесть ни одной своей строчки. Отдавать то, я написал, на чей-то суд для меня нестерпимо. А вдруг окажется, что это плохо! Да и что я сумел написать? Один большой невнятный черновик и кучу дополнительных заметок. Возьмись я продолжать – как знать, довел бы до конца? Решиться и ступить на путь, который, может быть, ведет в тупик? Но именно этого, работы со словами, мне всегда не хватало. Теперь-то я вижу… Не понимаю, как я жил, отгородившись от своей главной страсти. Зачем так упорно отворачивался от самого важного, убегал от живительного источника? Уверен, потому я и иссох. Отсюда чувство пустоты, отсюда боль в спине. И, чтобы выздороветь, надо вернуть мою жизнь в предназначенное ей русло. Двадцать лет дожидалась меня моя настоящая жизнь.


Пока Сильви вещала, а я вполуха слушал, занятый своими мыслями, прошел целый час, и наконец она мне показала самую последнюю свою работу. Чем эта картина так уж отличалась от всех остальных, я не видел, но Сильви сказала, что это “поворотный пункт” в ее творчестве. И я поверил, тем охотнее, что на этом церемония завершилась. Сильви была в восторге, что просветила меня, я забавлялся, глядя на нее. Но вот она встала прямо передо мной и, глубоко вздохнув, спросила:

– Ну и что ты об этом думаешь?

– О чем?

– Как о чем? О картинах… обо всем, что видел.

– Что я думаю?

– Да.

– Откровенно?

– Конечно.

– Ну, если откровенно, мне ужасно все понравилось.

– Нет, правда?

– Правда. Очень здорово.

20

Интенсивность боли: 2

Настроение: полный раздрай

21

На ужин с Элизой я шел, как на первое свидание. Женщина, которую я так хорошо изучил, которую понимал без слов (может, зря?), вдруг предстала совершенно незнакомым человеком. Не помню, в какой книжке, я когда-то прочитал историю о муже и жене, много лет проживших вместе, которые в один прекрасный день проснулись и посмотрели друг на друга как чужие. Смысл ясен: повседневность – жуткая машина, мы перемалываемся в ней и перестаем видеть своих близких. Вот и наш брак с Элизой уже давно держался только в силу инерции. Я боялся, что наш разговор сведется к неприятному открытию. А чего мне хотелось бы, так и не знал. Я считал, что люблю ее, но это мне не помешало в тот момент, когда она сказала о своей утрате, самой тяжелой для нее, подумать первым делом, не сорвется ли моя поездка. А когда она произнесла слово “развод”, я не бросился сразу ее отговаривать. Мало того – укатив в тот же вечер к Эдуару, уже примеривался, как буду жить без нее. И в общем-то, без особого ужаса. Конечно, как всегда в делах сердечных, я бесконечно метался в разные стороны. Двух минут не прошло – а я уже не сомневался: мы с женой созданы друг для друга. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы наша совместная жизнь взяла и оборвалась, тем более в какой-то пошлой пиццерии, куда Элиза пришла минут на десять раньше меня.


Она показалась мне красивее обычного. Ни с того ни с сего я подумал: “Может, у нее есть любовник”. Да почему бы и нет, раз все у нас расклеивалось. Я сел за столик, не в силах отвести от нее взгляда – так меня поразила ее красота. Просто в себя не мог прийти. Понятно, дело было не в Элизе, а в том, что я теперь иначе на нее смотрел. Лишнее подтверждение избитой истины: мы начинаем ценить человека, когда его потеряем. Элиза встретила меня улыбкой, я улыбнулся в ответ – все как обычно. Не считая одного: я не поцеловал ее, не знал куда. Если в губы – она могла бы отвернуться, и одна эта мысль обжигала меня. А в щеку – нет! Элизу в щеку – нет, увольте. Щека моей жены предназначалась для других, хотя, возможно, вскоре я буду в их числе. В обойме “прочих”, всех, кому положено целовать мою жену в щеку.


Поначалу мы болтали о пустяках, тянули время, не знали, как подступиться к главному. Но запас незначительных тем быстро иссяк. Я мог бы рассказать ей, что меня уволили, и это было бы хорошим отвлекающим маневром, но лучше сначала поговорить о нас, пусть Элиза выскажет, что собиралась. Она так и сделала:

– Я возьму адвоката.

– …

Смешно, но факт: сначала мне послышалось, будто она сказала “авокадо”. Я подумал, она говорит о меню – что хочет заказать. И даже посмотрел было на страницу закусок, прежде чем до меня дошло.

– Адвоката?

– Да. Чтобы сделать все как следует. Ты тоже возьми своего. Или, если у нас не будет разногласий, можно нанять одного.

– …

И это говорит моя жена? Какое прагматичное чудовище вселилось в ее тело? Когда вчера она заговорила о разводе, я подумал, что речь идет о том, чтобы расстаться. Может, даже на время. А если расставаться навсегда, разъединять наши жизни, то мне казалось, надо это делать постепенно. Как-нибудь шаг за шагом – чтобы было не так больно. Она же хотела наотмашь, одним ударом разрубить нашу общую жизнь на две части. Ей, наверно, казалось, что безболезненнее так. У нас были тактические расхождения во взглядах на эту процедуру. Как между теми, кто считает, что снимать повязку нужно осторожно, и теми, кто предпочитает сдирать ее единым махом. Что ж, это по-женски. Женщины всегда опережают мужчин, всегда охотнее берут быка за рога.

– Ты не думаешь, что это как-то слишком быстро?

– Я и хочу, чтобы как можно быстрее.

– Тебе сейчас тяжело…

– Нет… то есть да, конечно… смерть папы повлияла… но я уже давно почувствовала… да и ты тоже… не притворяйся…

– Разве мы были несчастливы?

– Нет, но этого мало для счастья. Мы дороги друг другу, у нас столько общего… но все притупилось, превратилось в привычку.

– Все можно изменить.

– Можно было. Но у меня нет никакой охоты. И у тебя. Прошло то время, когда стоило стараться.

– Но ты меня любила… еще совсем недавно…

– Любила, да, наверное. Так было еще несколько дней тому назад. А потом оборвалось, когда внезапно я сама себе все объяснила. Но на самом-то деле все кончилось гораздо раньше.

– …

– Ты тоже не был счастлив. Я говорю так резко, потому что знаю тебя, вижу насквозь. Ты не реализовал себя, это было заметно всегда. А когда ушли дети, тебе стало еще хуже.

– …


Говорила одна Элиза. Как будто бы читала давно отрепетированный монолог. Я только слушал, и временами мне казалось, что все это происходит в книге. Упомянув о детях, Элиза сказала примерно так: “Наша пара сохраняла жизнеспособность, пока была встроена в семью”. А собственных опор не нашлось. По мне, так надо переждать, возможно, наше счастье еще впереди… впрочем, я уже ни в чем не был уверен. Может, Элиза и права? Конечно, я любил ее, но какой-то безвольной любовью, слишком вялой, как и теперешняя моя реакция. Я не разрыдался, не стал рвать на себе волосы. Конечно, на душе было скверно, но до трагического накала далеко. Как ни смешно, но больше-то всего я огорчался именно поэтому: из-за того, что в такой момент не испытывал эмоций посильнее.


Нам обоим кусок в горло не лез, еда на тарелках оставалась нетронутой. “Сразу видно влюбленную пару”, – проницательно заметил наш официант, определенно сведущий в психологии романтических отношений. Мы дружно покатились со смеху. Впрочем, теперь, оглядываясь назад, я прихожу к мысли, что он был не так уж далек от истины. Между любовной завязкой и разрывом существует немалое сходство. В обоих случаях двое сидят, не едят и молча глядят друг на друга. Я нарушил молчание и опять затянул свою песню:

– Разве мы были несчастливы?

А Элиза в ответ повторила:

– Нет, но этого мало для счастья.

Не знаю, почему я так зациклился на счастье и несчастье. Наверно, потому, что тут, как мне казалось, коренилось главное. Очень трудно заметить отсутствие счастья, когда нет никакого несчастья. Возможно, потому и заговорило мое тело, что разум не подавал сигналов. Спина по-своему хотела обратить внимание на то, как потускнело счастье. Ну а в Элизе импульс жизни всколыхнулся, скорее всего, из-за потери отца.

– Как грустно, – сказал я.

– Грустно, да.

– Я хотел кое-что тебе сказать…

– Что?

– Это особенно важно сейчас.

– Я слушаю.

– Меня уволили с работы. И… надо бы поговорить… Могут возникнуть трудности с кредитом за дом.

– Ну, я как раз тоже хотела тебе кое-что сказать. Год назад, когда папа болел, он положил на мой счет приличную сумму.

– …

– Я не хотела трогать эти деньги. Но теперь – другое дело. Можно будет выплатить весь кредит. И тебе я помогу, если понадобится. Так что не беспокойся.

– …

Довольно странно, что Элиза не спросила, почему меня уволили. Видимо, ей не до того. И так проблем хватает. Но удивительно, как все решилось. Ее отец оплатит наши долги. В каком-то смысле купит дочери свободу от меня. Однако я не стал ничего усложнять. Приходилось принимать ситуацию такой, как она складывалась на сегодня. Я мог бы настоять, что выплачу свою половину кредита сам, но жить-то там будет Элиза. Кроме того, нам нужно было обсудить еще один, куда более важный вопрос.

– А как же дети?

– Они уже взрослые. Поймут. Им главное, чтобы у родителей все было в порядке.

– Думаешь, у нас все в порядке?

– Я не знаю, но мы постараемся, – тихо сказала Элиза.

– …

– …

– Ладно…

– Как спина?

– Спасибо, лучше.

– Так и знала. Причина твоих болей – это я. Мы разойдемся – и узел развяжется.

– Не смей так говорить.

– Я пошутила. Смеяться еще можно?


Конечно можно. Как оказалось, можно даже обниматься. Мы вышли из кафе и долго простояли, прижавшись друг к другу. Блаженство и горечь. Потом Элиза ушла. А я все стоял и смотрел ей вслед, пока она не превратилась в точку и не слилась с темнотой. У меня защемило сердце. Меньше чем за день все перевернулось. Я потерял работу, потерял жену, но боль в спине осталась при мне.

Часть третья


1

Проснувшись, я со страхом вгляделся в свое будущее. Я не понимал, почему мы с Элизой разошлись так спокойно, так равнодушно. Наши чувства незаметно отмирали изо дня в день, пораженные какой-то вялотекущей гангреной. Теперь на меня снова нахлынет жизнь, чреватая превратностями и неожиданностями. Боли в спине, казалось мне задним числом, во многом оправдывали мою заторможенность. Попробуй быть чутким, когда тело постоянно ревет от боли, – ничто другое и не идет на ум. Послушав совета магнетизерши, сегодня утром я шел на прием к психологу – тому самому, что изучал мое личное дело. Наверное, не очень-то серьезно пускаться в дебри анализа с ярлыком кровожадного буяна на лбу. Ну да попытка не пытка. Вдруг инструкция по выздоровлению запрятана у меня внутри? Коли так, дай-то бог, чтобы она была написана по-французски.

Когда я вошел в кабинет, психолог одарил меня широкой улыбкой. Его как будто не смущало, что я отвел душу, измордовав своего сослуживца: похоже, в моем поступке ему виделся не выплеск ненависти, но вполне нормальная реакция человека, которого довели до ручки[18].

– Не ожидал, что вы захотите меня видеть, – начал он.

– Правда?

– Да. Обычно служащие, которым приходится общаться со мной ввиду увольнения, не больно-то жаждут дальнейших встреч.

– Я как-то не задумывался. Мне посоветовали сходить к психологу, и тут как раз объявились вы.

– Вам посоветовали? Кто же это?

– Одна магнетизерша.

– А-а… по поводу чего?

– У меня болит спина.

– …

– …

– Тогда я попрошу вас прилечь, – церемонно произнес он, силясь скрыть свое изумление.

Я подчинился. Вопреки тому, что я всегда себе представлял, страшно не было. Я даже испытывал легкое волнение. Весь этот цирк забавлял меня. Или нет, не то чтобы забавлял. Скорее, нравился. Да-да, когда впервые укладываешься на кушетку психоаналитика, ощущения определенно приятные. Ты чуть ли не радуешься, что у тебя проблемы. Это потом начинается путаница, когда погрязнешь в своих неврозах. Он открыл ящик стола, и, крутанув головой, я углядел, что он достает оттуда блокнот. Наверняка это неспроста. Он мог бы оставить блокнот на столе, так нет же, он выдвинул ящик, как бы символически открывая путь к сознанию. Должно быть, я слишком уж вдумывался в происходящее, но на протяжении всего сеанса я не переставал подмечать детали этой инсценировки, призванной – как предполагалось – подтолкнуть меня к пониманию собственного я. Каждая мелочь имела символическое значение. К примеру, я читал где-то, что Фрейд предписывал пациентам платить за сеансы наличными – это делало процесс трансфера более материальным. Поэтому я запасся мелкими купюрами – думал, чем больше банкнот, тем вернее будет результат. Можно было начинать, устроился я удобно. В кои-то веки в положении лежа у меня не болела спина. Видимо, это и имела в виду магнетизерша: не пролечиться у психоаналитика, а воспользоваться его на редкость удобной кушеткой.


Итак, меня будет слушать человек, которого мне не видно. Интересно, почему психоанализ строится на отсутствии зрительного контакта. То же самое у католиков – наверное, глаза мешают исповеди. Попробуй излить душу под взглядом другого. Во всем этом было одно преимущество: психолог мог заниматься чем угодно, пока я говорю. Мог спать, набирать на мобильнике сообщения, да мало ли что еще? Откуда я знаю, насколько он хорош как профессионал? Если на то пошло, в корпоративные психологи явно идут не лучшие представители цеха; что-то я слабо представлял себе, чтобы Лакан возился с нарушителями дисциплины, определяя, надо ли их увольнять.

– О чем вы хотите говорить? – начал он.

– Не знаю. Вам видней.

– Нет, это вам видней. Что вас сюда привело?

– Спина. У меня болит спина. Я весь извелся.

– Понимаю. Штука болезненная… спина-то.

Я не знал, что ответить на это бесспорное замечание. К счастью, он продолжил:

– Давно это вас беспокоит?

– Дней десять.

– И часто такое случается?

– Нет, первый раз.

– Что-то этому способствовало?

– Нет. Меня уже спрашивали. Я хорошенько подумал. Нет, не было ничего такого. Это случилось на ровном месте, безо всякой причины.

– Посмотрим. Причина непременно имеется. Ко мне не в первый раз приходят с жалобами на здоровье. Корни телесных недугов по большей части лежат в нашей психике.

– …

– Ну-с, для затравки составьте-ка мне список всего того, что вас угнетает.

– Того, что меня угнетает?.. Да вроде бы…

– Послушайте, месье, вы здорово покалечили своего сослуживца… тогда как все вокруг говорят, что вы тихоня, каких поискать… А говорите, вас ничего не угнетает.

– …

– Соберитесь с мыслями, не торопитесь. Подумайте, что у вас в жизни не ладится. Это единственный способ распутать клубок.

– …

– Ведь это именно то, что вам нужно: распутать все болезненные узлы.

– Да нет, мне и вправду… ничего не приходит в голову… не считая… да, вот пожалуй что… у меня были кое-какие неприятности на работе… надо сказать, есть там один человек… ну, громко сказано, человек… скот… самодур… извращенец… интересно знать, какое у него было детство… в общем, я хочу сказать… ни с того ни с сего таким подонком не станешь… форменная сволочь… я несколько месяцев горбатился над одним проектом… а он все это время водил меня за нос… в жизни не переживал такого унижения… раньше у меня всегда были теплые отношения с коллегами… с некоторыми почти дружеские, обстановка на фирме была неплохая… ничего особенного, но все-таки… и вдруг вот этот… как ни назови, все будет мало… с тех пор, как он тут… да нечего здесь, честно-то говоря, распутывать… я сам все распутал – дал ему в морду, и правильно сделал… выплеснул все, что держал в себе… мне стало намного лучше… и я только рад, что больше не работаю… я тревожился из-за денег… да, деньги, тут вы правы, это меня угнетало… ну да потом жена сказала мне, что получила что-то вроде наследства… так что все в порядке… я говорю, “жена”… а на самом деле – уже почти бывшая… я вам еще не сказал, но мы разводимся… ну, то есть я еще не до конца уверен… но она, похоже, настроена решительно… беда в том, что я никак не могу понять, как я на это смотрю. То ли мне горько, то ли гора с плеч. Такое часто бывает? Не знать, что именно чувствуешь… сегодня так, завтра сяк… с одной стороны, я, если честно, отчасти даже рад, что все так складывается… в браке я задыхался… все всегда вдвоем… но как-никак мы были счастливы… в общем, не знаю… вы говорите, нужно распутать клубок… а я не знаю, развод – это будет еще один узел, или, наоборот, мне полегчает… не знаю… в общем, я знаю только, что брак налагает ответственность… особенно когда есть дети… это постоянный напряг… ты должен быть на высоте, ведь ты глава семейства… нужно зарабатывать деньги, цепляться за свою работу… вся эта жизнь меня некоторым образом тяготила… теперь это стало ясно… это ужасно, но я прихожу к мысли, что счастливых часов в ней было раз-два и обчелся… у нас была прекрасная семейная жизнь, но ее погубила рутина… прагматичность… все как по расписанию… и потом, все это сложилось так быстро… слишком быстро… думаю, я просто не успел свыкнуться с мыслью, что я уже взрослый… дети появились так рано… я только-только начал работать… распрощался с юношескими мечтами… я ведь писал… не думаю, что мог бы стать писателем… так, баловался… но меня прямо-таки вытолкнуло в действительность, в размеренную, правильную жизнь… и то, что со мной сейчас происходит, конечно, пугает меня… но в то же время я сознаю, что мне всегда не хватало… чего-то неожиданного… возможности сорваться с места… жить, как говорится, одним днем… к слову сказать, примерно так я сейчас и живу… и был бы рад… если бы не эта гнусная болячка… она отравляет мне жизнь… просто душу выматывает… то, что я устроил тогда на работе, произошло главным образом из-за спины… я просто очумел от боли… я творю такое, на что никогда бы не решился… с ума схожу… и я так и не выяснил, в чем же дело… причина непременно имеется… иначе и быть не может… какой-то должен быть диагноз… из-за этих приступов настроение скачет… сегодня еще ничего… вот сейчас, когда я говорю с вами, спина болит меньше… я бы даже сказал, почти не болит… хотя зря это я… ведь всякий раз, стоит обрадоваться, стоит подумать, что боль утихает, как снова скручивает… еще хлеще… так что, скажем, сейчас более-менее… боль взяла передышку… наверное, потому что я говорю с вами, и меня отпускает… хоть не умолкай… такое чувство, что я должен выплеснуть все слова, что во мне засели… чтобы мне полегчало… излиться, чтобы задышать… действительно, становится легче… когда говоришь… освобождаешься… хорошая у вас работа… сидите себе с блокнотом… ничего не делаете, а людям облегчение… красота… а всего-то и надо, что пара ушей… хотя… наверняка все это гораздо сложней… нужны годы, чтобы научиться слушать… и вообще – солидная профессия… внушает уважение… по крайней мере, ваш отец наверняка не тюкает вас… ну а мой… после разговоров с ним меня всегда мучит чувство спины… ишь ты… хотел сказать, вины, сказал – спины… оговорка?.. это надо записать! Нет, это не оговорка… у вас должно быть специальное слово…

– Не вдавайтесь в теорию. Продолжайте.

– Хорошо… в общем, должно у вас быть слово для таких фокусов, когда подсознание подсказывает нам что-то… ну да ладно, в моем случае не так уж трудно докопаться до отца и наших отношений… вы и представить себе не можете, как это меня тяготит… я говорю, что мне все равно… что я привык к тому, что он постоянно меня унижает… но нет, разве можно это наверстать… любовь, которую тебе недодали… всю жизнь лезешь из кожи вон… хоть он иногда проявляет внимание напоказ… прикидывается на пару минут нежным папашей… это не поможет… не поможет искупить столько лет полного безразличия… я знаю, что вы скажете… мне известны основы ваших теорий… вы скажете, что он воспроизводит… в юности он и правда не то чтоб купался в любви… но разве это оправдание? Я же со своими детьми не такой… я их целую, обнимаю, говорю, что они замечательные, что я люблю их… неужели это так сложно? Разве это не заложено в нас от природы, любовь к своим детям? Безусловная любовь… Как можно не любить своего ребенка?.. Вот и мне иногда хочется наорать на отца… на них с матерью… потому что они ласковы со мной просто из вежливости… а этого мало… все эти невысказанные слова висят на мне мертвым грузом… родительская любовь должна быть неистовой… не удушающей, но неистовой… меня она распирает… бьет через край… я за детей боюсь… когда думаю о сыне, который сейчас живет в Нью-Йорке, я, конечно, горжусь им… но места себе не нахожу… все время трясусь… только и думаю, как бы с ним чего не случилось… я вовсе не из тех папаш, которые душат своей опекой, нет-нет… но я так люблю его… что просто умираю от беспокойства… да, тут тоже надо развязать узел… может, и в этом причина, не знаю… с тех пор как он уехал… у меня словно что-то отняли… это произошло так быстро… телу легче свыкнуться с постепенными переменами, а когда вот так рубят сплеча… может, поэтому и вступило в спину: внезапная реакция на его отъезд… конечно, у детей своя жизнь – но нехорошо это, сбегать на другой край света… я даже повидаться с ним не могу… кажется, только вчера забирал его из школы… только вчера катал его на плечах… я не умел ценить эти мгновения… да, знаю, это банально… но разве мы не имеем права страдать от самых банальных вещей?.. И дочка тоже… тут другое… но опять-таки я не смог принять перемены… она обижается… я до сих пор не удосужился зайти к ней в гости… я почти не знаю человека, с которым она живет… не знаю, почему мне так тяжело дается все новое… наверно, меня просто недолюбили, как по-вашему?

– …

– Так как же?

– Что ж, очень хорошо. Наш сеанс подошел к концу.

– Уже?

– Да.

– И что вы на это скажете?

– Сеанс окончен.

– И… и… мне можно вставать?

– Да-да, вставайте.

– Все равно… спасибо, доктор. Спасибо за все… Как же, черт возьми, хорошо выговориться…

– …

– Вы великолепны.

Моя последняя реплика удивила его. Видно, не часто ему делали комплименты. Он хотел, чтобы мы сразу условились насчет следующего сеанса, но я соврал, что не взял с собой ежедневник. Он сделал вид, что поверил этой смехотворной отговорке. А мне просто-напросто не хотелось тут же брать и записываться на повторный прием. Я одним духом выплеснул то, что копил в себе долгие месяцы, хорошего понемножку. И потом, он сказал самое важное: нужно распутать клубок. Без всяких раздумий я понял, что начать надо с главного: с родителей.

2

Интенсивность боли: 1

Настроение: боевое

3

Тот ужин с кускусом был только разминкой. Старики и бровью не повели, узрев меня на пороге. Как будто не сомневались: раз уж за мной завелись странности, они еще дадут о себе знать. Отец откровенно покосился на мать: вот видишь, мол, я же тебе говорил. Ибо у нас нагрянуть без предупреждения означало грубейшим образом попрать семейные устои. Никто никогда этого не делал. Хочешь повидаться – изволь сначала предупредить. Желательно загодя: родные родными, но всему свое время.

Обычно я не расставался с галстуком. А тут заявился посреди недели, в разгар рабочего дня, весь какой-то расхлябанный – ни костюма тебе, ни вообще чего-либо общего с привычным имиджем.

– А, это ты, – произнесла мать.

– Да, я.

– Ну что, спине-то получше? – тут же подал голос отец.

Весьма неожиданный заход. Значит, отец таки в состоянии удержать в памяти нечто, касающееся моей особы. Правда, запоминались ему все больше мои неудачи. Впрочем, он всегда умел сбить меня с толку, миролюбиво поинтересоваться, как у меня дела, когда мне становилось невмоготу слушать его рассказы о самом себе. Он, как никто, чувствовал, когда собеседник накаляется до опасного предела. С подобного рода людьми невозможно разругаться. Редко, но встречаются такие зануды, способные ювелирно отмеривать дозу своей доставучести[19]. Они топчутся у самой грани вашего терпения, но никогда не переходят ее. У отца мастерски получалось выдергивать из меня уже заискривший запал, сводя на нет любую ссору. Иными словами, он никогда не давал мне дойти до развязки.

– Да… да, получше, спасибо.

– Вот и славно.

– Я избил до полусмерти одного своего сослуживца, и с тех пор мне действительно стало получше.

– …

– Но за это меня поперли с работы.

Мать так и рухнула – к счастью, позади подвернулся стул.

– Нет, это черт знает что, так огорошить мать прямо с порога! Посмотри, она чуть дышит! – взвился отец.

– Скажи пожалуйста, тебя волнует, что чувствуют люди! Это что-то новенькое.

– Что ты несешь?

– Что слышишь! Ты вечно думаешь только о себе. На других тебе плевать. Плевать, что они думают, что чувствуют. Главное для тебя – это ты, ты, ты сам, твоя драгоценная персона!

– Перестань! – взмолилась мать.

Ни слова не говоря, отец посмотрел на меня в упор. Я не мог понять, что выражал этот взгляд: то ли жестокую обиду, то ли молчаливое одобрение тому, что я впервые рассвирепел. Мне померещилось, что в глазах у него зажглась искорка радости. Глубоко-глубоко – на самом донышке… Возможно, я просто неверно истолковал это выражение, которого прежде за ним не замечал, но я чуть не пошел на попятный. К счастью, он спохватился.

– Ты что, сдурел? Что мы тебе сделали?

– Что вы мне сделали? И ты еще спрашиваешь? Да ты посмотри на себя, если можешь! Что ты мне сделал… что ты мне сделал… да ничего… вот именно, что ничего… раз ты даже не в состоянии понять…

– Да о чем ты, в конце-то концов? Я понимаю одно: ты рехнулся!

– Я о том, что ты вечно меня унижаешь. Хоть бы раз в жизни за что-нибудь меня похвалил. Хоть бы раз! Ты просто на это не способен.

– …

– Ну? Попробуй для интереса! Скажи мне что-нибудь хорошее.

– …

– Давай!

– …

– Мне нравится твоя стрижка, – наконец выдавил он.


Я забегал по кухне, повторяя скороговоркой: “Моя стрижка… моя стрижка…” По всему телу разливалась необыкновенная сила. Вот сейчас, сейчас я выплесну все, что меня угнетало, и спина скажет мне спасибо. Нарезав несколько кругов, я остановился перед матерью. Теперь ее очередь.

– От тебя тоже слова не дождешься! Не мать, а черствая корка!

– Довольно! – рявкнул отец. – Родители ему не угодили! Так убирайся к черту! Думаешь, ты у нас подарочек? Куда там! Но мы с матерью скандалов тебе не устраивали.

– Я не устраиваю скандал. Я говорю о том, что наболело. Вы не любите меня. Особенно ты, отец. Так лучше скажи это прямо и честно. По крайней мере, все будет ясно.

– …

– Ну же, смелей!

– Нет… это неправда… я не могу так сказать… – насилу выговорил отец.

– Папа любит тебя… – сказала мама, поднимаясь со стула. – Тебе сейчас приходится туго. У тебя болит спина, у тебя неприятности на работе… Но не думай, что во всем этом виноваты мы с отцом.

– Нечего мне зубы заговаривать. Вечно ты сглаживаешь углы. Но сегодня этот номер не пройдет…

На этот раз в отцовском амплуа амортизатора выступила мама. Но я не попадусь, нет, только не сегодня, главное – продержаться, не раскиснуть раньше времени, я не рехнулся, не озверел, они не любят меня, твердил я себе, не любят, иначе я не стал бы нападать на них. Старики стояли как побитые и смотрели на меня без всякой злобы. Похоже, их больно задело то, что я тут наговорил. Выходит, я же и виноват. Вот в чем подлость: годами сдерживаешься, молчишь, а когда взорвешься, так ты же, выходит, и виноват. Да я уже готов был извиняться. Но тут отец ринулся в атаку:

– Нет, это ты посмотри на себя! Думаешь, легко быть отцом такого сына, как ты? Ты говоришь, тебя все время унижают, но ты сам вечно ходишь с трагической миной. У тебя на лице написано, что ты – жертва. Меня не удивляет, что у тебя разболелась спина. Это вполне в твоем духе – скрючиться от боли… да еще и упиваться ею! Это ж предлог, чтоб тебя пожалели, а тебе только того и надо!

– …

– Ты хочешь, чтобы тебе пели дифирамбы, но, скажи на милость, чем ты их заслужил?

Это был удар под дых. Я думал: рубану родителям в глаза правду-матку – и наконец-то разрублю проклятый узел, а получилось все наоборот. Мне же еще и досталось. Выходит, мы сами виноваты, что нас не любят. Я держался изо всех сил. Ребенка надо любить, каким бы он ни был, и точка! Только у любящих родителей вырастают замечательные дети.

– Ты прав, – произнес я наконец. – Ты абсолютно прав. Я ноль без палочки. Простите, что отнял у вас столько времени. Вы меня больше не увидите.

– Каков артист! И почему ты не пошел на сцену?! – выкрикнул отец. – А еще прибедняешься – не любит он, видите ли, быть в центре внимания – как же! Да ты бы рад часами только о себе и говорить: как у тебя болит спина, какой ты несчастный и какие мы плохие! На целый роман набралось бы!

– …

– Ей-богу, на целый роман!

– Не надо так… не говори, что мы больше не увидимся… – прошептала мама. Она встала со стула и шагнула ко мне, но шла шатаясь, чуть не спотыкалась. Как будто мои слова лишили ее сил. Теперь я опустился на освободившийся стул. А родители остались стоять по сторонам. Меня тоже не держали ноги. Я не знал, что сказать. Неужели я все это выдумал? Неужели и правда я сам во всем виноват? Поди теперь разберись. Чуть погодя я пролепетал:

– Я развожусь…

– …

– Так мы с Элизой решили. Я пока перебрался к Эдуару.

– К Эдуару? Но почему? Позвонил бы нам и приехал сюда… домой… – проворковала мать.

Она совсем не удивилась. Похоже, они с отцом предвидели крах, который я теперь переживал. Как будто мои беды были в порядке вещей – как смена времен года.

– Приехал бы сюда, – повторила она.

– Мне как-то в голову не пришло…

– И напрасно, – отозвался отец. – Ты вот ругаешь нас, и, по правде сказать, все мы не без греха … но семья есть семья. Может, вполне естественно клясть ее, когда тебе плохо. Но мы всегда с тобой.

– Да, мы всегда с тобой, – повторила мать.

Они оба подошли ко мне вплотную, словно хотели утешить. А я вдруг превратился в мальчишку, который проснулся среди ночи от дурного сна. Чтобы окончательно сбить меня с позиций, мать добавила:

– Зря ты так… мы тебя любим.


Я не ослышался. Она так и сказала: “Мы тебя любим”. Я нахамил им, наплевал им в лицо, излил на них свою ненависть, и вот что увенчало сцену: слова любви. Слова, которые я слышал впервые. И не мог понять: то ли они побоялись меня потерять, то ли это новая форма издевательства? Если они теперь и вправду любили меня, то эта внезапная любовь была мне в тягость. Столько лет таились, а потом вдруг на тебе! Как тут поверишь? Вот не думал, что это признание так меня взбаламутит. Я хотел сжечь все мосты, а они мне не дали. Мы, дескать, семья. Мы с тобой. И где тут, спрашивается, хоть какая-то человеческая логика? Зачем я лез из кожи вон, чтобы установить с ними нормальные отношения или добиться, чтобы они ко мне переменились? Слова матери положили конец моим отчаянным попыткам – я ведь с самого детства изо всех сил пытался их понять. Вместо того чтобы признать раз и навсегда: мои родители с приветом и переделывать их бесполезно. Семью не переделаешь, какой бы нелепой, изнурительной, несправедливой, несносной она ни была.


Я сидел пень пнем. В иных жизненных обстоятельствах я бы, может, и посмеялся. Но сейчас у меня язык к гортани прилип. Мы молча глядели друг на друга. Мать первой нарушила тишину:

– Надеюсь, тебе стало легче, когда ты выговорился. Небось отсюда и твои боли. Ты слишком многое носишь в себе, сынок. Взял бы обошел всех, с кем у тебя что-то не так, да и уладил все раз и навсегда.

– Мать права. Нужно всегда все проговаривать.

– …

– Вот, например, мы с ней. Лет десять проходили терапию у семейного психолога. Поэтому у нас все нормально. Сказал бы раньше, что у тебя с Элизой не клеится, дали бы телефон…

– Вы с мамой… ходите к семейному психологу? Правда, что ли?

– Ну да… и, знаешь, помогает… вот ты говоришь, мы такие-сякие, а мы с матерью любим друг друга. И это для нас самое главное.

– Милый… – растроганно сказала мать.

И родители горячо поцеловались под моим изумленным взглядом. Небывалое зрелище! Опять они меня удивляли. Поцелуй был долгим и упоительным. Что ж, хоть один приятный вывод: я был плодом любви. Пускай подсохшим и подгнившим, но все равно приятно быть плодом. Меж тем родители и не думали прерываться, что выглядело прямо-таки нереально. Это было что-то неописуемое. В голове у меня все перепуталось, все чувства взбаламутились и вышли из-под контроля. А родители смотрели на меня и улыбались. Я повернулся и вышел вон. Я пережил одну из самых странных сцен в своей жизни, хотя в конечном счете примерно так заканчивались все мои попытки что-то прояснить – я лишь запутывался еще больше.

4

Интенсивность боли: 5

Настроение: смятенное

5

Визит к родителям не только не успокоил меня, но, наоборот, только растревожил. Одно хорошо: я готов был окончательно признать, что абсолютно их не понимаю. Отец с матерью – парочка НЛО, и, возможно, моя тяга ко всему основательному – реакция на их сумасбродство. Я выучился серьезной профессии, я рано женился, я стал порядочным семьянином – словом, как я вижу теперь, всегда стремился строить жизнь на рациональных началах. У родителей же был какой-то странный сдвиг, редкий и притом неуловимый. Нужно принимать их как есть, и, может, со временем я даже научусь смеяться над их безобидным чудачеством. Во мне забрезжила надежда, что наши отношения удастся утрясти. Наверняка это важнейший шаг к развязке всех узлов[20].


Меж тем спина все не проходила. Хуже того, за порогом отчего дома меня пронзила острая боль. Нервное напряжение, скопившееся за время нашего разговора, теперь отозвалось жуткими спазмами. Я не ожидал, что боль нахлынет с такой яростью. Еще мгновение – и земля ушла у меня из-под ног. Я судорожно зашарил рукой в воздухе, ища, за что бы ухватиться. К счастью, поблизости оказался фонарный столб. Перед глазами все плыло, но в тумане мне померещилась человеческая фигура. Я попытался взмахнуть рукой, и это движение потребовало каких-то сверхчеловеческих усилий. Никто не шел мне на помощь, призрачный силуэт оказался плодом моего воображения. Я продолжал озираться в поисках спасителя, но никого не было. Родители жили на отшибе, в пригороде, застроенном редкими домиками, словно погруженном в этакую социальную эвтаназию. Время рассыпалось на отдельные мгновения, меня закружил водоворот мыслей, как персонажа Мишеля Пикколи из “Мелочей жизни” в момент аварии. Я пробормотал что-то нечленораздельное, глядя, как ширится передо мной вход в сияющий туннель. На меня хлынула бледная, но ослепительная желтизна, смешанная с неправдоподобной лазурью южных морей. И я рухнул, теряя сознание от ошеломительной боли: она вышла из берегов и захлестнула все мое существо.


Очнулся я в карете скорой помощи. На лице была кислородная маска. Интересно, что привел меня в чувство как раз мерный шум насоса, а не суета и беготня, которые, по идее, этому предшествовали. Сидевший рядом молодой парень улыбнулся мне во весь рот:

– Все будет хорошо. Не волнуйтесь.

– …

– Вам стало дурно. Мы везем вас в ближайшую больницу.

– …

– Можете сказать, как вас зовут?

– …

– Как вас зовут? Вы не помните?

– Спина болит… – наконец выдохнул я.

Его лицо вселяло уверенность. Обнадеживало, как улыбки стюардесс, когда самолет попадает в болтанку. Выживем мы, не выживем – так легко поверить, что это зависит от выражения их лиц. Если этот парень улыбается, значит, самое страшное уже позади. Он, верно, радуется, что я пришел в себя. Радуется и, главное, переводит дух. В больнице молодой медик в знак прощания положил руку мне на плечо. Он передавал меня в другие руки. Видно, сам он только доставлял больных. Странно думать, что я никогда больше не увижу человека, принявшего мой первый вдох по воскресении. Он стал ближайшим свидетелем одного из переломных моментов моей жизни и вот теперь уезжает навстречу другим, тоже незнакомым людям, чтобы разделить с ними не менее яркие переживания. Я ведь так и не сказал ему, как меня зовут, – еще не сообразил, когда очнулся. Из небытия все выныривают безымянными. Он тоже не назвал мне своего имени; но лицо его еще долго потом вставало у меня перед глазами.


Через пару часов я уже вытянулся на больничной койке, в одной палате со стариком, лежавшим практически без движения. Он не шелохнулся даже при появлении нового соседа в моем лице. У него была удивительная борода, черная, густая, холеная, шелковистая, плохо вязавшаяся с его обликом. Я попытался завязать разговор – безуспешно. После того паренька из “скорой” он был вторым статистом сегодняшнего дня. Одно его присутствие – как и присутствие всех тех, кто повстречался мне в этот день, – обеспечило ему почетное место в моей памяти. В нас постоянно сочится по капле беспамятство, вымывая воспоминания, но отдельные дни застывают чередой неизгладимых образов. Так вот, каждая деталь тех нескольких часов, каждый пустяк, каждый промелькнувший в коридоре человек – все намертво врезалось мне в память. Что для нас важно, а что нет, решает именно она, наша память. И уж конечно, я никогда не забуду врача, который вошел в палату:

– Как вы себя чувствуете?

– Ничего.

– С вами первый раз такое случается?

– Да. Не знаю, что произошло. В последнее время меня часто мучили боли…

– Бывает, что вполне терпимые, но многократные приступы вдруг вызывают серьезное недомогание. В какой-то момент чаша переполняется…

– …

– Я запросил вашу карту… изучил описание снимков, томограмм, что вы делали на днях…

– И что обнаружили?

– И обнаружил, что у вас ничего нет.

– Быть этого не может. Мне так плохо. Наверняка у меня что-то серьезное. Врачи просто недоглядели. Разве люди теряют сознание вот так, ни с того ни с сего!

– Вполне, если боль очень сильная.

– Я больше не могу!

– Понимаю… но некоторые люди всю жизнь мучаются спиной.

– …

– Послушайте… потерять сознание, конечно, не шутка. Не хочу тревожить вас понапрасну – ведь результаты МРТ не оставляют сомнений.

– …

– Но все-таки день-другой я подержу вас под наблюдением.

Я ничего не ответил. Слова “некоторые всю жизнь мучаются спиной” меня добили. И потом, эта его непоследовательность: сам сказал, что у меня ничего нет, а теперь хочет подержать меня под наблюдением. Очень неуютное выражение. Мы не насекомые. Я не в пробирке. Пусть меня лечат, пусть выслушивают, раз надо, но только не наблюдают. И тут за моим соседом по палате пришли двое санитаров с носилками. Я не совсем понял, то ли ему предстоит операция, то ли его переводят в другую больницу, – во всяком случае, я больше я его не видел. Кровать, на которой он лежал, осталась пустой. В следующие дни я не раз глядел на нее, раздумывая, точно ли у меня был поначалу сосед. В конце концов, он здорово смахивал на привидение.


Через некоторое время (точнее не скажу) явилась моя жена. То есть моя будущая бывшая жена. Ну, то есть Элиза.

– Я приехала, как только мне позвонили.

– Очень мило с твоей стороны.

– Как ты себя чувствуешь?

– Ничего… это все спина… скрутило посильней… и я потерял сознание… ничего страшного.

– Но почему ты не сказал мне, что спина все еще тебя беспокоит?

– Я думал, что уже проходит.

– Думал он!.. Свинтус ты, ей-богу. Молчит, молчит. И вот во что это выливается.

– Да все в порядке, правда…

Элиза присела на краешек кровати. Здорово же она перепугалась. Давно не видел, чтобы она так за меня переживала. В какой-то миг у меня промелькнуло: а что, если эта история снова нас сблизит. Вполне вероятно. Я падаю на улице, и в одиночку мне не подняться. Вспышка боли была как бы окриком тела. Она побуждала нас хорошенько подумать. В том, как Элиза примчалась ко мне, в том, как сидела теперь рядом, мне виделась любовь. Но я ошибался. Это было проявлением привязанности, а не любви. Переход от одного чувства к другому подчас так коварно неуловим, что мы идем по границе, не зная, где мы – уже в Швейцарии или еще во Франции. Некоторые живут так годами, в полной неясности, в душевной неразберихе. Если у меня явная склонность к расплывчатости, то уж Элиза умеет все расставить по полочкам. У нее-то слова всегда найдут свою смысловую ячейку, а у меня они бы годами блуждали вокруг да около.


Чуть погодя, когда я в красках расписывал, что произошло, Элиза вдруг прыснула.

– Ты что?

– Да ведь это случилось сразу после твоего объяснения с родителями. Я так давно его ждала! Ждала, чтобы ты наконец все им высказал.

– Вот как?

– Я всегда пыталась тебя расшевелить.

– Думаю, они просто чокнутые. В любом случае теперь я решил все списывать на это.

– Ты и сам немножко чокнутый. У тебя все не как у людей.

– У меня?

– Да ты посмотри на себя. Когда у тебя болит спина, доходит до обмороков.

– И ты еще не все знаешь.

– А что такое?

– Да нет, в общем, ничего. Я бы так хотел, чтобы боль унялась.

– Бедный мой…

– Они подержат меня под наблюдением…

– Вот как?

– Да. Врач не слишком обнадеживает. Вид у него был неуверенный.

– Спросили бы меня. Уж у меня-то больше всех скопилось наблюдений.

– Очень смешно…

Мы поговорили еще немного обо всем и ни о чем, почти забыв, что находимся в больнице. Ни дать ни взять крепкая пара, благополучно преодолевшая разлад. Но это был не наш случай. У нас не было никакого разлада, и мы ничего не преодолевали. Элиза чудесно выглядела, и я подумал: вот за кем надо бы понаблюдать. А вовсе не за мной. Вдруг то, что представлялось мне поверхностной болтовней двух готовых расстаться людей, показалось исполненным особого значения. В самом нашем согласии было что-то прискорбное. Не нравилось мне это согласие. И у меня невольно вырвалось:

– Ты кого-нибудь встретила?

– Что-что?

– У тебя появился кто-то другой?

– Да нет… нет… Конечно же нет.

Вскоре она поднялась и сказала, что завезет мне кое-что из одежды. Мы еще помогали друг другу. По старой памяти. Я наивно полагал, что наш разрыв пойдет мне на пользу. Что это лишь часть того, что я ныне переживаю: тотального пересмотра всех ценностей, который нужен, чтобы мне стало легче. Но я ошибался. Жизнь без Элизы пугала меня, особенно сейчас, когда она вышла и оставила меня одного.

Я провалялся в палате несколько дней. И, как всегда, стоило мне попасть в руки медиков – все прошло. Меня просвечивали на рентгене, брали анализы крови, проделывали еще черт знает что, предусмотренное страховкой, но ничего нового не обнаружили. Спина не напоминала о себе, как, впрочем, и все остальное: больница была мирком на обочине, и вся жизнь здесь вертелась вокруг приемов пищи. Я ел кашки, смотрел по телевизору всякую дребедень, и, признаться, не так уж мне было плохо.

6

Интенсивность боли: 1

Настроение: заторможенное

7

Забирать меня приехали Эдуар и Сильви. Мы расселись, они спереди, я сзади – точь-в-точь семейная пара с ребенком. Оба мельком посматривали на меня в зеркало заднего вида – как я там. Сидя на заднем сиденье, я безропотно позволял себя везти, покорившись их дружескому участию. Казалось, они просто в восторге от того, как проводят время. Они прямо-таки светились от счастья – давненько я их такими не видел. Эдуар только что не насвистывал. У Сильви только что не румянились щеки от удовольствия. Можно подумать, что мы всей троицей катим за город – провести воскресный денек у озера и устроить пикник. Они искоса поглядывали друг на дружку – под таким углом нежные чувства изливаются сами собой. Все понятно: они укрепляли свой союз на моем горбу. Время от времени я делал страдальческое лицо, всем своим видом показывая: мол, если б не вы…


В комнате, где я в прошлый раз ночевал, все было прибрано и готово к моему приезду. В доме аппетитно пахло моей любимой лазаньей – Сильви постаралась.

– Ты напугал нас, – признался Эдуар.

– Пустяки. Меня еще раз обследовали. И подтвердили: ничего страшного нет. По крайней мере, с точки зрения медицины.

– Спина еще болит?

– Есть немного.

– Но должен же быть какой-то выход. Безвыходных положений не бывает.

– Надеюсь. Но, честно говоря, я все перебрал.

– Послушай, есть у меня одна мыслишка…

– Ну-ну?

Эдуар как будто немножко смутился. Он подошел поближе и заговорил полушепотом:

– По-моему, я знаю, что тебе нужно…

– И что же?

Но в этот момент Сильви приказным тоном позвала нас за стол. Не стоило заставлять ее ждать.

– Ладно, потом объясню, – с досадой выдохнул Эдуар и поскреб себя по щеке.

– Нет, лучше сейчас. В двух словах.

– Нет уж, потом. В двух словах не расскажешь.


Весь обед Сильвии донимала меня вопросами: “Ну что, вкусно?”, “ Ты любишь бешамель?”, “Лучше, чем в вашей итальянской забегаловке?”, “Понравилось тебе?” и так далее. “Да, да”, – отвечал я, дожевывая очередной кусок. Эдуар тоже старался показать, что обед – пальчики оближешь, но ублажение его желудка занимало Сильви куда меньше. И мы все трое неустанно улыбались друг другу, будто снимались в рекламном ролике. Эдуар захотел откупорить одну из лучших своих бутылок, дабы “достойно отпраздновать” мое возвращение, но у меня совсем не было желания пить. Он слегка огорчился и попробовал было настаивать.

– Он же сказал тебе, что не хочет! – отрезала Сильви.

– Ну, нет так нет… в другой раз выпьем, – сдался Эдуар.

Они так старались перещеголять друг друга в заботливости, точно победителю светила золотая медаль. Их внимание меня, конечно, трогало, но, пожалуй, еще больше удивляло. Я видел их в новом свете. Одно дело – знать своих друзей, и совсем другое – жить с ними. Мы дружили больше двадцати лет, но никогда, к примеру, не ездили вместе в отпуск. Мы устраивали совместные ужины, прогулки, выбирались всей компанией в театр, на выставки. Мы делили друг с другом досуг – но не быт. Я всегда видел в Сильви художницу, конечно, творившую за чужой счет, но все-таки художницу, обладающую вкусом и довольно взыскательную к себе; теперь же она предстала в роли маниакально-педантичной домохозяйки, если не сказать домашнего тирана. А Эдуар, заводила и балагур, теперь трусливо поджимал хвост, взвешивал каждое слово и жест, лишь бы не прогневать супругу.

Задыхаясь в тисках дружеского участия, я поймал себя на нехорошей мысли: бывает, что и благодетелям хочется свернуть шею. Я мечтал побыть в одиночестве, чтобы больше не надо было разговаривать, отчитываться каждые пять минут, как я себя чувствую. Их встревоженные взгляды действовали мне на нервы. Перед сном я заперся на ключ. Знак для хозяев – понятней некуда. А то еще нагрянут среди ночи проверить, как я сплю. От их любви и дружбы спасу не было! Хотя в больнице спалось неважно, но належался я досыта. Поэтому теперь сна не было ни в одном глазу. Я схватился за мобильник. Годами я не выпускал эту штуковину из рук, погруженный в виртуальные разговоры иной раз больше, чем в нормальные. Едва ли не все мое общение с людьми сводилось к мейлам и эсэмэскам. Телефон был той ниточкой, за которую всегда могли дернуть. В любую минуту меня могли о чем-либо известить с работы. И когда я жаловался, что необходимость все время оставаться на связи действует мне на нервы, то, конечно, лукавил. Я обожал это: это была моя страсть – и убежище от реальности. Каждую свободную минуту я проверял электронную почту, отвечал заказчикам в воскресенье, надеясь блеснуть перед ними своим профессиональным рвением. Жена иногда выходила из себя, видя, что я без остановки набираю слова, и я каждый раз объяснял ей, что решается дело чрезвычайной важности. Но в последние дни все стало иначе. Я не пользовался телефоном с тех пор, как попал в больницу. Эта вещица, так много значившая для меня, внезапно утратила всякий интерес. Как можно было так засорять свою жизнь? Я попал в кабалу от мобильника, дня не мог без него прожить, и так много лет. Наверняка и это тоже подкосило мое душевное – и физическое – здоровье.


На голосовой почте меня дожидалась масса сообщений. Звонили сослуживцы, друзья, а один раз даже прорезались родители. И сказали примерно следующее: “Надеемся, у тебя все хорошо… Мы как следует подумали надо всем, что ты сказал… Не стоило так из-за этого переживать…” Дальше в таком духе, а под конец даже какое-то ласковое словечко. Что-то вроде “Целуем тебя”, но я не уверен. Что характерно: связь забарахлила как раз в момент изъявления чувств. Поцелуи родителям явно не удавались. Я стер сообщение и перешел к следующему. Надо же, сколько сочувствующих. Волновалась моя секретарша, беспокоилась лучшая подруга Элизы. Глупо так говорить, но я в первый раз ощутил, что меня любят. Зря я считал себя таким уж одиноким. Одни друзья помогали мне, другие обо мне беспокоились. Правда, то, что я сам думал о происходящем (что я делаю решительные шаги и скоро мне станет лучше), никак не вязалось с тем, что виделось им всем (что у меня все плохо: я остался без работы, на грани развода и к тому же загремел в больницу). Потому-то они и звонили: подбодрить несчастного друга.


Под конец в трубке послышался голос моего начальника. Внушительным тоном (как на важных совещаниях с японцами) Одибер просил меня перезвонить: “Мне нужно сказать вам нечто важное…” И даже добавил: “Это весьма срочно”. Любопытно, что же это такое важное. Однако, при всей “срочности”, перезванивать в воскресенье вечером неудобно. Это правило вежливости меня вполне устраивало: говорить с Одибером было как-то неохота. Да и кто он мне теперь! Что бы там у них на фирме ни творилось, что бы он ни хотел мне сказать, чем бы ни обернулась моя драка – все это меня больше не касалось. Мне просто хотелось немного поспать. Легко сказать! Я никогда не пробовал считать овец, и сама мысль вести учет ходячим мешкам с шерстью, чтобы поскорее заснуть, казалась сущей нелепицей[21]. Но теперь попытался – и вот воображаемые овцы, одна другой потешней, заскакали через меня. Да и я тоже хорош – лежу и наблюдаю, как они резвятся. Меня разобрал смех. Спать расхотелось вовсе, но, по крайней мере, почти не болела спина. Овцы отвлекли меня. Не зря, значит, старался.

8

Интенсивность боли: 1

Настроение: совершенно растительное

9

Давно я так сладко не спал. Похоже, новая манера от всего отстраняться пошла мне во благо. Лучшее успокоительное средство – это забыть о злобе дня. Современная жизнь и сон – вещи несовместимые. Мы разучились отключаться. Вот и я без конца смотрел новости; первым узнавал о каждом покушении, политическом заявлении, спортивном достижении. Помимо своей собственной жизни, я жил жизнью миллионов других людей; было от чего измотаться. Но все это позади. Пусть весь мир рухнет в тартарары, я и глазом не моргну. Я снова взглянул на часы: почти десять. Ну и ну. Когда я в последний раз позволял себе так заспаться? Укороченный на несколько часов день стал мне еще милее.


Тут я заметил под дверью записку. Не спеша поднялся, подошел и взял ее. И сразу узнал каракули Эдуара[22]. Он предлагал мне вместе пообедать. И мелко-мелко, в самом низу приписал: “Заодно и обсудим…” Засим следовало длинное, до конца строки многоточие. Тайный сговор – ага! Вчера он хотел что-то предложить для моей спины, но случая поговорить наедине не представилось. Ладно, подумаю потом. Не хочется строить планы прямо с утра. И вообще я провел с Сильви и Эдуаром все воскресенье; неплохо бы и отдохнуть от дружеских объятий. Я валялся и лениво следил за холостым бегом минут. Как вдруг на пороге появилась Сильви – точно все это время подстерегала под дверью:

– Проснулся наконец?

– Да, только что.

– Я сварила кофе. Принести тебе?

– Нет, что ты. Я сейчас встану и приду на кухню…

После таких слов любой нормальный хозяин освобождает помещение. Я же, кажется, ясно сказал… Однако Сильви продолжала торчать на пороге. Стояла и смотрела на меня в упор, не говоря ни слова, так что пришлось добавить: “Иди-иди, я сейчас приду”. Но она пропустила мои слова мимо ушей и шагнула ко мне, как загипнотизированная. Словно повинуясь какому-то импульсу. Села на кровать, по-прежнему глядя мне прямо в глаза. Меня озадачило выражение ее лица. Никогда такой ее не видел. Ни улыбки, ни тревоги – застывшая маска. Зато руки пришли в движение. Точнее, правая рука. Легонько, самыми кончиками пальцев она принялась поглаживать одеяло. Ощупывать мою ногу… ну, я не знаю… Я замер. Я не понимал, чего она хочет. Вернее, понимал, но сам себе не признавался. Впрочем, сомнений уже не оставалось: рука Сильви подобралась к моему бедру. Пальцы елозили вверх-вниз по моей ноге, с каждым разом все ближе подбираясь к паху. Я было отодвинулся, но ласки стали только настойчивее.

И вот Сильви ринулась на меня с поцелуем, выставив вперед губы, как таран. Что не помешало ей прошептать пару жарких словечек – не рискну их повторять. Точно скрытая нимфоманка, годами сдерживавшая похоть, наконец дала себе волю.

– Ты что, спятила?

– Не могу больше. Я так давно тебя хочу.

– Нет-нет! Это невозможно! А как же Эдуар?

– Плевать на Эдуара! Он который месяц ко мне не притрагивается!

Я уткнулся в стенку и уж не знал, как отразить ее напор. Места для маневров было с гулькин нос. Уворачивался, как мог. До Сильви словно не доходило, что ее желание, мягко говоря, не встречает взаимности. И дело не только в желании. Ведь это же подлость. Эдуар – мой друг, а с женами друзей спать не годится. Вероятно, это и есть определение дружбы: быть другом кому-либо значит не спать с его женой. Словом, нет – и точка. А все-таки, подумал я мимоходом, Эдуар-то наврал. У меня еще звучали в ушах его хвастливые речи: как долго они с Сильви остаются пылкими любовниками. Не иначе как нашли способ не приесться друг другу. Я тогда позавидовал ему и почувствовал себя виноватым за то, что мы с Элизой давно уж не испытываем безумной страсти. Я терзался не оттого, что желал других женщин, а оттого, что меньше желал свою. Что может быть трагичнее, чем идти рука об руку, разделять друг с другом все радости жизни (детей, счастливые воспоминания, минуты нежности) и в то же время постепенно утрачивать телесное влечение. Мне казалось, что жизнь устроена несправедливо, и рассказы Эдуара заставляли еще острее переживать наше эротическое увядание.

Теперь я узнал, что это было вранье. Ибо я не сомневался, что Сильви говорит правду: тело не лжет. Убеждать, что тебе живется лучше других, недостойно друга. Хотя я понимал, что, прежде всего, Эдуар обманывал самого себя. Наверное, находил утешение в том, чтобы расписывать мне свою якобы бурную жизнь. Меж тем как все эти мысли теснились у меня в голове, Сильви не оставляла попыток сломить мое сопротивление.

– Да прекрати же, я не хочу, – твердил я.

– Раньше ты говорил по-другому! Только об этом и мечтал!

– Это было двадцать лет назад…

– Ну вот, я тебе даю то, что ты так хотел… наконец-то…

– …

И не поспоришь – так оно и было. Во времена наших первых встреч с Сильви я постоянно бредил ею. Взрослая, свободная девушка – мечта любого желторотого юнца. Но, как я уже говорил, эти фантазии улетучились с появлением Эдуара. Лучшее средство излечиться от страсти – это узнать, что твоя возлюбленная вышла замуж за дантиста. От такой новости желание тотчас делает кульбит и превращается в свою противоположность. И вот теперь Сильви пыталась раскочегарить давнишнее пламя и что есть силы дула на погасшие угли. Чтобы не обидеть ее, я ссылался на мораль. Все твердил: “А как же Эдуар?” И Сильви, точно протрезвев или застыдившись, резко выпрямилась. Видимо, больше всего ей хотелось повернуться и уйти. Но она все же сумела пробормотать:

– Извини, не знаю, что на меня нашло.

– Ничего страшного.

– Пожалуйста, забудь это минутное безумие.

– Ну конечно, конечно…

Она медленно поднялась и выскользнула из комнаты.


Итак, она сослалась на временное помрачение рассудка, невольный и, стало быть, простительный порыв. Она не виновата. Это ее тело вышло из-под контроля. У меня было чувство, что она бросилась на меня от безысходности, как кричат караул. У одних бывают суицидальные порывы, у других – чувственные. Я вовсе не имею в виду, что переспать со мной – все равно что совершить самоубийство. Но в ее поползновении сквозило какое-то отчаяние. Женское смятение. Она была в опасном среднем возрасте. Еще не старость, но уже не молодость. В ее теле взыграло нечто посильнее заурядной неудовлетворенности. Что-то в ней переломилось после этой сцены. Вскоре она решится на такое, чего никто не ожидал.


Через некоторое время я пришел к Сильви на кухню. Она сидела на низеньком красном табурете не шевелясь. Я подошел к ней и потянул ее за руки. Мы постояли лицом к лицу и понемногу заулыбались. Я обнял ее. Наши двадцать лет дружбы можно было свести к этим товарищеским объятиям. Мы помедлили еще немного. Ну-ну, все в порядке.

10

Интенсивность боли: 0,5

Настроение: неприкаянное

11

Отправляясь обедать с Эдуаром, я забрал с собой все свои вещи. Сильви поняла, что я не вернусь. Оставаться тут я больше не мог. А куда податься, пока не знал. Впрочем, мне нравилась эта неопределенность. Не знать, где заночуешь, – в моей правильной жизни такое выпадало нечасто. Я стал кочевником в родном городе. Что ж, не беда, сниму номер в какой-нибудь гостинице. С меня все как с гуся вода. Я сам удивлялся этой полнейшей невозмутимости и лишний раз утверждался в мысли, что недуг мой психосоматической природы. Надо просто расслабиться, уладить все неурядицы – и боль пройдет.

Однако болезнь оказалась куда зловредней. Стоило мне подумать, что я иду на поправку, как поясница снова принималась ныть. Тело не позволяло забыть о себе, шептало: “Нет, еще не все”. Спина терзала меня, как совесть – Раскольникова. Я должен претерпеть свой недуг – смысл этого выражения становился мне совершенно ясен. Надо просто покорно ждать счастливого часа. Но всякий раз, когда боль возвращалась, я все больше и больше падал духом. Что может быть хуже рецидива (само словечко чего стоит!), нового приступа, когда ты уже думал, что выкарабкался. Я опустился на скамейку, и моя давешняя безмятежность растворилась, как незнакомец в толпе. Недолго же я блаженствовал. Меня швыряло из крайности в крайность. Как все слабые люди, я был подвержен циклотимии – скачкам настроения в зависимости от физического состояния. Мало-помалу мной завладели черные думы. Только что я упивался своей удалью (не знаю, где преклонить голову, – подумаешь, горе), и вот теперь в голове завертелся целый сонм вопросов. Чем заняться? Как зарабатывать на жизнь? Не ждет ли меня инвалидное кресло? Вдруг я заприметил неподалеку бомжа – словно живую иллюстрацию к своим тревогам. Это был мужичок лет пятидесяти… или меньше? Может даже, он не старше меня? Почем мне знать? Жизнь на улице кого хочешь состарит. Год бродяжничества на десять тянет. Как не разглядеть в этом знак? Этот мужичок – я сам. То, к чему я иду. Это ясно как день. Как я ухитрялся до сей поры закрывать глаза на то, что меня ждет? У меня ничего больше нет: ни работы, ни жены, ни денег, дети живут сами по себе и скоро совсем от меня отвернутся. Да и как не стыдиться такого отца? Отца-психопата, нытика, который никому не нужен – никто его не любит и не берет на работу! Чем больше я об этом думал, тем больше узнавал себя в том несчастном. Глаз с него не сводил. Какая-то женщина подала ему десять центов. Ну, может, не десять, отсюда не разглядеть, но явно какую-то мелочь. Толика участия, разумеется, лучше, чем ничего, но чему поможет эта капля в море. Десять центов, не больше… И в благодарность он одарил ее широкой, широченной улыбкой. Зубов почти не было, ему не на что лечиться, он скоро умрет. Вот потому-то он и улыбается женщине, бросившей ему десять центов, лебезит перед ней, как пудель на задних лапках. Я чуть не кинулся ей вслед, чтобы в свой черед поблагодарить: мне казалось, это мне подали монетку. Спасибо тебе, добрая душа, – ведь остальные люди на меня уже не смотрят и больше не посмотрят никогда.


И тут произошло нечто невероятное.


Жизнь, с ее патологической тягой к контрастам, подкинула мне новость, развеявшую в один миг зловещие фантазии. Итак, я сидел на скамейке и все глубже погружался в пучины безысходности – признаться, порядком драматизируя. Есть что-то приятное в том, чтобы пророчить себе катастрофический конец, проигрывать в мыслях наихудший сценарий. Взрослым это подчас необходимо, ведь они разучились плакать, как дети. Разучились выплакивать свои горести и сомнения. И вдруг меня вернул к реальности телефонный звонок. На экране высветилось: Одибер. Из-за утренней сцены с Сильви я совсем забыл позвонить ему. А он же говорил о чем-то срочном. Я взял трубку:

– Алло?

– Здравствуйте. Не отрываю вас?

– Нет-нет, что вы.

– Вы получили мое сообщение?

– Получил… извините… не смог перезвонить раньше… я не совсем здоров.

– Понятно. Надеюсь, вам уже легче.

– Да, спасибо. Думаю, обойдется.

– Что ж, тем лучше. Здоровье важнее всего.

– Вы совершенно правы.

– Я хотел кое-что сказать по поводу вашего увольнения.

– …

– У меня очень хорошие новости.

– О-о?

– Опустим подробности, но ваш сослуживец не станет подавать на вас в суд. И нам удалось изменить формулировку приказа – вы не будете уволены за грубое нарушение дисциплины.

– Спасибо.

– Следовательно… учитывая ваш многолетний стаж у нас на фирме, вы получите некоторую сумму, на которую сможете прожить, пока не вернетесь к работе.

– Пока не вернусь?

– Н-да, так сказать… У вас будет время оглядеться.

– Оглядеться?

– Угу… Ну что, обрадовал я вас?

– Да, очень даже… даже очень! Спасибо вам за все.

– Не стоит благодарности.

– …

– Нам будет вас не хватать, – добавил он, прежде чем повесить трубку.

Я замер с телефоном в руке. У меня все это в голове не укладывалось. Изумляло не столько то, что Одибер, как я понял, сделал все возможное, чтобы смягчить условия увольнения, сколько его радостный – да что там, – сердечный! – тон. Мне не верилось, что он мог сказать: “Нам будет вас не хватать”. Я проработал под его началом больше десяти лет, и хотя ни холодным, ни нелюбезным он не был, теплоты в нем тоже не чувствовалось. Он всегда держался со служащими на расстоянии, из бегая завязывать с кем-либо дружеские отношения. Я понимал теперь, что такова его профессиональная тактика; в жизни он совершенно другой человек. Видимо, утром, приходя на работу, он прятал свою настоящую личность в портфель. Офис – это особый мирок. Театрик со своими трюками и обманками, где каждый играет роль, положенную ему по чину. Я понял правила, когда уже вылетел из игры. Это определенно мое главное свойство: без конца отставать от действительности[23]. Моя беда в том, что я не смог постигнуть эту действительность, когда продвигался по службе, не замечая, сколько подлости клубится вокруг. Не то чтобы я не догадывался о вывихнутости этого мирка, но из-за своей неспособности натянуть личину в конечном счете не разглядел, что меня подсиживали. Никаких сожалений я не испытывал: я не пригоден к штурму карьерной лестницы. Мне не хватало дипломатичности, актерских способностей, у меня не было дара быть другим. Я постоянно чувствовал, что обречен быть самим собой и выше головы не прыгну.


Прошло еще несколько минут, прежде чем я осознал, что именно подразумевал этот разговор: по всей видимости, я получу солидную компенсацию. А также смогу претендовать на пособие по безработице. Не успела на меня свалиться новость о наследстве жены, так теперь еще и это: материальные препоны рушились одна за другой. Как минимум два-три года я смогу бездельничать. Это не входило в мои планы, но можно было не спешить срочно искать работу. Я стал думать, на что бы потратить эти деньги, но хоть бы что шевельнулось. Ни прихоти, ни желания. Отправиться в путешествие? Даже этого мне не хотелось. При мысли о том, что нужно куда-то ехать, я заранее лишался сил. Не хотелось ровным счетом ничего. В общем-то, так было всегда. Я никогда не был транжирой, не из скупости, но просто потому, что был глубоко безразличен ко всякого рода покупкам. Я и представить себе не мог, что мне когда-либо доведется жить без жены, без детей, без работы и не тревожась о хлебе насущном. Сколько раз в жизни нам выпадает возможность пожить в свое удовольствие? Со мной такого еще не случалось. Начиналась новая полоса.

Годами я жил под гнетом денег, налогов, всевозможных необходимых трат. Сколько раз просыпался среди ночи, потому что мое подсознание продолжало вести лихорадочные подсчеты. Я размышлял о ставках по своим кредитам, думал, что и куда повыгоднее вложить, вычислял, какие налоги сулят мне перестановки в правительстве, с ужасом думал об увеличении дополнительного медицинского страхования, и кстати же вспоминались счета за газ, страховка на машину, плата за обучение сына, дни рождения всех на свете и причитания Элизы: “Когда же мы наконец перекрасим ванную?” Я без конца мусолил все эти вопросы, но безотчетно, сам того не ведая, как если бы токи тревоги самовольно циркулировали по нашему телу. Только узнав, что освободился от материальных пут, я понял, кожей ощутил, в каком страхе, в какой подавленности прожил все эти годы. И вдруг наступило освобождение. Мне стало лучше. Определенно лучше. Видно, моя спина тоже несла на себе бремя денежных забот. Конечно, главная причина моего недуга крылась не в этом, но спину слегка отпустило. Захотелось зайти в первый попавшийся магазин и купить что попало. Обыкновенно я так долго взвешивал “за” и “против” при любой покупке, что в конце концов приходил к убеждению, что мне ничего не нужно. Хотя понимал, что лукавлю. Мы только и делаем, что лжем себе, стараясь соразмерить запросы и возможности. Единственный способ уберечься от горечи. И вот теперь желания внезапно пробуждались во мне, свободные, не скованные сиюминутными нуждами. Я шел и раздумывал обо всем, что смогу купить. В первом же банкомате я снял с карточки пятьдесят евро. Поднес купюру к глазам и некоторое время разглядывал. Потом вдруг повернулся и зашагал назад, туда, где меня застал звонок Одибера. Бомж сидел на прежнем месте и, вероятно, собирался просидеть здесь весь день. Я подошел и протянул ему купюру. Он одарил меня такой же улыбкой, что и давешнюю женщину. Величина подаяния, похоже, была ему безразлична. Важно было участие. Я рассказываю об этом не для того, чтобы щегольнуть великодушием или альтруизмом, хоть мы нередко кичимся добрыми делами, извлекаем из них удовольствие, замутняющее простой порыв помочь ближнему, – нет, я не пытаюсь набить себе цену, ведь на самом деле меня просто-напросто не покидала уверенность, что этот человек – я сам.

12

Интенсивность боли: 2

Настроение: я не нищий!

13

Некоторые люди никогда не меняются. Просто чудо! Эдуар – самый одинаковый из всех, кого я знаю. Время не властно над ним. Замечательное качество для друга. У него неизменно ровное настроение. Интересно, не в профессии ли тут дело. Нужна некая доля отрешенности, чтобы день-деньской не вылезать из чужих ртов. Любой дантист наверняка немножечко буддист. Итак, Эдуар встретил меня со своим дежурно-невозмутимым видом, этакий божок Привычных Будней. У меня же так и стоял перед глазами утренний натиск его жены. Мне хотелось держаться с ним еще теплей, чем обычно. Я стал расспрашивать его о жизни, но так неуклюже, что пробудил у него подозрения:

– Все хорошо? У тебя точно все хорошо?

– Ну да.

– Не нравишься ты мне сегодня…

– Это еще почему?

– Вопросы задаешь ни с того ни с сего… Хочешь знать, что у меня да как… все тебе расскажи до мелочей…

– Ну и что с того? Ведь мы же… друзья.

– А раз друзья, значит, скажи мне правду.

– Какую такую правду? – промямлил я.

– Правду о твоем состоянии. Тебе что-то сказали в больнице, да?

– Нет.

– Точно?

– Да говорю же тебе.

– Ну, ты меня успокоил. А то нагнал тоски своими расспросами. Как будто пришел попрощаться.

– …

Похоже, я перегнул палку. Но попробуйте-ка держаться запросто с другом, жена которого чуть не затащила вас в постель. А он ни сном ни духом – решил, что мне поставили мрачный диагноз. Вот вам пример человеческих отношений: если ты проявляешь заботу о ближнем, значит, что-то скрываешь. В сущности, мне было не о чем беспокоиться. Эдуар никогда не отличался особой проницательностью; мне всегда нравилась в нем эта черта. Подчас казалось, он живет на облаке. Он словно ухитрился прихватить во взрослую жизнь частичку детства. Впрочем, это у нас было общее. Несмотря на сложившуюся карьеру и круг забот, мы дружили как двое мальчишек. Нам так и не удалось в полной мере остепениться. К примеру, мы оба принадлежали к той довольно редкой категории мужчин, которые в галстуках смотрятся клоунами.


Но вернемся к существу нашей встречи. Со вчерашнего дня Эдуар жаждал поделиться со мной каким-то соображением.

– Это по поводу твоей спины, – начал он.

– …

– Вот, значит… ты уже много чего перепробовал… но упустил самое важное.

– Вот как? Что же?

– Главное в жизни мужчины – это сбросить сексуальное напряжение.

– …

– Ты как-то обмолвился вскользь, но я уловил, что у вас с Элизой в постели уже не ахти.

– Да, но… не то чтобы совсем…

– Ну а теперь вы расстались, и самое время об этих делах поразмыслить.

– То есть?

– Ты перепробовал врачей, психологов, магнетизерш и не знаю уж что еще. И все без толку. Профессионалка – вот что тебе нужно.

– Профессионалка в какой области?

– В области… секса, – зашептал он, оглядываясь по сторонам, хоть ресторан уже почти опустел.

– Ну уж нет! Вот чего мне нисколько не хочется!

– Мало ли, хочется, не хочется. Говорят же тебе, для здоровья. Тебе нужен голый секс, без тормозов, очертя голову… по-животному.

– …

– Только не говори, что никогда об этом не думаешь.

– Представь себе, не думаю. Мне было хорошо с женой. А теперь у меня и без того хлопот полон рот, чтобы еще роман завязывать.

– Никто и не говорит о романе. Делов-то на час. Заплатил, и готово.

– Сам-то пробовал?

– …

– …

– Я? Это я-то?

– Да, ты.

– Нет, что ты, я же говорил тебе, что у нас с Сильви как у молодоженов…

– Да-да, знаю, – сказал я, чтобы не развенчивать его ложь. По глазам было видно: он не сомневается, что так оно все и есть на самом деле. Вот что значит убедительная сила лжи: через какое-то время сам начинаешь верить.


На протяжении всего обеда Эдуар упорно твердил об одном и том же. В конце концов я и сам задумался. Так уж ли я преуспеваю на интимном фронте? Правда ли моя сексуальная жизнь в полном порядке? Или она превратилась во что-то рутинное, рациональное, не дающее никакой свободы, никакого воспарения? Обычно после секса я сразу засыпал. С чувством телесного комфорта, благотворной разрядки. Что еще нужно? Однако разговор с Эдуаром заронил во мне сомнения. Что, если мое недомогание действительно проистекало от какой-то подспудной неудовлетворенности. С годами желание понемногу выветривалось из нашего брака, но я не чувствовал, чтобы мне чего-то недоставало. Мне нравились женщины, я охотно смотрел на них, но не сказать, чтобы рвался кого-нибудь подцепить. Теперь же я готовился обходиться без секса до тех пор, пока снова не полюблю, и это не причиняло мне особых неудобств. И без того забот хватало. Постоянная боль в спине отгородила меня от чувственных удовольствий. Может, Эдуар говорит дело? Может, поцелуи, ласки, оргазм способны разжать железную хватку страданий? И ключ к развязке запрятан в женском теле?


Достаточно краткого экскурса в историю, и станет ясно, что сексуальная свобода была и остается панацеей от всех бед. Все просто: при каждом кризисе мы продвигаемся еще на один шажок в раскрепощении нравов. Нефтяное эмбарго сделало возможной легализацию абортов (1974). Политику жесткой экономии после девальвации подсластили первые порнофильмы (1984). И так далее – вплоть до нашего времени, пораженного глубочайшим кризисом. Что же мы делаем? Мы возвращаемся к ценностям любви. Все давай жениться. На улице совершенно незнакомые люди предлагают вам обняться – free hugs[24]. Обществу, видно, и впрямь приходится худо, если в нем так остервенело любят друг друга. Все как будто увязывалось. Я нуждался в любви, мне нужно было выплеснуть то, что я по безволию копил в себе. Да, Эдуар прав: боль в спине говорила… громко кричала об эмоциональном голоде. И все-таки я как-то не думал связываться с профессионалкой. Но мой товарищ настаивал:

– Когда так больно, нужна умелая женщина.

Оказывается, есть такой сайт, где можно все найти: и объявления, и отзывы предыдущих пациентов… то есть клиентов.

– Девочек оценивают. В чем они ого-го, в чем так себе. Насколько вообще обходительны. Честно ли отрабатывают или халтурят. И много еще чего…

– …

Его как будто и не коробило, что можно вот так оценивать человеческое существо. Заметив мое замешательство, он добавил:

– Это везде так. Учителей оценивают. И даже зубных врачей.

– Серьезно?

– Да, есть сайт, на котором пациенты оставляют отзывы. Ничего не поделаешь, теперь всюду рулит рейтинг. Если собираешься в театр, в кино или приглядываешь гостиницу, смотришь сначала, что сказали другие.

– …

– Ну так вот, это касается и проституток.

Понимал ли Эдуар, что вид у него был, мягко говоря, поднаторевший? Я притворился, будто не усматриваю в этой его осведомленности ничего подозрительного. Когда мы поели и вышли на улицу, я сказал ему, что переселяюсь в гостиницу.

– Но зачем? Оставайся у нас, сколько пожелаешь.

– Мне надо немного побыть одному. Со мной такого никогда не бывало.

– А-а… В любом случае, захочешь вернуться – милости просим. Ты знаешь, мы рядом.

– Да, я знаю.

– Сильви расстроится.

– …

– Она с таким удовольствием возилась с тобой, готовила тебе всякие вкусности… Ну, знаешь ее… она у меня чувствительная…


Я пошел куда глаза глядят, подыскивая себе гостиницу. Я был туристом в своем собственном городе. Случалось, конечно, что я мечтал послать все к черту и вырваться из житейской круговерти. У кого не бывает таких мыслей! Изменить жизнь, начать все сначала. Но у меня бы никогда не хватило духу. И вот судьба сама решила за меня. Я вдруг оказался совершенно неприкаянным. Почти не понимал, что чувствую. Я не был ни счастлив, ни несчастлив. Мое существование перешло в какую-то особую и, надо заметить, безболезненную фазу. Я боялся, что просто-напросто зачерствел, но тут было другое. Теперь я стал пассажиром на корабле своей жизни. Не стоял у штурвала, а просто находился на борту, отдавшись ходу событий. Моей спине эта непривычная летаргия была явно по вкусу. И почему я столько лет портил себе кровь из-за пустяков?

Я стоял перед какой-то гостиницей. Невзрачное заведение под вывеской “Пирамиды”. Я вошел. За стойкой, где записывают постояльцев, – никого. Поскольку звонка не имелось, я звучно прочистил горло – первое, что пришло мне в голову, чтобы обозначить свое присутствие. Откуда-то вынырнул мужчина лет пятидесяти. Смуглый, с пышными усами и носом в форме равнобедренного треугольника, он был похож на египтянина. Этим наверняка и объяснялось название гостинички.

– Прошу прощения, я занимался отчетностью.

– Что вы, ничего страшного.

– Чем могу помочь?

– Я бы хотел снять номер.

– На ночь?

– Да, а может, и на подольше.

– Что же, прекрасно, как скажете, – ответил он, как будто чуть удивившись, что здесь можно задержаться на несколько дней.


Он проводил меня в номер, который показался мне чудесным. В нем не было ничего примечательного, и он скорее был тесноват. Но окно выходило во внутренний дворик, с виду очень тихий. Такие гостиницы можно увидеть в фильмах семидесятых годов, в жизни они почти перевелись. Кровать, письменный стол, кресло: что еще нужно для счастья человеку непритязательному! Санузел был соответствующий: функциональный. Ничего лишнего. Я сказал, что меня все устраивает. Мой провожатый сообщил, во сколько подают завтрак, и вышел из комнаты, прибавив: “Хорошо вам отдохнуть”. Значит, вид у меня был здорово измочаленный. С одной только сумкой, небритый – всякий подумает: человек в бегах.


Я вытянулся на кровати. Матрас был мягковат. Я боялся за спину. Тем более что боль снова давала о себе знать: сказывался утомительный день и мои хождения. Не считая этого, я чувствовал себя, в общем, неплохо, но мне еще столько всего предстояло. Этот номер был островком в бушующем море. Я, конечно, привирал, когда говорил, что в моей жизни наступает интересная пора. Меня пугало то, что ждало впереди.

14

Интенсивность боли: 3

Настроение: туристическое

15

В конечном итоге ночь прошла более или менее гладко. За завтраком я перекинулся парой любезностей с хозяином заведения. Оказалось, он не египтянин, а грек. Он замолчал, но почему-то так и не трогался с места. Словно хотел убедиться, что я выпью свой кофе до дна. Мне не оставалось ничего другого, как изобразить на лице интерес и полюбопытствовать:

– А почему вы назвали гостиницу “Пирамиды”?

– Из честолюбия. Пока что я у подножия пирамиды.

– …

– Но скоро у меня здесь будет как в “Ритце”.

Я не совсем понял про пирамиду, но вещал он с апломбом. Меня всегда восхищали люди, которые так непоколебимо верят в свое будущее. Зазвонил телефон, и он поднялся, извинительно приложив руку к груди. Слава богу, не придется продолжать разговор. Терпеть не могу болтать по утрам, да еще и с мужчиной, к тому же усатым. Чуть погодя в зал вошла пара немецких туристов. Мы поздоровались сердечно и по-свойски, будто у нас была общая тайна. Сон под одной крышей сближает людей. Я вышел из-за стола, сожалея, что не знаю ни слова по-немецки, притом что он всегда казался мне самым красивым языком на свете. И даже самым чувственным.


Я зашел домой, вернее, туда, где раньше жил. Всегда непросто определить свои отношения с местом или с человеком, когда разрыв еще свеж. Я забрал кое-какую одежду, книги, компьютер и еще до обеда вернулся в гостиницу. Отныне я сам должен измысливать себе занятия. Мы так часто клянем свою работу, но благодаря ей можно не думать, на что потратить время. День лежал передо мной как чистый лист бумаги. Я сел за письменный стол, включил компьютер и открыл новый документ “ворд”. Начинай, с чего хочешь. Я все оплакивал свои несостоявшиеся планы написать книгу. Не заблуждался ли я, часом? Сколько лет прошло. Может, я просто выдумал эту сторону своей жизни. Может, просто кутался в плащ загубленного художника. Внушил себе, что бросил все ради насущных нужд. Но по правде-то, если человек действительно хочет писать, он пишет. Это применимо не только к творчеству. Нельзя при первых же сомнениях взять и все бросить. Да я хоть вообще приступал к нему, к этому роману из времен Второй мировой? Что-то ни строчки не застряло в памяти. Помнилась только поза юноши, вынашивающего замысел книги. Лестная игра в писателя.


И вот теперь сошлись все условия, чтобы дать волю этой неутоленной страсти. Я сидел перед компьютером, в обстановке идеальной для сочинительства (в гостиничном номере), располагал временем и деньгами… и что же? И ничего. Я не мог выдавить из себя ни единой фразы. По той простой причине, что взялся за перо от нечего делать. Пишут не потому, что жизнь оставляет вам свободное время. Когда есть что сказать, то возможность находится. У меня же не было ни настоящего призвания, ни даже стоящей мысли. Я понимал теперь, что все эти годы сам себя водил за нос. Годами говорил себе, что, если бы не жизненное бремя, я бы вовсю писал свой роман. Вранье все это. Нет никакого романа, нет и не было.


В смятении я начал бесцельно бродить по интернету. Пришлось вылезти из-за стола и растянуться на кровати, потому что заныла спина (я не мог больше сидеть на жестком стуле). Долгое время я просто убивал время. И в конце концов решил наведаться на сайт, про который говорил Эдуар. Какие угодно женщины предлагали все, что угодно. Я тотчас понял, что моя половая жизнь была насквозь традиционной – пресные прогулки по проторенной тропке. Я так мало экспериментировал. Разглядывая снимки, я заводился все больше и больше, а боль как рукой сняло. Однако обстоятельные комментарии по поводу профессионального диапазона девиц все же вызывали у меня брезгливое отторжение. О какой-то украинке – один из клиентов назвал ее “спецом автотраха” – я прочел: “Ее стиль – офис-тачка-случка”. Мне открывался новый мир. Мое внимание привлекла африканка, назвавшаяся Экзотической Кармен. Под псевдонимом шла многообещающая приписка: “95D – мечта!” Под фотографией подробно расписывались ее умения, что она делает, а что нет. Я полистал еще другие странички, но возбуждение понемногу спадало. Примелькавшись, голые красотки начинали казаться какими-то синтетическими, эротика испарялась.

За последние десять лет я пару раз захаживал на порносайты, смотрел картинки или видеоролики, но скорее случайно. Никогда особенно не увлекался порнографией. Разве что когда-то по молодости купил несколько киношек и пересматривал их до одурения. И вот тебе на – в сорок лет вдруг разохотился. Ну да ладно, где наша не пропадала: эротика так эротика, главное – облегчить боль. В общем-то, я и не прочь был испытать, каково это – с профессионалкой. В итоге я набрал номер Экзотической Кармен и, теряясь, промямлил в трубку несколько вопросов. Она освобождалась через час. Как раз чтобы мне собраться и доехать. Жила она в Шато-Руж, в XVIII округе. И все свои координаты продиктовала по телефону. Отыскав нужный дом, я спешно шмыгнул под арку. Надеялся никого не встретить, но, как нарочно, во дворе было полно народу. Казалось, все знали, куда я направляюсь. Судя по тому, как на меня косились, у меня была физиономия типичного клиента. Очутившись перед подъездом, я тотчас нажал кнопку “С”. Мне открыли без слов. Кармен еще по телефону назвала номер квартиры и этаж. Подниматься надо было на пятый, но я пошел пешком. Честно говоря, к этому времени возбуждение мое улетучилось. Мне ничуть не хотелось никакого секса.


Я постучал, робея все больше и больше. Какая-то женщина отворила мне и молча мотнула головой, чтобы я вошел. Кармен здорово отличалась от того, что я прочел о ней и о ее обходительности с гостями.

– Давай иди… – сказала она.

– …

Я пошел за ней по коридору, она указала мне на одну из комнат, чуть слышно сказала:

– Подожди там.

И оставила меня одного в обшарпанной комнатенке. Черные, а вовсе не радужные, как я надеялся, мысли закружились у меня в голове. А вдруг я попал в бандитский притон, меня убьют, обчистят, разрежут на куски. Никто не знает, что я здесь. Это было полным безумием с моей стороны. К счастью, Кармен довольно скоро вернулась. Смотрела она по-прежнему без улыбки.

– Деньги вперед.

– Хорошо… – сказал я, доставая из кармана сто пятьдесят евро.

– Давай двести, увидишь, лучше пойдет.

– Как скажете…

Прошло несколько секунд, прежде чем до меня наконец дошло, что передо мной стояла отнюдь не дива с фотографии.

– Вы не Кармен?

– Нет, я Джессика. Ее двоюродная сестра. Но, увидишь, разницы никакой.

– А-а, – протянул я, а про себя подумал: что проку во всех этих комментариях, если вам подсовывают двоюродных сестер.

Джессика закрыла за собой дверь и кивнула мне на кровать, ложись, мол.

– Ты, гляжу, непривычный.

– Нет… я в первый раз… дело в том, что у меня болит спина.

– А… ну ладно. У каждого свой бзик. Я учту.

Я ничего не понял из того, что она сказала. В свитере с горлом вид у нее был не самый рабочий. Я не шевелился, лежал смирно и смотрел в стену. Тогда она взяла мою руку и положила ее себе на левую грудь. Во мне ничего не шелохнулось. Как будто рука была сама по себе, а мозг сам по себе. Я только заметил, что свитер у нее колючий.

– У меня насморк. Ничего, если я останусь в свитере?

– Эээ… конечно… как вам удобней…

– …

– …

– Хочешь, могу тебя отхлестать. Ты наверняка любишь, когда тебе достается, по тебе видно. Не так, что ли?

– Не знаю…

В первую очередь я боялся за спину. Я не был уверен, что моей нежной пояснице понравится такое обращение. Немножко оживить любовную игру я не прочь, но не до дикости, все хорошо в меру.

– Так, раздевайся, – велела она.

Я был совсем не готов к сексу. Но раз уж пришел сюда, надо довести эксперимент до конца. А вдруг под этим свитером, под этой развязностью меня ждет билет в чувственную нирвану – страну, куда я надеялся добраться, излив по пути терзающую меня боль. Но все это было как-то механически, без души. А мне нужна была хоть капля чего-то человеческого. Я спросил:

– Не хотите сперва немного поговорить?

– А, ты из разговорчивых.

– Не знаю.

– Это подороже стоит.

– Поговорить? Это стоит дороже?

– Ну да… а ты как думал? Щас я тебе душу нараспашку выверну за просто так!

Глядя, как у меня вытянулась физиономия, она прыснула:

– Шуток, что ли, не понимаешь?

– А… это в шутку…

– Видно, давненько у тебя не было…

– Не знаю.

– Ничего-то он не знает. Ну, так что ж ты хочешь узнать?

– Не знаю. Просто хочу поговорить… просто так… ничего особенного…

– Нет, ты чокнутый, я как чувствовала…

– Вы, к примеру, откуда вы родом?..

– С востока.

– С востока Африки?

– Да нет же, из Страсбурга. Я эльзаска. Не видно, что ли?..

– Почему… видно…

– Да нет, не видно… Сама не знаю, откуда я родом… Меня удочерили… Приемный отец изнасиловал меня, когда мне было пятнадцать… и я забеременела… Тогда они спрятали меня… и заставили бросить ребенка… тут уж я решила сбежать… Просто взяла и приехала в Париж… без ничего… без родных… без денег… и даже не знаю, где моя дочь… К счастью, встретила тут одного… да он меня заставляет на панель выходить… а упираюсь, так бьет… видишь синяк?

– …

– Это вчерашний.

– …

– Ну и вот… теперь ты все знаешь.

– …

– Так давай, что ли? Раздевайся?

Стоит ли говорить, что после этого разговора я немедленно ушел. И отдал ей всю свою наличность. Уж не знаю, посмеялась она надо мной или все это приключилось с ней на самом деле. Похоже на то. Отойдя на две-три сотни шагов, я почувствовал, что мне становится легче. Вот уж не думал не гадал, но так получилось: после изрядного потрясения меня отпустило. Что выбраться из передряги, что переспать с девицей – тот же адреналин. Спина у меня больше не болела. В конечном счете Эдуар не ошибся. Я пешком вернулся к себе в гостиницу. Солнце уже клонилось к закату, когда я забился в свой номер, счастливо избежав морального разложения.

16

Интенсивность боли: 3

Настроение: уфф…

17

Наутро я проснулся весь какой-то изжеванный изнутри. Как будто спал в чемодане. Все тело ныло. Я все-таки нашел в себе силы спуститься к завтраку. Но едва устроился за своим столиком, как ко мне подошел хозяин:

– Все хорошо? Нравится вам у меня?

– Да, все замечательно.

– Побудете тут еще?

– Пожалуй, да.

– Сколько дней?

– Не знаю. Посмотрим.

– …

– …

– Могу я задать вам один вопрос?

– Вполне.

– Вы в бегах?

– Что?

– Вы совершили какое-нибудь преступление и скрываетесь здесь? Коли так, обещаю хранить молчание.

– Да нет, ничего подобного.

– Тогда простите. Извините меня. Я было подумал… словом, извините.

– …

– Хотя вы бы мне все равно не сказали.

– О чем?

– Что вы в бегах.

– Да не в бегах я. С чего вы взяли?

– Вы несколько необычный постоялец. У меня тут в основном бывают автостопщики. Или небогатые туристы. А по вам не поймешь, кто вы такой.

– …

– Кто же вы?

– Да в общем… никто… я переживаю черную полосу. Это, надеюсь, не преступление?

– Конечно же нет. Простите, бога ради, мою назойливость.

– …

– А чем вы вообще занимаетесь?

– В настоящее время ничем. Но раньше работал в архитектурном бюро.

– Да что вы? Не может быть.

– Почему же?

– Я как раз искал кого-нибудь в помощь. Хочу провернуть здесь ремонт. Увеличить площадь кое-каких номеров. Но не очень представляю, как подступиться.

– А-а…

– Может, если у вас найдется минутка…

– Хорошо, я подумаю.

– Правда поможете?

– Да. Посмотрим.

– Меня, кстати, зовут Василис, – сказал он, пожимая мне руку.


И, улыбаясь, вышел. Не знаю, почему я не назвал себя в ответ, а тем более зачем согласился ему помочь. Меньше всего мне хотелось снова впрягаться в работу. Отсидел я свое в архитектурном бюро. Я не знал пока, чему посвящу дальнейшую жизнь, но мне казалось, что искать надо как можно дальше от всего, чем я до сей поры занимался. Главное, не оглядываться на прошлое. Я думал писать, но вот попробовал, и получилось хуже некуда. Поселившись здесь, я наметанным глазом оглядел объект, невольно отметил про себя все его огрехи и неиспользованные возможности. И уже понимал, что надо сделать, дабы его облагородить. Я выбрал эту нору, чтобы укрыться от мира. В каком-то смысле этот грек был прав. Я был в бегах. Скрывался от своего прошлого. Преступление мое заключалось в том, что дожил таким, как есть, до сегодняшнего дня. Что жил себе и поживал, отмахиваясь от главных вопросов, от важных решений. Я был в ответе за свои отношения с другими и не мог больше уклоняться от ответственности. В жизни человека приходит время, когда не разум, а тело требует от него отчета. Я понимал это ясно, как никогда. Обидно только, что озарение снизошло на меня в подвале убогой гостинички, в столовой, под агонизирующей неоновой лампой.


Хозяин вернулся с большой чашкой кофе и с широкой улыбкой. Все это походило на какой-то фарс. Я приподнялся, чтобы взять у него чашку, и поморщился от боли. Хозяин это заметил.

– Что с вами?

– У меня болит спина.

– Ох, это мучительно. Хуже не придумаешь. Я одно время тоже маялся.

– Да что вы! И как же все потом прошло?

– Не знаю. Как-то само собой. Проснулся однажды утром, а спина уже не болит. Видно, раздумала болеть.

Поднявшись в номер, я еще раз подумал о том, что он сказал. Когда же мое тело надумает пойти на поправку? Я ведь действительно терпел его самодурство. Все мы – рабы своего тела. Но что делать? Сидеть и ждать, пока оно не оставит нас в покое? Нет. Я был уверен: надо продолжать доискиваться до причин боли. А боль меж тем не думала проходить и заставила меня весь день проваляться в постели.


Несколько часов кряду я увлеченно переписывался с дочкой. Мы не виделись уже довольно давно. Я не захотел, чтобы она приезжала ко мне в больницу, чтобы она стала свидетельницей моей немощи. В детстве Алиса мечтала выйти за меня замуж. Я был ее прекрасным принцем. От года к году – я видел это по ее глазам – миф рассеивался, уступая место голой правде. Я рухнул со своего пьедестала, и хотя не прикидывался героем, но всегда старался, чтобы она видела меня в самой лучшей форме. В сущности, у нас никогда не было по-настоящему здоровых отношений. Подтверждением тому – моя физическая неспособность зайти к ней в гости, туда, где она живет с мужчиной. По-хорошему нужны века, чтобы осознать, что наши дети выросли. Часто говорят, что трудно стареть; я бы мог стариться сколько угодно, лишь бы только мои дети не взрослели. Не знаю, почему я так тяжело переживал этот кризис, через который проходят все родители. Я не замечал, чтобы вокруг меня так же терзались. Мало того, некоторые воспринимали уход детей с облегчением. Радовались, что теперь у них развязаны руки. Был такой фильм, где парень, Танги, зажился у родителей, до бесконечности затягивая учебу. А мой сын в восемнадцать уехал на другой конец света. Так всегда: тем, кто жаждет поскорее выпихнуть своих чадушек, достаются увальни, а у тех, кто хочет вволю понянчиться со своим потомством, дети оказываются самостоятельными не по годам. Я страшно скучал по сыну. Скайпа и электронной почты мне было мало. Впрочем, и письма, и виртуальные встречи становились все короче. Нам нечего было сказать друг другу. Любовь между родителями и детьми – это не слова, не разговоры. Я просто хотел, чтобы сын был здесь, дома. Мы с ним могли за весь день не сказать и двух слов – не беда, я чувствовал, что он рядом, и этого было достаточно. Может, я ненормальный? Не знаю. Я только пытаюсь выразить свои чувства. И теперь, когда все сказано, могу с уверенностью сказать то, что знал с самого начала: я так и не притерпелся к разлуке с детьми. Пусть это естественно, логично, житейски и биологически необходимо и так далее – и все-таки мне от этого плохо.


Я надеялся, что на другой день спина будет болеть меньше, ведь мы с дочкой как раз договорились увидеться. Я собирался сходить с ней в ее любимый ресторан – индийский, где, на мой вкус, готовили слишком остро. Думал, не позвать ли заодно и Мишеля, но для этого я еще не созрел. Довольно долго я размышлял обо всем, в чем она упрекала меня в последнее время. Я так обидел ее, но она все-таки не повернулась ко мне спиной. Она осталась любящей дочерью. Мне было стыдно. Я судил о ее романе, ничего о нем не зная. Меня ужасала разница в возрасте между ней и Мишелем, тогда как их разделяли каких-то десять лет. И до нее девушки увлекались мужчинами постарше. Как можно быть таким узколобым? Я шел по жизни в шорах, не видя ничего, кроме пустячных совещаний с педантичными японцами, не слезая с иглы политических, экономических и прочих последних известий, – и все это не имело больше никакого значения. Теперь я постепенно двигался к самому важному. Может, на этом пути и лежит исцеление.


Я выпил две таблетки, потом еще две. Было поздно уже что-либо затевать. Я стал смотреть телевизор. Все эти дурацкие передачи, которые в радость, когда болеешь. Временами я проваливался в сон. Вечером показывали классический фильм о войне – в последний раз я видел его подростком. В соседнем номере двое с впечатляющим упорством сотрясали кровать. Я прибавил звук, чтобы не слышать их возни. Наша стенка разграничивала любовь и войну. Около полуночи я снова заснул. А около двух проснулся с ясной мыслью: зачем ждать до завтра, чтобы сказать дочери все, что у меня на душе? Время не терпит. Нужно действовать как можно скорее.

18

Интенсивность боли: 5,5

Настроение: решительное

19

Навестить Алису я обещал давно-давно и как-то раз записал адрес на бумажке. Много раз его перечитывал, но заехать так и не удосужился. Зато запомнил даже код домофона. И вот теперь катил по ночному городу и радовался тому, что взял и поехал. Я так давно ничего не делал по наитию. Всегда все тщательно планировал. Каждый свой шаг предварительно заносил в ежедневник, включал в расписание. Какое отвратительное слово! Время нельзя расписывать заранее. Время нематериально, а потому неопределенно. Какое счастье – сделать неожиданный вираж. Осточертело быть рассудительным, солидным и до ужаса предсказуемым.

Было почти три часа утра, когда я очутился у них под дверью. Как ни упивался я красотой своего ночного порыва, а все же меня кольнуло сомнение. Я же хочу восстановить мир и покой, так стоит ли пороть горячку? Не зря же говорится: поспешишь – людей насмешишь. Ну да будь что будет, доверюсь своему чутью. Я постучал в дверь. Сперва тихонько, будто боялся их разбудить (где же логика!). Потом чуть громче. Послышались шаги, затем встревоженный голос дочери:

– Что там такое?

– Это папа.

Алиса открыла, кутаясь в розовый халат (впервые в жизни я видел ее в таком виде). Поборов изумление, она спросила:

– Но… что ты здесь делаешь? Что-нибудь случилось?

– Нет-нет, все в порядке.

– Тогда в чем дело?

– Да в общем… ни в чем. Можно войти?

– Входи.

Я оказался в гостиной. Темновато как будто. Ну конечно, свет выключен.

– Пап, если что-то случилось, скажи мне сразу.

– Нет, золотко. Просто я столько раз обещал тебе, что приеду, и так ни разу и не сдержал слова. Вот решил больше не откладывать.

– …

Она не нашла что сказать. Видимо, не могла понять, окончательно я спятил или на меня просто накатило легкое помешательство. В этот момент из спальни появился Мишель. Я увидел его в дальнем конце коридора, в трусах, с растрепанной шевелюрой (какая там трепка… побоище, мировая война). Дочь бросилась к нему и что-то горячо зашептала. Я не все расслышал, но, похоже, она старалась упредить его возмущение. Должно быть, говорила: “Это отец… ему сейчас тяжко… развод… увольнение…” – но полной уверенности у меня не было. Как бы то ни было, вскоре Мишель подошел ко мне и сказал:

– Наконец-то надумали нас проведать. Какой приятный сюрприз. Хотите кофе?

– Эээ… пожалуй, – промямлил я.


Несколько минут спустя мы все трое сидели за кухонным столиком. Он был застелен простой клеенкой; я останавливаюсь на этом, потому что обожаю клеенки. Это напоминает мне детство, бабушку с дедушкой, – словом, клеенка для меня как лазейка в счастливое времечко. Можно влюбиться в какое-то место за один только штрих. Так меня сразу покорила квартира Алисы с Мишелем, стоило просто увидеть на столе клеенку. Никто больше не стелет клеенок. Молодое поколение наверняка и не знает, что это такое. Сам не знаю, почему я так зациклился на этой детали. Подумал даже, как они должны быть счастливы с такой клеенкой. От нее так и веяло прочным счастьем, добрым старым временем, когда все было проще. При виде клеенки хотелось сидеть и слушать транзистор, попивая лимонный сок. Или пить кофе из граненого стакана с цифрами на донышке. Сами хозяева вели себя под стать клеенке; клеенка на столе бывает у людей терпимых, кротких, которые не гонят прочь бесцеремонных ночных гостей. Мишель как ни в чем не бывало готовил кофе, посмотрит кто со стороны – нипочем не подумает, что на дворе глухая ночь.

Город затих. Нормальные отцы семейств мирно спали. Мы не говорили ни слова, просто сидели, слушая гуденье кофемашины. Главное – удачно подобрать время. Я долго собирался с духом, чтобы приехать сюда, и вот мое тело само выбрало эту ночь, чтобы сказать: вперед. Мы по-прежнему молчали. Я посматривал направо-налево, разглядывая детали их обихода – многое прямо-таки брало за душу. Чего стоил один календарик на холодильнике с афоризмом на каждый день. Я прочел сегодняшний: “Шансов нет никаких. Не упусти же момент”. Сказал Артур Шопенгауэр. Это был сборник самых что ни на есть депрессивных высказываний. Вам предлагались афоризмы Чорана и массы других пессимистов[25]. Мне страшно понравилась эта идея, куда более оригинальная, чем подборки набивших оскомину изречений о жизни. Ничто так не вгоняет в тоску, как жизнеутверждающие мысли. Есть свой юмор в том, чтобы получать, что ни утро, по мрачной цитате, живописующей, до чего же все плохо.


Это так трогательно, когда двое впервые съезжаются вместе. Я снова окунулся в наши с Элизой первые месяцы. Через детей мы заново проживаем то, что уже пережили когда-то. И я вздрогнул при мысли, что моя дочь вступает сейчас в ту пору, которая виделась мне одним из самых прекрасных воспоминаний: в пору, когда молодая пара начинает жить своим хозяйством. И вот, пожалуйста, оба сидят улыбаются мне, нимало не раздраженные моим вторжением. Мишель, казалось, совсем не держал на меня зла, хотя я столько раз выказывал ему пренебрежение. От этого мне было еще неудобней. Я так много думал о нашей встрече. Придумывал вопросы, которые ему задам. Избранник моей дочери должен быть безупречен. Я хотел разузнать о его прошлых увлечениях, о его любимых фильмах и книгах (по-моему, вкусы многое говорят о человеке), о его отношениях с семьей. Как классический папаша-зануда. Но потом понял, что это нелепо. Лучше просто помолчать и посидеть всем вместе за столом.

После кофе мы встали, и они показали мне свою квартирку. Мы бродили в потемках, сонно позевывая. Ни дать ни взять семейка сомнамбул. Я не хотел им больше надоедать. На прощание пожал Мишелю руку. А он сказал: “Спасибо, что пришли”. Какая вежливость! Я выдернул его из постели. Завтра на работе он будет еле ноги таскать, и все-таки он меня благодарил. Не знаю, до чего бы мы с ним договорились, но мне всегда казалось, что труднее всего в отношениях с человеком дается не разговор, а молчание. А это уже пройденный этап. Мишель оставил нас с дочерью наедине. Я обнял ее и попросил прощения за то, что вел себя по-свински. Она сделала вид, что не слышит. Уже на лестничной клетке я добавил:

– Ты не против, если я возьму нам с тобой билеты в Нью-Йорк? Хочу сделать твоему братцу сюрприз.

– Отличная мысль. Он будет в восторге.

И снова я очутился в ночи. А выйдя из машины, решил прогуляться по городу. Вставало солнце, а с ним и люди. Сто лет не наблюдал за пробуждением Парижа. Судя по всему, он недурно выспался и был полон бодрости. Я подождал, пока откроют кафе неподалеку от моих “Пирамид”, и устроился на террасе.

Часть четвертая


1

Я жил в гостинице класса “две звезды” – причем вторая явно далась со скрипом, – и будущее мое оставалось смутным. Спина продолжала своенравничать, и я не мог отделаться от мрачных подозрений. Я порывался снова сделать МРТ, предчувствуя, что уж на этот раз врачи точно найдут гложущую меня опухоль. Потом унимался. Перебирал все, чем на данный момент располагал, стараясь быть логичным. Меня навели на мысль, что причиной всему – психологический зажим. Мать сказала (в кои-то веки она изрекла что-то дельное): “ Ты слишком многое носишь в себе. Взял бы обошел всех, с кем у тебя что-то не так, да и уладил все”. Она была права. Наверняка причина моей нынешней боли – множество узлов, так и оставшихся неразвязанными. Конечно, ядром моей жизни были жена, дети, родители, работа. Но может, я упустил из виду множество мелких неурядиц, приключавшихся на протяжении всей моей жизни. Нужно составить перечень всех размолвок, которые у меня когда-либо выходили, всего того, что меня в свое время задело, разочаровало, что оставило неприметный саднящий след. И сосредоточиться в первую очередь на каких-то незначительных вещах. Возможно, загвоздка в сущей безделице.


Итак, я порылся в памяти и вспомнил множество таких мелочей. Мне бывало обидно и стыдно из-за того, что…


Меня незаслуженно обвинили в краже книги из перпиньянской медиатеки.


Софи Кастело не позвала меня на день рождения, когда ей исполнялось восемь лет.


В пятом классе мне несправедливо вкатили пару по английскому, потому что я потерял листок с контрольной работой.


Убили Джона Леннона (я ужасно горевал – ведь теперь не услышать того, что он мог бы сочинить после 1980-го).


Меня жутко обкорнали в парикмахерской в 1995-м.


Я никогда не мог отважиться обругать фильм, который все хвалят.


Я незаслуженно вылетел из второго тура турнира по настольному теннису в отеле “Эльдорадо” в Турции в 1984-м.


Я заплатил и не пикнул, когда автомеханик выставил мне совершенно космический счет.


Мой первый питомец хомячок Альбер долго мучился и издох у меня на глазах в 1979-м.


Я снял с детского велосипеда маленькие колесики, и в этот же день мой сынишка пребольно шлепнулся.


Я помял на стоянке чужую машину и смылся, не оставив записки.


Я не смог достать билет на концерт Майлза Дэвиса в Ла-Виллет 10 июля 1991 года.


В марте 1987-го, случайно встретив на улице Клод Жад, я не сказал, до чего же я ею восхищаюсь[26].


И т. д.


Перечень этих безобидных уколов можно продолжить… А что, если десятки мелких огорчений выливаются в хворь? Вдруг наши боли суть совокупность наших пустячных промашек? Вот улажу все это, и спина пройдет. О чем-то уже слишком поздно жалеть; но что-то еще можно исправить. У наших обид нет срока давности. Мы думаем, что поезд ушел, ан нет: ничто не мешает пойти и выговорить все, что осталось недосказанным десять или двадцать лет назад. Взять хотя бы тот случай с парикмахерской. Я не мог забыть, с какой небрежностью меня отдали в руки начинающего неумехи – и как безбожно он меня изуродовал. В тот день меня сделали подопытным кроликом. Когда черное дело совершилось, я застыл перед зеркалом. И понял, что теперь все лето придется где-нибудь отсиживаться. Предчувствуя бурю, к нам подошли мастера со всего салона. И с поразительным бесстыдством стали расхваливать творческий гений практиканта. Никто не признал, что на голове у меня была полная Хиросима. Так и вижу их солидарные улыбки. Но что гаже всего в этом воспоминании, так это моя собственная реакция. Я тоже заулыбался. При мысли об этом меня до сих пор передергивает. А что, если там и зародились мои боли? Я безропотно встал и, рассчитавшись за стрижку, тихо-мирно ушел. С тех пор, стоит мне войти в парикмахерскую, как я невольно вспоминаю тогдашнее унижение. При каждой стрижке все сжимается внутри, и ничего тут не поделаешь. Больше всего я злюсь на себя из-за того, что смолчал. Тогда – уже в который раз – я проглотил слова, которые так и просились наружу, и сколько же их скопилось там, внутри! А почему? Постеснялся? Струсил? Нельзя держать все в себе, если не хочешь, чтобы болела спина. Ну и что, что прошло уже больше пятнадцати лет. Вот вернусь в тот салон и закачу им хороший скандал. И тогда мы, пожалуй что, будем квиты.

В моем списке значилось также, что я не в состоянии назвать плохим какой-нибудь фильм, который все превозносят. Из трусости? Не думаю. Просто у меня не хватало сил, чтобы идти наперекор большинству. Моя спина расплачивалась за это бессилие. Так надо наконец от души отругать все эти дурацкие фильмы. Может, мне станет легче, если я дам себе волю и признаюсь, что меня с души воротит от всяческих “Магнолий”, “Гоморр” или “Меланхолий”[27]? Не хватит нескольких часов, чтобы высказать все, что я о них думаю, – все-все, до последнего бранного слова. Подавленные мысли выскочат, и мое тело содрогнется в экстазе обнаженной правды. Меня душили, сковывали правила приличия. Хватит с меня компромиссов и стараний не поднимать скандал. Вот высказал все, что накипело, родителям, и это пошло мне на пользу. По крайней мере, так мне казалось. Хотя теперь я уже не был в этом до конца уверен. Ну излил душу. Временное облегчение. Но надолго ли его хватит? И не лучше ли жить спокойно и держать свое мнение при себе? В конце концов, благопристойная ложь защищает от трений и разногласий, а это меня вполне устраивает. Терпеть не могу конфликтов. Всю жизнь я только тем и занимался, что маниакально сглаживал углы. Может, резать правду-матку – совсем не то, что мне надо?


Я застрял в порочном круге, меня швыряло из одной крайности в другую. Может, в этом и крылась причина моих страданий – в бессмысленной и безостановочной внутренней распре. Я был наглядным примером современного шатания. Чего ни коснись – мы не способны определиться, все кажется нам страшно запутанным. Уж верно, ни один век не породил столько психосоматических заболеваний. Мне пришли на память слова аптекарши про боль в спине: “Пошла такая мода”. Даже в моих мучениях не было ничего оригинального. Вот что такое наше время. Мы страдаем, не умея разобраться, что делать и что думать. Нас больше не направляют великие идеалы. Политика превратилась в отражение биржевых сводок, войной в Европе и не пахнет. Зачем же тогда бороться? В наш век все идеологии давно выветрились. Вот Сартр и Камю, я уверен, никогда не жаловались на боль в спине.


Я перечитал список еще раз и остановился на имени Софи Кастело. Я не думал о ней уже бог знает сколько, и нате вам: ее имя всплыло, как только я начал перебирать свои неудачи. Немедленно просочившись из подсознания, она встала у меня перед глазами с бессмертной улыбкой своих восьми лет. Вот это травма так травма. Самая что ни на есть, чего уж горше. Я пережил трагедию с этой Софи Кастело. При одном звуке ее имени земля еще долго уходила у меня из-под ног. Я был раздавлен, узнав, что не приглашен к ней на день рождения. Ей исполнится восемь, а меня там не будет. И самое ужасное – что она позвала Родольфа Бульми. Жестокая обида для второклашки. Может, тогда-то все и началось. Что с ней стало теперь? Наверняка она замужем, у нее есть ребенок… или нет, скорее разведена. Я мог бы ее разыскать и выяснить, почему она не позвала меня тогда на день рождения. Мне нужен был ответ. В ту пору, привыкнув уже покоряться решениям других, я стерпел это молча. Сделал вид, что нисколько не уязвлен, и всласть нарыдался у себя в комнате.


Этот перечень я составил для того, чтобы выделить из него один, самый показательный случай. Всего не исправишь, но можно выборочно исправить что-то одно, чем символически залечить все ссадины прошлого. Я перепробовал всё, даже магнетизершу, так что эта идея казалась мне не бредовей других. Впрочем, выбор Софи Кастело напрашивался сам собой. К ней привела меня интуиция. Если подумать, сердечная рана, нанесенная этой девчонкой, была первым серьезным ударом по моему самолюбию. А вдруг боль в спине есть запоздалое следствие нашей первой неудачи в любви? Как бы то ни было, решено: придется ей объясниться. Почему она не позвала меня на день рождения?

2

Интенсивность боли: 3

Настроение: полубоевое-полуностальгическое

3

Эх, хорошо бы затеять расследование по старинке. Нанять сыщика, вообразить себя Антуаном Дуанелем из “Украденных поцелуев” или что там еще. Но в скучный наш век ничего не стоит отыскать кого угодно. Мы все до обидного легко доступны. Стоит только пробежаться пальцами по клавишам. Не прошло и минуты, а я уже раскопал в сети персональную страничку Софи и даже мог отправить ей сообщение. Я знал эту девчонку во времена, когда при слове “компьютер” мы представляли себе огромную вычислительную машину, управляющую ракетой с космонавтами на борту, которые отправлены на поиски инопланетян. А кончилось тем, что эти машины связали между собой всех нас, землян. Связали самым быстрым, молниеносным, всеохватным образом, как никогда прежде в истории человечества. Мы стали куда ближе друг к другу – но чаще всего виртуально. Это изменило наше отношение к одиночеству; нам может казаться, что мы не одни, тогда как мы, как и прежде, одиноки, просто требуется чуть больше времени, чтобы это осознать. Но поначалу мы тешим себя иллюзией, что и в самом деле живем сообща.


Она так быстро нашлась, что я не успел поразмыслить над тем, что ей скажу. Что писать человеку, с которым не виделся тридцать лет? Взять свойский тон, будто мы и не разлучались: “Привет, как дела?” Или развязно-бесцеремонный: “Ну что, старушка, как она, жизнь?” Можно еще начать неуверенно: “Не знаю, помнишь ли ты меня…” В конце концов я отправил Софи довольно нейтральное сообщение:


Столько лет не виделись, надеюсь, у тебя все хорошо…


Сюсюкать и нежничать не стал – меня всегда коробила такая манера общения со старыми знакомыми. И так все это представляло меня типичным сорокалетним мужчиной, стоящим на краю развода и рвущимся возобновить знакомство со всеми женщинами, когда-либо встречавшимися ему в жизни. А то, что я дошел аж до подружки по начальной школе, могло только насторожить Софи.

Ничуть не бывало – она с готовностью откликнулась в тот же день. Призналась, что тоже пыталась разыскать в социальных сетях кое-кого из старых друзей (из чего я попутно сделал вывод, что на меня ее поиски не распространялись). Повосторгалась: как давно это было, и до чего же здорово, что можно вот так запросто найти друг друга. Меня удивил тон ее сообщений. По правде говоря, у меня было чувство, что она не изменилась. Читая их, я слышал голос маленькой девочки. Так продолжалось до тех пор, пока я не спросил, кем она стала.


Я сексолог.


Софи Кастело – сексолог. Софи Кастело, девчонка, по которой я сох в восемь лет и которая не позвала меня на день рождения, стала сексологом. Я замялся. Моя затея вдруг показалась мне несуразной. Выложить старую обиду (что меня когда-то не пригласили на день рождения) женщине, связанной с сумбурным миром оргазмов. Все это выходило как-то очень в моем духе.

Мы договорились вместе пообедать на следующий день. У меня так давно не было свидания с женщиной, к тому же почти незнакомой. Я провозился в ванной битый час (настоящий подвиг, учитывая тесноту этой каморки), причесываясь, взбивая волосы и снова приглаживая их расческой. Особенно меня беспокоила ее профессия. Я никогда еще не сталкивался с сексологом. Вот уж у кого обширные познания! Мой опыт добропорядочной моногамии не выбивался из колеи традиционных утех. Между нами пролегала пропасть. Внезапно мне пришло в голову, что она должна соображать в больных спинах. Говорил же Фрейд: “Все есть секс”. Моя болезнь наверняка была сексуального порядка. Но я ошибся, отправившись к проститутке; мне требовалась не столько половая разрядка, сколько анализ, который помог бы выявить мои зажимы. Я страдал патологией смешанного характера – отчасти половой, отчасти психологической. Жизнь так устроена; не случайно мне захотелось встретиться с Софи. Желание разобраться с детской травмой было на деле приказом моего бессознательного, побуждающего выйти на связь с той, что меня спасет. Истинные причины своих поступков нередко понимаешь задним числом. Их направляет пресловутое шестое чувство. Я перепробовал уже столько средств, что просто обязан был прощупать это направление. Трудно поверить, но, может быть, к исцелению приведет меня то, в чем я меньше всего силен, – интуиция.


На своей страничке в фейсбуке Софи Кастело не выложила ни одной своей фотографии. Обычно это скорей плохой знак. А вдруг когда-то любимое лицо изменилось до неузнаваемости? Мне уже доводилось встречаться с людьми из прошлого, и я всякий раз ужасался. Глядя на них, я вынужден был признать, что тоже постарел. Наши лица написаны на лице у других. Что-то прочту я на лице у Софи? Меня пугали наши годы. В какой-то миг я захотел пойти на попятный. Часто говорят о страхе перед будущим, но прошлое куда страшней. Мне явится призрак того, чего больше нет, что навсегда исчезло. Ладно, хватит выдумывать, будь что будет. И не нужно говорить с Софи о спине. Глупо рассматривать нашу встречу под этим углом. В конце концов, я хотел видеть свою повзрослевшую школьную подружку, а не сексолога.

Она опоздала минут на десять[28]. Я узнал ее сразу. Поразительно. Будто мгновенно перенесся в детство. Зато Софи долго смотрела поверх голов – значит, она восьмилетнего мальчика не увидела. Пришлось мне взмахнуть рукой, и только тут она просияла и двинулась к моему столику. Мы расцеловались, как старые друзья, и непринужденно разговорились. Слова потекли сами собой так же, как было в фейсбучной переписке. Софи Кастело с детства была мастерицей поговорить. Никаких пауз в разговоре. Что создавало неудобство: мне всегда стоило большого труда одновременно говорить с женщиной и смотреть на нее. А на Софи действительно хотелось смотреть не отрываясь и впитывать ее женское обаяние. Я сделал совершенно превратный вывод, не найдя фотографии на ее страничке. Софи была хороша. Так хороша, что впору было задаться вопросом, как это я тридцать лет прожил, не видясь с ней. Я уже совсем было разомлел, но вовремя вспомнил, зачем пришел. Ведь это она не позвала меня на свой день рождения! Она вычеркнула меня из своей жизни. Когда двое теряют друг друга из виду, кто-то из них всегда виноват больше другого.

Надо держать ухо востро, не то повторится то же самое. Она из тех, кто вас сначала охмурит, а потом не позовет на день рождения. И тут Софи возьми и скажи:

– Чудно́ все-таки, что мы встретились. В субботу вечером я как раз собираю гостей на свой день рождения. Будет здорово, если ты придешь.

– …

– Ау!

– Эээ… к сожалению, в субботу меня не будет в Париже… Мы с дочкой уезжаем в Штаты…

Тогда она заговорила о своем сыне. Единственном, и это ее удручало. Ей бы хотелось иметь второго ребенка. Ну да теперь она в разводе и пока что живет одна. Все именно так, как я себе представлял, подумалось мне. Она продолжала рассказывать о сыне, но я уже почти не слушал. Ее приглашение меня поразило. Уму непостижимо. Я разыскал эту девчонку, чтобы залечить детскую рану, и вдруг она, ничего не зная, в силу невероятной жизненной причуды, сама предлагает исправить старую несправедливость. Мне расхотелось спрашивать, почему она меня тогда не пригласила. Может, спрошу, когда увидимся в следующий раз? А увидимся непременно – ведь, судя по тому, как мы легко поладили, перед нами обоими открывалась новая страница. Нужно, стало быть, прислушиваться к своим догадкам, даже самым сумасбродным. А Софи все говорила и говорила. Она и представить себе не могла, зачем мы здесь. Обида была заглажена.


За обедом мы разоткровенничались. Люди часто делятся самым важным с теми, кого мало знают или редко видят. Я бегло обрисовал свою жизнь, работу и недавнее расставание.

– Все это меня нисколько не удивляет, – заметила Софи.

– Правда? И почему же?

– Потому что ты захотел со мной повидаться.

– Ну и что?

– Ты на жизненном переломе. Поэтому начинаешь думать о прошлом. Это естественно.

– Не знаю…

– Мы с тобой в одинаковом положении. Обоим по сорок, оба разводимся, и оба плохо себе представляем, что будет дальше.

– …

Ответить мне было нечего. Наш разговор принял грустный оттенок. Странно – ведь все мы обычно стремимся показать себя с лучшей стороны, тем более перед теми, кто знал нас когда-то давно. Показать, чего добились в жизни, как прекрасно сложилась наша судьба. Хотим мы того или нет, но каждая встреча с призраком былого заставляет подвести итог наших достижений. Однако неожиданная задушевность перевела разговор в другое русло – ближе к правде и без ожидаемого глянца. У нас было столько общего, да и что здесь, в конце концов, удивительного: все мы переживаем одно и то же.


Я мысленно наложил ее теперешнее лицо на то давнее, детское. Она стала как будто потемнее, и не в одних волосах было дело. В ней явственнее проявился испанский тип. Словно ее внешность перекочевала в другие края. Вот о чем я раздумывал, когда она сказала:

– А ты нисколько не изменился.

– Разве?

– Нет, ну конечно, повзрослел. Но вид у тебя все такой же.

– Какой?

– Такой… будто все вперемешку. По тебе никогда не поймешь, хорошо тебе или плохо.

– …

В первый раз кто-то сформулировал то, что я всегда чувствовал. Мы с ней были на одной волне. Она читала мои мысли. Я думал о ее лице – и она говорила мне о моем. Я думал о той детской обиде – и она приглашала меня на день рождения. Интуиции ей было не занимать. Что не так уж и удивительно. Мне всегда казалось, что понимать другого начинаешь по телесным импульсам.

– Ты очень проницательна. Видимо, это профессиональное.

– Может быть. Я начинаю лучше понимать своих пациентов, вникая в их проблемы. И, представь себе, наоборот.

– В смысле?

– В том смысле, что… поговорив с кем угодно больше пяти минут, я уже все знаю о его или ее сексуальных особенностях.

– Серьезно?

– Да.

– А со мной ты тоже… это проделала?

– Конечно. Мне совершенно ясно, на что ты стал бы жаловаться.

– Ну-ка, ну-ка…

– Ага, тебе, значит, интересно? Ну, давай в другой раз. Я жутко опаздываю. Ко мне вот-вот должен прийти пациент.

– …

– У него не было эрекции с 1989 года.

– Тяжелый случай…

Она засмеялась, хотя я и не думал шутить. И встала из-за стола – так же стремительно, как вошла в зал. Есть люди, начисто не способные к плавным переходам, Софи относилась к их числу. Она вскочила едва ли не на полуслове. Чмокнула меня в щеку, сказала:

– Приятно было повидаться. Нет, правда.

– Мне тоже…

И умчалась. А я еще немного посидел за нашим столиком. Но ресторан опустел, и пришлось мне уйти.

4

Интенсивность боли: 2

Настроение: все вперемешку

5

В самолете я снова вернулся мыслями к Софи Кастело. Рассказал о нашей встрече дочери. “С ума сойти”, – поразилась Алиса. И принялась в свою очередь размышлять вслух о собственных мелких обидах. Я даже пожалел, что заговорил с ней о своем списке, ведь в ее перечне наверняка будет мое прежнее отношение к ее избраннику. Давай лучше посмотрим кино, предложил я. Тем более что было из чего выбрать. Еще несколько лет назад в самолете показывали только один фильм. В зависимости от места пассажиры могли с более или менее удачного ракурса смотреть единый для всех канал. Помнится, как-то крутили “Мосты округа Мэдисон”, и я чуть не свернул себе шею: экран был прямо у меня над головой[29]. Мы с Алисой посмотрели всего понемножку: она взяла себе один наушник, я – другой. Давненько мы не сидели вот так вдвоем, вдали от дома, вдали от будничной обстановки и будничных чувств. Мы летели над Атлантикой, и это было славно.


По прибытии Алиса отправила братцу невинное сообщение:


Как ты? Что поделываешь?


Все нормально, откликнулся Поль, сегодня он будет до вечера корпеть в библиотеке. Мы взяли желтое такси и рванули сразу в Колумбийский университет. Какое волшебство – ехать через этот город, единственный в мире город, чья какофония ласкает слух.

– Нет, ты пойми – мы в Нью-Йорке! – ликовала Алиса.

– Понимаю.

– Как думаешь, какую он сделает физиономию, когда нас увидит?

– Не знаю, но явно будет потрясен.

– Да уж, особенно когда узрит тебя. Ты не из тех, от кого ждешь сюрпризов.

– …

Я хотел было возразить, но Алиса говорила правду; я все всегда продумывал заранее.


Но вот и приехали. Теперь главное – не столкнуться с Полем где-нибудь в коридоре.

При входе в читальный зал нас окликнула какая-то женщина. Я не понял ни слова из того, что она говорила. На более чем приблизительном английском я попытался втолковать ей, что приехал проведать сына. Теперь не понимала она. И в конце концов пропустила нас, скорее всего, из лени. Подчас лучший способ чего-либо добиться – это сделать так, чтобы тебя не могли понять. Миновав этот кордон, мы двинулись дальше на цыпочках, прячась за книжными полками. Студенты смотрели на нас довольно равнодушно – видимо, жизнь в Америке учит толерантному отношению к любым чудачествам. Довольно скоро мы увидели Поля. Он сидел спиной к нам, совсем не далеко, и ведать не ведал, что его ждет. Алиса подпрыгивала на месте, как девчонка. Мы сами понимали, до чего нелепо наше суматошное веселье среди царившей здесь благоговейной тишины усердных штудий.

Мы подкрались еще ближе и на мгновенье-другое замерли, выглядывая у него из-за плеч, как два ангела-советчика. Почувствовав что-то неладное, он обернулся и вскрикнул. Это было настолько неслыханным нарушением правил, что никто даже не возмутился. Поль встал, не веря своим глазам. Так выглядел бы лысый, заглянувший в зеркало и вдруг увидевший копну волос у себя на голове.

– Сюрприз! Сюрприз! – веселилась Алиса.

– Рехнуться можно! Что вы здесь делаете?!

– Мы по тебе соскучились, – просто сказал я.

Мы забыли, где находимся. Вокруг зашикали. Поль объяснил по-английски, мол, так и так, родные приехали из Франции, хотели сделать сюрприз. Впечатлительная Алиса пустила слезу. Тут уж американцев проняло. И мы услышали восторженные восклицания, которыми так славится Америка. Голливуд нервно курил в сторонке. Впрочем, энтузиазм быстро себя исчерпал. Самое лучшее было удалиться. С трудом дотерпев до дверей, мы рассказали Полю, как родилась эта затея.

– И ты смог все бросить и сорваться с работы?

– У меня нет больше работы…

– …

Он утратил дар речи – как это походило на меня! Мы оба не выпускали наружу слова. Своего рода наследственный словесный запор. Я успокоил Поля, сказал, что все отлично уладилось. Мы решили забросить вещи к нему домой. Он снимал квартиру в Вильямсбурге, модном квартале Бруклина, пополам с другим студентом из Парижа.

– Вы не будете чувствовать себя чужими. Здесь много французов, – сказал Поль.

И правда, повсюду звучала французская речь. Странное дело – ехать за тридевять земель, чтобы чувствовать себя как дома. Но Полю нравилось это ощущение. Такое не редкость – любить свою страну за ее пределами. К концу нашего здесь пребывания я понял. Сталкиваться с французами на улице, заводить дружбу с людьми, имеющими общие с тобой корни, – все это ослабляет головокружение у иностранца. А в Нью-Йорке голова кружится на каждом шагу.

Квартира у Поля оказалась меньше, чем смотрелась на фотографиях. Я думал, мы сможем остановиться у него, но, очутившись на месте, засомневался.

– Да нет, мы поместимся, – сказал Поль. – Ты ляжешь у меня, а мы с Алисой поспим на диване в гостиной.

– Запросто, – кивнула Алиса.

Ладно, в конце концов как-нибудь перетерпим. Пришел сосед Поля по квартире; казалось, его ничуть не стесняет наше присутствие и даже то, что мы задержимся на несколько дней. Он вообще витал где-то в своем измерении, вдали от житейских тревог. Гений информатики, Эктор был из тех студентов, чьи математические способности обратно пропорциональны их зрелости. По словам Поля, на языке у него были только алгоритмы и дроби. Но вдруг что-то такое промелькнуло у него во взгляде. Как будто он делал над собой физическое усилие, чтобы казаться общительным. Он заулыбался какой-то приклеенной улыбкой, выдавил из себя пару общих фраз о городе. Далеко не сразу до нас дошло, что виной этому кардинальному и внезапному преображению была Алиса. Говоря, он то и дело посматривал в ее сторону и сопровождал эти взгляды судорожной улыбочкой. От напряжения у него выступили бисерины пота, и я сразу проникся к нему участливой нежностью. С чувством, что выполнил космически сложную задачу (поддержать разговор с участием девушки), он удалился к себе в комнату к уютному покою цифр.


В тот вечер нам с Алисой совсем не хотелось спать. Хотя, учитывая разницу во времени, во Франции уже была поздняя ночь, а я обычно любил ложиться пораньше. Все же мы здесь иностранцы, и даже с собственным телом потеряли связь. Поль предложил поужинать в пакистанском ресторанчике неподалеку. Отличная идея! Как только мы заняли столик, я ощутил какой-то странный запах – как будто пахло подпорченным мясом. Недаром ночью у меня разболелся живот, – впрочем, может, виной тому острая пища: все, что мы заказали, было огненно-жгучим. Под стать была и атмосфера – жарко как в пекле. Хозяин заведения объяснил нам, что кондиционер сломан, а резервный вентилятор недавно украли. Купить новый он, к сожалению, не в состоянии, на дворе кризис. Все это, разумеется, переводил сын – я не очень хорошо понимал его ломаный английский. Вдобавок парочка за соседним столом непрерывно выясняла отношения, так что мы еле слышали друг друга. Судя по всему, проблемы у них были нешуточные, – им бы сюда Софи Кастело. Оба кричали в голос, но лиц я не мог разглядеть: мешал граненый шар, отбрасывавший на посетителей цветные блики. Вроде как в ночном клубе – только я не понимал, зачем вешать такую штуковину в ресторане; желтые и оранжевые отблески изрешечивали ужинающих и подсвечивали желтые стены, местами украшенные несусветной пачкотней. Убранство было откровенной данью китчу, торжеством китча – картины, изображающие коров или куриц, усачей и одногрудых девиц. Наверняка художник, ну, в общем, парень, который все это намалевал, был чьим-то двоюродным братцем, из тех вечно болтающихся без дела горе-дарований, что водятся в каждой семье или в каждой общине. Пакистанский художник из Бруклина. Спустя некоторое время я начал усматривать в этом убожестве свою притягательность. Но потом был вынужден переключиться на спину, потому что боль снова смутно напомнила о себе. Главным образом из-за стула – редкостная рухлядь, у которой даже сиденье было кривое, так что не усядешься на две ягодицы сразу. Точно едешь на лыжах в положении сидя… кошмар да и только. В общем, я это все к тому, что провел со своими детьми в нью-йоркской забегаловке один из самых прекрасных вечеров в моей жизни.

6

Интенсивность боли: 4

Настроение: чудеса продолжаются

7

Это была одна из тех странных ночей, когда толком не понимаешь, где сон, где явь. Грань между сознательным и бессознательным была зыбкой, как никогда. Одно могу сказать точно: мне снилась женщина. Но невозможно понять, кто она. И все же я где-то видел это лицо. Может, то была приглянувшаяся мне актриса или просто мелькнувшая на улице незнакомка. Или тогда уж прихотливая смесь многих женщин. В этом сне не было ничего особенного. Она сидела рядом и держала меня за руку. Я физически ощущал исходившее от нее спокойствие.

Проснувшись, я еще понежился в блаженных мечтаниях, но уже сожалея о призрачности улыбнувшегося было счастья. Нет, лучше вовсе не видеть прекрасных снов. Я долго еще лежал и думал о той женщине, пытаясь разгадать загадку ее ускользающего лица. Посреди ночи в комнату вошла Алиса.

– Ты спишь? – прошептала она.

– Нет.

– Можно я посплю у тебя? Лягу на пол, на ковер. Очень удобно.

– А что, на диване тебе неудобно? Поль ворочается?

– Не в этом дело. Просто сосед у него тот еще псих. Без конца открывает дверь и, похоже, таращится на меня.

– …

– Я его боюсь!

Я подавил смешок. Представил себе, как Эктор вскакивает среди ночи, чтобы пойти взглянуть на Алису. Вот в чем наше главное с ним различие: его греза спала за стенкой. Чем больше я об этом думал, тем больше убеждался, что уже встречал эту женщину. Но где? Бывает, что никак не можешь вспомнить слово или имя. Они, как говорится, вертятся на языке (обожаю это выражение). А у меня вот так вертелось ничейное лицо.

Мы провели два чудеснейших дня: гуляли по паркам, где скакали ярко-рыжие белки, уписывали на улице хот-доги, ходили по галереям с невразумительными инсталляциями. И обсуждали все подряд, важное и неважное. Когда я в последний раз так отводил душу со своими детьми? Жаль, не додумался раньше. Что мне мешало свозить их на выходные в Берлин или Мадрид? Ничего. Конечно же ничего. Просто я слишком быстро отказался от мысли продлить нашу дружбу. Это раньше я выискивал спектакли, фильмы, выставки, на которые их можно сводить. Но наступает время, когда чувствуешь, что им веселее с другими. Хотя, может, и ошибаешься. Я сам отмахнулся от простых радостей, решив, что их время прошло. А сейчас было чуть ли не удивительно, что мы вместе, словно нормой стало общение на расстоянии. Я даже решился рассказать им о матери. Представить себе не мог, как их опечалит новость о нашем разводе. У меня даже потеплело на душе. Осточертела эта всеобщая черствость – бич нашего века. Что счастье, что напасти – все казалось нормальным. Точно всем нам вкатили усыпляющий чувства наркоз, так что никого ничем не пронять. Дети расстроились, а главное, они не понимали, почему мы разводимся. Я хотел сказать: я сам не понимаю. Может, так оно и было. У разлуки не всегда бывают причины.


С самого нашего приезда я старался при каждом удобном случае покритиковать Соединенные Штаты. Не из убеждения, а просто чтобы таким довольно примитивным способом отбить у сына охоту здесь оставаться. Тем не менее в аэропорту он сказал:

– Вот ясно же, что тебе нравится эта страна.

– Да ну?

– У тебя не получается говорить гадости. Видно было, что ты это не всерьез.

– Но ты же, надеюсь, не собираешься здесь остаться?

– Нет. Летом вернусь во Францию. А на следующий год, может, поеду в Германию.

– Что-о?

– Да ладно, это поближе. Будете часто меня навещать…

– Отличная мысль, – одобрила Алиса.

Мы расцеловались. В самолете у меня шевельнулось в голове: Германия. Я спросил у дочки:

– Как думаешь, если дети живут за границей, может, в этом немножко виноваты родители?

– По-моему, тебе лучше поспать. Вымотался ты за эту поездку. Как-никак, тебе уже сорок четыре.

– Ну да…

Алиса уснула первой. Мы летели ночным рейсом. А я спать в самолете не могу. Впрочем, я нигде не могу спать, кроме постели. Завидую людям, которые умеют спать сидя. По мне, это все равно что идти лежа. И все же ненадолго я задремал. Мне даже приснился сон. И тут произошло нечто невероятное. Разгадка сна явилась во сне же. Да, мне снова приснилась та женщина, и на этот раз я разглядел ее. От нее все так же веяло теплом и уютом. Я знал, кто она. Я был счастлив, что ее лицо нашлось, что оно больше не вертится на языке. Решения подчас приходят к нам под видом снов. Как только вернусь в Париж, первым делом отправлюсь с ней повидаться.

8

Интенсивность боли: 2

Настроение: мечтательное

9

Когда я появился в гостинице, Василис прямо-таки расцвел от счастья. Я даже смутился – не привык, чтобы меня встречали с таким воодушевлением.

– Я уж боялся, вы насовсем…

– Но я же оставил здесь вещи…

– Ну, мало ли… в любом случае рад вас видеть…

– …

– Вы мне так нужны!

Когда еще до отъезда я сказал, что могу ему помочь, говорилось это просто так, из любезности. Нужно, стало быть, поаккуратней любезничать. Всегда найдутся люди, которые примут ваши слова за чистую монету. В этой убогой гостинице – вся его жизнь. Меня умиляло, что кто-то может так страстно любить местечко, откуда другие поспешили бы унести ноги. Он сразу вручил мне план-схемы всех номеров, но мне и в голову не пришло сунуть в них нос.

– Удалось вам взглянуть на… план-схемы?

– М-м-м… да…

– Ну и что скажете?

– Как что?

– Ну, у тебя есть идеи, как все это провернуть?

– Мы что же, на “ты” перешли?

– Так будет сподручней, если вместе работать.

– Ладно. Послушайте-ка… то есть послушай. Мне нужно еще раз все это обмозговать и подготовить примерную смету ремонта…

– А… как думаешь, дорого это обойдется?

– Смотря что ты хочешь сделать. Мы это обсудим.

– …

– …

– А ты не хочешь вложиться в гостиницу? – выпалил он после некоторой заминки.

– Что? Я?

– Ну да, ведь она тебе нравится. Иначе ты бы не жил здесь. Вот я и думаю, может, тебе войти в долю…

– …

Плохо же он знает меня, раз думает, что я остаюсь в каком-то месте, потому что оно мне нравится. Меня занесло сюда по чистой случайности, но, раз устроившись, я не собирался переезжать. Такой уж я сидень. Поначалу предложение меня огорошило. Но у себя в номере я подумал: “Почему бы и нет?” В конце концов, у меня есть кое-какие деньги, досуг, и этот человек внушает мне доверие. Я всегда работал на других. И что это дало? Какой памятный след оставил я на том или ином здании? Прошлое представлялось чередой теней. Если я соглашусь, хоть одно строение будет полностью моим детищем. Я не способен писать, но это не значит, что я не способен творить. Моему воображению нужна была почва под ногами. Я отношусь к довольно редкой породе приземленных мечтателей.


В первые ночи здесь, когда из-за паршивого матраса у меня ныла спина, из-за бездарной звукоизоляции я не мог уснуть, а из-за припадочного отопления то мерз, то парился, я не раз задавался вопросом: “Что я здесь делаю?” Так, может, вот он – ответ? Вдруг ничто не происходит случайно? И я прибился сюда, чтобы получить это предложение. Что, если “Пирамиды” станут началом новой карьеры? Сделаюсь архитектором захудалых гостиниц. Хорошенькая визитная карточка. В глубине души я всегда питал слабость к безнадежным проектам, всегда любил развалины, несуразные постройки, затхлые музеи. В таких случаях требовалось понять и освежить первоначальный замысел. Мне нравилось чинить, латать, лечить. В этом тесном, как шкаф, отеле, нужно было, прежде всего, оптимизировать пространство. Чтобы номера-клетушки задышали. Короче, неразбериху “Пирамид” нужно было распутать. Чем-то эта гостиница походила на меня самого.


В общем, мне стало интересно, но греку я ничего не сказал. Не хотел брать на себя обязательства раньше времени. И хоть я не собирался торговаться, такое промедление оказалось превосходным коммерческим ходом. В первый день Василис предложил: “Твоя доля в гостинице будет пятнадцать процентов”. Мое молчание подняло ставку до тридцати. А наутро он подошел ко мне взбудораженный:

– Ну ладно, черт с тобой…

– …

– Сорок процентов – ты не можешь отказаться! Это мое последнее слово!

– …

Молчание – самый веский из аргументов. В конце концов мы сошлись на пятидесяти, но я брал на себя почти все издержки по ремонту. По сути, у него действительно не было выбора. Гостиница шла ко дну, и ни один банк больше не давал ему ссуд. Вкладываясь в реконструкцию, я спасал его дело. У меня рождались все новые идеи. Наконец-то я смогу разработать проект с начала и до конца, не замыкаясь на одних только финансовых выкладках. Расположена гостиница лучше некуда. Можно превратить ее из ночлежки для автостопщиков в укромный уголок для романтических вылазок. Прежде всего, нужно сделать двойные перегородки. И потом, коль скоро я совладелец, выделю место себе под квартиру. Чем плохо – обосноваться посреди гостиничных номеров.


Пока длился наш молчаливый торг, я решил вторично наведаться к магнетизерше. Сколько воды утекло со времени первой консультации. Казалось, за эти несколько дней прошли годы. Я пристроился в углу приемной – записываться не стал. Никого не было, кроме одной пациентки, явно не в духе: она бросила на меня неприязненный взгляд. Чтобы она успокоилась, я сказал негромко:

– Я не на прием.

– Ну и что?

– Нет, просто… мне показалось, вы нервничаете, что придется долго ждать… из-за меня…

– Ничуть, я отлично знаю, что я следующая.

– Ну хорошо…

– Она выйдет через четыре минуты семнадцать секунд.

– Откуда вы знаете?

– Я всеведущая.

– Всеведущая? В смысле… вы…

– В том смысле, что я знаю все. Все вижу.

– Это невероятно… или… не знаю… ужасно…

– Да, порой приходится нелегко. Собственно, я потому и пришла.

– Вот как?

– Да. Гипноз помогает обуздать всеведение. Мне удается контролировать свои вспышки.

– Это хорошо… – сказал я, поглядывая на часы.

– Осталось две минуты и пять секунд, – провозгласила она.

– Да-да…

У меня мелькнула мысль, что надо мной просто-напросто потешаются. Но нет, похоже, она говорила совершенно серьезно. И с несокрушимым апломбом. Тогда, для проверки, я спросил:

– Если вы все-все знаете… то должны знать, что я здесь делаю…

– Разумеется.

– Что, и правда знаете?

– И правда знаю.

– Ну?

– Что ну?

– Так что я здесь делаю?

– Вам отлично это известно.

– Да, но я хочу услышать от вас!

– А, так вы хотите меня испытать…

– Да нет…то есть… да…

– Что ж, это проще простого: вы здесь затем, чтобы отыскать одну женщину. Так?

– …

– Верно я говорю?

– Верно.

– Вы приходили сюда десять дней назад из-за болей в спине. Прошли массу медицинских обследований и, отчаявшись, решили попробовать нечто другое. Прийти сюда вас надоумила свояченица. Ну, бывшая свояченица. Вы ведь, кажется, собираетесь разводиться?

– …

– Вы собираетесь разводиться, ведь так?

– Эээ… да…

– Итак, вы пришли, и вам посоветовали обратиться скорее к психологу. Дело ведь не в спине, а в самой вашей жизни. Кстати говоря, по-моему, вам полегчало, не так ли?

– …

– Вы разобрались с проблемами на работе, в личной жизни, в ваших отношениях с детьми, и боль хоть не прошла совсем, но поутихла. От души надеюсь, что у вас все уладится. Думаю, вы почти у цели. Это не значит, что на этом все кончится, нет, еще много чего произойдет, вас ждут сюрпризы… но что до спины, то она скоро болеть перестанет.

– Э-э…

– С детьми хорошо отдохнули? Это явно пошло вам на пользу.

– …

– И кстати, именно там вам приснилась женщина, из-за которой вы здесь. Вы с ней чудесно посидели. Но тогда вам было не до романов. Поэтому воспоминание осело у вас в подсознании и ждало своего часа. А потом вынырнуло. И слава богу.

– …

– Что же до нее, до той женщины, то тут ничего не могу сказать. Мое всеведение распространяется только на тех, кого я вижу. Но я уверена, что она то, что надо. Наконец-то вы двигаетесь в правильном направлении.

– …

– Да и пора уж… – улыбнулась она.

И тут магнетизерша открыла дверь. Увидев меня, она удивилась.

– Вам не стало лучше? – спросила она.

– …

– Думаю, ему трудно ответить, – откликнулась вместо меня всеведущая. – Он пришел попросить телефон одной твоей пациентки. Смотри, докатишься до брачной конторы.

– …

Молчание. Я был потрясен. Конечно, я не такая уж загадочная, сложная и непостижимая личность, но чтобы вот так насквозь меня видеть… это было выше моего понимания. Я чувствовал себя голым перед этой женщиной. Ее дар наводил ужас. Магнетизерша постояла еще немного, глядя на меня, и наконец ее губы дрогнули в улыбке.

10

Интенсивность боли: 1

Настроение: паранормальное

11

После всего этого мне стало здорово не по себе. Конечно, я никогда не отрицал сверхъестественного, был не чужд мистики. Верил в предыдущие жизни и в реинкарнацию. Верил, что есть способы выйти за пределы сиюминутной реальности. Но такое абсолютное всеведение ошарашивало. Можно подумать, ведунья прочла роман о моей жизни.


Да, верно, именно та женщина из приемной магнетизерши мне и приснилась. И этот сон не давал мне покоя. Иной раз так хочется, чтобы красивые сны стали явью. Мне запомнилось одно интервью Джона Леннона, где он говорил о Йоко Оно. Она приснилась ему до того, как они познакомились. Он мог бы точно описать ее, хотя никогда прежде не видел, – сновидение предвосхитило реальность. Когда же он встретил Йоко, его сознание и подсознание сомкнулись. Я не знал, что получится у нас с этой женщиной, я вообще ничего о ней не знал, мы были вместе всего несколько минут, но я страстно желал снова ее увидеть. Только не смутит ли ее моя настойчивость? В подобных ситуациях женщины, наверное, испытывают двойственные чувства. С одной стороны, им должно льстить, что какой-то мужчина хочет разыскать их любой ценой; с другой – такая горячка может их отпугнуть. На деле ни то ни другое ко мне не относилось. Просто подсознание напомнило, как мне было с ней хорошо и просто. Такая вот телесная подсказка иной раз необходима. Возможно, ничего из этого не выйдет, но мне хотелось убедиться наверняка. Чтобы потом с чистым сердцем[30] сказать себе: я хотя бы попробовал.


Магнетизерша отказалась давать мне телефон незнакомки. Но, увидев мою огорченную физиономию, все-таки назвала день и час, на которые она была записана. Итак, назавтра я явился, положившись на силу своего сна и на свое предчувствие. Я видел, как она вошла в подъезд, и стал поджидать ее снаружи. Как оказалось, моя потускневшая память слегка исказила ее образ. А сон преобразил еще больше. Это была, так сказать, она и не она. Мне даже нравилось такое наложение двух женских образов. Однако все это, в сущности, не имело никакого значения. Я ждал ее, и сердце билось так сильно, как давно уже не бывало. А спина в это время совсем не болела. Видимо, сердце и правда командует всеми нашими чувствами, и потому когда оно просыпается и дает о себе знать, то заглушает все прочие импульсы. Все исчезло, только сердце изумленно билось во мне, возвращенное к жизни.


Через час она вышла. Я тотчас понял, что интуиция меня не обманула. Мое тело портило мне жизнь, но оно же было способно все наладить. Мне не хватало этой женщины. Несмотря на то, что я ни секунды о ней не думал, пока не увидел ее во сне. Оказывается, можно скучать задним числом. Увидеть человека – и осознать наконец, какой брешью зияло его отсутствие. Как же к ней теперь подступиться? Подойти сразу, как только она появилась, мне не хватило смелости. Оставалось только двинуться следом. Шла она быстро, приходилось поторапливаться. Казалось, чем дольше я медлю, тем стремительней делается ее шаг. Я трусил все больше и больше. Еще решит, что я психопат, хотя я в жизни не чувствовал себя в столь здравом уме. Какая-то ясность снизошла на меня, нерезкая, покойная, мягкая, как воздух в горах Швейцарии.

Она остановилась у пешеходного перехода. Я оказался прямо за ней и легко мог уж как-нибудь да привлечь ее внимание. Сердце мое затрясло свою клетку. В голове пронеслось все, что я мог бы сделать и сказать, но увы… я стоял как пень, не смея и рта раскрыть. Светофор перемигнул на зеленый, и мы снова тронулись, она впереди, я за ней.

Я все не решался ее окликнуть. Может, разыграть случайную встречу? Забегу вперед, развернусь и пойду обратно. “Ну надо же, какая приятная неожиданность!” Я было прибавил шагу, но тут же раздумал. Глупость это, какой из меня актер. Я должен сказать все как есть. В конце концов, мы уже знакомы. Чего уж проще. Мы пили вместе кофе. И так легко нашли общий язык. В моем поступке не было ничего предосудительного. Наоборот, она наверняка мне обрадуется. Так почему же я никак не соберусь с духом? Она внушала мне робость – другого объяснения не было. Она чуть замедлила шаг, я по-прежнему тащился следом, мучаясь сомнениями и растеряв последние остатки мужского искусства обольщать женщину. Да, так и есть. Я совсем разучился. Забыл, как это делается. Всё, женщины не для меня… Время страшно тянулось, хотя несуразная эта погоня продолжалась самое большее три минуты. К счастью, наконец что-то изменилось. Она вдруг остановилась. Пришлось и мне замереть.

Если она обернется и увидит, как я тут стою столбом, нелепость ситуации перечеркнет всякую надежду на будущее. Но именно это и произошло. Она обернулась, и мы очутились лицом к лицу. Она посмотрела на меня в упор. Без слов. Наверняка подумала, что я спятил. Странная это была сцена. В молчании мы стояли вдвоем в клокочущей городской толпе. Не шевелясь. Ни дать ни взять образчик современной живописи, непостижимый на взгляд прохожих. Мы помедлили в этом янтарном сгустке времени. Город вокруг словно растаял. Мы были одни на свете.

Часть пятая


1

Прошло несколько недель. Я никогда еще не жил такой бурной жизнью. Не вылезал со стройки. Приходилось пошевеливаться, поскольку на время ремонта гостиница была закрыта. Я нанял себе в подмогу двух знакомых поляков. А новую квартиру устроил себе из двух соседних номеров на последнем этаже. Под крышами Парижа… Было в этом что-то студенческое. Каждый вечер я наблюдал, как город мало-помалу одевается тьмой. Наконец-то у меня появилось время любоваться открывающейся панорамой. Мало что может соперничать по красоте с природой. Этот город может. Мы бьемся над тем, чтобы сотворить чудо – в стихах, в живописи, в кино, в музыке, – а оно вот, пожалуйста, рядом, и уже готовое. Наше отношение к родным местам зависит от возраста, от того, что с нами в настоящий момент происходит. Я провел в этом городе – или его окрестностях – всю свою жизнь, но казалось, открывал его для себя в первый раз. Он как бы заново вырисовывался на моих глазах – невероятное и бесконечно привлекательное зрелище.


Мое лирическое томление оборвал приход Эдуара. Карикатурное вторжение действительности в грезы[31]. У него явно что-то стряслось. Поначалу он силился не подавать виду: вяло повосторгался моим новым жилищем, похвалил, едва взглянув, что-то из обстановки. Я налил ему бокал красного, и, не дожидаясь меня, он осушил его одним махом. Это было не похоже на него: он обожал тосты. В его духе было бы провозгласить: “Ну, за твою новую квартиру!” Или повыспренней: “За твою новую жизнь!” Но ничего такого он не сказал. А, выдув вино, тут же протянул мне пустой бокал. На языке выпивох это означало: “Еще”. Он продолжал наливаться вином, и мне не оставалось ничего другого, как спросить:

– У тебя неприятности в клинике?

– …

Он не ответил. Надо было спросить короче: “У тебя неприятности?” А я зачем-то уточнил, как будто у Эдуара не могло быть трудностей, не связанных с работой. Есть люди, внушающие уверенность: в их личной жизни, в их семье все железобетонно прочно. У вас чего только не приключается, на вас обрушиваются тысячи мелких драм, а они никогда не сбиваются с курса: знай катят себе по ровной дороге. До недавних пор я так же думал про Эдуара. Но кажется, сейчас, у меня на глазах, этой стабильности пришел конец – он буквально рухнул в низкое креслице, которое я откопал на барахолке.

– Да что стряслось?

– …

– Ну, расскажи! Я же вижу, что-то случилось. Ты сам не свой.

– Сильви.

– Что Сильви?

– Она… ушла от меня.

– …


Мы с Сильви не виделись с того самого утра, когда она меня домогалась. Я предпочел держаться подальше от их семейного очага. Кстати подоспел и предлог – я с головой ушел в строительство. Мы частенько перезванивались с Эдуаром, но мне не хватало духу поинтересоваться, как там Сильви. Да и она, наверное, чувствовала себя неловко и только рада была, что меня не видно.

– Но почему? Вы что, поссорились?

– Нет. Если бы.

– Тогда в чем же дело?

– Все произошло очень мирно. Сильви спокойно объявила, что уходит. Как будто задумала это давным-давно.

– Сочувствую.

– Самое ужасное, что у нее кто-то есть.

– Кто-то есть? Нет… быть не может…

– Но это точно. Кошмар какой-то!

– Ох…

– Сущий кошмар.

– И… ты… знаешь, кто это?

– …

– Она тебе сказала?

– Да.

– …

– Это и в самом деле ужасно. В жизни не думал…

– Может, она сама не знает, что делает. Наверняка у нее просто срыв.

– Нет никакого срыва. Я видел ее глаза. Ни малейших сомнений.

– …

– Она влюбилась. Это же заметно. Смотреть противно.

– …

– Она ушла к женщине.


Онемев, я переваривал это известие. Сильви, к женщине. Она, так любившая мужчин. Помню первые годы нашей дружбы: когда мы встретились, только одно и было у нее на языке. Ей так хотелось, чтоб вокруг нее вились мужчины. И это, на мой взгляд, доходило до неприличия. Да и теперь вот – на меня-то как набросилась! Видимо, то был последний всплеск.

– Я привил ей отвращение к мужскому полу. Можешь себе представить? – хныкал Эдуар.

– Что ты, не говори так.

– Но так и есть.

– По мне, так это даже не так обидно, если от тебя уходят не к мужчине, а к женщине.

– Только не Сильви. Уж я-то знаю, она не лесбиянка. Дело во мне. У кого хочешь отобью вкус к разнополой любви.

– Не болтай ерунды.


Но Эдуар твердил одно и то же, вливая в себя бокал за бокалом. Конечно, ему приходилось очень туго, зато он теперь мог “начать все сначала”. В таких случаях наши близкие употребляют смехотворные выражения, которые ничего не значат[32]. Мы стараемся всячески подбодрить человека, которому очень плохо, хотя что тут скажешь. Странно, больно, но ничего не поделаешь. Сильви ушла. К мужчине или к женщине – в конечном счете какая разница! Эдуар только ею и жил; лишившись ее, он лишился части себя. Его сердце будет хромать. На мой взгляд, ему не в чем было себя винить: Сильви была недовольна сама собой и главным образом тем, что не стала успешным художником.

– Но у нее все было хорошо, – возразил Эдуар.

– По правде говоря, не слишком… Только друзья покупали ее картины.

– Неправда.

– Да конечно же правда. Можно годами не признавать очевидного, но рано или поздно открываешь глаза и понимаешь, что проиграл.

– …

– И все тогда переосмысливаешь.

– …

– Вроде как я… в некотором смысле.

– Но ты же не подался в геи.

– …


Глядя, как Эдуар развалился в кресле, я понял, что это надолго. Что ж, пусть заночует у меня, на диване. Я был счастлив, что смогу отплатить за его дружбу той же монетой. Он был так чуток со мной, когда мне бывало худо (не считая попыток лечить меня долипраном). Два-три часа и две-три бутылки спустя он заплетающимся языком произнес:

– К счастью, у меня есть мое ремесло, моя страсть.

– …

– Знаешь, я действительно люблю свое зубное дело.

– Знаю, знаю.

– Ну а ты-то сам как? Что мы все обо мне да обо мне… а ты и слова не скажешь.

– Да брось ты. Все хорошо у меня.

– Ты говорил, появилась женщина, которая тебе нравится.

– Да, появилась.

– И что там у вас?

Я не сразу нашел что ответить. И даже не был уверен, что стоит об этом говорить. Но Эдуар настаивал: “Ну давай, расскажи!” – и добавлял, что хочет знать все с самого начала. Меня тронуло, что он интересуется моей персоной, когда у самого такая сердечная драма. Очередное доказательство его чуткости. Или же попытка выжить. Когда у нас все плохо, лучшее средство от уныния – хвататься за чужую жизнь. Слушая меня, Эдуар на время отвлекался от своих невзгод. Но все же я поостерегся задерживаться на радостных моментах и о своем огромном счастье говорил со стыдливой иронией.

2

Интенсивность боли: 0,5

Настроение: позитивное

3

Итак, Полина[33] обернулась. Мы оба и весь мир вокруг на мгновение застыли. Какой же я болван, что не заговорил с нею раньше. Нужно было найти слова, чтобы объяснить, почему это я торчу у нее за спиной. Но, поскольку я так ничего из себя и не выдавил, она заговорила первой:

– Так вы намерены мне что-нибудь сказать или нет?

Через пару минут за столиком на открытой террасе кафе она призналась, что магнетизерша ей обо всем рассказала. Так что она знала, что я искал встречи с ней. И на улице тотчас увидела меня, но не подала виду. Все это время она чувствовала, что я иду следом. Не выдержав – или поняв, что рассчитывать на меня не приходится, – она решила наконец обернуться. Как только мы расположились за столиком, она сказала:

– Долго же вы собирались.

– Правда?

– Да уж. После той встречи я думала, вы объявитесь гораздо раньше…

– Наверное, я несколько медлителен.

– Ну, скажем так.

– …


Не знаю, почему на меня нашла такая слепота. Впрочем, я всегда ухитрялся не видеть того, что бросается в глаза. Ведь до чего славно мы в тот раз посидели. Свободно болтали о том о сем, даже не зная друг друга. Тогда мне хотелось, чтобы эта встреча осталась анонимной (мы не назвали своих имен), с неясными перспективами (мы не обменялись номерами телефонов). Пусть жизнь сама делает свое дело. И жизнь вмешалась под видом сна. Мы встретились. Это, однако, не значило, что нам есть что сказать друг другу. Напротив, если в первый раз все было просто и непринужденно, то во второй оказалось гораздо сложней. Видимо, потому, что сама эта встреча произошла, так сказать, не самым естественным образом. Промучившись несколько долгих минут, я заговорил о своем сне, который подтолкнул меня ее разыскать.

– Так я, стало быть, ваша греза, – улыбнулась она, и эта улыбка нас спасла.


Полина вот уже полгода была одна и не спешила заводить новую связь. Она восемь лет прожила с военным фотографом и ушла от него, потому что он не хотел детей. Ей уже тридцать шесть, затягивать нельзя. Вот и решила сбежать, пока не поздно. Первое время ей казалось невыносимым жить без него. Восемь лет – это целая вечность. Она привыкла ежедневно с ним переписываться, привыкла жить с человеком, рискующим жизнью на другом конце света. Было непросто признать, что она любила не столько его самого, сколько мысль о том, что она не одна. Ей нравилось по вечерам сидеть за столиком, привлекая весьма недвусмысленные мужские взгляды, и при этом знать, что она принадлежит только ему. Он был далеко, постоянно в отъезде, но служил ей оправданием, чтобы она могла не принимать в расчет других мужчин. Ей нравилось такое положение вещей, хотя хорошего в нем было мало. И в шатких романах можно находить удовольствие – они ограждают от одиночества. Если бы не желание иметь ребенка, она бы долго еще жила, как жила. Но тело настоятельно требовало своего. Ее же фотограф, насмотревшись на ужасы, решительно не желал продолжать род. “Заводить ребенка в таком мире?.. Да это преступно!” Она надеялась поначалу, что он передумает, но нет, он был непоколебим. И чем больше познавал мир, тем меньше понимал свою подругу. Полина рассказывала все это без малейшей горечи, почти отстраненно. Не раз и не два я ловил себя на мысли, что она говорит не совсем о себе, а о героине какого-то романа – романа, которым становится прошлое.


Каждый при встрече с новым человеком рассказывает о себе. И мы по ходу разговора все больше узнавали друг о друге. Я был всего на несколько лет старше – и уже вырастил двоих детей. Полину это восхитило. Она задала мне море вопросов о Поле с Алисой, и я старался отвечать без отцовских эмоций – только факты. Я рассказал ей о крушении своего брака – вернее, о его пассивном распаде. Как в последние дни между нами с женой выросла стена; как мы порознь переживали свою боль (у меня спина, у нее отец). И как усталость и скука захватили и раскололи то, что было нашим общим пространством.

– Чудной вы, – перебила она.

– Чудной? Уж скорее несчастный.

– И это тоже. Мне нравится эта смесь. Слушаю вас и никак не пойму, то ли все эти беды обрушились на вас случайно, то ли вы сами их накликали.

– …

Не в бровь, а в глаз. Меня тоже постоянно мучил этот вопрос. Все мои недавние поступки были связаны с болью в спине. И я уже не знал, сознательно ли принимал те или иные решения или меня понуждала к тому боль. Насколько свободна была моя воля. И часто мне казалось, что я лишь жертва обстоятельств и никак не могу ни на что повлиять. Но это не так. Раз я сижу здесь с этой женщиной, значит, все же сумел принять правильные решения. Спина просто помогла мне сделать этот шаг – она, как шальной мотор, гнала меня навстречу благим потрясениям. Да-да, то, что со мной происходило здесь и сейчас, началось с прострела в спине во время воскресных посиделок с друзьями.

4

Интенсивность боли: 0,5

Настроение: всё как в первый раз

5

Мы договорились снова увидеться. Кажется, проще некуда. Но чаще всего – только кажется. Вальс первых мгновений между двумя людьми всегда сбоит. То, что поначалу представлялось мне кристально ясным, превратилось в источник тревоги. На каждом шагу одолевали сомнения. Позвонить сразу же, рискуя показаться настырным? Повременить день-другой, рискуя показаться холодным? Как долго положено выжидать, прежде чем набрать номер и назначить следующее свидание? Откуда я знаю? В сорок лет я оказался в положении холостяка и должен был заново осваивать науку обольщения, точно скидывал домашний халат и облачался в парадный костюм. Я чувствовал себя как новичок. Жизнь в браке притупляет навыки соблазнителя. Наскучив однообразием, сердце давным-давно смылось из моего тела. И вот я вернулся в пору отрочества, когда женщина одновременно притягивает и наводит ужас. Это нелепо, нужно быть проще. Я взял телефон и отправил ей сообщение, предлагая вместе поужинать завтра вечером. Она согласилась (слава богу, откликнулась немедленно; терпеть не могу, когда отвечают спустя три часа – им, видите ли, было недосуг). Но это еще не значит, что дело сделано. Теперь нужно подыскать хороший ресторан. Счастье требует немалых усилий.

Глупо, конечно, придавать такое значение деталям. Полине, судя по всему, было все равно, где встречаться. Спроси я ее, она бы наверняка сказала: “Какая разница, лишь бы посидеть вдвоем”.

На этот раз она снова предстала в другом обличье. Ее женская суть неуловимо менялась. Всякий раз я замирал, гадая, не обознался ли. Но не похоже было, чтобы она постриглась или как-то иначе накрасилась; нет, перемена произошла в ней самой, в ее лице. Полина тоже разглядывала меня – магнитные поля заработали. Мне казалось, что я ей нравлюсь, и это меня будоражило. Нет большего счастья, чем нравиться тому, кто нравится нам; взаимность недооценивают, она достойна считаться величайшей из человеческих радостей. Если на свидании есть эта искра, то обнаруживаешь в себе залежи пыльных сокровищ, ждавших своего часа. В тебе пробуждаются желания и пристрастия. Я говорил обо всем, что люблю. По-моему, назвал не так уж много книг, но она вдруг сказала:

– Вы очень начитанны.

– Спасибо.

– А Гомбровича вы читали?

– Мм-м… нет.


Неловко выходило: только она похвалила мою эрудицию, и вот тебе раз. Полина расписывала Гомбровича с неумеренным воодушевлением, упирая на его интеллектуальную мощь и изощренный стиль. Все мы в пору первых свиданий щеголяем неимоверно высоколобыми вкусами. Уверяем, что наш любимый фильм – “Великая иллюзия” Ренуара, и только на десятом свидании – если до этого доходит – признаёмся в безграничной страсти к “Титанику”. Но Гомбрович стоил десяти Ренуаров. Одна фамилия впечатляла. Полина могла бы назвать Селина или Томаса Манна, но Гомбрович – тут уж и консультант в книжном магазине только руками бы развел.

– Вам непременно нужно прочесть его роман “Космос”. Это так прекрасно.

– А-а…

– Он как-то по-своему заостряет внимание на деталях. Описывая женщину, он может говорить только о ее губах[34]. Обожаю такую одержимость.

– …

Я заметил, что она не отрываясь смотрит на мои губы. И согласился:

– Мне очень нравится эта мысль. Сосредоточиться на какой-то одной особенности человека.

– …

– У Эдварда Мунка есть такая картина, “Мужская голова в женских волосах”. На ней изображено лицо мужчины, окутанное водопадом женских волос. Можно подумать, он живет там и ему не нужно ничего, кроме ее шевелюры…

– Надо же, не знала такой картины. И правда, чудесная идея…

Один – один. От ее польского писателя я худо-бедно отбился норвежским художником. Единственное, что мне удалось с ходу нашарить в своем культурном багаже. Да и то сказать, Мунк был слегка притянут за уши. Но по крайней мере, я ухитрился не упомянуть “Крик” – картину, известность которой свела бы на нет все мои интеллектуальные потуги.

Мне страшно понравился этот вечер, когда мы говорили (очень или не очень искренне – другой вопрос) о своих вкусах. Разговор ни разу не застопорился. Я был счастлив, что могу разделить с кем-то лучшее, что во мне есть. Долгие годы я никому не рассказывал о своих пристрастиях в искусстве. Прозябал под прикрытием чужих мнений. А тут оказалось, что наши вкусы во многом сходятся, хоть мы оба чуточку привирали, – так, например, я не признался, что меня ничуть не тронул один фильм, который ее очень впечатлил. Свидания – это сплошь и рядом взаимные уступки; мы преподносим друг другу слегка приукрашенную действительность. И там, где наши мнения разнятся, стараемся cойтись на полпути. Полина мне так нравилась, что ей в угоду я бы мог прочитать какой-нибудь самый слащавый роман или отправиться на ретроспективу албанских фильмов без субтитров. Я хотел как можно скорее окунуться в ее мир.

Постепенно разговор перешел к более личным вещам. Еще на прошлой встрече я упомянул о разводе и кое-что рассказал о своей жизни, Полина же главным образом говорила о своем романе с военным корреспондентом, но о ней самой я почти ничего не узнал. В этом неведении есть особая прелесть. Я пока еще только собирался спросить, кем она работает, и она могла оказаться кем угодно: флористкой, адвокатом, журналисткой, бухгалтером, медсестрой, продавщицей в книжном магазине, служащей банка, пресс-атташе, педиатром и т. д. Но несколько минут – и этот калейдоскоп возможностей рассыплется. И я уже не смогу дать задний ход и вернуться к тому мигу, когда не знал еще, кто она по профессии. Шлифуя грань за гранью образ едва знакомой личности, мы потихоньку уменьшаем область неизвестного. Убираем пустоты, чтобы обрисовались контуры живого человека.

– Я дизайнер.

– …

– Дизайнер по интерьерам.


Я был потрясен. Я ведь говорил ей о своей специальности, о том, сколько лет отдал работе в архитектурном бюро, а она знай себе слушала. И ни разу не перебила меня, чтобы упомянуть о своей собственной профессии, которая приходилась моей чем-то вроде кузины. У нас с ней были родственные занятия: оба мы занимались обустройством жилья. Странная штука. Я затеял перепланировку гостиницы и как раз думал, с кем бы посоветоваться насчет отделки. До чего же странно. Сколько раз друзья, захлебываясь, рассказывали мне о какой-нибудь своей “ну просто невероятной” встрече. Мне же до сей поры таких чудес не доставалось. Жизнь никогда не избирала меня в герои волшебных совпадений, так что мне уж начало казаться, что их не бывает: вдруг я просто окружен фантазерами, неумелыми сочинителями, которые хотят, чтобы я поверил, будто судьба иногда оборачивается сказкой. Может, наша встреча и была просто делом случая, но не для меня. Я счел ее чем-то потрясающим, полным символического значения. Значит, отныне на меня, как и на прочих, может снизойти благодать.

– Я как раз ищу кого-нибудь в помощь, для моей гостиницы.

– Вам никаких денег не хватит.

– …

– Ну да ладно… ради вас… договоримся как-нибудь, – улыбнулась она.

Через пару минут мы вышли. Время плавно текло над нами. Эти мгновения были так хороши, что казались ночным миражом.

– Можем пойти в гостиницу, – сказала Полина.

– …

– …

– В гостиницу?

– Ну да, к тебе в гостиницу. Мне не терпится приступить к делу.

6

Интенсивность боли: 0,5

Настроение: космос

7

Чинное “вы” осталось позади, в ресторане. До гостиницы был час ходу. Нет слов, чтобы описать эту прогулку вдвоем по ночному городу.

Я и подумать не мог, какая романтика ждет нас там, куда мы направлялись. Рабочие давно разошлись, в гостинице не было ни души. Мы медленно ходили из номера в номер. Полина, казалось, что-то про себя отмечала. Временами поворачивалась ко мне и говорила: здесь можно сделать то-то и то-то. Она шла впереди, и я не мог оторвать от нее глаз. Я любовался ее телом, ее затылком – когда мы вошли, она собрала волосы в узел. Еще один трогательный женский штрих: распущенные волосы, как я узна́ю позднее, не дают ей сосредоточиться. Время за полночь, мужчина и женщина в полумраке – мы уже не обманывались относительно того, зачем пришли. Вся гостиница была к нашим услугам. Оставалось только найти самый лучший номер.

Мы не торопились с выбором, упоительно растягивая прелюдию. В полумраке глухо горели лампы, обозначающие запасной выход, – вот и весь свет. Полина села на кровать и посмотрела на меня. Если поначалу я чувствовал себя не так свободно, как она, – робел перед ее красотой, слишком сильно желал ее, опыта не хватало… да что говорить… то теперь мной овладела какая-то тихая уверенность, я больше ничего не боялся, я знал, что смогу подойти к ней, скользнуть рукой между ее бедер, и все придет само собой, в том числе терпкость физической близости. Я шагнул к ней, погладил по волосам, а она прижалась лицом к моему животу, и пальцы ее щекотно побежали вверх по ноге: я помню все до мельчайших подробностей. Мы откинулись назад, кровать заскрипела.

– Кровати придется поменять, – сказала Полина.

– Поменяем. Мы их все перепробуем, посмотрим, где лучше.

Я сказал ей: разденься, и она разделась. Я смотрел на нее, и мне казалось, я узнаю́ ее наготу. Может, из-за того сна, но нет, по-моему, той ночью мы не заходили так далеко. Часто говорят об эффекте дежавю в определенных местах и обстоятельствах. Говорят о памяти стен. Случается, приходишь куда-то впервые и чувствуешь, что уже здесь бывал. То же самое я испытал, когда увидел обнаженную Полину. Словно очутился в давно знакомом краю. Я по наитию знал, куда направить путь. Мне не нужен был провожатый. Она сказала: теперь ты, и я тоже разделся. Она увидела шрам у меня на груди. В шестнадцать я перенес операцию на сердце. Она поводила по рубцу пальцем, сказала: красивый, а потом добавила: “Это твоя Берлинская стена”. Еще одно попадание в цель. Я всегда чувствовал, что разрываюсь между двумя разными мирами. Миром мечты – и действительности. Миром творческого – и житейского. Мой недуг, несомненно, был связан с этими метаниями. Мое тело измучилось от этого вечного, непреодолимого раздрая. Проведя пальцем по моему шраму, Полина сделала меня цельным, единым. Половинки срослись.

Не съездить ли с Полиной в Берлин? – подумал я. Этот город витал над нашим любовным ложем. У страсти всегда есть некая географическая привязка. Я пребывал в состоянии полной отрешенности, но почему-то в это мое блаженство закралось лицо Элизы. Какая-то часть меня диву давалась, что я прижимаю к сердцу другую женщину: та, неживотная, часть меня, которая не могла оторвать происходящее сейчас от целой прожитой жизни. До сих пор всех женщин олицетворяла для меня Элиза, и теперь ее призрак стоял тут, рядом. Не так-то просто вырваться из прошлого, если оно так долго тянулось. В конце концов у Элизы хватило такта оставить нас в покое, и она вылетела у меня из головы. Полина увлекла меня на нехоженые тропы. С этого мгновения мы отбросили всякую стыдливость. Я зацеловывал ее тело, так мне хотелось доставить ей удовольствие. Мы долго не могли оторваться друг от друга, мы открывали для себя новый мир. Я был сверху и чувствовал, как ее пальцы хватаются за мою спину. Вернее, захватывают ее. Время от времени мы поглядывали друг на друга – не для того, чтобы удостовериться в желании другого, но чтобы убедиться: все это происходит на самом деле. И выходило – да, все правда.

Мы лежали обнявшись, то проваливаясь в сон, то утоленно разглядывая друг друга. По телу разливался давно забытый блаженный покой. Тело Полины избавило меня от боли. А ведь на самом деле, подумалось мне в этой истоме, моя хворь зародилась гораздо раньше. Долгие годы она подспудно жила во мне, прежде чем проявиться открыто. Давние обиды и недомолвки сплелись в моей спине в один большой узел. Высвобождаясь из пут, я начинал новую жизнь. Разумеется, это был еще не конец. Я разобрался с родителями, детьми, работой и в каком-то смысле с женой, но прошлое не отпускало. Требовалось некоторое время, чтобы понять, что еще мне мешает.

Под утро Полина нежно поцеловала меня, а потом, к моему великому удивлению, ничего не сказав, ушла. Я подумал, что она боится разрушить чудо этой ночи. Не хочет включать свет, не хочет ни о чем разговаривать. Мне-то хотелось побыть с ней еще. Но что поделаешь. Я не мальчик и давно уже перестал искать объяснений женским причудам. Но очень скоро меня кольнуло сомнение. Мне было до того хорошо с Полиной, что теперь опять стало страшно. Это побочный эффект счастья. Оно делает нас беззащитными. Вообще говоря, в одиночестве нередко живется куда счастливей – не нужно тратить силы на тонкие любовные отношения. Спокойней живется, это уж точно. Час спустя я решил написать Полине сообщение. И написал. Несколько незатейливых слов:


Спасибо за этот вечер. Было чудесно.


Добавить, что я жду не дождусь, когда снова ее увижу? Нет, и так ясно. И так ясно, что я хочу ее видеть, ясно, что мы с ней еще увидимся. Я мысленно перебрал все подробности минувшей ночи: все говорило о том, что это не просто интрижка. Может, возмечтал я, мы увидимся сегодня же. Мне уже чудовищно ее не хватало. Ее запаха, ее кожи, ее голоса. Я тупо уставился в телефон. У меня все валилось из рук. Я ждал ее ответа. Будь проклят изобретатель этой вещицы; мы думаем, что это бесценное изобретение, но подчас оно превращается в орудие пытки; мобильник мгновенно связывает нас друг с другом – и так же мгновенно дает понять, что мы отвергнуты. Почему Полина не отвечает? Ее молчание разбудило во мне тревогу, от которой снова защемило спину. Это был порочный круг.

8

Интенсивность боли: 2

Настроение: и радостно, и тревожно

9

Гостиница преображалась на глазах. Еще две-три недели – и мы сможем торжественно отпраздновать ее открытие. У меня была на примете одна знакомая, которая отменно справлялась с такими делами. Она привлечет пресс-атташе, чтобы мероприятие осветили в печати. Василис как будто не понимал, к чему вся эта шумиха, но верил мне на слово. Я чувствовал его смятение: разумеется, он искренне радовался наметившимся переменам, но временами взгляд его затуманивался, и видно было, что ему жаль своей ледащей гостинички. Передо мной был человек, который вплотную подошел к своей мечте и вдруг осознал, что годы, якобы проведенные в горьком недовольстве, таили в себе какую-то благостную простоту. Но большей частью он расхаживал гордый как петух. Преображение его гостиницы – это как если бы его чадо поступало в высшую школу. По вечерам он усаживался в холле и завороженно всматривался в новенький холл.

Мне пришло в голову сделать из “Пирамид” литературный отель. Мысль не нова, но не пропадать же втуне моим литературным чаяниям. Устроить из гостиницы пантеон словесности – это своего рода приобщение к писательству.

Как-то раз мы с Василисом прохаживались по коридорам, и я изложил ему свою теорию:

– Туристы обожают, когда за границей им встречается уголок родины. Они любят, когда им подмигивают.

– И что?

– Назовем все номера в честь писателей. И тогда испанцы будут ночевать в гостях у Сервантеса. Немцы – у Музиля. Ирландцы – у Джойса. Итальянцы – у Кальвино. Русские – у Гоголя или Чехова.

– Ага, кажется, я понял. Греков можно будет размещать в номере Аристотеля… или Платона… или Сократа… Поди еще выбери… у нас в Греции гениев море.

– Это точно, – подтвердил я, чтобы поддержать его в этом внезапном приливе философского патриотизма.

Так, слово за слово, мы подошли к тому самому, нашему с Полиной номеру.

– А здесь будет номер Гомбровича, – негромко сказал я.

– Кого? Какого еще Бобровича?

– Это польский писатель.

– Ну тогда ладно… у нас и в самом деле иногда бывают поляки. По большей части приятнейшие люди.

Спускаясь в холл, Василис выдал еще пару глубокомысленных суждений о поляках. Мне показалось, он произнес: “У меня гостиница международного уровня”, – или что-то в этом духе.

А я остался стоять перед польским номером.


После того раза Полина ответила на мое сообщение только под вечер. Я весь извелся.

“Мне хорошо с тобой”, – написала она. Она медлила с ответом, словно чтобы распробовать счастье на вкус. Как и мне, ей было не по себе от давешней нашей раскованности. Это один из бесчисленных парадоксов блаженства – и довод в пользу того, что человеческое существо имеет врожденную тягу к пассивной неврастении. Не знаю почему, но нам обоим было как-то жутковато. Последние годы мы оба жили, не подвергаясь ни малейшей опасности: сердце билось ровно, бестрепетно. Я до сих пор не понимал, чего ждать от Полины, она до сих не понимала, чего ждать от меня. Я ничего не мог сделать просто так. Часами думал, прежде чем настрочить ей два-три слова. Все не мог опомниться от того, какое безумное счастье выпало на мою долю, и страшно боялся нарушить его беспредельную хрупкость. Мы оттягивали момент встречи, а встретившись, поняли, что нам не нужно слов. Выходные мы провели у Полины и два дня не отрывались друг от друга. Тело избавляло от всех сомнений и страхов. В постели нам было легко и просто. Я словно заново открывал для себя любовь.


Между нами все с самого начала было очень серьезно. Очень скоро мы стали поговаривать о планах на будущее. “Мне не терпится увидеть твоих детей”, – сказала она. Я выбрал вечер, чтобы познакомить ее с Алисой, но та не смогла. Дочь постоянно находила предлоги, чтобы увильнуть от встречи с Полиной – можно подумать, хотела отыграться, показать мне, каково было ей. Но я знал, что это она не со зла. Ей тоже было не по себе от того, как стремительно появилась в моей жизни новая женщина. Кроме того, ее я посвятил в свою тайну, а Элизе ничего не сказал. И это усугубляло неловкость. Я до сих пор не знал, как себя вести. Старался не усложнять, но развязаться с целой эпохой своей жизни всегда непросто. С Элизой все шло гладко. Мы перезванивались два-три раза в неделю, но разговоров о личном всячески избегали. Обсуждали гостиницу, работу Элизы, дела детей, но не обмолвились ни единым словом о том, как устраиваемся друг без друга. Полина как-то заметила, что между мной и Элизой еще протянуты нити. Она не ревновала – знала, что между нами все кончено, но эти ее слова заставили меня понять, как крепко я все еще привязан к прошлому. Да и как иначе? Мы прожили вместе жизнь. Узы эти не были любовными, но и дружескими я бы тоже их не назвал. Я не терзался неопределенностью, все было ясней некуда, но все-таки что-то мешало. Понять, что же я чувствовал в глубине души, помог опять-таки разговор с Полиной. Однажды она сказала, что ее фотограф просит о встрече.

– И что ты ответила?

– Сказала “нет”, но он продолжает настаивать.

– Он все еще любит тебя, это естественно.

– Может быть, не знаю. Но по-моему, он скорее хочет поговорить о нас, о нашем разрыве. По правде говоря, я этого не ожидала.

– Почему?

– Не думала, что он такой чувствительный и что все это может так его задеть.

– По-моему, не стоит тебе с ним встречаться.

– Не знаю.

Я тоже не ревновал. Не боялся, что она вернется к нему, хотя, может, и зря. Мне казалось естественным, что любовные истории вот так налезают друг на друга. В сердце образуется своего рода смешанная зона. Из-за этого возникает сумятица, подчас довольно болезненная. В сущности, самое сложное в любом романе – суметь поставить точку. Я понял это из слов Полины о фотографе.

10

Интенсивность боли: 1

Настроение: долой прошлое

11

К Элизе я нагрянул без предупреждения. Прошло уже больше месяца, как я ушел из дома. Я помедлил у двери, точно прошлое преграждало мне путь. Сколько раз я бездумно взбегал по ступеням, нащупывая в кармане ключи; ключи, которых у меня больше не было. Позвонив в дверь, я заявлю о себе в новом качестве – в качестве гостя. Я не захотел предупреждать, что зайду. Есть вещи, о которых не объявляют заранее, некоторые поступки нельзя как-то заблаговременно обговорить. Только на крыльце мне пришло в голову, что ее может и не быть дома. А что, если она вообще не одна? При мысли о подобном раскладе я замялся в нерешительности. И тут Элиза сама распахнула дверь:

– Чем ты тут занят?

– Я…

– Ты прошел под окнами пять минут назад. Только не говори, что все это время не решался нажать на звонок.

– Нет. То есть… да. Боялся тебе помешать, вот и все.

– Ты мне не помешаешь. Я читала. Зайдешь?

– Да.

Знакомая гостиная. Но как-то в ней уныло. Я мельком огляделся. Все по-старому. Ни дать ни взять мавзолей нашей любви. Повсюду царило прошлое. Я был уверен, что Элиза все-все переменит после моего отъезда, в особенности же свою жизнь. Разлуке нередко сопутствует ветер свободы. Хочется пить, гулять, убеждать себя, что снова нахлынула молодость. Но ничуть не бывало. Дом был погружен в безрадостный полумрак. Только возле кресла неярко горела лампа. Элиза читала толстенный роман – и это тоже не говорило о счастье; когда люди счастливы, они читают короткие романы; стремление зарыться в толщу страниц выдает слабость. Я молча опустился на диван. Чуть погодя Элиза заметила с улыбкой:

– Ты сидишь и молчишь. Вообще-то, когда куда-либо приходят… объясняют, зачем пожаловали.

– Да, извини. Я хотел с тобой поговорить.

– Выпьешь чего-нибудь?

– Не откажусь.

Она вышла на кухню и вернулась с бутылкой вина. По пути она щелкнула выключателем, и резкий свет обнажил наши лица.

– Устала, – сказала она. – Вчера очень поздно вернулась.

– …

Всего пара секунд – и от моих домыслов не осталось камня на камне. Я-то думал, что у меня прибавилось проницательности и трезвой зоркости, а оказалось, снова промахнулся. Элиза, показавшаяся мне безутешной, на самом деле всего-навсего вымоталась. К тому же при свете стало видно, что гостиная не блещет порядком. Кое-где даже валялись неприбранные вещи, была разбросана одежда. Ревностная чистюля, Элиза теперь давала себе поблажку. Эта простая деталь указывала на крупные перемены.

– Правда? Ты вчера… засиделась? – пробормотал я по меньшей мере минуту спустя.

– Ну да, Поль завел мне страничку в фейсбуке, и мне написал один бывший одноклассник.

– …

– Забавно было с ним повидаться.

И снова я пришел к выводу, что все у всех одинаково. Такой уж цикл: люди встречаются, теряют друг друга из виду, а теперь пошла мода на встречи годы спустя. Со временем понимаешь, что чем дальше, тем сложнее сходиться с людьми, и начинаешь отыскивать старых знакомых. Тактика современного одиночества.

– Странно, – сказал я.

– Что странно?

– Я тоже повидался со старинной знакомой. С Софи Кастело.

– Ты никогда мне о ней не рассказывал.

– Мы вместе учились в школе. Она стала сексологом.

Почему я тотчас же это выпалил? Что Элизе с того, что Софи Кастело – сексолог? И тут я вспомнил, что с тех самых пор мы больше не виделись. Софи начисто вылетела у меня из головы. Хотя посидели мы тогда замечательно. Пообещали друг другу, что будем время от времени встречаться, но за тем обедом других подземных толчков прошлого не последовало. Со старыми знакомыми приятно повидаться – разочек. Но даже если вы нашли общий язык, вряд ли удастся раскочегарить отношения после столь долгой разлуки. Лихорадочный интерес поддерживается любопытством: кто кем стал? Как сложилась жизнь? Но как только все пересказано, радость от встречи делается несколько натужной.

– Вряд ли вы надумаете встретиться еще раз.

– Это почему же? Я прекрасно провела вечер.

– Не сомневаюсь. И о чем вы с ним говорили?

– Да ни о чем. О себе.

– Интересно, что ты ему наговорила о нас, о нашем браке, о нашем разводе.

– …

– …

– Знаешь, – вдруг сказала она, – я не рвусь заводить новый роман.

Уж не на Полину ли она намекала? Нет, я был уверен, что Алиса не обмолвилась ей и словом. Или она что-то почувствовала? Вполне возможно. Я вспомнил, как она пошутила в больнице, когда меня хотели подержать под наблюдением: “Спросили бы меня. Уж у меня-то больше всех скопилось наблюдений”. Под взглядом Элизы я чувствовал себя как на детекторе лжи. Она могла читать во мне, но я старался закрыть книгу, приняв как можно более непроницаемое выражение лица.

Да нет. Она сказала это просто так, без всякой задней мысли. Это я, как одержимый, всюду ищу подковырки, тогда как по большей части слова выражают именно то, что сказано. Элиза не рвалась заводить новый роман. Наверняка она именно это и имела в виду, только и всего. Она хотела почувствовать себя свободной, и ничего больше. И покончила с нашим прошлым в надежде на свободу. А не на новую любовь. Люди расстаются, чтобы вернуть себе свободу, – такова ужасная правда. Брак сковывает. Как бы там ни было. Он сковывает нас, вынуждая делить жизнь с другим. Выражением “совместная жизнь” все сказано: супруги делят одну жизнь пополам. Рано или поздно неизбежно наступает минута, когда каждому становится тесно в своей половинке. Мы задыхаемся, хватаем ртом воздух и вот уже мечтаем выйти на волю. Наши дети, наше прошлое – вот в чем была наша совместная жизнь, а теперь мы с ней жили наособицу. Но я не верил, что можно так запросто отмахнуться от двадцати лет, проведенных бок о бок. Вся моя жизнь так или иначе была связана с Элизой. Наши общие воспоминания сплошь и рядом вклинивались в мое настоящее. По правде сказать, нашему роману не хватало концовки. Любовь между нами выдохлась, но я еще чувствовал дыхание Элизы рядом с собой, в то время как мне хотелось начать новую главу своей жизни.

– Ты так и не соизволил объяснить мне, зачем пришел, – заметила она.

– Я разобрался с очень и очень многим. И спине полегчало.

– Да, заметно. Ты держишься прямо, расправил плечи. Красавец да и только.

– Э-э… спасибо…

– Итак?

– Осталось уладить только одно.

– Что же?

– Наше расставание.

– В каком смысле?

– Уж слишком вежливо мы с тобой разошлись.

– …

Наконец-то я облек в слова то, что чувствовал. Наш роман сошел на нет очень гладко, точно свеча догорела. А мне, чтобы жить дальше, нужна была развязка погрубее, разрыв, разлом. Нечто, имеющее ощутимую форму, чтобы оттолкнуться и взять разгон. Неужели это так странно?

– Я хочу, чтобы мы разругались.

– Что?

– Давай, осыпай меня упреками. Выйди из себя. Найди, к чему прицепиться.

– Но…

– Начни хотя бы с мусора.

– Какого еще мусора?

– Тебя бесило, что я никогда его не выношу. Самое время выкрикнуть мне это в лицо. Скажи, давай: тебя достало, что я никогда не выношу мусор.

– Да плевать мне на мусор.

– Нет, это очень важно. Ну разозлись! Скажи мне, что я махровый бездельник, ленивая скотина. Не знаю там, придумай! Заведи ссору!

– Но я не могу…

– Да ты ничего не понимаешь. Ну и бестолочь. Раз так, я сам возьмусь за дело.

Я шагнул к Элизе и влепил ей увесистую пощечину.

– Ты что! Спятил, что ли?!

Элиза так и застыла, держась за щеку. Удар вышел основательный. Не перегнул ли я палку? Мы стояли не шевелясь, пока она не обрела наконец дар речи:

– Так вот, значит, что тебе нужно… ладно же… я скажу тебе, что у нас было не так. Все твои минусы перечислю. Могу даже разораться, коли уж тебе этого хочется.

– …

– Ты размазня. Ты редкостная размазня. До чего же тяжело жить с такой тряпкой, как ты. В жизни таких не видела. И вдобавок ты жуткий тугодум. Тянешь и тянешь резину, прежде чем что-то решишь. Иной раз думаешь, уж не придурок ли он, часом.

– …

– Слышишь? Я думала, что ты придурок!!!

– …

– Ну что, годится?

– Годится. Но чтобы уж окончательно расплеваться, нужно еще разбить что-нибудь, идет?

– Идет.

– …

– Начну-ка я с твоих пластинок. Раз уж ты оставил их здесь.

– Погоди, не надо!

– Еще как надо! Осточертели мне пластинки этого придурка!

Элиза ринулась в нашу бывшую спальню. Я припустил следом. Она схватила пластинку. Запись с концерта Джона Колтрейна в Японии. Очень редкая вещь.

– Нет, только не эту… прошу тебя!

– …

Она посмотрела на меня в упор и расколотила пластинку с такой яростью, какой я прежде за ней и не знал. В отместку я подбежал к ее шкафу, достал и разорвал ее любимую блузку. Потом бросился на кухню. И перебил все тарелки. Элиза взяла на себя стаканы и блюда. Кухня стала похожа на поле битвы. Пол был усыпан битым стеклом. Тогда Элиза распахнула холодильник и стала пулять в меня яйцами. Я еле устоял на ногах.

– Все-все, сдаюсь! – Я поднял руки. Она подошла ко мне, и мы заключили друг друга в объятия.

– Ты был прав, – прошептала она, – мне тоже полегчало.

Мы долго стояли так, обнявшись, посреди всего этого разгрома, уверенные, что теперь-то у нас достанет сил жить друг без друга. В нашей истории была поставлена точка.

12

Интенсивность боли: 0

Настроение: вперед к будущему

13

Я разглядывал себя в зеркале. Давненько не надевал костюма. Полина подошла ко мне и сделала вид, что элегантный незнакомец сразил ее наповал. Я преподнес ей кое-что в знак благодарности. Она очень помогла мне. Этот вечер венчал наши совместные усилия. Полина потрудилась на славу. Она открыла конверт и радостно вскрикнула:

– О, я мечтала поехать туда с тобой!

Мы обнялись. Долгий поцелуй прервал Василис:

– Ну, голубки, сегодня у нас торжество!

От волнения он был сам не свой. Но мы не сомневались, что праздник удастся на славу.

Через пару часов вечер был в разгаре. Распорядительнице и пресс-атташе удалось зазвать массу журналистов, а также литературных знаменитостей. Всех как будто впечатлили наши труды. Один издатель обратился ко мне со словами:

– Надо бы учредить литературную премию “Пирамид”.

В самом деле, почему бы и нет? Впрочем, я ничего в этом не смыслю. Потом подошел какой-то писатель:

– Чудное место… не понимаю только, почему нет номера, названного в мою честь!

Он засмеялся, и все вокруг тоже залились смехом. Благодушно похлопав меня по плечу, он отчалил пленять других слушателей. А я направился к Сильви, которая стояла в сторонке с бокалом в руке. Я не поверил своим глазам, когда они с Эдуаром заявились вдвоем. Но что еще поразительней, они лучились счастьем, как в первые дни.

– Как ты? – спросил я. – Не скучаешь?

– Что ты, такой чудесный вечер. Мы все гордимся тобой.

– Знаешь, я рад, что вы снова вместе.

– Спасибо. Я тоже.

– …

– После того, что произошло между нами… когда я хотела… с тобой… ну, ты помнишь… Короче, после этого… я поняла, что у меня что-то не так. Жизнь шла, а я топталась на месте. Эдуар слишком уж опекал меня… я чувствовала, что становлюсь сварливой… Мне не хватало воздуха.

– Понимаю.

– Но Эдуар не хотел ничего слышать… пришлось сделать ему больно. Я даже выдумала, будто влюбилась в женщину… чтобы он меня отпустил.

– А-а…

– Но теперь я разобралась, что к чему. И мне стало лучше. Я брошу живопись… уже начала давать уроки рисования… Это то, что мне нужно… буду возиться с детишками.

Да она сейчас расплачется, подумал я. Внезапно до меня дошло то, о чем я никогда не догадывался: она очень страдает от своей бездетности. Рядом вырос Эдуар:

– Ну и чего мы пригорюнились? Праздник же!

– Да… да, праздник. Ты прав! – ответила Сильви, поцеловала его и тотчас же расцвела. Вот что отличало их от нас с Элизой. Они не могли жить друг без друга. Они были созданы для того, чтобы соединить свои жизни.


Я продолжал прохаживаться среди гостей. То и дело встречались многочисленные друзья Полины. И я наконец-то познакомил ее со своими детьми. Лучше случая не придумаешь. Поль вернулся из Нью-Йорка и в конце концов решил остаться в Париже. Я предложил ему пожить в нашей гостинице, и он с восторгом согласился. Пришла и Элиза; никогда еще не была она так ослепительно хороша; меня едва не кольнула мысль, что со мной женщины тускнеют. Она была с подружкой, которой я раньше не видел. Я немного побаивался знакомить ее с Полиной. Но все прошло тепло и просто. Они расцеловались. Потом Элиза, взглянув на меня, пожелала Полине удачи. Еще не раз в тот вечер я видел, как они болтают, и со страхом думал: верно, перемывают мне косточки. Но обе выглядели совершенно спокойно. Было все же удивительно смотреть на эту беседу. Глядя на Элизу, я так и не мог понять, в какой момент наш брак приказал долго жить. Вслух о разрыве было сказано после смерти свекра. Но когда наметился этот финал? Нам не дано нащупать точку, после которой все идет на спад. Может, тогда, когда я физически дал слабину. Когда нервы – и тело – стали сдавать под бременем моей жизни. Все это теперь позади. Теперь Элиза – просто женщина, которая когда-то была моей.


Словно в ознаменование того, что я снова на взлете, я пригласил всех тех, с кем так или иначе сталкивался в последнее время. Вот они все. Там, в уголочке, сидят мои родители. И отец не сказал о гостинице ничего дурного – чудеса да и только. Вот Матильда, моя бывшая секретарша, – пришла вместе с будущим мужем. И даже Одибер явился – обрадовал меня и удивил. В какой-то момент он сказал мне:

– Надеюсь, вы не станете отбивать у нас заказчиков!

Очень приятно было увидеть Софи Кастело. Я все приставал к ней с вопросами, кивая на очередного гостя:

– Как по-твоему, а у этого что не так?

И она изощрялась, комментируя вечер исключительно в ракурсе сексуальных проблем приглашенных. Выходило очень забавно. Встречались и свидетели моих мучений. Откликнулся на приглашение остеопат – тот самый, друг Эдуара. Как и психолог, у которого я побывал один-единственный раз. И разумеется, не обошлось без магнетизерши – как-никак, если бы не она, мы с Полиной не нашли бы друг друга. Я отправил приглашение врачу-рентгенологу и тому, который делал мне МРТ. Как ни странно, оба они были здесь.

И я бродил между всеми этими статистами, которых сближало только одно: все они мелькнули в моей жизни.

Эпилог

Я преподнес Полине билеты в Берлин. Мы поехали туда на недельку сразу после Нового года. Город как вымер, стояли холода – лучше не придумаешь: у нас были все основания оставаться в постели. Выходить из номера? – ни за что! Глупо осматривать город, даже самый распрекрасный, когда вы влюблены. Мои Бранденбургские ворота – это Полина. Мой Чекпойнт Чарли – это Полина. Мой Рейхстаг – это Полина. Моя Колонна победы – это Полина. И так далее… Я перечисляю красоты этого города, до которых мне больше нет дела.

Наш номер – это кокон. Слышно разве, как сеется над городом дождь. Полина пропала в душе (она нежится стоя, как в вертикальной ванне). Я делаю ей знаки через стекло, но она не видит. Тогда я начинаю подбирать с пола ее скомканное белье, да и свое, впрочем, тоже: можно подумать, следы разнузданного группового секса, но нет, мы просто бросаем все как попало. Беру в ладони ее трусики и нюхаю их как одержимый, как маньяк, как болван. Теперь Полина смотрит на меня через стекло, а я ее не вижу. Неслышным, скользким шагом, точно после долгого пребывания в душе ее тело сделалось мылким, она выходит из ванной и застывает передо мной. Я резко вскидываю голову, не зная, стыдиться или гордиться.

– Ты психопат, – в конце концов бросает она.

– Что-что?

– То, что слышал. Ты психопат.

– Потому что нюхаю твои трусики?

– Не только. Еще и потому, что подглядываешь, когда я моюсь.

– Я думал, ты не видишь.

– Я притворялась. Разве бывает, чтобы женщина не знала, что на нее смотрят?


За время наших берлинских каникул такие сцены происходили бессчетное количество раз. Всевозможные короткие импровизации на любовную тему. Неделя пролетела до обидного быстро. В день отъезда мы чуть не проспали самолет (ошибочное действие по Фрейду?). Наспех покидали вещи в чемоданы, прыгнули в такси и, влетев в аэропорт, ринулись отыскивать нужную стойку. Полина бежала впереди, волосы у нее растрепались и мотались в разные стороны. Это был самый умиротворяющий хаос на свете (парадокс). Мы бежали, бежали, бежали. Я бежал, бежал и бежал. Как же давно я не бегал! Спина нисколько не болела. Это была безграничная, безумная, безудержная радость. Мне хотелось раструбить о своем счастье по всему свету.

Примечания

1

То есть к мнению родителей.

2

По десятибалльной шкале.

3

Другие ненавистные: “заведовать”, “толика”, “результативный”, “бюджетник”, “хроникер”, “единокровный”, “пункция”, “сызнова”, “шершавый”.

4

Благодаря этой технике мы все постоянно на связи друг с другом. Иногда я этому очень рад, а иногда воспринимаю как удавку на шее.

5

Плавучий остров” – десерт из белкового суфле и заварного крема. (Прим. перев.)

6

Нина. Интересно, кем она в итоге стала: флористкой, юристкой, галеристкой?

7

Патрик Руа (1952–1993) – популярный французский теле– и радиоведущий, умер от рака костей. (Прим. перев.)

8

Филипп Лавиль (род. в 1949) – французский певец. (Прим. перев.)

9

Я имею в виду свой знак по гороскопу. А мой восходящий знак – Скорпион, отсюда моя непреодолимая тяга держаться в тени.

10

Он, разумеется, зашел без стука, но если я начну перечислять все его бестактности, этому не будет конца.

11

Или я им на глаза попался? Коровы страшно любят глазеть на людей.

12

Он напоминал слушателей, которые звонят на радио, чтобы высказать свое мнение по любому поводу, и несут какую-то чушь. А потом звонят другие и высказывают мнение по поводу только что высказанного мнения. Бесконечный хоровод мнений.

13

Позднее я узнал, что его безвременно скончавшийся отец был известным архитектором.

14

Разве это справедливо, что больные должны страдать вдвойне: оттого что они больны да еще и отрезаны от свежей информации?

15

Мою жену я, разумеется, считаю исключением из общего женского правила.

16

Разве что гонки “Формулы-1” и археологические музеи.

17

Бобур – просторечное название Центра искусства и культуры Жоржа Помпиду – по названию парижского квартала, где расположен этот крупнейший музей современного искусства. (Прим. перев.)

18

Как у Зинедина Зидана в финале Кубка мира по футболу 2006 года.

19

Да, я знаю, что нет такого слова, но так уж написалось.

20

Слово “развязка” неожиданно показалось мне очень символичным.

21

Кто, интересно, выдумал этот прием? Кто тот затейник – или затейница, – впервые решивший про себя: “А посчитаю-ка я нынче на ночь овец, глядишь, и засну”? И главное, как ему или ей удалось заразить всех на свете?

22

Хорошо бы и это кто-нибудь прояснил: почему врачи не могут писать разборчиво, как все люди?

23

Нередко я только в четверг находил ответ на вопрос, который мне задали в понедельник.

24

Бесплатные объятия (англ.), движение, которое начало распространяться в мире с 2006 года. (Прим. перев.)

25

Там были также слова Вуди Аллена: “Единственный способ быть счастливым – это любить страдания”. Или еще жизнерадостный перл от Фицджеральда: “Вся жизнь есть процесс распада”.

26

Этому мгновению не суждено повториться. Героиня “Семейного очага” скончалась от рака в пятьдесят восемь лет, 1 декабря 2008-го.

27

Я между делом заметил, что мне частенько не нравились фильмы с названием женского рода.

28

Или это я пришел минут на десять раньше?

29

Мне никогда не забыть, как божественно хорош подбородок Мэрил Стрип.

30

Еще одно любимое выражение: с чистым сердцем. В сердце всегда полно мути: сумятицы, колебаний, сомнений. С чистым сердцем – значит не омраченным ни единым пятнышком сожалений.

31

Дантист ворвался в элюаровские строки.

32

Худшее из них: “одну потеряешь, десять найдешь”. Можно подумать, десяток женщин ждут не дождутся, когда мы освободимся! Да и не многовато ли – сразу десять? Для утешения вполне хватило бы одной.

33

Да, я вскоре узнал ее имя: Полина. И удивился. Мне почему-то казалось, что она должна зваться Каролиной или Амандиной.

34

Я назавтра же пошел и купил эту книгу. Действительно, автор описывал двух женщин через одни только губы: “Губы сразу начали “соотноситься” с губами… я видел, что одновременно и муж ей что-то говорил, и пан Леон вставлял свои замечания, и Катася хлопотала по хозяйству, а губы соотносились с губами, как звезда со звездой, и это созвездие губ подтверждало мои ночные бредни, которые я уже хотел отбросить… но губы с губами, эта выскальзывающая мерзость скошенного выверта с мягкими и чистыми сжатыми-открытыми… Будто у них действительно было что-то общее!” [Цит. по: Гомбрович В. Космос. СПб, 2000. Перевод С. Макарцева.]


Купить книгу "Мне лучше" Фонкинос Давид

home | Мне лучше | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу