Book: Гимн Лейбовицу



Гимн Лейбовицу

Уолтер Майкл Миллер-младший

Гимн Лейбовицу

Walter M. Miller Jr.

A CANTICLE FOR LEIBOWITZ


© Walter M. Miller Jr., 1959

© Школа перевода В. Баканова, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Fiat Homo[1]

1

Брат Фрэнсис Джерард из Юты, постившийся в пустыне, возможно, и не нашел бы священные документы, если бы не паломник с препоясанными чреслами.

Завидев его на горизонте, юный послушник почувствовал, как по спине пробежал холодок. Брат Фрэнсис ни разу в жизни не встречал паломников с препоясанными чреслами, но не сомневался в том, что этот – настоящий. Фигура пилигрима – крошечная, извивающаяся в дрожащем мареве загогулина, безногая, но с головой, материализовалась из зеркальной глазури разрушенного шоссе. Она скорее вползла, чем вошла в поле зрения, и это заставило брата Фрэнсиса стиснуть распятие на четках и пару раз пробормотать «Аве, Мария». Загогулина наводила на мысли о крошечных призраках, порождениях демонов жары, мучивших местных обитателей в полдень, когда каждое существо, способное передвигаться по пустыне (за исключением грифов и немногочисленных монахов-отшельников, таких как Фрэнсис), лежало неподвижно в норе или пряталось под камнем от яростно палящего солнца. Столь целеустремленно шагать сейчас по дороге могло лишь чудовище, сверхъестественное или слабоумное создание. Брат Фрэнсис торопливо помолился еще и святому Раулю-Циклопу, покровителю недоношенных и уродов, чтобы тот защитил его от своих несчастных протеже. (Все знали, что на Земле обитают чудовища. Если существо рождалось живым, то по законам церкви и природы ему позволяли жить дальше, а тем, кто его породил, надлежало помочь ему дожить до совершеннолетия. Законы эти соблюдались не всегда, но достаточно часто для того, чтобы поддерживать разрозненную популяцию монстров, которые часто поселялись в самых удаленных уголках пустошей и рыскали по ночам вокруг костров, разведенных путниками).

Загогулина наконец выскользнула из дымки в чистый воздух и превратилась в паломника. «Аминь», – шепнул брат Фрэнсис, выпустив из рук распятие.

Паломник оказался высоким худощавым стариком с косматой бородой. В руке он сжимал посох, а за плечом у него висел бурдюк. Для призрака старик слишком смачно что-то жевал и сплевывал, а людоедом или разбойником он не мог быть, потому что выглядел больным и немощным. Фрэнсис тем не менее выскользнул из поля зрения паломника и присел за грудой камней, чтобы незаметно следить за ним. Редкие встречи незнакомых друг другу людей в пустыне всегда были отмечены печатью взаимного недоверия, и каждая из сторон готовилась как к теплому приему, так и к вооруженному столкновению. По старой дороге, которая вела мимо аббатства, какой-нибудь мирянин проходил не чаще трех раз в год – хотя аббатство окружал оазис, позволявший аббатству существовать и сделавший бы его естественным прибежищем для путников, если бы в то время дорога не тянулась из ниоткуда в никуда. Возможно, когда-то она была частью кратчайшего пути от Большого Соленого озера к Старому Эль-Пасо; к югу от аббатства она пересекала похожую каменную полосу, протянувшуюся с востока на запад. В последние годы этот перекресток разрушали не ноги людей, а время.

Паломник подошел уже так близко, что его можно было бы окликнуть, но послушник остался за каменным холмиком. Чресла паломника действительно были препоясаны куском грязной мешковины – его единственным предметом одежды, если не считать шляпы и сандалий. Старик упрямо шел вперед, опираясь на тяжелый посох, чтобы не нагружать искалеченную ногу. У него была ритмичная походка человека, за спиной у которого долгий путь и которому еще немало предстоит идти. Однако у развалин он остановился, чтобы осмотреться.

Фрэнсис прижался к земле.

Среди каменных курганов – останков древних зданий – тени не было, однако опытный путешественник мог с помощью больших камней обеспечить прохладу отдельным частям своего тела. Брат Фрэнсис с одобрением отметил, что паломник, быстро найдя камень подходящих размеров, не стал поспешно за него хвататься, но, встав на безопасном расстоянии, принялся раскачивать его, используя посох в качестве рычага, а другой камень поменьше – в качестве точки опоры. Из-под большого камня, как и следовало ожидать, выползло некое существо. Путешественник хладнокровно убил змею посохом и отбросил еще извивающийся труп в сторону. Разобравшись с обитателем расселины, паломник перевернул камень. Затем, приподняв край набедренной повязки, опустил свои сморщенные ягодицы на относительно прохладную поверхность камня, сбросил с себя сандалии и прижал подошвы ног к песку ямки. Освежившись таким образом, он пошевелил пальцами ног, улыбнулся беззубым ртом и стал напевать себе под нос какую-то песню на неизвестном послушнику языке. Брат Фрэнсис, устав пригибаться к земле, беспокойно заерзал.

Напевая, паломник развернул тряпицу, в которую были завернуты сухарь и кусок сыра. Потом встал и гнусаво проблеял: «Благословен будет Адонай Элохим, Царь вселенной, волей которого хлеб возникает из земли». Сказав эти слова, он снова сел и принялся за еду.

Воистину, путник прибыл издалека, подумал брат Фрэнсис. Послушник не знал ни одного соседнего государства, в котором правил бы монарх со столь странным именем и столь странными притязаниями. Брат Фрэнсис предположил, что старик совершает искупительное паломничество – возможно, к раке, находящейся в аббатстве, хотя рака официально еще не стала таковой, поскольку ее «святой» еще не стал святым. Другой причины, по которой старый путник оказался на дороге, ведущей в никуда, Фрэнсис придумать не мог.

Паломник поглощал хлеб и сыр не торопясь, а послушник, по мере того как слабела его тревога, становился все беспокойнее. Правила не разрешали ему заговорить по своей воле со стариком во время Великого поста, но если он бы вышел из укрытия за грудой камней, то паломник непременно бы увидел или услышал его. А покидать окрестности своего уединенного жилища Фрэнсису также воспрещалось.

По-прежнему неуверенно брат Фрэнсис громко откашлялся и встал во весь рост.

Хлеб и сыр отлетели в сторону. Паломник схватил посох и вскочил.

– Ах, вот ты как! Подкрадываться вздумал!

Он угрожающе замахнулся посохом на фигуру в капюшоне, которая появилась из-за груды камней. Брат Фрэнсис заметил, что толстый конец посоха заканчивается шипом. Послушник вежливо поклонился – трижды, – но паломник не обратил внимания на столь учтивые манеры.

– Не подходи! Держись от меня подальше, урод. У меня ничего нет – разве что сыр. Его можешь взять. Но если тебе нужно мясо, то знай – у меня одни хрящи, и за них я буду драться. А теперь назад! Назад!

– Подожди… – Послушник умолк. Благие дела и даже обычная вежливость были важнее обета молчания в Великий пост – если того требовали обстоятельства, – но мысль о том, что он по своей собственной воле заговорит, заставляла его слегка нервничать.

– Я не урод, добрый простак, – продолжил брат Фрэнсис, использовав вежливую форму обращения. Он откинул капюшон, чтобы показать тонзуру монаха, и поднял вверх руку с четками. – Ты знаешь, что это?

Несколько секунд старик, словно кошка, оставался готовым к бою, одновременно разглядывая молодое, сожженное солнцем лицо послушника. Ошибка паломника была легко объяснима. Жуткого вида существа, бродившие по краю пустыни, часто носили капюшоны, маски или просторную одежду, чтобы скрыть свое уродство. Среди них были и такие, у которых уродство поразило не только тело, – те, кто считал путников надежным источником мяса.

Окинув взглядом послушника, паломник выпрямился.

– А, так ты один из этих. А там – аббатство Лейбовица? – спросил он, указывая на юг, туда, где вдали сгрудились здания.

Брат Фрэнсис вежливо поклонился и кивнул.

– А ты что делаешь здесь, среди развалин?

Послушник подобрал камень, похожий на мел. Хотя вряд ли путник знает грамоту, брат Фрэнсис все же решил рискнуть. Так как у простонародных диалектов не было не то что норм правописания, но даже алфавита, он написал на большом плоском камне «Покаяние, Одиночество и Молчание» на латыни, а ниже – то же самое на древнем английском. Несмотря на сильное неосознанное желание пообщаться с кем-нибудь, послушник надеялся, что старик поймет его и уйдет, чтобы не прерывать бдений во время Великого поста.

Паломник криво усмехнулся, увидев надпись:

– Хм-м-м!.. Значит, вы все еще пишете задом наперед. – Если старик и понял смысл написанного, то не снизошел до того, чтобы это признать. Он отложил в сторону посох, снова сел на камень, поднял хлеб и сыр и принялся очищать их от песка. Брат Фрэнсис облизнулся и отвел глаза – с Пепельной среды он не ел ничего, кроме плодов кактусов и пригоршни сухой кукурузы: правила поста и воздержания для послушников отличались строгостью.

Заметив его дискомфорт, паломник разломил хлеб и сыр, после чего предложил часть брату Фрэнсису.

Запасы воды у брата Фрэнсиса были очень скромные, и поэтому он страдал от обезвоживания – но, несмотря на это, его рот мгновенно наполнился слюной. Послушник не мог отвести взгляд от руки, протягивавшей ему пищу. Вселенная схлопнулась; в ее геометрическом центре теперь парили посыпанный песком ломоть темного хлеба и кусок бледного сыра. Некий демон приказал мышцам левой ноги шагнуть вперед. Затем демон вселился в правую ногу, чтобы поставить ее перед левой, и каким-то образом заставил его правую грудную мышцу и правый бицепс сократиться, чтобы рука коснулась кисти паломника. Пальцы ощупали пищу – кажется, они даже почувствовали ее вкус. Измученное голодом тело невольно содрогнулось. Брат Фрэнсис закрыл глаза и увидел господина аббата: тот смотрел на него с яростью и потрясал кнутом. Когда послушник пытался представить себе Святую Троицу, то Бог Отец постоянно принимал облик аббата – который, как казалось Фрэнсису, всегда был рассержен. Позади аббата горел костер; и из пламени умирающий великомученик Лейбовиц смотрел на своего постящегося протеже, застигнутого на попытке взять сыр.

Послушник снова содрогнулся.

– Apage Satanas![2] – зашипел он, отскочив назад и уронив пищу. Затем выхватил из рукава крошечный флакон со святой водой и окропил ею старика, который в помутившемся от жары сознании послушника на миг предстал в образе дьявола.

Неожиданное нападение на Силы Тьмы и Искушения не привело к сверхъестественным результатам, а вот обычные результаты появились ex opere operato. Паломник-Вельзевул не превратился в облако серного дыма, зато, издав булькающий звук, побагровел и бросился на Фрэнсиса с леденящим кровь воплем. Путаясь в своем одеянии, послушник бежал, уворачиваясь от ударов посоха, увенчанного шипом; отверстия в его теле не появились только потому, что паломник забыл надеть сандалии, и его рывок перешел в череду прыжков. Казалось, внезапно он ощутил, что под его босыми ногами находятся раскаленные камни. Старик остановился, о чем-то задумавшись. Когда брат Фрэнсис оглянулся, у него сложилось четкое ощущение, что обратно к прохладному камню паломник возвращается, прыгая на кончике большого пальца одной ноги.

Брат Фрэнсис устыдился того, что его пальцы все еще пахнут сыром, и вернулся к работе, которую сам себе и назначил. Паломник тем временем остужал ноги в песке и утолял свой гнев, время от времени бросая в юного послушника камни, если тот появлялся в поле зрения. В конце концов старик устал и вернулся к поеданию хлеба и сыра и лишь изредка замахивался и ворчал.

Послушник бродил среди руин и время от времени возвращался к центральной точке своего проекта, с болезненным усилием прижимая к груди огромный камень. Паломник следил за тем, как брат Фрэнсис берет камень, измеряет его ладонью, отвергает, тщательно выбирает другой, вытаскивает из-под груды обломков, а затем, ковыляя, уносит. Один камень он уронил, пройдя лишь несколько шагов, после чего внезапно сел на землю и согнулся в три погибели – похоже, для того, чтобы не потерять сознание. Немного отдышавшись, Фрэнсис встал и доставил камень к месту назначения, катя его по земле.

Солнце обрушивало полуденные проклятия на иссохшую землю, накладывая анафему на все, в чем есть влага. Несмотря на жару, Фрэнсис продолжал трудиться.

Запив остатки покрытых песком хлеба и сыра водой из бурдюка, паломник надел сандалии, с кряхтением поднялся и захромал в сторону развалин – туда, где трудился послушник. Заметив приближение старика, брат Фрэнсис отбежал на безопасное расстояние. Паломник в шутку замахнулся на него посохом, но, кажется, его больше интересовала не месть, а каменная кладка. Он остановился, чтобы осмотреть работу юноши.

У восточной границы руин брат Фрэнсис выкопал неглубокую траншею. Заступом ему служила палка, а лопатой – собственные руки. В первый день Великого поста он соорудил над траншеей крышу из веток кустарника, а ночью спрятался в ней от пустынных волков. Однако чем дольше длился его пост, тем больше оставалось следов его присутствия, и они привлекли к себе чрезмерное внимание волков. По ночам, когда догорал костер, зверюги скребли крышу над траншеей.

Поначалу Фрэнсис попытался отвадить их, увеличив толщину слоя веток и окружив траншею кольцом из камней, плотно уложенных в небольшой борозде. Но прошлой ночью кто-то запрыгнул на кучу ветвей и завыл, заставив лежащего на дне траншеи Фрэнсиса дрожать от страха. После этого Фрэнсис решил укрепить свое жилище и, используя кольцо камней в качестве фундамента, принялся возводить стену. По мере роста стена загибалась внутрь, но, так как огороженный участок был приблизительно овальной формы, камни каждого следующего слоя прижимали камни остальных слоев, не давая стене обрушиться внутрь. Брат Фрэнсис надеялся, что, тщательно подобрав камни, утоптав землю и загнав в щели камешки-«клинья», ему удастся построить купол. И теперь, бросая вызов силе тяжести, над траншеей стояла неподкрепленная опорами арка – символ его амбиций. Когда паломник из любопытства постучал по арке посохом, брат Фрэнсис взвизгнул, словно щенок.

Стремясь защитить свое жилище, послушник подошел ближе. Паломник взмахнул посохом и кровожадно завыл. Брат Фрэнсис немедленно наступил на подол своего одеяния и плюхнулся на землю. Старик рассмеялся.

– Хмм-хмм! Тут нужен камень необычной формы, – сказал он и загремел посохом, водя им туда-сюда в зазоре между камнями верхнего ряда.

Юноша кивнул и отвернулся. Он так и не встал, надеясь, что молчание и опущенный взгляд дадут старику понять: он, Фрэнсис, во время Великого поста не может не только говорить, но и мириться с чьим-то присутствием. Послушник стал чертить сухой веточкой на песке: Et ne nos inducas in…[3]

– Я ведь еще не предлагал превратить эти камни в хлебы? – раздраженно спросил путник.

Брат Фрэнсис быстро поднял взгляд. Значит, старик знает грамоту – и притом читал Писание! Кроме того, его ремарка намекала на то, что он понимает, почему послушник вдруг воспользовался святой водой и почему он вообще здесь находится. Уже чувствуя, что паломник над ним посмеивается, брат Фрэнсис опустил глаза и стал ждать.

– Хмм-хмм! Значит, ты хочешь, чтобы тебя оставили в покое? Ладно, тогда я, пожалуй, пойду. Скажи, а твои братья разрешат старику немного отдохнуть в тени аббатства?

Брат Фрэнсис кивнул.

– Еще они тебя накормят и напоят, – добавил он негромко в благотворительном порыве.

Паломник усмехнулся:

– За это я перед уходом найду подходящий камень. Да не оставит тебя Господь.

– Вовсе не обязательно… – Протест остался невысказанным. Старик принялся бродить между груд камней, иногда останавливаясь, чтобы тщательно осмотреть определенный камень или поддеть его посохом. Поиски, конечно же, ни к чему не приведут, подумал послушник, ведь он сам с утра искал этот камень. Проще будет разобрать и перестроить часть верхнего слоя, чем найти камень, похожий на песочные часы. А паломник, разумеется, скоро потеряет терпение и отправится в путь.

Брат Фрэнсис тем временем отдыхал. Он молился о том, чтобы к нему вернулось внутреннее уединение, которое являлось целью его бдений: чистый пергамент разума, на котором, возможно, будут начертаны слова призыва – если Неизмеримое Одиночество, которое есть Бог, протянет руку, чтобы прикоснуться к его собственному крошечному человеческому одиночеству и отметить его призвание.

Во время медитации послушника направляла «Книжечка», которую настоятель Чероки оставил ему в прошлое воскресенье. Ей было уже несколько столетий, и она называлась «Libellus Leibowitz»[4], хотя лишь недостоверное предание приписывало ее авторство самому блаженному.

– Parum equidem te diligebam, Domine, juventute mea; quare doleo nimis… Господь, мало я любил тебя в юности, отчего теперь страдаю безмерно. Напрасно я бежал от тебя в те дни…

– Эй! Сюда! – раздался вопль из-за обломков.

Брат Фрэнсис быстро поднял взгляд, паломника не увидел и продолжил чтение:



– Repugnans tibi, ausus sum quaerere quid, quid doctius mihi fide, certius spe, aut dulcius caritate visum esset. Отвернувшись от тебя, я посмел искать нечто более логичное, чем вера, более определенное, чем надежда, более сладкое, чем любовь. Кто глупее меня…

– Эй, парень! – снова раздался крик. – Нашел я тебе камень. По-моему, подойдет.

Когда брат Фрэнсис снова поднял взгляд, то заметил посох, которым размахивал паломник, подавая сигналы из-за груды камней. Вздохнув, послушник стал читать дальше.

– O inscrutabilis Scrutater animarum, cui patet omne cor, si me vocaveras, olim a te fugeram. Si autem nunc velis vocare me indignum… О неисповедимый повелитель душ, пред кем открыты все сердца; позови ты меня ранее, я бежал бы, но позови ты меня сейчас вновь, я, хоть и недостоин…

– Ладно, как знаешь, – донесся раздраженный голос из-за развалин. – Я отмечу камень и поставлю рядом с ним колышек. Хочешь – бери, хочешь – нет, дело твое.

– Спасибо, – вздохнул послушник, сомневаясь в том, что старик его услышал. Затем продолжил чтение: – Libera me, Domine… Избави меня, Господи, от грехов моих, дабы только твоей воли жаждал я…

– Ну, готово! – крикнул паломник. – Вот колышек, вот метка. Желаю тебе поскорее обрести голос, мальчик.

Вскоре после того, как замер последний выкрик, брат Фрэнсис заметил, что паломник пошел по тропе, ведущей к аббатству. Послушник быстро шепнул ему вслед слова благословения и прочел молитву о безопасном пути.

Снова обретя уединение, брат Фрэнсис отнес книгу к себе в «нору» и продолжил делать кладку из выбранных наудачу камней, не заботясь о том, чтобы осмотреть находку паломника. Пока измученное голодом тело поднимало тяжести, пошатываясь под их весом, его разум, словно машина, повторял молитву, дабы обрести уверенность в своем призвании свыше:

– Libere me, Domine, ab vitiis meis… Господь, освободи меня от моих пороков, чтобы в сердце своем я мечтал лишь о воле Твоей и услышал бы Твой зов, если позовешь Ты меня… ut solius tuae voluntatis mihi cupidus sim, et vocatinonis tuae conscius si digneris me vocare. Amen. Господь, освободи меня от моих пороков, чтобы в сердце своем…

* * *

Стадо кучевых облаков, жестоко обманувших изнывающую от жажды пустыню, гарцевало по небу, чтобы подарить горам свое влажное благословение. Облака заслоняли собой солнце, и внизу, по обожженной земле за ними тянулись темные тени, дающие хоть и кратковременное, но желанное избавление от обжигающих солнечных лучей. Когда плывущее облако накрывало тенью развалины, послушник лихорадочно работал, а затем, когда тень исчезала, отдыхал, поджидая, когда солнце закроет новый комок небесной шерсти.

Камень паломника брат Фрэнсис нашел совершенно случайно. Бродя по развалинам, он споткнулся о колышек, который старик воткнул в землю. Стоя на четвереньках, Фрэнсис увидел на древнем камне пару свежих меток, сделанных мелом:


Гимн Лейбовицу

Глядя на аккуратно нанесенные метки, он немедленно предположил, что это какие-то символы, и несколько минут их разглядывал. Нет, понятнее не стало… Может, знаки колдовские? Вряд ли, ведь старик сказал: «Бог с тобой», а колдун бы так не сделал.

Послушник вытащил камень из-под обломков и перевернул. Из глубины каменной груды донесся шум, и по склону со стуком скатился камешек. Фрэнсис отпрыгнул назад, спасаясь от возможной лавины, однако скоро все успокоилось. Там, где только что торчал камень паломника, теперь зияло маленькое черное отверстие – вход в нору.

В норах часто кто-то живет.

Впрочем, эту дыру пилигрим запечатал так, что в нее не проникла бы и блоха. Брат Фрэнсис тем не менее нашел палку и робко потыкал ею в отверстие. Никакого сопротивления палка не встретила. Фрэнсис отпустил ее: она скользнула в нору и исчезла, словно упала в большую подземную полость. Он беспокойно подождал. Наружу никто не выполз.

Фрэнсис опустился на колени и осторожно принюхался. Из норы не тянуло ни животными запахами, ни серой; он сбросил вниз камешек и наклонился к отверстию, прислушиваясь. Камешек подскочил один раз, недалеко от выхода на поверхность, а затем, гремя, покатился, по пути наткнулся на что-то металлическое и, наконец, замер где-то далеко внизу. Судя по эху, под землей находилась пещера размером с комнату.

Брат Фрэнсис неуверенно встал и огляделся. Как обычно, ему показалось, что рядом никого нет, если не считать его спутника-грифа. Этот гриф постоянно парил в вышине, а в последнее время наблюдал за Фрэнсисом с таким интересом, что другие грифы иногда покидали свою территорию и прилетали осмотреться.

Послушник обошел груду обломков, но не обнаружил никаких признаков второго отверстия. Он залез на соседнюю гору камней и, прищурившись, поглядел на тропу. Паломника уже и след простыл, зато примерно в миле к востоку Фрэнсис заметил брата Альфреда, который тоже постился в уединении – тот шел по невысокому холму в поисках дров. Брат Альфред был глух, как пень, а больше Фрэнсис никого не увидел. Хотя звать на помощь причин не было, благоразумно на всякий случай прикинуть последствия подобного крика о помощи, если таковой потребуется. Тщательно оглядев окрестности, послушник спустился на землю. Лучше тратить воздух не на вопли, а на бег.

Он подумал о том, чтобы снова заткнуть дыру камнем, который нашел паломник, однако соседние с ним камни слегка сдвинулись, так что вставить его обратно уже не представлялось возможным. Кроме того, ниша в верхней части его стены так и оставалась незаполненной, а паломник не соврал: размеры и форма у камня были подходящие. Поборов сомнения, Фрэнсис поднял камень и, шатаясь, направился к своему убежищу.

Камень аккуратно встал на место. Фрэнсис пнул его, проверяя на прочность: верхний слой удержался, хотя от удара в другом участке стены произошел небольшой обвал. Знаки паломника на камне немного расплылись в ходе переноски, но все еще представляли ценность. Брат Фрэнсис аккуратно скопировал их на другом камне, используя обожженную палку в качестве стилуса. Быть может, настоятель Чероки, который по субботам обходил обители отшельников, определит, являются эти знаки проклятием или благословением. Бояться языческой магии запрещалось; тем не менее послушник хотел узнать, какой именно знак возвышается над ямой, в которой он спит, особенно если учесть вес каменной кладки, на которой знак был начертан.

Несмотря на жару, целый день Фрэнсис работал. Время от времени мозг напоминал ему про нору – интересную, но страшную – и про эхо, которым она отозвалась при падении камешка. Он знал, что окружающим его развалинам очень много лет. Еще он знал – по рассказам, – что в течение многих поколений монахи, а иногда и чужаки продолжали разрушать их, чтобы добыть камень и кусочки ржавой стали, которые кто-то уже в почти забытую эпоху таинственным образом вставил в большие колонны и плиты. Поэтому развалины уже почти не напоминали здания, хотя нынешний архитектор аббатства гордился своей способностью разглядеть и показать сохранившиеся кое-где остатки этажей.

Само аббатство было построено из этих камней. И все же Фрэнсис никогда не слышал про здания с подвалами или подземными комнатами. Он вспомнил слова архитектора: тот утверждал, что именно эти здания, судя по всем признакам, построены в спешке, что у них нет заглубленного фундамента, и они в основном стоят на плоских плитах, размещенных на поверхности.

Практически завершив свое жилище, брат Фрэнсис вернулся к отверстию. Он, житель пустыни, не мог отделаться от мысли о том, что там, где можно спрятаться от солнца, всегда кто-то есть. И даже если сейчас нора пустовала, еще до зари кто-то в нее заползет. С другой стороны, Фрэнсис предпочел бы познакомиться с обитателем норы при свете дня, а не ночью – так было бы безопаснее.

Быстро приняв решение, он принялся вынимать из норы камни и песок. Полчаса спустя нора не расширилась, однако стало понятно, что она точно ведет в подземную каверну. Два небольших валуна, наполовину ушедших под землю рядом с отверстием, очевидно, придавила огромная масса, скопившаяся у выхода шахты; похоже, что они попали в «бутылочное горлышко».

Когда Фрэнсис при помощи рычага сдвигал один камень вправо, другой смещался влево до тех пор, пока не утыкался в препятствие. При движении в противоположную сторону возникал обратный эффект.

Внезапно рычаг выскользнул из его рук, вскользь ударив по голове, и исчез в образовавшемся проеме. Скатившийся сверху камень ударил в спину, и Фрэнсис упал, не зная, падает ли он в шахту. Наконец он уткнулся животом в твердую землю и ухватился за нее. Рев камнепада вскоре затих.

Из-за пыли Фрэнсис ничего не видел, а боль в спине была настолько острой, что он усомнился в том, что сможет встать. Немного отдышавшись, послушник засунул руку под свой хабит и ощупал плечи, где, как он предполагал, ему раздробило пару костей. Прикосновение отозвалось жгучей болью. Фрэнсис вынул руку и посмотрел на пальцы: они были влажными и красными. Он шевельнулся, потом застонал и замер.

Послышалось негромкое хлопанье крыльев. Брат Фрэнсис поднял взгляд как раз в ту секунду, когда гриф готовился сесть на груду обломков в паре метров от него. Птица снова взлетела, но Фрэнсису показалось, что она посмотрела на него с чем-то вроде материнской заботы, словно встревоженная курица-наседка. Он быстро перевернулся. К нему уже слетелся целый сонм черных стервятников, и теперь они кружили над ним на удивление низко, едва не задевая груды камней. Он пошевелился, и птицы поднялись выше. Выбросив из головы мысли о треснувшем позвонке или сломанном ребре, Фрэнсис, шатаясь, встал на ноги. Черная орда разочарованно набрала высоту, двигаясь за счет невидимых «подъемников» из горячего воздуха, затем рассеялась, отправилась прочь, продолжая свои воздушные бдения. Иногда Фрэнсису казалось, что темные создания со слишком большой готовностью спускаются с небес вместо Параклета, чьего появления он ожидал. Их периодический интерес к нему заставлял нервничать; но, несколько раз пожав плечами на пробу, он решил, что отделался синяками и царапинами.

Столб пыли, поднявшийся на месте камнепада, сносило ветром. Брат Фрэнсис надеялся, что его заметят на одной из сторожевых вышек аббатства и пойдут выяснять, что произошло. У его ног, там, где произошел обвал, в земле зияло квадратное отверстие. Вниз вела лестница, однако лишь несколько верхних ступенек остались непогребенными под лавиной, которая шесть веков назад замерла на полпути и стала ждать, когда брат Фрэнсис поможет ей завершить свой стремительный спуск.

На одной из стен рядом с лестницей виднелась наполовину засыпанная обломками надпись. Призвав на помощь свои довольно скромные знания древнего английского, Фрэнсис, запинаясь, прошептал эти слова:

РАДИАЦИЯ ВЫЖИВАНИЕ УБЕЖИЩЕ[5]

Максимальное число жителей: 15

Запас продовольствия, один житель: 180 дней; разделите на фактическое число жителей. Войдя в убежище, убедитесь в том, что первый люк надежно заперт и загерметизирован, что к щитам подведен электрический ток, препятствовать входу зараженных людей, что световые аварийные огни за пределами укрытия включены…

Остальной текст был погребен под обломками, однако Фрэнсису было довольно и слова «Радиация». Он никогда не видел Радиацию и надеялся, что и в будущем ее не встретит. Достоверного описания этого чудовища не сохранилось, но легенды о нем Фрэнсис слышал. Осенив себя крестным знамением, он попятился прочь от отверстия. Предание гласило, что сам блаженный Лейбовиц лично встретил Радиацию и что она вселилась в него и оставалась в его теле несколько месяцев, пока демона не прогнали, проведя экзорцизм одновременно с крещением.

В воображении Фрэнсиса Радиация представлялась наполовину саламандрой, ведь, по легенде, она родилась в Огненном Потопе, а наполовину инкубом, который совокуплялся со спящими девственницами – не зря же монстров до сих пор называли «детьми Радиации». То, что этот демон способен причинить человеку все страдания, которые довелось пережить Иову, было подтвержденным фактом, если не догматом веры.

Послушник в ужасе уставился на знак. Текст, начертанный на нем, был предельно ясен. Сам того не подозревая, Фрэнсис вторгся в жилище (покинутое, как он надеялся) не просто одного, но пятнадцати этих ужасных существ!.. Его рука зашарила в поисках бутылочки со святой водой.

2

– A spiritu fornicationis,

Domino, libera nos[6].

От молнии и от бури,

Господи, избавь нас.

От землетрясения,

Господи, избавь нас.

От чумы, голода и войн,

Господи, избавь нас.

От эпицентра,

Господи, избавь нас.

От дождя из кобальта,

Господи, избавь нас.

От дождя из стронция,

Господи, избавь нас.

От осадков из цезия,

Господи, избавь нас.

От проклятия Радиации,

Господи, избавь нас.

От зачатия монстров,

Господи, избавь нас.

От проклятия Мутации,

Господи, избавь нас.

A morte perpetua, Domine, libera nos[7].

Peccatores, te rogamus, audi nos[8].

Смилуйся над нами,

молим тебя, услышь нас.

Прости нас,

молим тебя, услышь нас.

Помоги нам искренне раскаяться,

te rogamus, audi nos.

Шепча на каждом выдохе обрывки стихов из литании святых, брат Фрэнсис осторожно спустился в лестничный колодец древнего Убежища Радиации, вооруженный лишь святой водой и самодельным факелом, который он зажег от углей вчерашнего костра. Фрэнсис прождал целый час, но из аббатства никто не пришел.

Прервать бдения – даже ненадолго, – если ты не болен и не выполняешь приказ вернуться в аббатство – значило ipso facto[9] отказаться от призвания стать монахом Альбертийского ордена Лейбовица. Брат Фрэнсис предпочел бы умереть. Поэтому он стоял перед выбором: либо осмотреть страшную яму до заката, либо провести ночь в своей норе, не зная, таится ли в убежище то, что может проснуться и подкрасться к нему в темноте. Волки и так уже причиняли достаточно хлопот, а ведь они – просто существа из плоти и крови. Существ менее телесных он предпочитал встретить при свете дня; впрочем, теперь, на закате, в подземную нишу свет почти не попадал.

Обломки, которые свалились в убежище, образовали холм, вершина которого располагалась у верхнего пролета лестницы, и между ними и потолком оставалась лишь узкая щель. Брат Фрэнсис протиснулся в нее ногами вперед и обнаружил, что из-за крутизны склона вынужден спускаться в таком положении и дальше. Так, встречая Неизвестность не лицом к лицу, он нащупывал выступы, куда поставить ногу, и постепенно спускался. Иногда, если факел начинал гаснуть, брат Фрэнсис останавливался и наклонял его, давая огню разгореться. Во время таких пауз он пытался оценить, какая опасность грозит ему внизу, но мало что мог разглядеть. В конце концов она попал в подземную комнату; не менее трети ее засыпали обломки, упавшие в лестничный колодец. Камни покрыли весь пол, раздавили часть мебели и, вероятно, завалили остальную. Наполовину скрытые за камнями, виднелись помятые, накренившиеся металлические шкафчики. В противоположной части комнаты была металлическая дверь, открывавшаяся в его сторону. Ее засыпало лавиной. На двери еще виднелась надпись, сделанная облезающей краской:

ВНУТРЕННИЙ ЛЮК


ЗАКРЫТАЯ СРЕДА

Очевидно, что комната, в которую он спускался, была всего лишь прихожей. Но то, что находилось за ВНУТРЕННИМ ЛЮКОМ, было завалено несколькими тоннами камней. Воистину, эта среда теперь ЗАКРЫТА – если не найдется другой вход.

Добравшись до подножия склона и убедив себя в том, что в прихожей не видно ничего угрожающего, послушник осторожно осмотрел металлическую дверь вблизи, светя себе факелом. Под выведенными по трафарету буквами «ВНУТРЕННИЙ ЛЮК» располагался проржавевший знак поменьше:

ВНИМАНИЕ: Данный люк должен быть загерметизирован только после того, как внутрь вошел весь личный состав, или после выполнения всех процедур техники безопасности, описанных в техническом руководстве CD-Bu-83A. После герметизации система сервоприводов откроет люк не раньше, чем будет соблюдено одно из следующих условий: (1) если внешний уровень излучения достигнет безопасного уровня; (2) если откажет система очистки воздуха и воды; (3) если закончатся запасы продовольствия; (4) если выйдет из строя внутренняя система энергоснабжения. См. CD-Bu-83A.

Предупреждение слегка сбило с толку брата Фрэнсиса, однако он решил, что прислушается к нему и вообще не станет трогать дверь. Бездумно прикасаться к чудесным изобретениям древних не следовало – и многие «откапыватели прошлого» подтверждали этот тезис, прежде чем испустить дух.

Брат Фрэнсис подметил, что обломки, пролежавшие в прихожей несколько веков, темнее и грубее тех, которые обжигало солнце пустыни и ласкал песчаный ветер. С одного взгляда на них можно было понять, что Внутренний Люк заблокировал не сегодняшний обвал, а другой, более древний, чем само аббатство. Если в Закрытой Среде Убежища находилась Радиация, то демон, очевидно, не открывал Внутренний Люк со времен Огненного Потопа, который предшествовал Упрощению. И если он столько веков просидел за металлической дверью, сказал себе Фрэнсис, то весьма маловероятно, что он вырвется на свободу до Страстной субботы.



Факел догорал. Послушник нашел отломанную ножку стула, поджег ее от факела, а затем принялся собирать обломки мебели для костра, одновременно обдумывая надпись на древнем знаке: РАДИАЦИЯ ВЫЖИВАНИЕ УБЕЖИЩЕ.

Брат Фрэнсис первым бы признал, что его знание английского языка эпохи до Огненного Потопа далеко от совершенства. Его всегда приводило в замешательство то, что в этом языке одни существительные иногда меняют значение других. В латыни, как и в большинстве простых диалектов региона, конструкция наподобие servus puer означала примерно то же, что и puer servus, и даже в английском выражение «мальчик-раб» означало «раб-мальчик». Однако на этом сходство и заканчивалось. В конце концов Фрэнсис выучил, что house cat не то же самое, что cat house и что дательный падеж цели или обладания, вроде mihi amicus, каким-то образом передается конструкцией вроде dog food или sentry box даже без ударения. Но тройной аппозитив наподобие fallout survival shelter?.. Брат Фрэнсис покачал головой. В Предупреждении на Внутреннем Люке говорилось о пище, воде и воздухе, – а ведь демоны Ада в них, разумеется, не нуждались. Иногда послушнику казалось, что древний английский – куда более сложный предмет, чем ангелология среднего уровня или богословская алгебра святого Лесли.

Брат Фрэнсис сложил костер, чтобы тот освещал самые темные уголки прихожей, а затем начал осматривать то, что не было завалено камнями. Поколения мародеров превратили развалины наверху в археологическую двусмысленность, однако если подземелья и коснулась чья-то рука, то это была рука обезличенной катастрофы. Казалось, здесь до сих пор сохранился дух прежней эпохи. В одном из углов среди камней лежал ухмылявшийся череп с золотым зубом – очевидное доказательство того, что сюда еще никто не проник. Когда пламя разгоралось, золотой зуб поблескивал.

В пустыне брат Фрэнсис неоднократно находил у какой-нибудь пересохшей речки человеческие кости – обглоданные дочиста и побелевшие на солнце. Особенно слабонервным он не был, поэтому не испугался, увидев череп. Но блеск золотого зуба постоянно привлекал его внимание, пока Фрэнсис пытался открыть дверцы (запертые на замок или заевшие) ржавых шкафчиков и тянул за ящики покореженного металлического стола. Этот стол мог оказаться бесценной находкой – если в нем хранились документы или книги, пережившие ярость костров эпохи Упрощения. Пока он дергал за ящики, костер догорел, и выяснилось, что череп испускает свое собственное неяркое свечение. Хотя подобный феномен не был большой редкостью, во мрачной крипте он сильно встревожил Фрэнсиса. Послушник собрал еще дров для костра и продолжил возиться с ящиками стола, пытаясь не обращать внимания на поблескивающую ухмылку черепа. Все еще немного опасаясь притаившихся во тьме Радиаций, он тем не менее оправился от первоначального испуга и понял: убежище, особенно стол и шкафчики, под завязку набиты Реликвиями той эпохи, которую мир сознательно постарался забыть.

Сейчас Провидение оказалось на стороне Фрэнсиса. Найти фрагмент прошлого, не уничтоженного огнем и не тронутого мародерами, считалось большой удачей. Однако всегда существовал риск. Нередко бывало так, что монахи-археологи, занимавшиеся поиском сокровищ древности, триумфально выходили из-под земли со странным цилиндрическим артефактом в руках, а затем – очищая его или выясняя его функции – нажимали не ту кнопку или поворачивали не ту ручку и тем самым завершали изыскания, не принося никакой пользы духовенству. Восемьдесят лет назад достопочтенный Боэдулл с восхищением писал своему господину аббату о том, что его небольшая экспедиция обнаружила «местоположение межконтинентальной пусковой площадки с несколькими удивительными подземными резервуарами». Никто в аббатстве не знал, что преподобный Боэдулл подразумевал под «межконтинентальной пусковой площадкой», однако аббат, правивший в то время, настрого – под страхом отлучения от церкви – запретил монахам-собирателям древностей приближаться к подобным «площадкам». Ведь это письмо аббату стало последним предметом, связанным с достопочтенным Боэдуллом, его отрядом, его «пусковой площадкой», а также деревушкой, которая выросла на ее месте. Какие-то пастухи изменили русло ручья так, чтобы он тек в сторону кратера, и теперь местный ландшафт украшало примечательное озеро. В засушливую пору пастухи сгоняли сюда овец. Лет десять назад некий путник сообщил о том, что в озере полно рыбы, однако местные пастухи считали, что там обитают души погибших жителей деревни и археологов, и потому отказывались рыбачить, опасаясь Бо-долла, огромного сома, притаившегося на глубине.

«…Запрещается начинать любые раскопки, основной целью которых не является дополнение Реликвий», – говорилось в приказе господина аббата. Это означало, что брату Фрэнсису следует искать книги и бумаги, а не трогать интересную технику.

Напрягая все силы, брат Фрэнсис тянул ящики стола, краем глаза замечая, как поблескивает зуб с золотой коронкой. Ящики не поддавались. Напоследок он еще раз пнул стол ногой и раздраженно бросил взгляд на череп. Может, ухмыльнешься кому-нибудь еще для разнообразия?

Ухмылка не исчезла. Останки человека с золотым зубом лежали так, что его голова располагалась между камнем и ржавым металлическим ящиком. Послушник наконец подошел к останкам, чтобы тщательно их осмотреть. Очевидно, человек умер именно здесь, попав под каменный поток, который наполовину его завалил. На поверхности виднелись только кости одной ноги и череп. Бедренная кость была сломана, задняя часть черепа – раздроблена.

Брат Фрэнсис помолился за душу усопшего, затем очень осторожно поднял череп и повернул его так, чтобы он смотрел на стену. Потом взгляд послушника упал на ржавый ящик.

По форме ящик напоминал ранец и, видимо, предназначался для переноски вещей, однако камни сильно его повредили. Брат Фрэнсис извлек ящик из-под обломков и поднес ближе к костру. Замок, похоже, сломался, однако крышка приржавела. Послушник потряс ящик, и в нем что-то загрохотало. Ящик, очевидно, не являлся самым подходящим местом для хранения книг или бумаг, но – что тоже очевидно – был приспособлен к тому, чтобы его открывали и закрывали. И, возможно, в нем находились обрывки сведений, относящихся к Реликвиям. Тем не менее брат Фрэнсис вспомнил о судьбе брата Боэдулла и, прежде чем открывать ящик, брызнул на него святой водой. Кроме того, он обращался с древним артефактом так благоговейно, насколько это вообще возможно, когда пытаешься сбить ржавые петли камнем.

Наконец петли поддались, и крышка упала. Выпали какие-то кусочки металла, рассыпались по камням, и некоторые безвозвратно пропали, провалившись в трещины. А на дне ящика Фрэнсис увидел… бумаги! Быстро прочитав благодарственную молитву, он собрал столько металлических кусочков, сколько смог, и, прижав ящик одной рукой к телу, полез наверх по холму из каменных обломков к тонкой полоске неба.

После тьмы убежища солнце ослепляло. Брат Фрэнсис едва обратил внимание на то, что оно уже висит почти над самым горизонтом, и принялся немедленно искать плоскую плиту, на которой можно разложить содержимое ящика без риска потерять что-нибудь в песке.

Через несколько минут, сидя на треснувшей плите фундамента, он начал разбирать кусочки металла и стекла. В основном в ящике лежали стеклянные трубочки с усиком провода на конце. Такие он уже видел. Несколько подобных трубочек разного размера, формы и цвета хранилось в небольшом музее аббатства. Однажды Фрэнсис встретил языческого шамана в церемониальном ожерелье из таких трубок. Обитатели холмов считали их частями знаменитого Machina analytica, мудрейшего из богов. Они утверждали, что, проглотив такую трубочку, шаман может обрести «Непогрешимость». Так это или нет, шаман в самом деле обретал Беспрекословность среди своего народа – если проглоченная им трубка не оказывалась ядовитой. Трубки, хранившиеся в музее, тоже были соединены – не в форме ожерелья, а в виде сложного, беспорядочного лабиринта на дне небольшой металлической коробочки, обозначенной как «Шасси радиоприемника. Предназначение неизвестно».

На внутренней поверхности крышки обнаружилась приклеенная к ней записка; клей превратился в порошок, чернила выцвели, а бумага настолько потемнела от пятен ржавчины, что совершенно не читалась, тем более что текст кто-то явно царапал второпях. Фрэнсис изучал его, когда делал перерывы между разбором предметов. Вроде бы текст был на английском – в некотором смысле, – однако большую часть сообщения ему удалось разобрать только через полчаса:

Карл,

через двадцать минут я лечу в [неразборчиво]. Ради бога, не выпускай Эм оттуда, пока точно не станет известно, началась война или нет. Пожалуйста, постарайся внести ее в запасной список обитателей убежища! На моем самолете свободных мест не осталось. Не говори ей, почему я отправил ее с этим барахлом, но попытайся оставить ее там, пока мы не будем знать [неразборчиво] в худшем случае, один из запасных кандидатов не появится.

И. Э. Л.


P. S. Я опечатал замок и написал на крышке «Совершенно секретно», чтобы Эм не заглядывала внутрь. Первый ящик с инструментами, который подвернулся под руку. Запихни его в мой шкафчик, что ли.

Текст показался брату Фрэнсису какой-то тарабарщиной. В данный момент послушник был слишком взволнован, чтобы сосредоточить внимание на одном из предметов. С усмешкой взглянув на каракули, он начал вынимать рамы для поддонов, чтобы добраться до бумаг, которые лежали на дне ящика. Поддоны были сцеплены между собой, чтобы их можно было доставать поступенчато, но шпильки приржавели намертво, и поэтому Фрэнсису пришлось выковыривать их коротким стальным инструментом, найденным в одном из отделений.

Убрав последний поддон, брат Фрэнсис благоговейно прикоснулся к бумагам: в ящике лежали документы, настоящее сокровище – ведь они пережили костры Упрощения, когда даже священные тексты чернели в огне и превращались в дым, пока толпы невежд выли от восторга и называли все это победой. Он обращался с бумагами как со святынями и хабитом закрывал хрупкие листы от ветра. Какие-то наброски и схемы, несколько записок, два больших, сложенных в несколько раз документа и книжечка под названием «Для записей».

Сначала он изучил записки. Они были написаны тем же чудовищным почерком, что и текст, приклеенный к крышке ящика. «Фунт пастромы, – говорилось в одной из них, – банка квашеной капусты, шесть бубликов – отнести домой Эмме». Другая напоминала: «Не забыть взять форму 1040 у тетушки Налоговой». В третьей был лишь столбец чисел, под которым находилась обведенная кружком их сумма. Из суммы было вычтено еще одно число, и, наконец, вычислен процент, а дальше шло только одно слово – «черт!». Брат Фрэнсис не нашел ошибок в расчетах, но выяснить, что означали эти числа, ему не удалось.

С книжечкой под названием «Для записей» он обращался с особым благоговением: прежде чем открыть ее, перекрестился и прошептал благословение текстов. Однако книга его разочаровала. Он ожидал увидеть печатные тексты, а нашел лишь рукописный перечень имен, мест, чисел и дат. Даты относились к концу пятого – началу шестого десятилетия двадцатого века. Еще одно доказательство, что содержимое убежища относилось к периоду упадка Эры Просвещения. Важное открытие!

Один из больших листов, не только сложенный, но и туго свернутый, при попытке его развернуть начал рассыпаться. Брат Фрэнсис разглядел два слова: «ПРОГРАММА СКАЧЕК». Вернув бумагу в ящик для последующей реставрации, он занялся вторым сложенным документом. Его складки оказались такими хрупкими, что послушник решился лишь немного приподнять уголок сложенного листа и заглянуть внутрь.

Похоже, это была какая-то схема, нарисованная белыми линиями на темной бумаге!

Он снова почувствовал возбуждение первооткрывателя. Судя по всему, это светокопия! А ведь в аббатстве не осталось ни одной оригинальной светокопии, только сделанные чернилами факсимиле – оригиналы давным-давно выцвели из-за длительного пребывания на свету. Фрэнсис никогда еще не видел светокопий, однако ему не раз приходилось иметь дело со сделанными вручную репродукциями, и поэтому он сразу ее узнал. Эта оригинальная светокопия выцвела и покрылась пятнами, однако даже сейчас, через несколько столетий, в ней можно было разобраться – благодаря тому, что она хранилась в абсолютной темноте и при низкой влажности. Фрэнсис перевернул документ – и почувствовал, что в нем вспыхнула ярость. Какой идиот осквернил бесценную бумагу? Оборотную сторону кто-то разрисовал геометрическими фигурами и глупыми рожицами. Что за неразумный вандал…

Немного поразмыслив, брат Фрэнсис успокоился. В то время эти чертежи, вероятно, были многочисленны, словно сорняки, и злое дело вполне мог совершить сам владелец ящика. Фрэнсис укрыл рисунок от света собственной тенью, одновременно пытаясь развернуть его еще больше. В правом нижнем углу документа находился прямоугольник, в котором простыми печатными буквами были вписаны различные названия, даты, «номера патентов», номера перекрестных ссылок и имена. Его взгляд гулял по листу, пока не наткнулся на надпись:

«РАСЧЕТ ЦЕПИ: Лейбовиц И. Э.»

Брат Фрэнсис закрыл глаза, затряс головой – и не останавливался до тех пор, пока ему не показалось, что в ней что-то загремело. Вот она, вполне ясно различимая надпись:

«РАСЧЕТ ЦЕПИ: Лейбовиц И. Э.»

Он снова перевернул лист. Среди геометрических фигур и глупых рисунков виднелся четкий фиолетовый штамп:


Гимн Лейбовицу

Имя было написано явно женским почерком, совсем не похожим на поспешные каракули записок. Он снова посмотрел на инициалы на крышке ящика – «И. Э. Л.», – а затем на «РАСЧЕТ ЦЕПИ». В разных документах встречались те же самые инициалы.

В аббатстве шли споры – разумеется, исключительно теоретические – о том, будет ли причисленный к лику блаженных основатель ордена, если его наконец канонизируют, «святым Исааком» или «святым Эдуардом». Некоторые даже предпочитали вариант «святой Лейбовиц», так как до сегодняшнего дня блаженного называли по фамилии.

– Beate Leibowitz, ora pro me![10] – прошептал брат Фрэнсис. Его руки дрожали так сильно, что могли повредить хрупкие документы.

Он нашел Реликвии святого.

Конечно, Новый Рим еще не объявил Лейбовица святым, но брат Фрэнсис был настолько убежден в его святости, что ему хватило смелости добавить: Sancte Leibowitz, ora pro me![11] Не теряя времени на праздные умствования, послушник сразу пришел к следующему выводу: само Небо только что подало ему знак. Он нашел в пустыне то, что ему было поручено найти. Его призвание – стать монахом ордена.

Забыв строгий наказ аббата – не ждать впечатляющих или чудесных доказательств призвания свыше, послушник опустился на колени, вознес благодарственную молитву и дал обет прочитать две декады молитв за душу старого паломника, указавшего на камень, за которым находилось убежище. «Желаю тебе поскорее обрести голос, мальчик», – сказал путник. Только сейчас послушник заподозрил, что паломник имел в виду «Голос» с большой буквы.

«Ut solius tuae voluntatis mihi cupidus sim, et vocationis tuae conscius, si digneris me vocare…»[12]

Пусть аббат решает, говорил этот «голос» на языке случайностей или на языке причины и следствия. Пусть Promotor Fidei[13] полагает, что до Огненного Потопа фамилия «Лейбовиц», возможно, была довольно распространенной, и что инициалы «И. Э.» могут с равной вероятностью означать как «Исаак Эдуард», так и «Ичабод Эбенезер». Для Фрэнсиса существовал только один вариант.

Из далекого аббатства по пустыне полетели три ноты колокольного звона, а затем, после паузы, прозвучали еще девять нот.

– Angelus Domini nuntiavit Mariae[14], – покорно отозвался послушник и, подняв взгляд, удивленно заметил, что солнце превратилось в жирный алый эллипс и коснулось западного горизонта. Каменная стена вокруг жилища Фрэнсиса еще не была достроена.

Прочитав молитву, он поспешно сложил бумаги в старый ржавый ящик. Знамение свыше не обязательно должно вызывать стигматы, полученные в бою с дикими зверями или при попытке подружиться с голодной волчьей стаей.

* * *

К тому времени, когда на небе появились звезды, он уже сделал все, чтобы укрепить свое убежище. Защитит ли оно от волков? Это еще предстояло проверить, и притом довольно скоро. С запада до него уже несколько раз донесся волчий вой. Фрэнсис снова развел костер, однако было слишком темно, чтобы искать лиловые плоды кактусов – его единственную пищу, если не считать горстки сухого зерна, которую он получал по воскресеньям от священника, обходившего послушников со святыми дарами.

Сегодня ночью чувство голода терзало его меньше, чем горячее желание поскорее прибежать в аббатство и сообщить о находке. Однако поступить так – означало отказаться от своего призвания. Даровали ему знамение небеса или нет, но Великий пост он должен провести здесь, в бдениях, словно ничего особенного и не произошло.

Сидя у костра, брат Фрэнсис сонно смотрел в темноту – туда, где находилось Убежище Радиации, и пытался представить себе, что на этом месте возвышается величественный собор. Эта фантазия радовала его, хотя с трудом верилось, что этот удаленный уголок пустыни будет выбран в качестве центра будущей епархии. Ладно, пусть не собор, церковь поменьше – церковь Святого Лейбовица в Пустошах, окруженная садом и стеной, с гробницей святого, к которой из северных земель стекаются потоки паломников с препоясанными чреслами. «Отец» Фрэнсис из Юты показывает пилигримам развалины, даже проводит их через «Второй Люк» к чудесам «Закрытой Среды» и дальше, в катакомбы Огненного Потопа, где… где… А потом он отслужит мессу у камня-алтаря, в котором заключена Реликвия святого – лоскут мешковины? нитки из петли палача? отстриженные ногти со дна ржавого ящика? А может, «ПРОГРАММА СКАЧЕК»?

Фантазия брата Фрэнсиса увяла. Его шансы стать священником стремились к нулю. Братья Лейбовица – не миссионерский орден, и священники им были нужны только для самого аббатства и нескольких небольших монашеских общин в других местах. Более того, официально «святой» еще считался всего лишь блаженным и не будет объявлен святым до тех пор, пока он не сотворит еще несколько достоверных чудес, подкрепляющих его причисление к лику блаженных. Хотя, в отличие от канонизации, статус блаженного не являлся доказательством святости, это давало монахам ордена Лейбовица право официально поклоняться своему основателю и покровителю. В мечтах брата Фрэнсиса церковь уменьшилась до размеров придорожного алтаря, а река паломников превратилась в ручеек. Новый Рим занимали другие дела – например, официальное решение по вопросу о сверхъестественных дарах Святой Девы. Доминиканцы утверждали, что непорочное зачатие подразумевает не только наличие неотъемлемой благодати, но также то, что Пречистая Матерь обладала теми же сверхъестественными дарами, что и Ева до грехопадения. Теологи других орденов, признавая эту гипотезу благочестивой, тем не менее отрицали ее, заявляя, что «существо» может быть «изначально невинным» и при этом не обладать сверхъестественными дарами. Доминиканцы стояли на том, что данное убеждение всегда имплицитно присутствовало в других догматах – таких как Успение (сверхъестественное бессмертие) и Непогрешимость (сверхъестественная принципиальность). Пытаясь разрешить спор, Новый Рим, похоже, канонизацию Лейбовица отложил в долгий ящик.

Утешив себя мыслью о небольшом алтаре в честь блаженного и скромном ручейке паломников, брат Фрэнсис задремал. Когда он проснулся, от костра остались только сияющие угли. Что-то здесь не так, подумал он. Фрэнсис заморгал, вглядываясь в окружающую его тьму.

Из-за алеющих углей темный волк мигнул в ответ.

Послушник завопил и бросился в укрытие.

Этот вопль, решил он, дрожа от страха в своем логове из камней и веток, – всего лишь невольное нарушение обета молчания. Он лежал, прижимая к себе металлический ящик, и молился о том, чтобы дни Великого поста пролетели быстро. А тем временем стену его убежища царапали чьи-то когти.

3

– …и тогда, святой отец, я едва не взял хлеб и сыр.

– Но ты же его не взял?

– Нет.

– Значит, действием ты не согрешил.

– Я так хотел их взять, я уже чувствовал их вкус…

– Сознательно? Ты сознательно наслаждался этой фантазией?

– Нет.

– Ты пытался от нее избавиться.

– Да.

– Значит, в помыслах ты не совершил греха чревоугодия. Почему же ты считаешь себя виновным?

– Потому что затем я вышел из себя и облил его святой водой.

– Что?

Отец Чероки, одетый в орарь, смотрел на кающегося грешника, который стоял на коленях перед ним под палящим солнцем. Священнику не давала покоя мысль о том, как такой юноша (и притом, насколько он мог судить, не особенно умный) ухитряется находить возможности согрешить или почти согрешить, пребывая в полном одиночестве, посреди голой пустыни, вдали от всего, что вызывает искушение. Сложно попасть в неприятную ситуацию, если у тебя только четки, кремень, перочинный нож и молитвенник. По крайней мере, так казалось отцу Чероки. Однако исповедь сильно затянулась, и он мечтал о том, чтобы мальчик наконец с ней закруглился. Отца Чероки замучил артрит. Рядом на переносном столике, который он возил с собой, лежали Святые Дары, и поэтому священник предпочитал стоять – или опуститься на колени вместе с кающимся. Он зажег свечу перед золотым ящичком с Дарами, но на фоне солнца ее огонек не был виден – возможно, ее задул ветер.

– В наши дни уже позволено проводить экзорцизм без разрешения вышестоящих церковных властей. В чем ты исповедуешься – в том, что был зол?

– И в этом тоже.

– На кого ты разгневался? На старика или на себя – за то, что чуть было не взял пищу?

– Я… Я точно не знаю.

– Так решай, – нетерпеливо сказал отец Чероки. – Либо ты обвиняешь себя, либо нет.

– Я обвиняю себя.

– В чем? – вздохнул отец Чероки.

– В том, что злоупотребил сакральным в приступе ярости.

– Злоупотребил? У тебя не было причин заподозрить влияние дьявола? Ты просто рассердился и брызнул на него святой водой, словно чернилами в глаз?

Послушник смущенно заерзал, почувствовав сарказм в словах священника. Исповедь всегда тяжело давалась брату Фрэнсису. Он не мог подобрать правильные слова для описания своих дурных поступков и безнадежно сбивался с толку, пытаясь вспомнить мотивы. Позиция священника в этом вопросе – «либо ты сделал это, либо нет» – тоже не улучшала ситуацию, хотя, очевидно, он был прав.

– На мгновение я обезумел, – сказал Фрэнсис наконец.

Чероки открыл было рот, собираясь возразить, затем передумал.

– Ясно. Что еще?

– Чревоугодливые мысли, – сказал Фрэнсис, подумав.

Священник вздохнул.

– Мне казалось, что с этим мы уже разобрались. Или ты про другой случай?

– Отец, вчера я видел ящерицу с синими и желтыми полосами. У нее были такие великолепные ляжки – сочные, толщиной с большой палец… И я все думал, что она на вкус как курятина, снаружи вся такая поджаристая, с корочкой, а…

– Ну хорошо, – прервал его священник. Лишь тень отвращения мелькнула на его морщинистом лице. Мальчик, в конце концов, долго пробыл на солнце. – Ты получал удовольствие от этих мыслей? Ты не пытался избавиться от искушения?

Фрэнсис покраснел.

– Я… я пытался ее поймать. Она убежала.

– Значит, ты согрешил не только в мыслях, но и в делах. Единственный раз?

– Ну… да, единственный.

– Итак, ты сознательно собирался есть мясо в Великий пост. Пожалуйста, теперь говори как можно точнее. По-моему, ты уже выслушал голос своей совести. Есть ли иные проступки?

– Есть, и очень много.

Священник поморщился. Ему еще предстояло посетить несколько отшельников, дорога была долгой и жаркой, и у него болели колени.

– Пожалуйста, рассказывай как можно быстрее, – вздохнул он.

– Один раз я осквернил себя.

– Мыслью, словом или делом?

– Ну, тут был этот суккуб, и она…

– Суккуб? А, ночью… Ты спал?

– Да, но…

– Тогда зачем исповедоваться в этом?

– Потому что впоследствии…

– Впоследствии? Когда ты проснулся?

– Да. Я все думал о ней. Представлял ее себе снова и снова.

– Значит, ты сознательно предавался сладострастным мыслям. Ты сожалеешь об этом? Что еще?

Эти обычные истории приходилось выслушивать бесконечно – то от одного послушника, то от другого, и отцу Чероки казалось, что брат Фрэнсис мог бы, по крайней мере, выпалить свои самообвинения – «раз, два, три!» – четко и по порядку, без понуканий. Увы, Фрэнсису, похоже, было сложно выразить свои мысли, и поэтому священник терпеливо ждал.

– Святой отец, по-моему, я обрел призвание, но… – Фрэнсис облизнул потрескавшиеся губы и уставился на жука, сидевшего на камне.

– Ах вот как? – тусклым голосом осведомился Чероки.

– Да, мне так кажется, но ведь это же грех, да, отец? То, что поначалу я с презрением отнесся к этому почерку?

Чероки моргнул. Почерк? Призвание свыше?.. Он внимательно посмотрел на серьезное лицо послушника и нахмурился.

– Вы с братом Альфредом обменивались записками?

– О нет, святой отец!

– Тогда о чьем почерке ты говоришь?

– Блаженного Лейбовица.

Чероки подумал. Разве в коллекции древних документов, хранившейся в аббатстве, есть какой-то манускрипт, написанный лично основателем ордена? Оригинал? Поразмыслив, он пришел к выводу, что да, какие-то обрывки сохранились – и сейчас лежали под замком.

– Ты говоришь о том, что произошло в аббатстве? До того, как ты оказался здесь?

– Нет, святой отец, это произошло прямо вон там… – Фрэнсис мотнул головой влево. – За три холмика отсюда, рядом с высоким кактусом.

– И это связано с твоим призванием?

– Д-да…

– Значит, ты хочешь сказать, что блаженный Лейбовиц, умерший – подумать только – шестьсот лет назад, лично прислал тебе письменное предложение дать обеты? И что ты… э-э… осудил его почерк? Прости, но у меня сложилось именно такое впечатление.

– Да, святой отец, приблизительно так оно и было.

Чероки фыркнул. Встревожившись, брат Фрэнсис достал из рукава клочок бумаги и протянул священнику. Бумага была хрупкая от времени и покрытая пятнами. Чернила на ней выцвели.

– «Фунт пастромы», – прочел отец Чероки, глотая незнакомые слова, – банка квашеной капусты, шесть бубликов – отнести домой Эмме». – Несколько секунд он не сводил глаз с брата Фрэнсиса. – И кто это написал?

Фрэнсис ответил.

Чероки все обдумал.

– Нельзя исповедаться в таком состоянии. А мне не следует отпускать тебе грехи, пока ты не в своем уме. – Увидев, как поморщился Фрэнсис, священник успокаивающе коснулся его плеча. – Не бойся сынок, мы поговорим об этом, когда тебе станет лучше. Тогда я выслушаю твою исповедь. А пока… – Он нервно оглянулся на сосуд со святым причастием. – А пока я хочу, чтобы ты немедленно собрал свои вещи и вернулся в аббатство.

– Святой отец, я…

– Я приказываю тебе, – монотонно произнес священник, – немедленно вернуться в аббатство.

– Д-да, святой отец.

– Я не отпущу тебе грехи сейчас, но ты мог бы все равно проявить искреннее раскаяние и обязаться прочитать две декады молитв. Хочешь ли ты, чтобы я тебя благословил?

Послушник кивнул, сдерживая слезы. Отец Чероки благословил его, встал, преклонил колена перед Святыми Дарами, затем прикрепил золотой сосуд к цепи на шее, положил свечу в карман, сложил столик, привязал его за седлом и в последний раз важно кивнул Фрэнсису. Потом сел на свою кобылу и отправился дальше – к другим отшельникам, соблюдавшим Великий пост. Фрэнсис сел на горячий песок и заплакал.

Все было бы иначе, если бы он просто мог отвести священника в ту древнюю крипту, если бы мог показать ящик со всем содержимым – и знак, который паломник начертал на камне. Но священник вез Святые Дары, он ни за что бы не стал ползти на четвереньках в какой-то подвал, заваленный камнями, разбирать содержимое старого ящика и дискутировать об археологии. Фрэнсис понимал, что просить об этом не следовало. Визит Чероки заведомо был официальным – до тех пор, пока в его медальоне лежало Тело Христово. Когда же медальон опустеет, священник, возможно, согласится побеседовать на другие темы. Послушник не мог винить отца Чероки за то, что тот усомнился в его здравом уме. От жары у Фрэнсиса немного кружилась голова, и он сильно запинался. Многие действительно сходили с ума после бдений.

Оставалось лишь выполнить приказ – и вернуться.

Фрэнсис подошел к убежищу и снова заглянул в него – чтобы убедиться, что оно и правда существует. Затем он пошел за ящиком. Когда он заново упаковал его и был готов отправиться в путь, на юго-востоке показался пыльный столб, возвещавший о прибытии из аббатства посыльного с водой и зерном. Брат Фрэнсис решил, что дождется припасов и затем отправится в долгий путь домой.

Перед длинным шлейфом пыли появились три осла и один монах. Ведущий осел ковылял, проседая под весом брата Финго. Финго был в капюшоне; Фрэнсис узнал его по сгорбленным плечам и по волосатым лодыжкам, таким длинным, что сандалии практически волочились по земле. За ним шли ослы, навьюченные небольшими мешками с зерном и бурдюками с водой.

– Хрюша-хрюша-хрю-хрю-хрю! Хрюша-хрюша! – позвал Финго, прижимая ладони ко рту словно рупор. Он делал вид, будто не замечает Фрэнсиса, ждущего у тропы. – Хрюша-хрюша-хрюша!.. А, вот ты где, Франциско! Я принял тебя за кучу костей. Ну ладно, придется тебя сначала откормить, а уж потом пускать на корм волкам. Вот, угощайся воскресной похлебкой. Как тебе отшельничество? Не хочешь сделать это своей профессией? Не забывай: всего один бурдюк и один мешок зерна. И не подходи к Малиции сзади – у нее гон, так что она теперь пошаливает. Уже пнула Альфреда. Хрясь! – прямо в коленную чашечку. Будь осторожен!

Брат Финго отбросил капюшон и зафыркал от смеха, пока послушник и Малиция маневрировали, пытаясь занять выгодные позиции.

Финго, несомненно, был самым некрасивым человеком в мире, да и зубы самых разных цветов обаяния ему не добавляли. Такая передающаяся по наследству мутация довольно часто встречалась в его родной Миннесоте. Она вызывала облысение и очень неравномерное распределение меланина, так что кожа долговязого монаха представляла собой лоскутное одеяло из пятен цвета говяжьей печени на белом фоне. Однако он постоянно пребывал в хорошем настроении, и это так компенсировало недостатки внешнего вида, что через несколько минут люди переставали замечать его уродство. А после долгого знакомства отметины брата Финго казались столь же нормальными, как и пятна на шкуре пони. То, что выглядело бы уродством, будь он угрюмым, почти становилось украшением, вроде клоунского грима, человека с легким характером. Финго, резчик по дереву, обычно работал в столярной мастерской. Однако после некоего акта самоутверждения, связанного с фигурой блаженного Лейбовица, которую ему дозволили вырезать, аббат приказал провинившемуся служить на кухне – до тех пор, пока он не продемонстрирует свое смирение. Тем временем недоделанная фигура блаженного ждала в мастерской.

Ухмылка на лице Финго погасла, когда он увидел выражение лица послушника, сгружавшего свою долю зерна и воды с игривой ослицы.

– У тебя вид как у больной овцы, малыш, – сказал он послушнику. – В чем дело? Отец Чероки вновь закипает от ярости?

Брат Фрэнсис покачал головой.

– Если да, то я этого не заметил.

– А что тогда? Ты взаправду заболел?

– Он приказал мне вернуться в аббатство.

– Что-о-о? – Финго перебросил волосатую ногу через круп ослицы и соскочил на землю. Возвышаясь над братом Фрэнсисом, он положил ему на плечо свою мясистую руку и пристально взглянул в лицо. – У тебя желтуха?

– Нет. Он думает, что я… – Фрэнсис постучал по виску и пожал плечами.

Финго рассмеялся:

– Ну, мы ведь все это уже знаем. Почему он отправляет тебя обратно?

Фрэнсис бросил взгляд на стоявший у ног ящик:

– Я нашел вещи, которые принадлежали блаженному Лейбовицу. Я пытался ему рассказать, но он мне не поверил. Не дал мне объяснить. Он…

– Что ты нашел? – Финго недоверчиво улыбнулся, затем встал на колени и под нервным взглядом послушника открыл ящик. Монах пошевелил «усатые» цилиндры в поддонах и негромко присвистнул. – Языческие амулеты, да? Старые штуки, Франциско, очень старые. – Он взглянул на записку, прикрепленную к крышке. – Это что за тарабарщина?

– Древний английский.

– Я никогда его не изучал – только тексты, которые мы поем в хоре.

– Это написал сам блаженный.

– Это? – Брат Финго посмотрел на записку, затем на брата Фрэнсиса и снова на записку. Он покачал головой, захлопнул крышку ящика и встал. Улыбка его стала неестественной. – Похоже, святой отец прав. Давай, топай назад, пусть брат-аптекарь сварит для тебя особое зелье из мухоморов. У тебя лихорадка.

Фрэнсис пожал плечами:

– Возможно.

– Где ты нашел это добро?

Послушник показал:

– В той стороне, за несколько курганов отсюда. Я двигал камни, они обрушились, и открылся вход в подвал. Сходи сам посмотри.

Финго покачал головой:

– Мне ехать надо.

Финго пошел обратно к ослице, а Фрэнсис поднял ящик и зашагал в сторону аббатства, однако вскоре остановился.

– Брат Пятнистый, можешь пожертвовать парой минут?

– Смотря для чего, – ответил Финго.

– Просто пойди вон туда и загляни в дыру.

– Зачем?

– Чтобы ты мог сказать отцу Чероки, есть ли она там на самом деле или нет.

Финго замер, так и не перекинув ногу через круп ослицы.

– Ха! – Он поставил ногу на землю. – Ладно. Если ее там нет, я тебе скажу.

Когда долговязый Финго скрылся среди каменных холмов, Фрэнсис зашагал по длинной пыльной дороге к аббатству, жуя кукурузные зерна и запивая их водой из бурдюка. Время от времени он оглядывался. Финго нигде не было видно. Через несколько минут, когда Фрэнсис уже устал ждать, у него за спиной раздался вопль. Фрэнсис обернулся. Крошечная фигурка резчика по дереву на одном из каменных холмиков махала руками и энергично кивала головой в знак согласия. Фрэнсис махнул рукой в ответ и устало побрел дальше.

Две недели голодания взяли свое. Через пару миль он стал шататься, а когда до аббатства оставалась почти миля, он потерял сознание и упал на обочину. Вечером его на обратном пути обнаружил отец Чероки. Священник быстро спешился и стал обмывать лицо юноши – до тех пор пока постепенно не привел его в чувство. До того Чероки встретил ослов, груженных припасами, и выслушал рассказ Финго, подтверждавший находку брата Фрэнсиса. Чероки не верил в то, что Фрэнсис обнаружил нечто важное, однако теперь он сожалел о том, что был нетерпелив с мальчиком. Заметив ящик и наполовину высыпавшееся из него содержимое и мельком взглянув на записку на крышке, Чероки решил, что бредовые речи мальчика – скорее плод романтического воображения, чем сознания, охваченного безумием или лихорадкой. Священник не спускался в крипту и не изучал содержимое ящика, тем не менее ему стало ясно: мальчик неправильно интерпретировал действительно произошедшие события, а не исповедовался в галлюцинациях.

– Закончишь свою исповедь, как только мы вернемся, – мягко сказал он послушнику, помогая ему сесть позади себя на кобылу. – Пожалуй, я смогу отпустить тебе грехи, если ты не будешь настаивать на том, что получаешь личные послания от святых. Ну, согласен?

Брат Фрэнсис в тот момент был слишком слаб, чтобы на чем-либо настаивать.

4

– Ты поступил правильно, – наконец буркнул аббат, уже минут пять медленно расхаживая по кабинету. Он хмурился, и его круглое крестьянское лицо прорезали глубокие морщины. Брат Чероки нервно застыл на краешке стула. С тех пор как Чероки вошел в комнату, повинуясь приказу своего господина, ни тот, ни другой не произнесли ни слова, и поэтому когда аббат Аркос наконец нарушил молчание, Чероки слегка вздрогнул.

– Ты поступил правильно, – повторил аббат.

Близилась полночь, и Аркос собирался отдохнуть пару часов перед полунощницей и заутреней. Все еще мокрый и взъерошенный после недавнего купания в бочке, он напоминал Чероки медведя-оборотня, который не полностью превратился в человека. На нем был халат из шкуры койота, а единственным символом чина служил лишь крест, наполовину погрузившийся в черную шерсть на груди Аркоса и сверкавший в свете свечей каждый раз, когда аббат поворачивался к столу. Мокрые волосы упали на лоб, и сейчас он – с торчащей вперед бородкой, в шкуре койота – выглядел не как священник, а скорее как вождь воинственного племени, еле сдерживающий ярость после недавнего боя. Отец Чероки, предки которого были баронами из Денвера, обычно общался с должностными лицами, соблюдая все формальности, и проявлял уважение к символу власти, стараясь не видеть человека, который этим символом обладал. В этом отношении он следовал многовековой придворной традиции. Таким образом, отец Чероки всегда поддерживал теплые отношения с перстнем и наперсным крестом, с должностью своего аббата, но самого Аркоса, как человека, старался не замечать. В данных обстоятельствах сделать это было довольно трудно – преподобный аббат только что принял ванну и разгуливал по кабинету босым. Очевидно, он недавно подрезал себе мозоль и слишком увлекся – один большой палец был покрыт кровью. Чероки пытался не смотреть на него, но все равно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Ты ведь знаешь, о чем я? – нетерпеливо сказал Аркос.

Чероки помедлил с ответом.

– Преподобный отец, вы не могли бы уточнить – на тот случай, если это связано с тем, что я мог узнать только из исповеди.

– А? Ой! Черт меня побери! В самом деле, ты же слушал его исповедь. Я начисто об этом забыл. Ну так заставь его снова тебе все рассказать, чтобы ты сам уже мог говорить – хотя, видит бог, об этом уже трезвонит все аббатство. Нет, прямо сейчас к нему не иди. Я скажу, когда надо. И не отвечай на вопросы, которые защищены тайной исповеди. Ты видел? – Аббат Аркос махнул в сторону стола, на котором лежало содержимое ящика Фрэнсиса.

Чероки кивнул.

– Он уронил его у дороги, когда упал. Я помог все это собрать, но внимательно не разглядывал.

– То есть он тебе сказал, что это такое?

Отец Чероки отвел глаза.

– Ладно, ладно, – прорычал аббат, – не важно, что он об этом думает. Просто посмотри на все это как следует и скажи, что думаешь ты.

Чероки склонился над столом, тщательно изучил бумаги, одну за другой. Аббат тем временем шагал по комнате и разговаривал – не только со священником, но и сам с собой.

– Этого не может быть! Ты поступил правильно, отправив его назад до того, как он нашел что-то еще. Но хуже всего тот старик, про которого он болтает. Это уже слишком. Больше, чем он, нашему делу может повредить только целый поток невероятных чудес. Несколько настоящих случаев – конечно! Мы должны показать, что чудеса связаны с заступничеством блаженного – только тогда может пройти канонизация. Но нельзя с этим перегибать! Взять, к примеру, блаженного Чена. Причислен к лику блаженных двести лет назад, однако до сих пор не канонизирован. А почему? Потому что его орден проявил излишнее рвение. Каждый раз, когда у кого-то проходит кашель, – чудесное исцеление! Заступничество блаженного! Видения в подвале, явления на колокольне… воплощения на колокольне… Все это больше похоже на истории о призраках, чем на список чудес. Может, несколько случаев и произошли в действительности, но когда столько шелухи… Ну?

Отец Чероки поднял взгляд. Костяшки пальцев, прижатые к краю стола, побелели, а лицо окаменело. Кажется, собеседника он совсем не слышал.

– Прошу прощения, преподобный отец?

– То же самое может произойти и здесь, вот что, – сказал аббат и принялся снова расхаживать по кабинету. – В прошлом году был брат Нойон со своей чудесной петлей палача. Ха! А в позапрошлом брат Смирнов при загадочных обстоятельствах излечился от подагры. Каким же образом? Да коснувшись Реликвии блаженного Лейбовица – так утверждают наши оболтусы. А теперь этот Фрэнсис… Он встречает пилигрима, одетого во что? – в килт из той самой дерюги, которую набросили на голову блаженного Лейбовица, прежде чем его повесить. А что у пилигрима вместо пояса? Веревка. Какая? А та самая… – Он ненадолго умолк, глядя на Чероки. – Судя по твоему виду, ты это еще не слышал? Да? Ну ладно, не можешь ответить, значит – не можешь. Нет, нет, Фрэнсис этого не говорил, он просто сказал… – Аббат Аркос фальшиво изобразил своим грубым голосом фальцет. – Брат Фрэнсис просто сказал: «Я встретил старичка и подумал, что он – пилигрим, идущий в аббатство, потому что он шел в ту сторону. На нем была старая мешковина, перевязанная веревкой. И на камне он начертил метку, и она выглядела вот так».

Аркос достал из кармана мехового халата клочок пергамента, поднес его к лицу Чероки и – без особого успеха имитируя голос брата Фрэнсиса – добавил:

– И я не понял, что она означает. А вы знаете?

Чероки посмотрел на символы

Гимн Лейбовицу
 и покачал головой.

– Я тебя не спрашивал, – буркнул Аркос своим обычным голосом. – Так сказал Фрэнсис. Я тоже не знал.

– А сейчас знаете?

– Да. Кто-то их нашел. Это – «ламед», а это – «цади». Буквы из иврита.

– Цади ламед?

– Нет – справа налево. «Ламед цади». Звук «л» и звук «ц». Если бы тут были знаки гласных, то это читалось бы как «луц», «лоц», «лец», «лац», «лиц» – что-то в этом роде. А если бы между этими буквами были и другие, то это можно было бы прочесть как Лллл-угадай-кто.

– Лейбо… Хо! Нет!

– Хо! Да! Брат Фрэнсис об этом не подумал – это пришло в голову кому-то другому. Брат Фрэнсис не выдумал историю про капюшон из мешковины и веревку палача – это сделал кто-то из его дружков. И что теперь? Уже сегодня все послушники пересказывают друг другу милую сказочку о том, как Фрэнсис встретил в глуши самого блаженного. О том, что блаженный проводил мальчика туда, где лежало это добро, и сказал ему, что тот найдет свое призвание.

Чероки растерянно нахмурился:

– Так сказал брат Фрэнсис?

– НЕ-Е-ЕТ! – заревел Аркос. – Ты что, вообще меня не слушаешь? Фрэнсис ничего такого не говорил. А жаль, разрази меня гром: уж я бы тогда показал этому негодяю! Но по его словам все выходит мило и просто – более того, даже туповато. А выискивать смыслы он позволяет другим. Я с ним не разговаривал – отправил его к ректору Реликвий, пусть он с ним разбирается.

– По-моему, мне стоит побеседовать с братом Фрэнсисом, – пробормотал Чероки.

– Да! Когда ты пришел, я еще сомневался – а не поджарить ли тебя на костре. Ну, за то, что ты его сюда прислал. Оставил бы его в пустыне, тогда бы он сейчас не нес этот невероятный вздор. С другой стороны, кто знает, что еще он раскопал бы в том подвале. Так что ты правильно поступил, вернув его.

Чероки, который поступил так, основываясь на совсем других доводах, решил, что в данном случае лучше промолчать.

– Поговори с ним, – прорычал аббат. – А затем пришли его ко мне.

* * *

Ясным утром понедельника, в девять часов брат Фрэнсис робко постучал в дверь кабинета аббата. Крепкий сон на жестком соломенном тюфяке в хорошо знакомой келье и скудный завтрак, возможно, и не возвратили чудесным образом силы его изголодавшемуся телу и не полностью прояснили выжженное солнцем сознание, однако, по крайней мере, привели его в чувство, и теперь он понимал, что ему грозит опасность. Более того, он был настолько напуган, что поначалу его стук в дверь не услышал никто – даже сам Фрэнсис. Через несколько минут он набрался храбрости и постучал снова.

– Входи, мой мальчик, входи! – произнес дружелюбный голос, и Фрэнсис почти сразу с удивлением понял, что этот голос принадлежит господину аббату.

– Поверни ручку, сынок, – добавил тот же приветливый голос через некоторое время, в течение которого брат Фрэнсис стоял, все еще подняв сжатый кулак, чтобы постучать еще раз.

– Д-д-да… – Фрэнсис едва коснулся ручки, но проклятая дверь все равно открылась.

– Господин аббат в-вызывал… меня? – взвизгнул послушник.

Аббат Аркос поджал губы и кивнул:

– М-м… да, господин аббат вызывал… тебя. Заходи и закрой дверь.

Брат Фрэнсис закрыл дверь и встал, дрожа, посередине комнаты. Аббат тем временем играл с «усами» – проводками штучек из старого ящика с инструментами.

– Хотя, возможно, именно преподобному отцу аббату следовало явиться к тебе. Ведь теперь к тебе благоволит Провидение, и ты стал знаменитым, а? – Аббат Аркос успокаивающе улыбнулся.

– Хе-хе? – осторожно рассмеялся брат Фрэнсис. – О н-н-нет, мой господин.

– Ты же не станешь отрицать, что за один день обрел славу? Что Провидение избрало тебя, чтобы ты нашел ЭТО… – он обвел рукой разложенные на столе Реликвии, – эту коробку для ХЛАМА – ведь именно так ее, конечно же, называл предыдущий владелец?

Послушник что-то беспомощно промямлил, после чего на его лице застыла ухмылка.

– Тебе семнадцать, и ты, очевидно, идиот.

– Верно, господин аббат.

– Почему ты полагаешь, что твое призвание – религия?

– У меня нет никаких причин так полагать, Magister meus[15].

– Вот как? Значит, ты считаешь, что быть монахом этого ордена – не твое призвание?

– Нет, я так не считаю! – ахнул послушник.

– Но причин назвать не можешь.

– Не могу.

– Кретин ты маленький, я же прошу тебя назвать причины. А раз их у тебя нет, то, значит, ты готов отрицать, что вчера встретил кого-то в пустыне, что наткнулся на этот… этот ящик с ХЛАМОМ без посторонней помощи, и то, что мне рассказывают остальные, – всего лишь лихорадочный бред?

– О нет, дом Аркос!

– Что «о нет»?

– Преподобный отец, я не могу отрицать то, что видел собственными глазами.

– Значит, ты в самом деле встретил ангела – или святого? – или еще не святого? – и он показал тебе, где надо искать?

– Я не говорил, что он…

– И эта причина дает тебе право утверждать, что у тебя призвание свыше? Это, это, это… назовем его «существо» – пожелало тебе обрести голос, написало на камне свои инициалы, сказало, что ты ищешь именно его, и когда ты заглянул под камень… то там лежало ЭТО. Да?

– Да, дом Аркос.

– Что ты можешь сказать о своем отвратительном тщеславии?

– Моему отвратительному тщеславию нет прощения, о господин и учитель.

– Представлять себя настолько важной персоной, которая не достойна прощения, – значит, быть повинным в еще большем тщеславии! – заревел повелитель аббатства.

– Мой повелитель, я воистину червь.

– Ну хорошо. Ты должен опровергнуть только часть истории, связанную с паломником. Знаешь, ведь его больше никто не видел. Насколько я понимаю, он якобы направлялся сюда? И даже сказал, что, возможно, здесь остановится? Он спрашивал тебя про аббатство? Да? И куда бы он исчез – если бы существовал? Здесь такой человек не проходил. Брат, стоявший в то время на сторожевой вышке, его не видел. Ты готов признать, что все выдумал?

– Если на самом деле нет двух меток на том камне, где он… тогда я, возможно…

Аббат закрыл глаза и устало вздохнул.

– Метки там есть – еле заметные, – признал он. – Возможно, ты сам их нанес.

– Нет, мой господин.

– Ты признаешь, что вообразил себе того старика?

– Нет, мой господин.

– Ну хорошо. Ты знаешь, что сейчас с тобой будет?

– Да, преподобный отец.

– Тогда приготовься это принять.

Дрожа, послушник поднял полы одеяния к поясу и наклонился над столом. Аббат достал из ящика прочную линейку из гикори, опробовал ее на ладони, а затем сильно ударил Фрэнсиса по ягодицам.

– Deo gratias![16] – покорно отозвался послушник, негромко охнув.

– Может, передумаешь, мой мальчик?

– Преподобный отец, я не могу отрицать…

ХРЯСЬ!

– Deo gratias!

ХРЯСЬ!

– Deo gratias!

Десять раз повторилась эта простая, но болезненная литания, в ходе которой брат Фрэнсис, как и подобало, выкрикивал слова благодарности Небесам за каждый обжигающий урок смирения. После десятого удара аббат сделал передышку. Брат Фрэнсис стоял на цыпочках и дрожал, из-под плотно закрытых век текли слезы.

– Мой милый брат Фрэнсис, – сказал аббат Аркос, – ты вполне уверен в том, что видел старика?

– Уверен, – пискнул тот, готовясь к новому удару.

Аббат Аркос бросил критический взгляд на юношу, затем сел на свое место и какое-то время сердито рассматривал кусок пергамента с буквами

Гимн Лейбовицу
.

– И кто он, по-твоему? – рассеянно пробурчал аббат Аркос.

Брат Фрэнсис открыл глаза, и из них вытекла пара слезинок.

– О, меня ты убедил, мальчик, – и тем хуже для тебя.

Фрэнсис не ответил, но молча помолился о том, чтобы необходимость убеждать аббата в своей искренности не возникала часто. Затем, повинуясь раздраженному знаку Аркоса, брат Фрэнсис опустил полы одежды.

– Можешь сесть, – сказал аббат спокойным, если и не дружелюбным тоном.

Фрэнсис шагнул к указанному стулу и начал опускаться на него, затем, поморщившись, встал:

– Если господин аббат не возражает…

– Ладно, тогда стой. Все равно надолго я тебя не задержу. Ты должен завершить свое бдение… Э, нет! – рявкнул он, заметив, как просветлело лицо послушника. – На то же место ты не вернешься. Поменяешься местами с братом Альфредом, а к тем развалинам и близко не подойдешь. Более того, я запрещаю тебе обсуждать это дело с кем-либо, кроме своего исповедника и меня. Хотя, видит бог, ущерб уже нанесен. Ты хоть знаешь, что ты посеял?

Брат Фрэнсис покачал головой.

– Преподобный отец, вчера было воскресенье, и от нас не требовалось хранить молчание. Поэтому во время отдыха я просто ответил на вопросы товарищей. Я думал…

– Ну вот, сынок, а твои товарищи сочинили очень трогательную историю. Ты знаешь, что встретил самого блаженного Лейбовица?

Фрэнсис на мгновение замер, затем вновь покачал головой.

– О нет, господин аббат. Я уверен, что это не он. Блаженный великомученик так бы не поступил.

– Так бы не… Как не поступил?

– Не стал бы гоняться за человеком и пытаться ударить его палкой, в которую вбит гвоздь.

Аббат вытер рот рукой, чтобы скрыть невольную улыбку. Через пару секунд ему удалось снова обрести глубокомысленный вид.

– Ну, про это я ничего не знаю. Он ведь за тобой гонялся, да? Я так и думал. Ты и об этом рассказал товарищам? Так вот, они решили, что речь именно о блаженном. По-моему, на свете мало людей, за которыми Лейбовиц стал бы гоняться с палкой, но… – Аббат умолк, не в силах удержаться от смеха при взгляде на лицо послушника. – Ладно, сынок, так все-таки кто он?

– Преподобный отец, я думал, что он паломник, который хочет посетить нашу раку.

– Это еще не рака, и не надо ее так называть. В любом случае это был не паломник. И мимо наших ворот он не прошел – разве что часовой заснул на посту. А послушник, который стоял на страже, говорит, что не спал, – правда, признается в том, что в тот день на него напала сонливость. А ты что об этом думаешь?

– Прошу прощения, преподобный отец, я сам несколько раз стоял на страже…

– И?

– В ясный день, когда ничего не движется, кроме грифов, через несколько часов просто начинаешь смотреть на грифов.

– Ах вот как? При том что должен смотреть на дорогу!

– А если слишком долго смотришь на небо, то как бы вырубаешься – не спишь, но словно погружаешься в свои мысли.

– Так вот что ты делаешь, когда стоишь на страже! – зарычал аббат.

– Вовсе нет! Брат Дже… то есть, один брат, которого я сменил, был в таком состоянии. Даже не знал, что его смена закончилась. Просто сидел на вышке и смотрел на небо, открыв рот, словно оцепенел.

– Да, и когда ты так обомлеешь, придет отряд воинов из Юты, который убьет пару садовников, разрушит систему ирригации, уничтожит посевы и завалит камнями колодец раньше, чем мы успеем организовать оборону. Почему ты так на меня смотришь? А, я забыл: ты же родом из Юты? Ну, неважно. Допустим, просто допустим, что ты прав насчет часового – что он мог не заметить старика. Ты абсолютно уверен в том, что это обыкновенный старик – и ничего больше? Не ангел, не блаженный?

Послушник задумчиво поднял взгляд к потолку, а затем быстро перевел его на лицо своего господина:

– А святые и ангелы отбрасывают тень?

– Да… То есть нет… Откуда я знаю! У него была тень, да?

– Ну, была, но такая маленькая, едва заметная…

– Что?!

– Так ведь почти полдень стоял.

– Кретин! Я не спрашиваю у тебя, кто этот человек. Я прекрасно знаю, кто он – если ты вообще его видел. – Для придания большего веса словам аббат Аркос несколько раз стукнул кулаком по столу. – Я хочу знать, уверен ли ты… именно ты!.. уверен ли ты, что это – обычный старик?

Вопросы преподобного сбивали брата Фрэнсиса с толку. В его сознании мир естественного и сверхъестественного отделяла не четкая грань, а скорее промежуточная сумеречная зона. В мире были вещи очевидно естественные и Вещи очевидно сверхъестественные, но между этими крайностями находилась область, где (по его представлению) царила неразбериха, – область противоестественного, где вещи из земли, воздуха, огня и воды были подозрительно похожи на Вещи. В эту область попадало все, что брат Фрэнсис видел, но не понимал. А поскольку брат Фрэнсис мало что понимал правильно, он никогда не был «абсолютно уверен». Поэтому уже самим своим вопросом аббат Аркос невольно отправил паломника в сумеречную зону, в ту секунду, когда старик впервые появился – в виде безногой черной полоски, извивавшейся в озере марева, в то самое место, которое он внезапно занял, когда мир послушника схлопнулся, и в нем не осталось ничего, кроме руки, предлагающей пищу. Если какое-то высшее существо решило принять обличье человека, то разве можно заподозрить, что оно – не то, за кого себя выдает? Если бы подобное существо не хотело вызвать подозрений, разве оно не вспомнило бы о том, что нужно отбрасывать тень, оставлять за собой следы, есть хлеб и сыр? Разве оно не стало бы жевать пряный лист, плевать в ящерицу и подражать реакции смертного, который забыл надеть сандалии и наступил на горячую землю? Брат Фрэнсис не был готов оценивать разумность и находчивость обитателей ада или рая или угадывать уровень их актерских способностей, хотя и полагал, что такие существа адски – или божественно – умны. Поэтому аббат своим вопросом уже предопределил природу ответа брата Фрэнсиса.

– Ну, мальчик?

– Господин аббат, вы же не предполагаете, что он…

– Я не прошу тебя предполагать. Я прошу тебя быть категорически уверенным. Был ли он – или не был – обычным человеком из плоти и крови?

Вопрос пугал, тем более его соблаговолил произнести столь великий человек, как аббат. Правда, послушник ясно видел, что преподобный задал этот вопрос лишь потому, что хотел, и притом очень сильно, получить особый ответ. Если вопрос достаточно важен для аббата, значит он слишком важен для брата Фрэнсиса, и ошибиться нельзя.

– Я… Преподобный отец, я думаю, что он был из плоти и крови, но не совсем обычный. В некотором отношении он был довольно необычным.

– В каком отношении? – резко спросил аббат Аркос.

– Например, он умел плевать точно по прямой. И, кажется, он умел читать.

Аббат закрыл глаза и раздраженно потер виски. Так просто: четко сказать мальчику, что его паломник – просто какой-то старый бродяга, а потом запретить ему думать иначе. Но показав мальчику, что такой вопрос возможен, он заранее сделал подобный запрет напрасным. Мыслью можно управлять лишь в той мере, пока приказы соответствуют тому, что и так подтверждает разум, иначе не добиться подчинения. В тех случаях, когда приказ мог быть не исполнен, а контроль за его выполнением невозможен, аббат, как и любой мудрый правитель, отдавал распоряжения очень редко. Лучше смотреть на что-то сквозь пальцы, чем допустить неповиновение. Он задал вопрос, на который сам не мог ответить с помощью логики, поскольку никогда не видел старика, и потому потерял право сделать ответ на вопрос обязательным.

– Пошел вон, – сказал он наконец, не открывая глаза.

5

Несколько озадаченный переполохом в аббатстве, брат Фрэнсис в тот же день вернулся в пустыню, дабы в унылом одиночестве завершить бдения по случаю Великого поста. Он ожидал, что найденные Реликвии вызовут оживление, однако его удивил чрезмерный интерес к старому путнику. Фрэнсис рассказывал о старике просто потому, что тот сыграл свою роль – либо случайно, либо по воле Провидения: указал на крипту и ее Реликвии. Фрэнсис считал, что паломник – всего лишь незначительная часть истории, имевшей форму мандалы, в центре которой находилась Реликвия святого. Однако его товарищей-послушников, похоже, гораздо сильнее заинтересовал паломник, чем Реликвия, и даже аббат вызвал его для того, чтобы расспросить не о ящике, а о старике. Ему задали сотню вопросов, отчасти довольно странных, на которые он мог ответить лишь: «Я не заметил», или «В тот момент я отвернулся», или «Если он это и говорил, то я не помню». И поэтому сейчас Фрэнсис терзался: «Может, я должен был это заметить? Неужели я сглупил, не став смотреть на то, что он делает? Может, я не обратил должного внимания на его слова? Может, я осоловел и пропустил что-то важное?»

Вот о чем он думал во тьме, пока волки бродили вокруг его нового лагеря и заполняли ночную тишину своим воем. Послушник заметил, что эти вопросы не дают ему покоя и днем, во время, отведенное для молитв и благочестивых размышлений. В этом он признался на исповеди отцу Чероки, когда тот совершал очередной воскресный обход.

– Пусть чужие романтические идеи тебя не беспокоят, – сказал священник, отчитав его за пренебрежение молитвами и размышлениями. – Люди придумывают вопросы, основываясь не на том, что может быть истиной; нет, они измышляют их на основе того, что могло бы стать сенсацией. Говорю тебе, преподобный аббат запретил всем послушникам обсуждать эту тему. – К сожалению, через секунду священник добавил: – А в старике точно не было ничего сверхъестественного?

Если в паломнике и был намек на сверхъестественное, то брат Фрэнсис этого не заметил. С другой стороны, судя по числу вопросов, на которые он не мог ответить, он вообще мало что заметил – и теперь терзался чувством вины. Фрэнсис был благодарен паломнику, когда нашел убежище. Но он не интерпретировал события исключительно в соответствии со своими собственными интересами – получить хоть крошечное доказательство того, что желание посвятить свою жизнь работе в монастыре является не столько прихотью, сколько волей Божественного провидения.

«Что ты можешь сказать о своем отвратительном тщеславии?»

«В своем отвратительном тщеславии я подобен известному коту, который изучал орнитологию, мой господин».

Его горячее желание принести окончательные, пожизненные обеты – разве не походило оно на желание кота стать орнитологом? – дабы он мог возвеличивать свою собственную орнитофагию, эзотерически поглощая редчайших колибри, но ни разу ни попробовав синиц. Ведь как сама природа создала кошку орнитофагом, так и Фрэнсис по натуре своей стремился поглощать все доступные знания, и, так как в то время школы были только в монастырях, он облачился сначала в одежды кандидата, а затем послушника. Но предположить, что и Бог, и природа призвали его стать монахом ордена?..

А что еще он мог сделать? Его, маленького мальчика, продали в услужение шаману. Фрэнсис сбежал, поэтому на родине его ждало лишь жуткое «правосудие» дикарей. Он украл имущество шамана (похитив самого себя), и хотя воровство считалось в Юте почетным занятием, если жертва – колдун племени, то пойманному вору была уготована смертная казнь. Кроме того, после обучения в аббатстве Фрэнсису совсем не хотелось возвращаться к относительно примитивной жизни среди безграмотных пастухов.

Что же оставалось? На стене библиотеки висела карта, на которой редкие заштрихованные области показывали участки если не цивилизации, то общественного порядка, территории, где в какой-то форме существовала государственность и законы, имевшие приоритет над племенными. Остальной континент был заселен, хотя и очень неплотно, людьми леса и равнин – кланами, периодически объединявшимися в небольшие сообщества. Рождаемость (если не считать рождение монстров и уродов) едва позволяла поддерживать численность населения на одном уровне. Основными занятиями жителей континента, если не считать обитателей некоторых прибрежных регионов, были охота, сельское хозяйство, война и колдовство – и именно карьера в последней «отрасли» обещала юношам богатство и престиж.

Знания, которые Фрэнсис получил в аббатстве, никак не могли пригодиться ему в темном, невежественном мире. Там, где отсутствовала грамотность, умевший читать и писать юноша не представлял никакой ценности для сообщества, если он не умел еще и возделывать землю, сражаться, охотиться, воровать скот у соседних племен или искать воду и годные для обработки металлы. Даже на разрозненных территориях, где существовал какой-то общественный порядок, грамотность никак бы не помогла Фрэнсису, если бы ему пришлось жить в отрыве от церкви. Да, бароны порой брали на службу писцов, но крайне редко, – и на такую должность мог попасть как монах, так и обученный в монастыре мирянин.

Спрос на писцов и секретарей создавала сама церковь, чья тонкая иерархическая сеть протянулась по всему континенту (а иногда и за его пределы. Формально заморские епископы подчинялись Новому Риму, на практике же были независимыми правителями – не вследствие раскола, а в связи с тем, что через океан легко не переберешься). Подобную сеть можно было поддерживать только с помощью системы коммуникаций. Церковь стала – вполне случайно и сама того не желая – единственным средством передачи новостей в пределах континента. Если на северо-востоке начинался мор, вскоре об этом узнавали на юго-западе – благодаря посланцам из Нового Рима, которые рассказывали и пересказывали истории.

Если вторжение кочевых племен на дальнем северо-западе угрожало одной из христианских епархий, с кафедр на востоке и на юге вскоре читали энциклику, которая предупреждала об опасности и давала апостольское благословение «людям любого положения, лишь бы они были сведущи в ратном деле и обладали соответствующими средствами, если они благочестиво соизволят проделать путешествие, дабы присягнуть на верность Нашему возлюбленному сыну N., законному правителю той земли, на срок, необходимый для защиты христиан от собирающейся орды язычников. Свирепость и дикость этих язычников известна многим, и они, к нашему глубочайшему сожалению, пытают, убивают и пожирают священников, коих Мы отправили нести им Слово Божие, дабы язычники могли, аки агнцы, войти в стадо, которому здесь, на Земле, Мы являемся Пастырем. Мы никогда не предавались отчаянию и не переставали молиться о том, чтобы эти дети кочевых племен пришли к Свету и ступили во владения Наши с миром (ведь не следует думать, что миролюбивых чужестранцев должно прогонять из страны столь огромной и пустынной; нет, тех, кто приходит с миром, надлежит приветствовать, даже если они чужие зримой Церкви и ее Божественному Основателю – если только они признают Естественный Закон, начертанный в сердцах всех людей, который в душе связывает их с Христом, хотя они и не знают о Нем). Тем не менее Христианскому миру следует проявить благоразумие и, молясь за мир и обращение язычников в истинную веру, подготовиться к обороне на северо-западе, где собираются орды жестоких язычников. Поэтому на каждого из вас, возлюбленных сыновей. Наших, которые могут держать в руках оружие и отправятся на северо-запад, дабы объединиться с теми, кто готов защищать свои земли, дома и церкви, Мы распространяем и сим даруем как знак Нашей особой любви Апостольское Благословение».

Брат Фрэнсис думал о том, чтобы отправиться на северо-запад, если не удастся вступить в орден. Но хотя ему хватало сил и навыков, чтобы управляться с луком и мечом, он был довольно низкорослый и щуплый, а язычники, по слухам, были двух метров росту. Подтвердить истинность данного слуха он не мог, однако и не видел причин считать его ложным.

Порка, устроенная ему аббатом, равно как и мысль о кошке, которая, вопреки своей природе, стала орнитологом, а не орнитофагом, не сломили брата Фрэнсиса, а лишь слегка поколебали его уверенность в своем призвании. Правда, мысль о кошке вызвала дополнительное искушение, и потому в Вербное воскресенье, когда до окончания Великого поста оставалось голодать всего шесть дней, настоятель Чероки услышал от Фрэнсиса (точнее, от высохших и обожженных солнцем остатков Фрэнсиса, в которых каким-то образом еще содержалась душа) короткий хрип – возможно, самую лаконичную исповедь в своей жизни:

– Благословите меня, святой отец. Я съел ящерицу.

Отец Чероки, которому послушники исповедовались уже много лет, обнаружил, что его, как и знаменитого могильщика, привычка сделала равнодушным; поэтому он, сохраняя полное спокойствие и даже не моргнув глазом, ответил:

– Был ли то постный день и подверглась ли она искусственной обработке?

В Страстную седмицу послушники чувствовали себя менее одиноко (если проблема одиночества их вообще еще волновала), ведь часть литургии служили для отшельников за пределами аббатства. Дважды выносили Святые Дары, а в Страстной четверг аббат лично вместе с Чероки и тринадцатью монахами вышел, чтобы совершить обряд омовения ног в каждой обители. Одежды аббата Аркоса были скрыты под рясой, и самому льву почти удалось принять вид скромного котенка; он четко отработанными движениями, без лишней суеты вставал на колени, мыл и целовал ноги своим подданным, пока остальные пели антифоны.

– Mandatum novum do vobis: ut diligatis invicem…[17]

В Страстную пятницу был крестный ход; завернутый в ткань крест приносили в каждую обитель, где постепенно разворачивали его перед кающимся, поднимая ткань, дюйм за дюймом, пока монахи пели импроперии:

– Народ Мой! что сделал Я тебе и чем отягощал тебя? Отвечай Мне… Я одарил тебя праведной силой, а ты распял Меня на кресте…

А затем – Страстная суббота.

Монахи приносили отшельников по одному – истощенных и бредящих. С Пепельной среды Фрэнсис потерял пятнадцать килограммов веса и стал в несколько раз слабее. Когда послушника опустили на ноги в келье, он пошатнулся и упал, не успев дойти до кровати. Братья подняли его, омыли, побрили и смазали маслом покрытую волдырями кожу. Фрэнсис бредил о каком-то создании, облаченном в набедренную повязку из мешковины. Он называл существо то ангелом, то святым, часто упоминал Лейбовица и просил прощения.

Братья, которым аббат запретил говорить об этом деле, лишь многозначительно переглядывались и загадочно кивали.

Доложили аббату.

– Приведи его сюда, – рыкнул он писцу, узнав, что Фрэнсис уже в состоянии ходить. Тон у аббата был такой, что писец побежал со всех ног.

– Ты отрицаешь, что говорил это? – рявкнул Аркос.

– Я не помню, господин аббат, – ответил послушник, поглядывая на линейку. – Возможно, я бредил.

– Предположим, что ты бредил. А сейчас ты это повторишь?

– О том, что паломник – это блаженный? О нет!

– Тогда заяви о том, что это не так.

– Я не думаю, что паломник – блаженный

– Почему бы просто не сказать «Он – не блаженный»?

– Ну, я ведь никогда не видел блаженного Лейбовица и…

– Довольно! – приказал аббат. – Это уж слишком! Больше не хочу ни видеть тебя, ни слышать! Вон! И еще – даже не думай о том, что принесешь обеты в этом году вместе с остальными.

Фрэнсису словно бревно в живот ударило.

6

Говорить о паломнике в аббатстве по-прежнему не разрешалось, однако в отношении Реликвий и убежища этот запрет – по необходимости – был постепенно снят для всех, кроме того, кто их нашел, – ему велели не говорить о них и по возможности как можно меньше о них думать. И все же до Фрэнсиса время от времени доносились обрывки разговоров, и поэтому он знал, что в одной из мастерских аббатства монахи работали над документами – не только его, но и другими, найденными в старом столе до того, как аббат распорядился закрыть доступ в убежище.

Закрыть доступ! Убежище оставалось практически не тронутым. Никто не попытался проникнуть глубже в убежище; монахи лишь сделали то, что не удалось Фрэнсису – выдвинули ящики стола. Закрыть доступ! Никто не захотел узнать, что находится по ту сторону внутренней двери, обозначенной как «Люк 2», а также изучить «Закрытую Среду». Никто даже не убрал камни и кости. Закрыть доступ! Расследование внезапно прекратилось без каких-либо видимых причин.

Затем пошли слухи.

«У Эмили был золотой зуб. У Эмили был золотой зуб. У Эмили был золотой зуб». Это – один из тех исторических анекдотов, которые каким-то образом сохраняются, тогда как важные факты, которые надлежало запомнить, остаются незафиксированными до тех пор, пока какой-то монах не будет вынужден написать: «Ни Реликвии, ни какой-либо археологический источник не помогли установить имя правителя, который обитал в Белом Дворце в середине и конце шестидесятых, хотя брат Барк утверждал, не без оснований, что его имя…»

И при этом Реликвии однозначно утверждали, что у Эмили был золотой зуб.

Неудивительно, что господин аббат приказал опечатать вход в крипту. Вспомнив о том, как он взял в руки старый череп и повернул его к стене, брат Фрэнсис внезапно убоялся Божьего гнева. Эмили Лейбовиц исчезла с лица Земли в начале Огненного Потопа, и лишь спустя много лет ее муж признал, что она умерла.

* * *

Поговаривали, будто Бог пожелал испытать людей, которые возгордились так же, как и во времена Ноя, и приказал мудрецам той эпохи, а среди них – блаженному Лейбовицу, создать великие боевые машины, равных которым не было на Земле, и оружие такой силы, что в нем таилось пламя самого Ада. И Бог допустил, чтобы волхвы дали это оружие в руки царей и сказали каждому: «Только потому что враги обладают им, мы изобрели его для тебя, дабы ведали они, что оно у тебя есть, и убоялись тебя. Повелитель, страшись их так же, как они тебя, чтобы никто не выпустил на свободу ужас, который мы создали».

Однако каждый царь отмахнулся от слов мудрецов и подумал: «Ежели я ударю быстро и тайно, то уничтожу остальных, пока они спят. Тогда они не смогут сопротивляться, и вся Земля станет моей».

На такое безрассудство решились цари, и затем последовал Огненный Потоп.

Через несколько недель – а кто-то утверждал, что дней, – после первого потока адского огня все закончилось. Города превратились в стеклянные озера, окруженные огромными пустошами, где не было ничего, кроме каменных обломков. Целые народы исчезли; люди, скот, всевозможные дикие звери, а также птицы и все летающие твари, а также те, кто плавал в воде, ползал в траве и зарывался в норах, заболели и погибли, усеяв своими останками землю. В местах, где землю накрыли собой демоны Радиации, трупы долго не разлагались – если не лежали на плодородной земле. Огромные облака гнева погубили леса и поля. Там, где когда-то была жизнь, теперь появились бескрайние пустыни, а там, где еще жили люди, все заболели. Кто-то погиб не сразу, но пострадали все, и из-за отравленного воздуха многие умерли даже в тех краях, где оружие не нанесло удар.

Повсюду люди метались из конца в конец Земли, и возникло смешение языков. Люди ожесточились против царей и их слуг и тех волхвов, что создали оружие. Прошли годы, но Земля не очистилась. Так было написано в Реликвиях.

Из смешения языков, из смешения остатков многих народов, из страха родилась ненависть. И ненависть сказала: «Побьем камнями, выпустим кишки и сожжем тех, кто это сотворил. Устроим холокост тем, кто повинен в этом преступлении, а также их наймитам и их мудрецам; пусть они горят, пусть погибнут они и все их труды, их имена и даже их воспоминания. Уничтожим их всех и научим детей, что мир родился заново, чтобы они ничего не знали о том, что было прежде. Устроим великое Упрощение, и тогда мир возродится».

Так, после Потопа, после Радиации, болезней, безумия, смешения языков и ярости началось кровавое Упрощение, когда оставшиеся в живых стали рвать на части, стали убивать правителей, ученых, техников, учителей и всех остальных, которых вожди обезумевших толп обвиняли в том, что они помогли превратить Землю в то, чем она стала. Для этих толп не было ничего ненавистнее людей образованных – сначала потому, что они служили царям, а затем потому, что они отказались участвовать в бойне и противостояли «кровожадным простакам».

Толпы с радостью приняли это имя и подняли крик: «Простаки! Да, да! Я – простак, а ты? Построим город и назовем его Город Простаков, ведь умные сволочи, которые все это сделали, уже сдохнут! Вперед, простаки! Покажем им! А не простаки здесь есть? Если да, то бейте гадов!»

Чтобы скрыться от гнева простаков, ученые люди, которым удалось уцелеть, прятались во всех возможных убежищах. Святая церковь облачила их в монашеские рясы и пыталась укрыть в сохранившихся монастырях и конвентах, ведь людей веры толпа ненавидела меньше – кроме тех случаев, когда они бросали ей вызов и становились мучениками. Иногда беглецам удавалось укрыться, но чаще – нет. Простаки вторгались в монастыри, жгли документы и священные книги, хватали, вешали и жгли беглецов. Вскоре после начала Упрощения оно утратило какую-либо цель и превратилось в безумное массовое убийство, которое совершается только тогда, когда окончательно рушится общественный порядок. Безумие передалось детям, поскольку их учили не только забывать, но и ненавидеть, и поэтому кровожадные толпы время от времени собирались даже сейчас, в четвертом поколении после Потопа. К тому моменту объектом ярости были не ученые, которых уже не осталось, а просто грамотные люди.

Исаак Эдвард Лейбовиц после бесплодных поисков жены бежал к цистерцианцам, у которых прятался в течение шести лет после Потопа. Затем он снова отправился в путь, далеко на юго-запад – искать Эмили или ее могилу. Там он наконец уверился в том, что она умерла, ведь в тех местах смерть одержала безоговорочную победу. И там, в пустыне, он тихо дал обеты. Затем Лейбовиц вернулся к цистерцианцам, принял их облачение, а еще через несколько лет стал священником. Собрав своих товарищей, он изложил им свой план. Еще через несколько лет его предложения дошли до «Рима», который уже не был Римом (старый Рим перестал существовать, а новый за двадцать лет трижды переезжал – после того как оставался на одном и том же месте в течение двух тысячелетий). Через двенадцать лет после этого отец Исаак Эдвард Лейбовиц получил разрешение Святого престола основать религиозную общину, названную в честь Альберта Великого, учителя святого Фомы и покровителя ученых. Задача общины, необъявленная и поначалу довольно неопределенно очерченная, заключалась в том, чтобы сохранить историю человечества для прапрапраправнуков тех простаков, которые мечтали ее уничтожить.

Поначалу облачение монахов нового ордена состояло из дерюги и узелка, который носят бродяги. В зависимости от поставленной задачи они делились на «книгобандистов» и «запоминателей». Книгобандисты доставляли книги в юго-западную пустыню и закапывали их там в бочках. Запоминатели заучивали наизусть целые тома – исторические хроники, священные тексты, художественную и научную литературу – на тот случай, если какой-нибудь неудачливый книгобандист попадет в плен и под пытками выдаст место, где находятся бочки. Тем временем остальные члены нового ордена нашли скважину примерно в трех днях пути от тайника и приступили к строительству монастыря. Так начался проект, направленный на спасение остатков человеческой культуры от остатков человечества, которые стремились ее уничтожить.

Когда Лейбовиц, в свой черед, выполнял обязанности книгобандиста, его схватила толпа простаков. Техник-предатель, которого священник быстро простил, указал на него не просто как на ученого человека, но как на специалиста по оружию. Набросив на голову Лейбовица мешок, толпа повесила его так, чтобы узел петли не сломал ему шею, и заживо сожгла. Тем самым простаки решили свой спор о том, какой метод казни следовало бы выбрать.

Запоминателей было мало, а их память – небезгранична.

Часть бочек с книгами нашли и сожгли вместе с несколькими книгобандистами. Пока безумие не улеглось, сам монастырь три раза подвергся нападению.

От огромных запасов человеческого знания у ордена осталось лишь несколько бочек с книгами и жалкая подборка рукописных текстов, восстановленных по памяти.

Теперь, после шести веков тьмы, монахи все еще хранили Реликвии, изучали их, копировали снова и снова и терпеливо ждали. Поначалу, во времена Лейбовица, монахи надеялись – и даже ждали, как вероятного события, – что четвертое или пятое поколение захочет получить свое наследие. Они не учли того, что человечество, если его старая культура полностью уничтожена, способно за пару поколений создать новую культуру, – создать усилиями законодателей и пророков, гениев и маньяков, с помощью Моисея, Гитлера или невежественного деда-тирана. Не учли, что культурное наследие может быть получено в период между закатом и рассветом – и во многих случаях так и произошло. Однако новая «культура» стала наследием тьмы, в которой слово «простак» означало то же самое, что «гражданин» и «раб». Монахи ждали. Их не беспокоило то, что сохраненные знания бесполезны, что по большей части они даже перестали быть знаниями, что в них монахи разбирались не больше, чем дикий горец, что эти знания давно лишились смысла. И тем не менее эти знания обладали особой символической структурой, и взаимодействие этих символов, по крайней мере, можно было наблюдать. Видеть то, как связаны между собой части системы знаний, – значит, получить по крайней мере минимум знаний-о-знаниях до тех пор, пока однажды – быть может, через несколько столетий – не придет Интегратор, который их объединит. Поэтому время значения не имело. Реликвии существовали, и монахам надлежит их защищать – и они будут хранить их, даже если тьма не рассеется еще десять веков или десять тысяч лет. Ведь монахи, хотя и родились в самую мрачную эпоху, были теми же книгобандистами и запоминателями блаженного Лейбовица, и, покидая аббатство, каждый из них, хоть конюх, хоть аббат, уносил в своем узелке книгу – обычно молитвенник.

Перекрыв доступ в убежище, аббат – тихо и незаметно – мало-помалу собрал найденные документы и Реликвии. Изучать их никто не мог. Предположительно, они хранились под замком в кабинете Аркоса, а практически они исчезли. То, что исчезало в кабинете аббата, публичному обсуждению не подлежало. Об этом можно было лишь шептаться в коридорах. Брат Фрэнсис такие перешептывания слышал редко. Постепенно они прекратились – чтобы возобновиться с новой силой, когда однажды вечером в трапезной до монахов донеслись обрывки разговора между аббатом и посланцем из Нового Рима. Эту беседу монахи обсуждали между собой еще несколько недель после отъезда гонца.

На следующий год брат Фрэнсис Джерард из Юты вернулся в пустыню, дабы в одиночестве поститься. Затем он вернулся, ослабевший и истощенный, и вскоре его вызывали к аббату Аркосу. Тот захотел узнать, не беседовал ли Фрэнсис с небесным воинством.

– О нет, господин аббат. Днем там только стервятники.

– А ночью? – подозрительно спросил Аркос.

– Только волки, – ответил Фрэнсис и осторожно добавил: – Кажется.

Аркос решил пропустить мимо ушей эту поправку и нахмурился. Хмурый взгляд аббата, как успел отметить брат Фрэнсис, являлся источником лучистой энергии, которая пересекала пространство с конечной скоростью и приводила к увяданию поглощавшего ее объекта – обычно послушника. Природа этого эффекта изучена не была. Фрэнсис поглотил пятисекундный импульс этой энергии, и лишь затем аббат задал ему следующий вопрос:

– Так, а что там с прошлым годом?

Послушник сглотнул.

– Вы про с-старика?

– Про старика. – Пытаясь исключить какие-либо вопросительные нотки из своего голоса, Аркос произнес: – Это просто старик. Теперь мы уверены.

– Мне тоже кажется, что это был просто старик.

Аббат Аркос устало потянулся за линейкой из гикори.

ХРЯСЬ!

– Deo gratias!

ХРЯСЬ!

– Deo…

– Кстати, я хотел тебе напомнить… – промолвил аббат в спину Фрэнсису, когда тот пошел по коридору в свою келью.

– Да, преподобный отец?

– Никаких обетов в этом году, – рассеянно произнес аббат и исчез в своем кабинете.

7

Брат Фрэнсис пробыл послушником семь лет, семь Великих постов провел в пустыне и научился весьма искусно подражать волчьему вою. После заката он, развлекая братьев, мог воем вызвать стаю волков к стенам аббатства. Днем он работал на кухне, мыл каменные полы, а в классной комнате продолжал изучать древнюю историю.

Однажды в аббатство на осле приехал посланец из Нового Рима и после долгой беседы с аббатом разыскал брата Фрэнсиса и немало удивился тому, что юноша – теперь уже совсем взрослый – все еще носит одежды послушника и моет полы на кухне.

– Мы уже несколько лет изучаем найденные тобой документы, – сказал он послушнику. – Многие из нас убеждены в том, что они подлинные.

Фрэнсис опустил голову.

– Святой отец, мне запрещено говорить на эту тему.

– А-а, вот что… – Посланец улыбнулся и протянул ему клочок бумаги, на котором стояла печать аббата и его же почерком было написано: Ecce Inquisitor Curiae. Ausculta et obsequere. Arkos, AOL, Abbas[18].

– Ничего, – быстро добавил посланец, увидев, что брат Фрэнсис внезапно напрягся, – разговор у нас неофициальный. Твои показания потом запишет представитель суда. Ты знаешь, что твои бумаги уже давно в Риме? Часть из них я привез обратно.

Брат Фрэнсис покачал головой: о реакции в высших эшелонах на его находки он, вероятно, знал меньше, чем кто бы то ни было. Он обратил внимание, что курьер облачен в белую рясу доминиканского монаха, и мысль о «суде» вызвала в нем определенное беспокойство. На тихоокеанском побережье инквизиция расследовала ересь катаров, но он не мог представить себе, чем суд могли заинтересовать Реликвии блаженного. «Ecce Inquisitor Curiae», – так было сказано в записке. Возможно, аббат имел в виду «дознаватель». Доминиканец казался довольно безобидным человеком, и никаких орудий для пыток Фрэнсис у него не заметил.

– Мы полагаем, что вопрос о канонизации вашего основателя скоро вновь будет рассмотрен, – объяснил посланец. – Ваш аббат Аркос – человек мудрый и осторожный. – Он усмехнулся. – Отдав Реликвии для изучения другому ордену и запечатав убежище до того, как оно полностью осмотрено… Ты ведь понимаешь?

– Нет, святой отец. Я предположил, что он не хочет тратить время на столь пустое дело.

Священник рассмеялся:

– Пустое? Ну уж нет! Но если твой орден предоставляет доказательства – Реликвии, чудеса и все прочее, то суд должен принять во внимание то, откуда они взялись. Каждая религиозная община мечтает о том, чтобы ее основателя канонизировали. Поэтому ваш аббат поступил очень мудро, сказав вам: «Убежище не трогать». Наверняка для вас это было весьма досадно, но… Для дела вашего основателя будет лучше, если убежище осмотрят в присутствии свидетелей.

– Вы снова его откроете? – с надеждой спросил Фрэнсис.

– Я – нет. Суд пришлет сюда наблюдателей. И тогда все найденные в убежище предметы, которые могли бы повлиять на исход дела, будут вне подозрений – в том случае, если противоположная сторона усомнится в их подлинности. В общем, на исход дела могут повлиять только найденные тобой вещи.

– Святой отец, осмелюсь ли я спросить – почему?

– Когда Лейбовица причисляли к лику блаженных, сомнения вызвал период его жизни до Потопа – до того, как Лейбовиц стал монахом и священником. Адвокат противоположной стороны все время старался набросить тень на него, доказать, что Лейбовиц не тщательно вел поиски – что в тот день, когда он постригся в монахи, его жена, возможно, еще была жива. Это, конечно, был бы не первый случай – и иногда на это давалась диспенсация, – однако к делу это отношения не имеет. Advocatus diaboli всего лишь пытался бросить тень на вашего основателя, предположить, что тот принял духовный сан, не убедившись в том, что у него больше нет обязанностей перед семьей. В то время противоположной стороне это не удалось, но она, возможно, повторит попытку. И если найденные тобой человеческие останки в самом деле… – Он пожал плечами и улыбнулся.

Фрэнсис кивнул:

– Это позволит установить дату ее смерти.

– В самом начале той войны, которая едва не уничтожила все. И по-моему, та записка в ящике… Либо это рука блаженного, либо очень ловкая подделка.

Фрэнсис покраснел.

– Я не обвиняю тебя в мошенничестве, – быстро добавил доминиканец, заметив румянец послушника.

Однако Фрэнсис всего лишь вспомнил, как сам отнесся к этим каракулям.

– Скажи, как это произошло? То есть, как ты нашел то место? Мне нужно знать подробности.

– Ну, все началось из-за волков…

Доминиканец принялся записывать.

Через несколько дней после отъезда посланца аббат Аркос послал за братом Фрэнсисом.

– Тебе по-прежнему кажется, что у тебя призвание быть с нами?

– Если господин аббат простит мое отвратительное тщеславие…

– О, давай пока не будем о твоем отвратительном тщеславии. Да или нет?

– Да, Magister meus.

Аббат просиял:

– Что ж, сынок, мы тоже в этом убеждены. Если ты готов навсегда связать себя обязательствами, то, пожалуй, пришло время тебе дать обеты. – Он посмотрел в глаза послушнику и был разочарован тем, что выражение лица брата Фрэнсиса никак не изменилось. – В чем дело? Ты не рад? Ты не… Хо! Что случилось?

Лицо Фрэнсиса – маска вежливого внимания – постепенно утратило свой цвет. Ноги его подкосились.

Фрэнсис упал в обморок.

* * *

Две недели спустя Фрэнсис – возможно, установивший рекорд по выживанию в пустыне во время бдений, – покинул ряды послушников и, дав обеты бедности, безбрачия, послушания, а также особые клятвы данной общины, получил от аббатства благословение и тряпичный узелок и навсегда стал монахом Альбертийского ордена Лейбовица. Тем самым он собственными руками приковал себя цепью к подножию Креста и законам своего ордена. Трижды ему задали вопрос: «Если Бог призовет тебя стать Его книгобандистом, пойдешь ли ты на смерть, лишь бы не предать братьев своих?» И трижды Фрэнсис ответил: «Да, Господи».

«Тогда встань, брат-книгобандист и запоминатель, и прими поцелуй братства. Ecce quam bonum, et quam jucundum…»[19]

Брата Фрэнсиса перевели из кухни на менее тяжелую работу – он стал учеником переписчика, пожилого монаха по имени Хорнер, и мог не без оснований рассчитывать на то, что проведет всю свою жизнь, переписывая тексты по алгебре и украшая логарифмические таблицы изображениями оливковых ветвей и радостных херувимов.

Брат Хорнер отличался незлобивым характером и с самого начала понравился брату Фрэнсису.

– Большинство из нас работает более успешно, – сказал ему Хорнер, – в том случае, если есть и собственный проект. Практически у каждого переписчика есть какая-то любимая Реликвия, над которой ему нравится работать в свободное время. Например, вон брат Сарл – у него работа застопорилась, и мы разрешили ему работать по часу в день над проектом, который он сам для себя выбрал. Когда работа становится настолько скучной, что он начинает ошибаться, он откладывает ее ненадолго и берется за свой проект. И так каждый может сделать. Если же задание выполнено, а своего проекта у тебя нет, тогда остаток дня нужно посвятить нашим многолетникам.

– Многолетникам?

– Да, и я говорю не про растения. Всему монашеству постоянно требуются книги – миссалы, Библии, бревиарии, «Суммы теологии», энциклопедии и так далее. Мы много их продаем, и поэтому у нас многолетний проект по их созданию. Так что если у тебя нет своего дела, мы поручим тебе многолетники. Впрочем, у тебя еще будет достаточно времени, чтобы сделать выбор.

– А какой проект выбрал брат Сарл?

Пожилой глава переписчиков помолчал.

– Ну, вряд ли ты поймешь… Лично я – не понимаю. Он нашел способ восстанавливать пропущенные слова и фразы в некоторых фрагментах оригинального текста Реликвий. Например, если с левой стороны наполовину сгоревшей книги текст читается, а правые края страниц обуглились, и в конце каждой строки не хватает нескольких слов. Он разработал математический способ находить пропавшие слова. Метод не абсолютно надежный, но в какой-то степени работает. С тех пор брату Сарлу удалось восстановить целых четыре страницы.

Фрэнсис взглянул на брата Сарла – восьмидесятилетнего, почти слепого старика.

– Сколько времени у него на это ушло? – спросил брат Фрэнсис.

– Почти сорок лет, – ответил Хорнер. – Разумеется, на свой проект он тратит всего пять часов в неделю, а вычислений требуется довольно много.

Фрэнсис задумчиво кивнул:

– Если восстанавливать одну страницу за десять лет, то, может, через несколько веков…

– Даже меньше, – прохрипел брат Сарл, не отрываясь от занятий. – Чем больше дописываешь, тем быстрее разгадывается остальное. Следующую страницу я сделаю за пару лет. Затем, если Богу будет угодно… – Он что-то неразборчиво пробормотал. Фрэнсис заметил, что брат Сарл часто разговаривает сам с собой.

– В общем, решай, – сказал брат Хорнер. – Нам всегда нужна помощь с многолетниками, но, если хочешь, можешь начать собственный проект.

Неожиданно в голову брата Фрэнсиса пришла идея.

– А могу я в свободное время копировать найденный мною чертеж Лейбовица? – выпалил он.

Брат Хорнер оторопел:

– Ну, сынок… Господин аббат… в общем, для него это больная тема. Кроме того, возможно, эта вещь и не попадет в Реликвии. Ее судьба пока не решена.

– Святой отец, вы же знаете, что они выцветают. А этот уже изрядно пробыл на свету. Доминиканцы так долго хранили его в Новом Риме…

– Ну… Полагаю, что этот проект завершится довольно быстро. Если отец Аркос не возражает… – Он с сомнением покачал головой.

– Может, я включу его в комплект? – поспешно предложил Фрэнсис. – Те немногие копии чертежей, которые у нас есть, уже стали хрупкими от старости. Если бы я сделал несколько копий некоторых из них…

Хорнер усмехнулся:

– Ты надеешься, что если включить чертеж Лейбовица в набор, то никто не обратит на него внимания?

Фрэнсис покраснел.

– И что если отец Аркос зайдет сюда, то даже его не заметит?

Фрэнсис заерзал.

– Ладно, – сказал Хорнер, и глаза его сверкнули. – В свободное время можешь копировать любые чертежи, которые находятся в плохом состоянии. Если среди них случайно попадется что-то еще, то я постараюсь не обращать внимания.

* * *

Несколько месяцев брат Фрэнсис в свободное время заново рисовал старые чертежи из архивов Реликвий и лишь затем осмелился прикоснуться к светокопии Лейбовица. Если старые рисунки вообще обладали хоть какой-то ценностью, то раз в сто-двести лет их следовало копировать. Выцветали не только оригиналы; часто даже перерисованные версии спустя некоторое время из-за недолговечности чернил становились почти нечитаемыми. Фрэнсис не имел ни малейшего понятия о том, почему древние использовали белые линии и буквы на темном фоне, а не наоборот. Когда он делал грубый набросок углем, тем самым изменяя цвета на противоположные, полученный результат казался ему более реалистичным, чем рисунок на темном фоне. Однако древние были бесконечно мудрее Фрэнсиса, и если они взяли на себя труд закрасить чернилами белую бумагу, то наверняка не без причины. Фрэнсис копировал документы максимально близко к оригиналу, хотя закрашивание фона вокруг крошечных белых буковок было достаточно утомительным занятием и требовало огромного количества чернил – факт, заставлявший брата Хорнера недовольно ворчать.

Он скопировал старый архитектурный план, затем рисунок некоей детали с простой геометрией, но неопределенной функцией, а также абстрактный рисунок похожего на мандалу объекта, озаглавленный «СТАТОР. ОБМОТКА МОД. 73-А 3-ПХ 6-П 1800 ОБ/МИН 5 Л.С. КЛ. А БЕЛИЧЬЯ КЛЕТКА». Этот текст был совершенно недоступен для понимания, а объект, похоже, совершенно не подходил для ловли белок. Древние вообще отличались изощренностью: возможно, увидеть белку можно было только в особый комплект зеркал. Фрэнсис все равно все тщательно перерисовал.

Только после того как аббат, который иногда заходил к переписчикам, по крайней мере три раза увидел, как Фрэнсис работает над другим чертежом (Аркос дважды останавливался, чтобы взглянуть на работу Фрэнсиса), последний набрался храбрости и отправился в архивы Реликвий за чертежом Лейбовица – почти через год после того, как приступил к своему проекту.

Оригинал уже подвергся определенным реставрационным работам. И если не считать того факта, что на нем стояло имя блаженного, то этот документ, к разочарованию Фрэнсиса, мало чем отличался от тех, которые он уже скопировал.

Светокопия Лейбовица – еще одна абстракция – не затрагивала ни чувства, ни тем более разум. Фрэнсис изучал ее до тех пор, пока не смог представить себе всю ее восхитительную сложность даже с закрытыми глазами, однако так ничего и не понял. Это была сеть линий, соединявшихся с мешаниной из штуковин, загогулин, закорючек, кривулин и фитюлек. Линии по большей части шли вертикально или горизонтально и пересекали друг друга либо с разрывом, либо с точкой; они поворачивали под прямыми углами, огибая штуковины, и никогда не обрывались на полдороге, неизменно заканчиваясь кривулиной, загогулиной, закорючкой или фитюлькой. В рисунке было так мало смысла, что его долгое разглядывание приводило к отупляющему эффекту. Тем не менее Фрэнсис приступил к копированию каждой детали, в том числе коричневатого пятна в центре чертежа – которое, по его мнению, было кровью блаженного мученика. Впрочем, брат Джерис предположил, что его оставил огрызок от яблока.

Брату Джерису, который стал учеником переписчика почти одновременно с братом Фрэнсисом, похоже, нравилось его поддразнивать.

– Скажи, о ученый брат, что означает этот текст: «Транзисторная система управления блока 6-Б»? – спросил он, заглядывая через плечо брата Фрэнсиса.

– Очевидно, название документа, – ответил Фрэнсис, почувствовав легкое раздражение.

– Несомненно. Но что оно означает?

– Это название рисунка, на который ты смотришь, брат Простак. А что означает «Джерис»?

– Почти ничего, я уверен, – сказал брат Джерис с притворным смирением. – Пожалуйста, прости меня за тупость. Ты успешно обозначил имя, указав на поименованное существо, а это действительно и есть значение имени. Но существо… то есть сам по себе рисунок что-то означает, верно? Что символизирует собой рисунок?

– Транзисторную систему управления блока 6-Б, разумеется.

– Все ясно! – рассмеялся Джерис. – Какое красноречие! Если существо – это имя, значит, имя – это существо. «Равное можно заменить равным» или «Равенство обратимо». Может, перейдем к следующей аксиоме? Если верно то, что «Величины, равные одной и той же величине, могут заменять собой друг друга», то не существует ли некая «одна и та же величина», которую символизируют как название, так и рисунок? Или это закрытая система?

Фрэнсис покраснел и постарался подавить в себе досаду.

– Мне представляется, – сказал он медленно, – что рисунок символизирует собой абстрактную концепцию, а не конкретную вещь. Возможно, у древних был систематический метод изображения чистых идей. Очевидно, что опознать объект, изображенный на рисунке, невозможно.

– Да, он очевидно неопознаваем! – со смехом согласился брат Джерис.

– С другой стороны, возможно, он действительно изображает некий объект – но очень формально и стилизованно, так, что зрителю нужно особое обучение или…

– Особое зрение?

– По-моему, это абстракция или, возможно, трансцедентальная величина, выражающая мысль блаженного Лейбовица.

– Браво! А о чем он думал?

– Ну… о проектировании схем, – сказал Фрэнсис, найдя термин в блоке текста в нижнем правом углу листа.

– Хм, а к какой дисциплине относится это искусство, брат? Какой у него род и вид, в чем его особенности и отличия? Или же оно – всего лишь «случайность»?

Фрэнсис подумал, что Джерис перегибает с сарказмом, однако решил ответить мягко:

– Вот здесь я вижу столбец чисел и его заголовок: «Номера электронных деталей». Когда-то существовало искусство – или наука – под названием «электроника», которая, возможно, была одновременно и наукой, и искусством.

– Ага! Таким образом, мы разбираемся с «родом» и «видом». Теперь, если позволишь, я перейду к «отличиям». Что именно изучала «электроника»?

– Это также записано. – Фрэнсис перевернул Реликвию вверх дном, пытаясь найти хоть что-нибудь, что сделало бы чертеж чуть более понятным. До сих пор все его усилия были тщетны. – Электроника изучала электрон, – объяснил он.

– Воистину, так и написано. Поразительно. Прошу тебя, скажи, что такое «электрон»?

– Ну, судя по обрывочным сведениям из одного источника, электрон – это «отрицательный завиток небытия».

– Что? Как же можно отрицать небытие? Разве это не превратило бы его в бытие?

– Возможно, отрицание относится к «завитку».

– А! Значит, тогда есть и «незавитое небытие», да? Ты уже выяснил, как раскрутить завиток небытия?

– Пока нет, – признался Фрэнсис.

– Не унывай, брат! Какие они, наверное, были умные, эти древние, раз умели раскручивать небытие. Продолжай в том же духе, и узнаешь, как это происходит. И тогда среди нас появится «электрон», да? А что мы с ним будем делать? Положим на алтарь в часовне?

– Ну ладно, – вздохнул Фрэнсис, – я не знаю. Но я верю в то, что когда-то «электрон» существовал, хотя понятия не имею, когда он был создан и для чего предназначался.

– Как трогательно! – усмехнулся иконоборец и вернулся к работе.

Насмешки брата Джериса печалили Фрэнсиса, однако он был по-прежнему предан своему проекту.

В точности воспроизвести каждую отметину, кляксу и пятно оказалось невозможно, но качество копии было достаточно высоким, чтобы обмануть глаз с расстояния в два шага, и поэтому она годилась для демонстрации, а оригинал, следовательно, можно было опечатать и убрать на хранение. Завершив работу, брат Фрэнсис ощутил разочарование. Рисунок получился слишком… голым. Ничто не заставляло с первого взгляда предположить, что это священная Реликвия. Стиль был лаконичный и непритязательный – возможно, вполне соответствовавший характеру самого блаженного, и все же…

Скопировать Реликвию оказалось недостаточно. Святые были скромными людьми, которые прославляли не себя, а Бога, и поэтому возвеличивать их следовало другим. А «голая» копия получилась холодной, скучной и никак не напоминала о святых качествах блаженного.

«Glorificemus»[20], – думал Фрэнсис, работая над многолетниками. В данный момент он переписывал текст псалмов, чтобы затем его могли заново переплести. Он остановился, желая снова найти нужное место в тексте и обратить внимание на его смысл – после многих часов переписывания он уже вообще перестал читать и лишь позволял руке писать буквы, которые видели его глаза. Сейчас он копировал четвертый псалом покаяния, молитву царя Давида о прощении: «Miserere mei, Deus…[21] ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною». Стиль страницы перед его глазами совсем не соответствовал смиренной молитве. Букву M в слове «Miserere» украшала инкрустация из сусального золота, причудливый узор из фиолетовых и золотых нитей заполнял поля и свивал гнезда вокруг восхитительных заглавных букв в начале каждого стиха. Какой бы скромной ни была сама молитва, страница была великолепной. Брат Фрэнсис переносил на новый пергамент только текст, оставляя место для роскошных заглавных букв и полей – столь же протяженных, что и сами строки. Другие мастера окружат написанные простыми чернилами буквы буйством цветов и создадут живописные заглавные буквы. Он учился иллюстрировать книги, однако еще не обладал достаточным умением, и поэтому работать с сусальным золотом ему не доверяли.

Gloreficemus. Он снова подумал про светокопию.

Никому не говоря, брат Фрэнсис принялся разрабатывать план. Он нашел тончайший пергамент и несколько недель обрабатывал и растягивал его, превращая в идеальную поверхность, затем выбелил, сделав его белоснежным, и аккуратно спрятал. В течение нескольких месяцев он проводил каждую свободную минуту среди Реликвий, разыскивая подсказки, которые помогли бы ему разгадать рисунок Лейбовица. Ничего похожего на закорючки ему найти не удалось, понять смысл рисунка – тоже, зато после долгих поисков он наткнулся на обрывок страницы, на которой речь шла о светокопировании. Похоже, это была страница из энциклопедии. Упоминание было кратким, и части статьи недоставало, но, прочитав ее несколько раз, брат Фрэнсис заподозрил, что он – как и многие писцы до него – зря потратил много времени и чернил. Эффект белого изображения на темном фоне, похоже, не особое желаемое свойство, а особенность определенного дешевого процесса копирования. Исходный рисунок, с которого сделали фотокопию, был черным на белом фоне. Фрэнсису пришлось бороться с накатившим на него желанием побиться головой об пол. Столько чернил и столько труда на то, чтобы создать копию случайно получившегося артефакта!.. Пожалуй, не стоит сообщать об этом брату Хорнеру. Более того, в данном случае молчание милосердно, ведь у брата Хорнера слабое сердце.

Знание о том, что палитра светокопий – случайно возникшее качество древних рисунков, стало для Фрэнсиса стимулом. При создании возвеличенной копии чертежа Лейбовица эту особенность можно исключить. Если заменить цвета на противоположные, то поначалу рисунок никто не узнает. Некоторые другие черты, очевидно, также можно изменить. Фрэнсис не смел трогать то, что не понимал, но ведь таблицы и написанную печатными буквами информацию, несомненно, можно расположить на рисунке симметрично – на свитках и щитах. Поскольку значение самого рисунка оставалось неясным, он ни на йоту не отступал от изначальной формы и плана; однако поскольку цветовая схема была не важна, то ее стоило сделать прекрасной. Фрэнсис прикинул, не украсить ли загогулины и штуковины сусальным золотом. Увы, финтифлюшки были слишком сложны для подобной работы, а золотые кривулины выглядели бы претенциозными. Закорючки он просто обязан сделать абсолютно черными, но их выразительность следовало подчеркнуть с помощью более светлых линий. Хотя асимметричный дизайн надлежало сохранить в неприкосновенности, брату Фрэнсису казалось, что смысл схемы не изменится, если изобразить ее в виде решетки, по которой ползет вьющаяся лоза. Ветви лозы (аккуратно огибающие закорючки) можно нарисовать так, чтобы создавалось ощущение симметрии – или же сделать асимметрию естественной. Когда брат Хорнер украшал заглавную букву М, превращая ее в чудесные джунгли – с листьями, ветвями, ягодами и, быть может, даже с коварной змеей, – буква тем не менее оставалась похожей на M. Не исключено, что следует применить подобную логику и по отношению к рисунку.

Брат Фрэнсис создал десятки набросков. В самой верхней части пергамента будет изображен Триединый Бог, в самом низу – герб Альбертийского ордена, а чуть выше – изображение блаженного.

Насколько было известно Фрэнсису, точного портрета блаженного не существовало. Несколько красивых портретов было написано уже после Упрощения. Устоявшегося изображения еще не сложилось, однако по традиции Лейбовиц считался довольно высоким и несколько сутулым человеком. Быть может, когда убежище снова откроют… Однажды во время работы над очередным наброском Фрэнсис почувствовал, что над ним кто-то навис. На его стол упала тень… И это… И это… Нет! Не надо! Beate Leibowitz, audi me! Господи, помилуй! Пусть это будет кто угодно, только не…

– Так, и что у нас тут? – вопросил аббат, разглядывая его работы.

– Рисунок, господин аббат.

– Это я заметил. Но что это?

– Светокопия Лейбовица.

– Та, которую ты нашел? Совсем не похоже. Почему ты внес столько изменений?

– Это будет…

– Говори громче!

– ИЛЛЮСТРИРОВАННАЯ КОПИЯ! – невольно вскричал брат Фрэнсис.

– А-а.

Аббат Аркос пожал плечами и пошел прочь.

Брат Хорнер, который спустя несколько секунд проходил мимо стола своего ученика, с удивлением заметил, что Фрэнсис потерял сознание.

8

К удивлению брата Фрэнсиса, аббат Аркос больше не препятствовал ему изучать Реликвии. С тех пор как доминиканцы решили заняться этим вопросом, и процесс канонизации в Новом Риме сдвинулся с мертвой точки, аббат успокоился и, похоже, временами совсем забывал о том, что во время бдения Фрэнсиса Джерарда из АОЛ, некогда из Юты, а теперь из скриптория, случилось что-то необычное. За прошедшие одиннадцать лет нелепые слухи, которые некогда распускали послушники, были позабыты. Новые послушники ничего не знали об этой истории.

Однако она стоила брату Фрэнсису семи Великих постов в пустыне среди волков, поэтому он по-прежнему был начеку. Если он упоминал о ней в разговоре, то ночью ему снились волки и Аркос; во сне Аркос бросал волкам мясо… плоть Фрэнсиса.

Вместе с тем монах обнаружил, что никто не мешает ему заниматься своим проектом – если не считать брата Джериса, который продолжал над ним подшучивать. Фрэнсис приступил собственно к украшению пергамента, но, поскольку свободного времени было мало, а работы с золотом было много, сей труд растянулся бы на несколько лет. Однако в темном океане столетий, казалось, навсегда застывшем, человеческая жизнь лишь крошечный водоворот – даже для самого человека. Скука однообразных дней и времен года, страдания и боль, затем соборование и, наконец, момент, когда в конце – или, точнее, в начале – наступает темнота. Маленькая дрожащая душа, которая терпела эту скуку, терпела хорошо или не очень, в месте, полном света, вставала перед обжигающим взглядом бесконечно сострадательных глаз Справедливого Судии. И тогда Царь говорил: «Приди» или Царь говорил: «Уходи», – и только ради того момента и существовали годы, наполненные скукой. Во времена брата Фрэнсиса трудно было веровать во что-то иное.

Брат Сарл закончил восстанавливать пятую страницу с помощью математического метода, рухнул на стол и через несколько часов умер. Не беда, ведь его записи не пострадали. Через сто-двести лет они кого-нибудь заинтересуют, и, возможно, работа будет завершена. А тем временем к небесам вознеслись молитвы за душу Сарла.

Брата Финго вернули в столярную мастерскую и разрешили время от времени работать над образом великомученика. Как и Фрэнсис, Финго лишь изредка мог выкраивать по часу на свой проект; резьба по дереву шла так медленно, что прогресс можно было заметить только в том случае, если смотреть на статую раз в несколько месяцев. Фрэнсис видел ее слишком часто, и поэтому для него изменения были практически неразличимы. Добродушие и радостный энтузиазм Финго очаровали его; даже понимая, что Финго тем самым компенсирует свою уродливость, Фрэнсис тем не менее любил в свободные минуты наблюдать за тем, как он работает.

В столярной мастерской пахло сосновыми, кедровыми и лиственничными стружками, а также потом. Добыть древесину в аббатстве было нелегко: в окрестностях деревья не росли, если не считать смоковниц и тополей рядом с колодцем. До ближайших зарослей кустарника, который шел за древесину, приходилось три дня ехать верхом, и собиратели дров часто покидали аббатство на целую неделю, чтобы затем привести обратно ослов, нагруженных ветками. Из этих веток делали крючки, спицы, а время от времени и ножки для стульев. Иногда в аббатство могли привезти пару бревен, чтобы заменить гниющую балку. И при таком ограниченном количестве сырья столяры по необходимости были также резчиками по дереву и скульпторами.

Сидя на скамье в углу мастерской, Фрэнсис иногда делал наброски, пытаясь вообразить детали, которые пока что были вырезаны лишь очень приблизительно. Очертания лица уже проступали, однако их по-прежнему маскировали щепки и следы долота. Финго посматривал на его рисунки и смеялся. Но пока шла работа, Фрэнсис не мог отделаться от мысли, что статуя улыбается – и эта улыбка ему смутно знакома. Он набросал ее, и ощущение усилилось. Вот только вспомнить, где он видел это лицо и эту усмешку, не получалось.

– Неплохо, совсем неплохо, – заметил Финго, увидев наброски.

Переписчик пожал плечами.

– Все думаю о том, где я мог его видеть…

– Только не здесь, брат. И не в наше время.


В рождественский пост Фрэнсис заболел и зайти в мастерскую смог только через несколько месяцев.

– Лицо почти закончено, Франциско, – сказал резчик. – Как оно тебе?

– Я его знаю! – ахнул монах, глядя на веселые и одновременно печальные глаза на морщинистом лице, на еле заметную кривую усмешку.

– Знаешь? И кто это? – удивился Финго.

– Это… Ну, я не уверен. Мне кажется, что я его знаю…

Финго рассмеялся:

– Ты просто узнаешь свои собственные наброски.

Фрэнсис не был в этом уверен. И все-таки вспомнить лицо не мог.

«Хмм-хмм!» – казалось, говорила эта усмешка.

А вот у аббата она вызвала раздражение. Он разрешил завершить работу над статуей, однако объявил, что никогда не позволит использовать ее так, как предполагалось изначально – разместить в церкви, если блаженного Лейбовица когда-нибудь канонизируют. Много лет спустя, когда статуя была завершена, Аркос приказал поставить ее в коридоре гостевого домика, но после того, как она шокировала гостя из Нового Рима, аббат перенес ее в свой кабинет.


Медленно и мучительно брат Фрэнсис превращал свой пергамент в воплощение красоты. Слухи о проекте распространились за пределами комнаты переписчиков, и монахи часто собирались вокруг его стола и восхищенно шептались, наблюдая за тем, как он работает.

– Вдохновение, – заметил кто-то. – Оно – само по себе доказательство. Возможно, что он встретил там именно блаженного…

– Не понимаю, почему бы тебе не заняться чем-нибудь полезным? – ворчал брат Джерис, саркастические остроты которого за несколько лет иссякли, наткнувшись на терпеливые ответы брата Фрэнсиса. Сам скептик в свободное время изготавливал и украшал абажуры для церковных лампад. Этим он привлек внимание аббата, и тот вскоре назначил его главным по производству многолетников. Как вскоре показали записи в бухгалтерских книгах, повышение себя оправдало.

Брат Хорнер, пожилой главный переписчик, заболел, и через несколько недель стало ясно, что любимый многими монах при смерти. В начале рождественского поста по праведному старому мастеру отслужили похоронную мессу, а его останки похоронили. Пока община выражала свою скорбь в молитвах, Аркос без лишнего шума поставил старшим писцом брата Джериса.

На следующий день брат Джерис сообщил брату Фрэнсису о том, что тому следует отложить детские игрушки и заняться настоящей работой. Монах послушно завернул свое драгоценное творение в пергамент, накрыл его тяжелыми досками, положил на полку и в свободное время стал делать абажуры. Он не протестовал даже вполголоса, утешая себя мыслью о том, что однажды душа дорогого брата Джериса отправится по тому же пути, что и душа брата Хорнера, и начнет жизнь, для которой этот мир – всего лишь перевалочный пункт; причем, судя по тому, как брат Джерис хмурится, сердится и распаляет себя, новая жизнь его души может начаться довольно скоро. И тогда, если будет угодно Богу, Фрэнсису, возможно, разрешат завершить его ненаглядный документ.

Однако Провидение вмешалось в это дело до срока, не призывая душу брата Джериса к ее Создателю. В лето, которое последовало за назначением Джериса, в аббатство из Нового Рима караван ослов привез папского протонотария с писцами. Протонотарий назвался монсеньором Мальфреддо Агуэррой, постулатором в деле канонизации блаженного Лейбовица. Он прибыл, чтобы наблюдать за повторным открытием убежища и изучением «Закрытой Среды», а кроме того, он собирался изучить любые имеющие отношение к делу доказательства, в том числе – к досаде аббата – слухи о призраке блаженного Лейбовица, который, по сообщениям путешественников, якобы явился некоему Фрэнсису Джерарду.

Монахи тепло встретили адвоката святого и разместили его в комнатах, отведенных для высших прелатов. Ему щедро выделили шестерых юных послушников, которым было приказано выполнять каждую прихоть гостя. Однако выяснилось, что прихотей у монсеньора Агуэрры мало. Для него открыли лучшие вина; Агуэрра вежливо пригубил их, но предпочел молоко. Для важного гостя брат-охотник поймал в силки жирного перепела и земляных кукушек, но после беседы об особенностях питания кукушек («Зерном их кормил, брат?» – «Нет, мессер, змеями») монсеньор Агуэрра предпочел есть кашу в трапезной вместе с монахами. Если бы он только осведомился о происхождении кусочков неизвестного мяса в рагу, то, возможно, предпочел бы поистине сочных земляных кукушек. Тем не менее каждый вечер в комнате для отдыха монсеньора развлекали скрипачи и труппа клоунов – и он в конце концов пришел к выводу, что повседневная жизнь в аббатстве, по сравнению с другими монашескими общинами, идет невероятно живо.

На третий день своего визита Агуэрра послал за братом Фрэнсисом. С тех пор как аббат разрешил послушнику дать обеты, монаха и его господина связывали если не близкие, то формально-дружеские отношения, и поэтому брат Фрэнсис практически не дрожал, когда постучал в дверь кабинета.

– Вызывали, преподобный отец?

– Да, – ответил Аркос и спокойным голосом спросил: – Скажи, ты когда-нибудь думал о смерти?

– Я часто о ней думаю, господин аббат.

– Молишься святому Иосифу о том, чтобы твоя смерть не была печальной?

– М-м… Часто, преподобный отец.

– Тогда, полагаю, ты бы не хотел умереть внезапно? Не хотел бы, чтобы кто-нибудь сделал из твоих кишок струны для скрипок? Чтобы тебя скормили свиньям? Чтобы твои кости похоронили на неосвященной земле? А?

– Н-н-е-е-ет, Magister meus.

– Я так и думал. Поэтому будь очень осторожен в разговоре с монсеньором Агуэррой.

– Я?..

– Ты. – Аркос потер подбородок; ему в голову, похоже, пришла какая-то неприятная мысль. – Я вижу это очень ясно. Дело Лейбовица отложено в долгий ящик. На бедного брата упал кирпич. Вот он лежит и стонет, умоляя об отпущении грехов – прямо среди нас, заметь. А мы – в том числе священники – стоим и смотрим на него с жалостью, смотрим, как паренек испускает дух, даже не получив последнего напутствия. Он отправляется в ад. Неисповеданный. Прямо у нас на глазах. Печально, да?

– Мой господин? – пискнул Фрэнсис.

– О, я тут ни при чем. Я в тот момент по мере сил буду препятствовать твоим братьям забить тебя до смерти.

– Когда?

– Ну, надеюсь, что никогда. Ведь ты же будешь осторожен, правда? Насчет того, что скажешь монсеньору. В противном случае я, возможно, позволю им запинать тебя до смерти.

– Да, но…

– Постулатор хочет видеть тебя немедленно. Обуздай свое воображение и выражайся просто. И пожалуйста, постарайся не думать.

– Думаю, что мне это удастся.

– Пошел вон, сын мой, пошел вон.


Хотя, когда Фрэнсис постучал в дверь Агуэрры, ему было страшно, вскоре он понял, что его опасения беспочвенны. Протонотарий оказался учтивым, дипломатичным пожилым священником, интересующимся жизнью обычного монаха.

Потратив несколько минут на предварительные любезности, он перешел к скользкой теме:

– Насчет твоей встречи с человеком, который, возможно, был основателем…

– Я никогда не утверждал, что он – блаженный Лейбо…

– Ну конечно, сын мой, конечно, не утверждал. Вот тут у меня изложена эта история – полностью с чужих слов, разумеется, – и я прошу тебя прочитать ее, а затем либо подтвердить, либо опровергнуть. – Агуэрра достал из ларца свиток и протянул брату Фрэнсису. – Эта версия основана на рассказах путников, – добавил он. – Только ты можешь описать, что произошло, – своими словами, – и поэтому я хочу, чтобы ты отредактировал ее тщательнейшим образом.

– Конечно, мессер. Но то, что произошло, в самом деле, было простой…

– Читай, читай! Потом поговорим.

Судя по толщине свитка, история, записанная с чужих слов, вовсе не была «в самом деле простой». По мере чтения текста в брате Фрэнсисе усиливалось дурное предчувствие, которое вскоре превратилось в настоящий ужас.

– Ты побелел, сынок, – сказал постулатор. – Тебя что-то тревожит?

– Мессер, это… Все было совсем не так!

– Неужели? Тем не менее эту историю сочинил ты – по крайней мере, косвенно. Ты ведь был единственным свидетелем, верно?

Брат Фрэнсис закрыл глаза и потер лоб. Он поведал своим товарищам-послушникам простую правду. Его товарищи шептались между собой, а потом рассказали эту историю путникам. Те передали ее другим путникам, и в конце концов появилось… вот это! Не удивительно, что аббат Аркос запретил разговоры на эту тему. Ах, и зачем он вообще упоминал про паломника!

– Я видел его один раз. Он сказал мне всего несколько слов, гонялся за мной с палкой, спросил дорогу в аббатство и нанес знаки на камне, где я нашел крипту. Больше я его не встречал.

– У него не было нимба?

– Нет, мессер.

– Ему не пел ангельский хор?

– Нет!

– А ковер из роз, которые вырастали у него под ногами?

– Нет, нет! Ничего подобного не было, мессер! – ахнул монах.

– Он не написал свое имя на камне?

– Бог мне судья, мессер, он нанес только два символа. Я не знал, что они означают.

– Ну что ж, – вздохнул постулатор. – Путешественники всегда преувеличивают. Так расскажи мне, как все произошло на самом деле.

И брат Фрэнсис рассказал – очень кратко. Агуэрра, казалось, расстроился. Задумчиво помолчав, он взял пухлый свиток, похлопал по нему на прощание и бросил в мусорную корзину.

– Вот тебе и чудо номер семь, – буркнул он.

Фрэнсис поспешил принести свои извинения.

– Забудь, – отмахнулся адвокат. – Доказательств у нас достаточно. Есть несколько случаев спонтанного, мгновенного исцеления, вызванного вмешательством блаженного Лейбовица. Они простые, обыденные, хорошо задокументированные. На таких случаях и строится канонизация. Да, они не такие красивые, как эта история, но я почти рад, что она не подтвердилась, – рад за тебя. Адвокат дьявола тебя бы распял, знаешь ли.

– Я не говорил ничего подобного…

– Понимаю, понимаю! Все началось из-за убежища. Кстати, сегодня мы снова его открыли.

Фрэнсис просиял.

– Вы… вы нашли еще что-нибудь, связанное со святым Лейбовицем?

– Пожалуйста, называй его блаженным Лейбовицем! – поправил монсеньор. – Пока нет. Мы открыли внутреннюю камеру – с буквально адским трудом. Внутри пятнадцать скелетов и множество удивительных артефактов. Похоже, что женщина… Кстати, это была женщина – ну, те останки, которые ты нашел… Ее впустили во внешнюю камеру, однако внутренняя уже была переполнена. Возможно, внутренняя камера защитила бы людей до какой-то степени, если бы их не завалило обломками рухнувшей стены. Камни заблокировали вход, и бедняги оказались в ловушке. Одному Богу известно, почему дверь не спроектировали так, чтобы она открывалась внутрь.

– Женщина во внешней камере… Эмили Лейбовиц?

Агуэрра улыбнулся.

– Сможем ли мы это доказать? Пока не знаю. Да, я верю, что это она, верю – но, возможно, что я слишком полагаюсь на свои надежды. Посмотрим, что нам удастся найти. У другой стороны есть свидетель, так что мне нельзя спешить с выводами.

Агуэрру разочаровал рассказ Фрэнсиса, однако монсеньор оставался довольно дружелюбным. Он провел десять дней на раскопках, а затем отбыл в Новый Рим, оставив на месте двух своих помощников, чтобы те руководили дальнейшими работами. В день отъезда он зашел в скрипторий к брату Фрэнсису.

– Говорят, что ты работал над документом, прославляющим найденные тобой Реликвии, – сказал постулатор. – Я бы очень хотел его увидеть.

Монах запротестовал – мол, это всего лишь пустяк, – но сразу пошел за документом, причем с таким рвением, что его руки, разворачивавшие пергамент, дрожали. С радостью он заметил, что за происходящим наблюдает нервно хмурящийся брат Джерис.

Монсеньор долго разглядывал документ.

– Прекрасно! – наконец воскликнул он. – Восхитительный цвет! Грандиозно. Закончи работу, брат, закончи работу!

Брат Фрэнсис с улыбкой посмотрел на брата Джериса.

Главный переписчик быстро отвернулся, его шея побагровела. На следующий день Фрэнсис распаковал перья, краски и сусальное золото и продолжил работу над иллюстрированным чертежом.

9

Через несколько месяцев после отъезда монсеньора Агуэрры в аббатство из Нового Рима прибыл второй караван ослов – с полным комплектом писцов и вооруженной охраны для защиты от разбойников, мутантов-маньяков и драконов – которые, по слухам, все-таки существовали. На этот раз экспедицию возглавлял монсеньор с рожками и острыми клыками; он объявил, что ему поручено противостоять канонизации блаженного Лейбовица, и что он будет расследовать истеричные слухи, которые просочились из аббатства и, к несчастью, достигли даже врат Нового Рима. Монсеньор намекнул, что он даже собирается возложить на кого-то ответственность за их распространение. Он ясно дал понять, что – в отличие от предыдущего гостя – не потерпит никакой романтической чепухи.

Аббат вежливо приветствовал его и предложил ему железную кровать в келье с окнами на юг – извинившись за то, что в гостевых комнатах недавно жили больные оспой. Монсеньору прислуживали его люди, и он ел кашу и травы вместе с монахами в трапезной – по словам брата-охотника, перепела и земляные кукушки непостижимым образом куда-то исчезли.

На этот раз аббат не стал предупреждать Фрэнсиса о том, что тому не следует излишне напрягать воображение. Пусть проявит его, если посмеет. Advocatus diaboli, возможно, сразу не поверит даже правде – а сначала устроит ей хорошую трепку и вложит персты в ее раны.

– Насколько я понимаю, тебе свойственно падать в обморок, – сказал монсеньор Флоут, когда остался наедине с братом Фрэнсисом и устремил на него то, что брат Фрэнсис принял за злобный взгляд. – Скажи, в твоей родне были случаи эпилепсии? Безумия? Мутаций нервной системы?

– Нет, ваше сиятельство.

– Я – не «сиятельство», – отрезал священник. – Итак, сейчас мы вытянем из тебя правду. Достаточно небольшой процедуры – казалось, говорил его тон. Постараемся обойтись крошечной ампутацией.

– Тебе известно, что документы можно искусственно состарить? – сурово спросил он.

Брат Фрэнсис про то и не слыхивал.

– Ты понимаешь, что имени «Эмили» в найденных тобой бумагах нет?

– Ой, но это… – Фрэнсис умолк, внезапно потеряв уверенность в себе.

– Там было имя «Эм», не так ли, которое, возможно, является уменьшительным от «Эмили».

– Я… Я полагаю, что так, мессер.

– Но также может быть уменьшительным от «Эмма», верно? А имя «Эмма» ДЕЙСТВИТЕЛЬНО нашли в документах!

Фрэнсис молчал.

– Ну?

– А какой был вопрос, мессер?

– Не важно! Я просто подумал, что тебе стоит об этом знать. Улики заставляют предположить, что «Эм» означает «Эмма», а «Эмма» – не уменьшительное от «Эмили». Что ты на это скажешь?

– Мессер, у меня не было мнения на этот счет, но…

– Что «но»?

– Разве муж и жена всегда называют друг друга точно по имени?

– ТЫ ЧТО, ДЕРЗИШЬ МНЕ?

– Нет, мессер.

– А теперь говори правду! Как ты нашел убежище и что это за бредовая история о призраке?

Брат Фрэнсис попытался объяснить. Advocatus diaboli периодически прерывал его, фыркая и задавая саркастические вопросы. А когда монах завершил рассказ, адвокат дьявола попытался найти в нем бреши и цеплялся к каждому слову. Вскоре самому Фрэнсису начало казаться, что он на самом деле не видел того старика, а все придумал.

Перекрестный допрос был безжалостным, однако Фрэнсиса он пугал меньше, чем беседа с аббатом. Адвокат дьявола мог всего лишь один раз порвать его на части, и понимание того, что операция скоро закончится, помогала ампутанту терпеть боль. В аббатстве же он мог быть наказан за любую ошибку снова и снова – ведь Аркос навсегда останется повелителем и инквизитором его души.

Монсеньор Флоут увидел, как брат Фрэнсис реагирует на первый натиск, и, похоже, решил, что история монаха слишком бесхитростна, чтобы атаковать изо всех сил.

– Ну, брат, если таков твой рассказ, и ты не намерен отступать от своих слов, то ты вряд ли вообще нам понадобишься. Твоя правда – хотя я этого не признаю – столь банальна, что даже смешно. Ты понимаешь?

– Именно так я и думал, мессер, – вздохнул брат Фрэнсис, который в течение многих лет пытался убедить остальных в том, что паломник – совсем не важная фигура.

– Ну наконец-то ты это сказал! – рявкнул Флоут.

– Я всегда говорил, что, по-моему, это, скорее всего, просто старик.

Закрыв глаза рукой, монсеньор Флоут тяжело вздохнул. У него был большой опыт общения с ненадежными свидетелями, и поэтому он больше ничего не сказал.

* * *

Прежде чем покинуть аббатство, advocatus diaboli – как до него адвокат святого – заглянул в скрипторий и попросил показать ему иллюстрированную работу, прославляющую чертеж Лейбовица («жуткую невразумительность», по словам Флоута). На этот раз руки монаха дрожали не от рвения, а от страха: он снова испугался, что его заставят бросить проект. Монсеньор Флоут молча взглянул на пергамент, трижды сглотнул и наконец заставил себя кивнуть.

– У тебя бурное воображение, – признал он, – но всем нам это уже известно, да? – Он помолчал. – Сколько ты над этим работаешь?

– Шесть лет, мессер… с перерывами.

– Похоже, осталось еще по крайней мере столько же.

Рога монсеньора Флоута мгновенно сократились на дюйм, а клыки совсем исчезли. В тот же вечер он уехал в Новый Рим.

Текли годы, прорезая морщины на юных лицах и прибавляя седины на висках. Работа в монастыре не прекращалась; каждый день в небеса летел гимн суточного круга богослужений, каждый день в мир тек тонкий ручеек переписанных текстов. Иногда монастырь сдавал в аренду своих писцов епархии, церковным трибуналам и тем немногим светским властям, которые были готовы их нанять. Брат Джерис загорелся желанием построить печатный станок, но аббат Аркос задушил этот план в зародыше, едва узнав о нем. У аббатства не было в достатке ни бумаги, ни подходящей краски, а в мире, гордящемся своей безграмотностью, отсутствовал спрос на дешевые книги. Инструментами писцов продолжали оставаться перья и чернильницы.

В день Праздника пяти святых глупцов прибыл гонец из Ватикана с радостной вестью: монсеньор Флоут отозвал все возражения и теперь отбывал епитимью перед иконой блаженного Лейбовица. Монсеньор Агуэрра доказал свою правоту, и папа издал указ, в котором рекомендовал канонизировать блаженного. Дата торжественного объявления была намечена на грядущий Святой год; она совпадала с днем созыва Всеобщего собора, который должен был утвердить доктрину об ограничении церковной власти вопросами веры и морали. Данная тема в ходе истории всплывала неоднократно – и каждые сто лет возникала в новом виде, особенно в темные времена, когда «знания» человека о ветрах, звездах и дожде сводились просто к вере. Во время собора основатель Альбертийского ордена будет включен в церковный календарь.

По этому поводу в аббатстве прошли торжества. Дом Аркос, иссохший и близкий к старческому слабоумию, вызвал к себе брата Фрэнсиса и прохрипел:

– Его Святейшество приглашает нас в Новый Рим на канонизацию. Собирайся в дорогу.

– Я, господин?

– Только ты. Брат-аптекарь запретил мне путешествовать, а брату-настоятелю не подобает покидать аббатство, пока я болен… И давай на этот раз без обмороков, – сварливо добавил дом Аркос. – Суд счел дату смерти Эмили Лейбовиц неопровержимо доказанной, и, похоже, сей успех незаслуженно приписали тебе. В общем, тебя пригласил Его Святейшество. Советую славить Господа и не задирать нос.

Брат Фрэнсис пошатнулся.

– Его Святейшество?..

– Да. Мы собираемся отослать оригинал чертежа Лейбовица в Ватикан. Как ты относишься к тому, чтобы взять с собой и твою иллюстрированную копию – в качестве личного подарка Его Святейшеству?

– Э-э… – сказал Фрэнсис.

Аббат оживил его, благословил, назвал добрым простаком и отправил собирать узелок.

10

На путешествие в Новый Рим потребовалось бы не менее трех месяцев, а может, и больше – отчасти это зависело от того, сколько Фрэнсис успеет проехать, прежде чем какая-нибудь шайка разбойников неизбежно отнимет у него осла. Он отправится в путь один и без оружия, лишь с узелком и чашкой для подаяния, если не считать Реликвии и ее иллюстрированной копии. Надо было молиться о том, чтобы невежественным разбойникам не понадобилась Реликвия; ведь среди них действительно встречались добросердечные грабители, которые забирали только то, что представляло для них ценность, и оставляли жертве жизнь и личные вещи. Другие подобной чуткостью не отличались.

В качестве меры предосторожности брат Фрэнсис надел на правый глаз черную повязку. Крестьяне – народ суеверный, и часто их можно было обратить в бегство одним лишь намеком на дурной глаз. Подготовившись таким образом, он отправился на зов Sacerdos Magnus, Его Святейшества, господина и повелителя, папы Льва XXI.

Через два месяца пути брат Фрэнсис встретил грабителя – в горах, на лесной тропе, вдали от поселений. В нескольких милях к западу за горой находилась Долина Уродов. Там, вдали от мира, словно колония прокаженных, жили чудовища-мутанты. Некоторыми такими колониями заведовали госпитальеры, однако Долина Уродов в их число не входила. Мутанты, которых не убили лесные племена, собрались там несколько столетий назад. Их число постоянно восполнялось за счет перекошенных ползучих существ, бежавших от мира; среди них были и те, кто мог произвести на свет потомство. Часто такие дети наследовали уродства родителей, рождались мертвыми или не доживали до зрелого возраста. Но время от времени уродство оказывалось рецессивным признаком, и у союза мутантов появлялся нормальный на вид ребенок. Впрочем, порой внешне «нормальное» потомство страдало от какого-то невидимого порока сердца или разума, который лишал существо человеческой сути, оставляя лишь облик. Даже внутри церкви кое-кто осмеливался высказывать мысль, что такие существа с рождения лишены Dei imago[22], что у них души животных, что в соответствии с естественным законом их можно безнаказанно уничтожать, и что так Бог покарал людей за грехи, которые едва не уничтожили человечество. Мало кто из теологов, по-прежнему веривших в ад, лишил бы своего бога способности карать, однако если люди сами брались судить, обладает ли существо, рожденное от женщины, божественным обликом и подобием, то они тем самым посягали на то, что по праву принадлежало Господу. Даже идиот, на первый взгляд, менее разумный, чем собака, свинья или коза, однако рожденный от женщины, обладает бессмертной душой – так во всеуслышание заявляла церковь, снова, и снова, и снова. После нескольких таких заявлений Нового Рима, целью которых была борьба с убийством младенцев, несчастных уродов кое-кто стал называть «племянниками папы» и даже «папскими детьми».

«Пусть тому, кто родился живым в семье людей, будет дозволено жить, – сказал предыдущий папа Лев, – в соответствии с законом природы и божественным законом любви. Пусть о нем заботятся как о ребенке и растят, каким бы ни был его облик, ибо самим естеством установлен факт, для коего не требуется Божественное Откровение, что среди естественных прав человека право получить родительскую помощь в деле выживания обладает приоритетом над остальными правами, и ни общество, ни государство не могут законным образом изменить этот порядок вещей, в тех пределах, в каких Князья уполномочены осуществлять сие право. Даже звери земные не поступают иначе».

Грабитель, напавший на брата Фрэнсиса, не обладал никаким видимым пороком, но то, что он пришел из Долины Уродов, стало очевидно, когда из-за кустов на горном склоне появились еще две фигуры в капюшонах – и издевательски заухали, целясь в монаха из луков. Они были довольно далеко, и Фрэнсис не мог понять, действительно ли у одного из них шесть пальцев на руке. Зато не было никаких сомнений в том, что у другого существа два капюшона, хотя монах не видел лиц и не мог определить, есть ли во втором капюшоне голова или нет.

Разбойник стоял на тропе прямо перед Фрэнсисом – невысокий, кряжистый, словно бык, с блестящей круглой головой и челюстью, похожей на гранитную глыбу. Он широко расставил ноги и сложил огромные руки на груди, наблюдая, как приближается маленькая фигурка, сидящая верхом на осле. Грабитель, насколько мог понять брат Фрэнсис, был вооружен только ножом, который он даже не потрудился достать из-за пояса. Когда монах остановился в пятидесяти ярдах от него, один из папских детей выпустил стрелу; она воткнулась в землю сразу за ослом, заставив животное помчаться вперед.

– Слезай, – приказал разбойник.

Осел остановился. Брат Фрэнсис скинул с головы капюшон, чтобы была видна повязка на глазу, и дрожащим пальцем начал медленно ее отодвигать.

Разбойник откинул голову назад и захохотал – словно дьявол, подумал Фрэнсис. Монах пробормотал заклинание, изгоняющее нечистую силу, но разбойника оно, похоже, не тронуло.

– Этот ваш фокус, иисусники в черных мешках, устарел много лет назад, – сказал грабитель. – Слезай.

Брат Фрэнсис улыбнулся, пожал плечами и без дальнейших возражений спешился. Грабитель оглядел осла, похлопал его по бокам, осмотрел зубы и копыта.

– Еда? Еда? – вскричало одно из существ на склоне холма.

– Не сейчас! – рявкнул грабитель. – Он слишком тощий.

«Любопытно, – подумал брат Фрэнсис, – это они про осла?»

– Доброго вам дня, сэр, – дружелюбно сказал монах. – Осла можете забрать. Думаю, пешие прогулки будут мне полезны. – Он еще раз улыбнулся и зашагал прочь.

У его ног в землю вонзилась стрела.

– Прекрати! – взвыл грабитель, а затем обратился к Фрэнсису: – Раздевайся. И покажи, что у тебя в том свитке и в свертке.

Брат Фрэнсис коснулся чаши для подаяния и сделал жест, выражавший полную беспомощность.

Грабителя снова презрительно рассмеялся:

– Этот трюк я тоже видел. В прошлый раз у человека с такой чашей нашлось полгекла золота в сапоге. Давай, раздевайся.

Брат Фрэнсис, у которого не было сапог, с надеждой показал на свои сандалии, но разбойник нетерпеливо махнул рукой. Монах развязал узелок, разложил его содержимое и начал раздеваться. Разбойник ощупал его одежду, ничего не нашел и швырнул ее обратно. Фрэнсис прошептал слова благодарности: он уже думал, что его оставят нагишом.

– Теперь заглянем во второй сверток.

– Господин, там документы, – запротестовал монах. – Они представляют ценность только для их владельца.

– Открывай!

Брат Фрэнсис молча развязал сверток и развернул оригинальный чертеж и его иллюстрированную копию. Сусальное золото и цветные узоры ярко вспыхнули в лучах света, которые просочились сквозь листву. Угловатая челюсть грабителя отвисла. Он негромко присвистнул.

– Вот это красота! Какая женщина не захочет, чтобы у нее в хижине висело такое?!

На Фрэнсиса навалилась дурнота.

– Золото! – крикнул разбойник закутанным в тряпье сообщникам.

– Еда? Еда? – донесся в ответ булькающий, сдавленный смех.

– Да пожрем мы, не бойтесь! – отозвался грабитель, а затем спокойно пояснил Фрэнсису: – Два дня ничего не ели. В наши дни на дорогах пусто.

Фрэнсис кивнул. Разбойник любовался цветной копией.

«Господи, если Ты послал его, дабы испытать меня, то помоги мне умереть как мужчина, чтобы он забрал чертеж только из охладевших рук слуги Твоего. Святой Лейбовиц, узри и молись за меня…»

– Это что, амулет? – спросил грабитель и сравнил два документа. – А! Один из них – тень другого. Какая-то магия? – Его серые глаза с подозрением уставились на брата Фрэнсиса. – Как это называется?

– Э-э… Транзисторная система управления блока 6-Б, – промямлил монах.

Разбойник, смотревший на документы, перевернув их вверх ногами, тем не менее заметил, что у одного рисунка цвета линий и фона обращены по сравнению с другим, и этот эффект, похоже, заинтересовал его не меньше, чем золото. Он обводил найденные сходства на рисунках коротким грязным указательным пальцем, оставляя еле заметные следы на разукрашенном пергаменте. Фрэнсис едва сдерживал слезы.

– Не надо! – ахнул монах. – Слой золота такой тонкий, что и говорить не о чем. Взвесьте вещь в руке. Там основной вес – сама бумага. Она вам не нужна. Пожалуйста, господин, возьмите лучше мою одежду. Возьмите осла, возьмите мой узелок. Берите, что хотите, но оставьте мне эти вещи. Они же для вас ничего не значат.

Грабитель задумчиво взглянул на взволнованного монаха и потер подбородок.

– Я оставлю тебе одежду, осла и все остальное, – предложил он. – А заберу только амулеты.

– Ради Бога, тогда убейте меня! – взвыл брат Фрэнсис.

Разбойник хмыкнул:

– Посмотрим. Говори, для чего они нужны.

– Ни для чего. Одна вещь – напоминание о давно умершем человеке. О древнем. А вторая – просто копия.

– А тебе они зачем?

Фрэнсис на секунду закрыл глаза и попытался придумать объяснение.

– Знаете лесные племена? Как они поклоняются предкам?

Серые глаза грабителя зло вспыхнули.

– Мы презираем предков! – рявкнул он. – Пусть прокляты будут те, кто породил нас!

– Прокляты, прокляты! – отозвался один из закутанных в мешковину лучников на склоне горы.

– Ты знаешь, кто мы? И откуда?

Фрэнсис кивнул.

– Я не хотел вас обидеть. Древний, которому принадлежала эта Реликвия… Он – наш древний учитель. Мы чтим его память. Это просто напоминание о нем, ничего больше.

– А копия?

– Я сам ее сделал. Прошу вас, господин, я потратил на нее пятнадцать лет. Она вам не нужна. Вы же не отнимете у человека пятнадцать лет жизни?

– Пятнадцать лет? – Разбойник закинул голову и взвыл от восторга. – Ты потратил пятнадцать лет на это?

– Ой… – Внезапно Фрэнсис увидел, что короткий указательный палец грабителя постукивает по оригинальной светокопии.

– На эту штуку у тебя ушло пятнадцать лет? Но ведь она уродлива! – Грабитель захлопал себя по брюху, продолжая указывать на Реликвию в промежутках между приступами хохота. – Ха! Пятнадцать лет! Так вот чем вы там занимаетесь! Зачем? Какая польза от темного бессмысленного рисунка? Пятнадцать лет! Хо-хо! Ну и бабская работа!

Брат Фрэнсис потрясенно наблюдал за ним. Тот факт, что грабитель принял священную Реликвию за копию, лишил монаха дара речи.

Разбойник со смехом взял оба документа, явно собираясь их порвать.

– Иисус-Мария-Иосиф! – завопил монах и упал на колени посреди тропы. – Ради Бога!

Разбойник бросил бумаги на землю.

– Я поборюсь с тобой за них, – великодушно предложил он. – Ставлю свой нож против этих штук.

– По рукам, – поспешно сказал Фрэнсис, надеясь, что во время поединка у Неба, по крайней мере, будет шанс незаметно вмешаться. О Боже, Ты дал силу Иакову, чтобы он одолел ангела на скале…

Они встали лицом к лицу. Брат Фрэнсис перекрестился. Разбойник достал из-за пояса нож и швырнул его к бумагам. Противники закружили друг вокруг друга.

Через три секунды монах, стеная, уже лежал на спине, придавленный небольшой горой мускулов; казалось, какой-то острый камень перерезает ему хребет.

– Хе-хе, – усмехнулся разбойник и встал, чтобы забрать свой нож и свернуть документы.

Сложив руки, будто в молитве, брат Фрэнсис пополз за ним на коленях, крича что есть мочи:

– Пожалуйста, возьмите только один, но не оба! Пожалуйста!

– Выкупи, – хмыкнул грабитель. – Я их добыл в честном бою.

– У меня ничего нет. Я беден!

– Чепуха. Если они так сильно тебе нужны, то ты достанешь золото. Два гекла золота, таков будет выкуп. Можешь приносить в любое время. А твои вещицы я спрячу в своей хижине. Если хочешь их вернуть, неси деньги.

– Послушайте, они важны не для меня, а для других. Я нес их папе римскому. Может, они заплатят вам за важный документ. Но оставьте мне другой, чтобы я мог его показать.

– Разве что ты поцелуешь мне сапог, – смеясь, бросил разбойник через плечо.

Брат Фрэнсис догнал разбойника и с жаром поцеловал его сапог.

Это оказалось слишком даже для такого человека, как грабитель. Он оттолкнул монаха ногой, разделил два документа и с проклятием бросил один из них в лицо Фрэнсиса. Затем сел на осла и поехал вверх по склону к месту засады, где ждали закутанные в тряпье лучники. Брат Фрэнсис подхватил драгоценный документ и пошел вслед за разбойником, осыпая его словами благодарности и благословениями.

– Пятнадцать лет! – фыркнул разбойник и снова отпихнул Фрэнсиса ногой. – Прочь! – Он помахал сияющей в солнечных лучах копией. – Не забудь: два гекла золота за Реликвию. И скажи своему папе, что я добыл ее в честном бою.

Фрэнсис остановился, перекрестил удалявшегося разбойника и тихо возблагодарил Господа за то, что существуют такие бескорыстные грабители, по невежеству своему способные на ошибку. Он с любовью прижал к себе оригинальную светокопию и зашагал по тропе. А разбойник тем временем с гордостью демонстрировал прекрасную копию своим товарищам-мутантам.

– Есть! Есть! – сказал один из них, поглаживая осла.

– Ехать, ехать, – поправил его разбойник. – Есть потом.

Великая печаль постепенно овладела братом Фрэнсисом. В его ушах все еще звенел насмешливый голос: «Пятнадцать лет! Так вот чем вы там занимаетесь! Пятнадцать лет! Ну и бабская работа! Хо-хо-хо-хо…»

Разбойник ошибся, но пятнадцать лет все равно сгинули, а с ними – вся любовь и все муки, которые были вложены в создание копии.

Живший в уединении монастыря, брат Фрэнсис забыл о суровых обычаях и грубых нравах внешнего мира. Насмешки разбойника сильно его ранили. Он вспомнил о том, как подсмеивался над ним брат Джерис. Возможно, брат Джерис был прав.

Опустив голову, Фрэнсис медленно шел вперед.

Хотя бы сохранилась Реликвия. Хотя бы.

11

Настал назначенный час. Брат Фрэнсис в простой монашеской рясе еще никогда не чувствовал себя таким незначительным, как в эту минуту, когда он стоял на коленях в величественном соборе перед началом церемонии. Исполненные достоинства движения, яркие цвета, звуки, которые сопровождали приготовления к церемонии, сами по себе казались ему величественными ритуалами, и сложно было помнить о том, что ничего важного пока не происходит. Епископы, монсеньоры, кардиналы, святые отцы и разные чиновники-миряне в элегантных одеждах расхаживали по огромному собору – изящно, словно заводные фигурки. Никто не останавливался, не оступался и не менял резко направления. В собор вошел служка в столь роскошном наряде, что поначалу Фрэнсис принял его за прелата. Служка нес в руках скамеечку – с такой помпой, что монах, если бы уже не стоял на коленях, то преклонил бы их, когда мимо проплыл сей предмет. Служка опустился на одно колено перед главным престолом, затем приблизился к папскому трону и поставил скамеечку вместо старой, у которой, похоже, разболталась ножка. После чего удалился тем же путем. Брата Фрэнсиса восхитила элегантность, которая сопровождала даже самые банальные действия. Никто не спешил. Никто не суетился и не совершал ошибок. Все действия подчеркивали величие и невообразимую красоту древнего храма – так же, как вносили свой вклад картины и недвижные статуи. Даже шелест дыхания отражался эхом в дальних апсидах.

Terribilis est locus iste: hic domus Dei est, et porta caeli. Воистину, страшно сие место – дом Господен и врата небесные.

Впрочем, не все статуи были недвижны. Вдоль стен с определенными промежутками стояли рыцарские доспехи; ближайший «воин» – с блестящей секирой в кольчужной рукавице – стоял слева от Фрэнсиса. Когда под забрало залез слепень, в доспехах что-то скрипнуло, и Фрэнсис заподозрил, что внутри оболочки находится человек. Так вот она какая, папская гвардия, столь прославившая себя в ратных делах – маленькая личная армия первого наместника Бога на Земле.

Когда капитан гвардии устроил торжественный смотр своим людям, статуя подняла забрало, приветствуя его. Капитан задумчиво постоял, с помощью платка смахнул слепня с ничего не выражавшего лица внутри шлема, а затем зашагал дальше. Статуя опустила забрало и вновь замерла.

Царственная красота собора была ненадолго омрачена прибытием толпы паломников. Толпа была хорошо организована, и ее эффективно направляли, но здесь паломники явно были чужими. Они шли к своим местам на цыпочках, стремясь не издавать ни звука и не привлекать к себе внимания – в отличие от клириков, которые и двигались, и издавали звуки выразительно. То тут, то там в толпе пилигримов кто-то оступался или старался подавить кашель.

Внезапно обстановка в соборе изменилась – новый отряд закованных в кольчугу рыцарей протопал в саму святая святых. «Статуи» опустились на одно колено и наклонили пики, отдавая честь алтарю, и лишь затем заняли свои места. Две из них встали по бокам от папского трона. Третий рыцарь упал на колени у правого подлокотника трона и остался в такой позе, держа на ладонях меч святого Петра. Картина снова замерла, лишь плясали огоньки свечей, стоявших на алтаре.

В наступившей священной тишине внезапно загремели трубы.

Интенсивность звука нарастала, пока пульсирующее «та-ра та-ра-раа» не начало уже давить на кожу и причинять боль ушам. Трубы не исполняли музыку, но извещали о прибытии. Первые ноты были где-то в середине диапазона; затем они медленно двинулись вверх, становясь все громче и настойчивее. У монаха по голове поползли мурашки, и ему показалось, что в мире больше нет ничего, кроме взрывного звука труб.

Настала мертвая тишина, за которой послышался голос тенора.

ПЕРВЫЙ ПЕВЧИЙ: Appropinquat agnis pastor et ovibus pascendis[23].

ВТОРОЙ ПЕВЧИЙ: Genua nunc flectantur omnia[24].

ПЕРВЫЙ ПЕВЧИЙ: Jussit olim Jesus Petrum pascere gregem Domini[25].

ВТОРОЙ ПЕВЧИЙ: Ecce Petrus Pontifex Maximus[26].

ПЕРВЫЙ ПЕВЧИЙ: Gaudeat igitur populus Christi, et gratias agat Domino[27].

ВТОРОЙ ПЕВЧИЙ: Nam docebimur a Spiritu sancto[28].

ХОР: Alleluia, alleluia.

Толпа вставала, а затем опускалась на колени медленной волной, и эта волна следовала за передвижением кресла, в котором сидел хрупкий старик в белых одеждах. Он благословлял присутствующих, пока процессия людей, одетых в золотое, черное, лиловое и красное, медленно несла его к трону. У невзрачного монаха из дальнего аббатства перехватило дыхание. Поток музыки и движения был таким ошеломляющим, что притуплял чувства и взвинчивал ожидание предстоящего.

Еще немного, и церемония стала бы невыносимой. Монсеньор Мальфреддо Агуэрра, адвокат святого, подошел к трону, встал на колени и после небольшой паузы нараспев изложил свою просьбу:

– Sancte pater, ab Sapientia summa petimus ut ille Beatus Leibowitz cujus miracula mirati sunt multi…[29]

Он просил папу Льва просветить свой народ, торжественно подтвердив благочестивую веру в то, что блаженный Лейбовиц действительно святой, достойный признания Церкви и поклонения верующих.

– Gratissima Nobis causa, fili[30], – пропел в ответ старик в белых одеждах. А далее сообщил, что хотя он всем сердцем желает причислить блаженного мученика к сонму святых, просьбу Агуэрры возможно выполнить лишь в том случае, если будет sub ducatu spiritus[31], указание свыше.

В соборе вновь зазвучала литания: «Отец наш небесный, Боже, помилуй нас. Сын, Искупитель, Боже, помилуй нас. Святой Дух, Боже, помилуй нас. О Святая Троица, miserere nobis![32] Святая Дева Мария, молись за нас. Sancta Dei Genitrix, ora pro nobis. Sancta Virgo virginum, ora pro nobis…»[33]

Фрэнсис посмотрел на портрет блаженного Лейбовица, недавно представленный публике. Фреска героических пропорций изображала блаженного перед судом толпы. Но если Лейбовиц, вырезанный Финго, сухо ухмылялся, то на портрете он каким-то образом излучал величие – и полностью соответствовал обстановке в соборе.

«Omnes sancti Martyres, orate pro nobis…»[34]

Когда литания завершилась, монсеньор Мальфреддо Агуэрра снова обратился к папе и попросил, чтобы имя Исаака Эдварда Лейбовица было официально включено в церковный календарь.

Папа вновь воззвал к Святому Духу за наставлением, прочитав Veni, Creator Spiritus[35].

И в третий раз Мальфреддо Агуэрра просил папу выступить с воззванием.

– «Surgat ergo Petros ipse…»[36]

И наконец, свершилось. Папа Лев XXI провозгласил решение церкви, принятое под руководством Святого духа: малоизвестный техник по имени Лейбовиц – на самом деле святой, и к его сильному заступничеству можно и должно прибегать. Кроме того, папа назвал праздничный день, когда следует служить мессу в честь святого.

– Святой Лейбовиц, заступись за нас, – выдохнул брат Фрэнсис вместе с остальными.

После короткой молитвы хор грянул Te Deum[37]. Потом отслужили мессу в честь нового святого, и на этом все закончилось.

* * *

В сопровождении двух распорядителей в алых ливреях небольшая группа паломников прошла по бесконечной анфиладе коридоров и передних. Иногда она останавливалась перед богато украшенным столом очередного чиновника; тот проверял их документы и гусиным пером ставил подпись на licet adire[38], который надлежало предъявить следующему чиновнику с еще более длинным и труднопроизносимым званием. Брат Фрэнсис дрожал. Среди его спутников были: два епископа; человек в одеждах, украшенных золотом и мехом горностая; вождь лесного племени, обращенный в христианство, по-прежнему одетый в шкуру пантеры – тотема его племени; простак в кожаной куртке, несущий сапсана с колпачком на голове – очевидно, подарок Его святейшеству; и несколько женщин – вероятно, жены «обращенного» вождя или, возможно, бывшие наложницы, содержать которых запрещали законы церкви, но не племенные обычаи.

Паломники поднялись по scala caelestis[39], и скромно одетый cameralis gestor[40] проводил их в небольшую приемную перед огромным залом консистории.

– Его святейшество примет здесь, – негромко сообщил высокопоставленный лакей распорядителю, который нес верительные грамоты. Затем оглядел паломников – как показалось Фрэнсису, довольно неодобрительно – и что-то шепнул распорядителю. Распорядитель покраснел и что-то шепнул вождю. Тот нахмурился и снял с себя голову пантеры, оставив ее болтаться на плече. Затем состоялась короткая дискуссия относительно расстановки паломников, и Его Верховное Ханжество, главный лакей, расположил гостей, словно шахматные фигуры, в соответствии с неким тайным протоколом.

Папа не заставил себя долго ждать. В комнату для аудиенций, в окружении свиты, вошел невысокий человек в белой сутане. Брат Фрэнсис внезапно почувствовал головокружение, но вспомнил, что дом Аркос обещал содрать с него кожу заживо, если тот упадет в обморок во время аудиенции, и взял себя в руки.

Паломники опустились на колени, старик в белом ласково попросил их встать. Брат Фрэнсис наконец набрался храбрости и посмотрел на него. В соборе папа римский был всего лишь сияющей белой точкой в океане цвета; здесь брат Фрэнсис увидел его вблизи и постепенно осознал, что папа – в отличие от пресловутых кочевников – отнюдь не трех метров роста. К удивлению монаха, этот хрупкий старик, Отец Князей и Царей, Миротворец и Наместник Иисуса Христа на Земле, казался куда менее грозным, чем аббат Аркос.

Папа медленно двинулся вдоль строя паломников, приветствуя каждого. Обнял епископов, поговорив с каждым на его собственном диалекте или через переводчика, посмеялся над выражением лица монсеньора, которому поручил нести сапсана, а в разговоре с вождем лесных людей сделал особый жест и прорычал что-то на языке лесных людей, что заставило вождя восхищенно ухмыльнуться. Папа заметил, что голова пантеры висит на плече дикаря, и надел ее тому на голову. Вождь раздулся от гордости и дерзко обвел комнату взглядом, очевидно намереваясь найти Его Верховное Ханжество, но тот, похоже, бесследно исчез.

Папа римский подошел к брату Фрэнсису.

Ecce Petrus Pontifex… Узри Петра, первосвященника… Сам Лев XXI, «коего Господь поставил над всеми странами и царствами, дабы выкорчевывать, рушить, разорять, уничтожать, сеять и строить, чтобы сохранил он людей веры…» И все же в лице Льва монах увидел мягкую кротость, которая намекала на то, что он достоин титула, более громкого, чем титулы князей и царей, – «раб рабов Божиих».

Фрэнсис пал на колени, чтобы поцеловать Кольцо рыбака. Вставая, он судорожно сжал Реликвию святого за спиной, будто стыдясь ее показывать. Взгляд янтарных глаз понтифика словно подбадривал и придавал сил, однако говорил папа Лев в официальной манере; эту искусственность он, похоже, считал утомительной и все же не отказывался от нее, дабы не нарушать традиций, беседуя с людьми менее дикими, чем вождь, облаченный в шкуру пантеры.

– Наше сердце опечалилось, когда мы узнали о твоем несчастье, о возлюбленный сын. До наших ушей дошел рассказ о твоем путешествии. Ты отправился сюда по нашему собственному приглашению, но по пути на тебя напали грабители. Так ли это?

– Да, святой отец. На самом деле это не важно. То есть… это было важно, только… – забормотал Фрэнсис.

Старик в белом дружелюбно улыбнулся.

– Мы знаем, что ты нес нам подарок, и что по дороге его украли. Не тревожься. Само твое присутствие подарок для нас. Мы давно лелеяли надежду побеседовать с тем, кто нашел останки Эмили Лейбовиц. Мы знаем и о твоих трудах в аббатстве. К братьям из ордена святого Лейбовица мы всегда питали самую горячую симпатию. Если бы не ваша работа, амнезия в мире достигла бы предела. Если церковь, Mysticum Christi Corpus[41], – это тело, то ваш орден – орган памяти. Мы в долгу перед вашим святым покровителем и основателем. Расскажешь о своем путешествии, сын наш?

Брат Фрэнсис достал светокопию.

– Разбойник по доброте своей оставил это, святой отец. Он… он принял документ за копию рисунка, который я нес в подарок.

– И ты не указал ему на ошибку?

Брат Фрэнсис покраснел.

– Святой отец, стыдно признаться…

– Значит, это и есть Реликвия, которую ты нашел в крипте?

– Да…

Улыбка папы стала еще шире.

– А разбойник подумал, что твоя работа и есть сокровище? Так-так! Даже грабители знают толк в искусстве! Монсеньор Агуэрра рассказал нам о красоте твоей копии. Жаль, что ее украли.

– Пустяки, святой отец. Я сожалею лишь о том, что зря потратил пятнадцать лет.

– Зря потратил? Как это «зря потратил»? Если бы грабителя не обманула красота твоей копии, то он бы мог забрать Реликвию, разве не так?

Брат Фрэнсис допустил, что это вполне возможно.

Папа Лев XXI иссохшими руками взял древнюю «синьку» и осторожно развернул. Какое-то время он молча разглядывал ее, затем спросил:

– Скажи, ты понимаешь символы, использованные Лейбовицем? Смысл представленной здесь… э-э… сущности?

– Нет, святой отец. Я признаюсь в своем полном невежестве.

Папа римский наклонился к нему и прошептал:

– Мы тоже. – Он усмехнулся, приложил губы к Реликвии, словно целуя камень алтаря, потом свернул светокопию и передал слуге. – От всего сердца благодарим тебя за эти пятнадцать лет, возлюбленный сын наш. Не думай о них, как о потраченных зря. Предложи их в дар Господу. Когда-нибудь смысл оригинала будет найден и, возможно, окажется важным. – Старик мигнул – а может, подмигнул? Фрэнсис был почти уверен в том, что папа ему подмигнул. – Тогда за это мы поблагодарим тебя.

От этого мигания – или подмигивания – у монаха словно просветлело в глазах. Он впервые заметил в сутане папы дыру, которую проела моль. Сама сутана поизносилась. Ковер на полу в нескольких местах протерся до дыр. На потолке кое-где обвалилась штукатурка. Но достоинство затмевало собой бедность, так что эффект от подмигивания оказался мимолетным.

– Через тебя мы хотим передать наши самые теплые пожелания всем членам твоей общины и твоему аббату, – продолжал папа Лев. – Им, как и тебе, мы даруем наше апостольское благословение. Письмо с благословением будет тебе вручено. – Он помолчал, а затем снова мигнул или подмигнул. – Между прочим, оно послужит тебе охранной грамотой. Мы прикрепим его к noli molestare[42] и отлучим всякого, кто нападет на его владельца.

Брат Фрэнсис прошептал слова благодарности, решив не упоминать о том, что, возможно, разбойник окажется неграмотным и не сможет осознать, какая страшная кара ему грозит.

– Я сделаю все, чтобы доставить его, святой отец.

Папа Лев снова наклонился и шепнул:

– А тебе мы дадим особый знак нашего расположения. Прежде чем уйти, разыщи монсеньора Агуэрру. Мы бы хотели, чтобы ты получил этот дар из наших рук, но сейчас не подходящий момент. Монсеньор вручит его тебе вместо нас. Делай с ним, что захочешь.

– От всего сердца благодарю вас, святой отец.

– А теперь прощай, возлюбленный сын наш.

Понтифик поговорил с каждым паломником, торжественно благословил всех, и аудиенция закончилась.

* * *

Монсеньор Агуэрра пожал руку брата Фрэнсиса и тепло обнял его. Постулатор в деле о канонизации святого так сильно постарел, что брат Фрэнсис с трудом его узнал. Правда, у Фрэнсиса тоже поседели виски, а в уголках его глаз прорезались морщины от того, что он слишком долго щурился над письменным столом. Пока они спускались по scala caelestis, монсеньор вручил ему сверток и письмо.

– Это для меня, мессер?

– Да, личный дар от Его Святейшества. Здесь лучше не разворачивай. Итак, я могу еще что-нибудь для тебя сделать, прежде чем ты покинешь Новый Рим? С радостью покажу тебе все, что ты еще не видел.

Брат Фрэнсис немного подумал. Всестороннюю экскурсию по всему Новому Риму им уже устроили.

– Мессер, мне бы хотелось еще раз увидеть собор, – ответил он наконец.

– Ну конечно. И только?

Брат Фрэнсис снова задумался. Другие паломники уже сильно их обогнали.

– Я бы хотел исповедаться, – добавил он негромко.

– Нет ничего проще, – ответил Агуэрра и с улыбкой добавил: – Этот город – самое подходящее место для исповеди. Здесь можно получить прощение за все, что тебя тревожит. Твой грех достаточно серьезен, чтобы потребовалось внимание самого папы?

Покраснев, Фрэнсис покачал головой.

– Может, тогда обратишься к главе папского трибунала? Если покаешься, то он не только отпустит тебе грехи, но еще и жезлом по голове врежет.

– Нет… Я прошу вас, мессер, – выдавил из себя монах.

– Меня? Почему? Я – мелкая сошка. Тут целый город красных шапок, а ты хочешь исповедаться Мальфреддо Агуэрре?

– Потому что… Потому что вы были адвокатом нашего покровителя…

– А, понятно. Разумеется, я выслушаю твою исповедь. Но ты же знаешь, я не могу отпустить тебе грехи от имени твоего покровителя – только именем Святой Троицы, как обычно. Сойдет?

Прегрешений у Фрэнсиса было мало, но стараниями дома Аркоса его сердце уже давно не знало покоя – монах боялся, что найдя убежище, он каким-то образом помешал делу канонизации. Монсеньор Агуэрра выслушал исповедь Фрэнсиса и отпустил ему грехи в соборе, а затем повел его по этой древней церкви. Во время церемонии канонизации и последовавшей за ней мессы брат Фрэнсис обратил внимание лишь на царственную роскошь здания. Теперь же пожилой монсеньор указал ему на обрушивающуюся кладку, места, нуждающиеся в ремонте, и на постыдное состояние, в котором пребывали старые фрески. Фрэнсис снова увидел бедность, которую пеленой скрывало достоинство.

Наконец он развернул сверток. В нем лежал кошелек, а в кошельке – два гекла золота. Монсеньор улыбнулся.

– Ты сказал, что грабитель выиграл у тебя копию, одолев тебя в борцовском поединке? – спросил Агуэрра.

– Да, мессер.

– То есть ты сам принял решение бороться за нее? Ты принял вызов?

Монах кивнул.

– В таком случае выкупить ее – не значит мириться со злом. – Агуэрра хлопнул монаха по плечу и благословил. А затем настало время Фрэнсису уйти.

Хранитель огня знания двинулся в сторону своего аббатства пешком. В дороге он провел несколько недель, но когда он приблизился к форпосту разбойника, сердце Фрэнсиса пело. «Делай с ним, что хочешь», – сказал папа Лев про золото. А кроме золота у монаха теперь был ответ на презрительный вопрос разбойника. Фрэнсис думал о книгах, которые лежат в приемной и ждут своего пробуждения.

Грабитель, однако, не ждал на своем посту. Через дорогу вели какие-то следы, – и никаких признаков разбойника. Солнечные лучи едва пробивались сквозь листву. Фрэнсис сел у тропы и стал ждать.

В полдень из глубины леса заухала сова. В кусочке синего неба над верхушками деревьев кружили грифы. Фрэнсис сонно слушал чириканье воробьев, порхающих невдалеке над кустами, и вдруг понял, что его не очень заботит то, придет ли грабитель сегодня или завтра. Его путь был таким долгим, что он с радостью отдохнул бы денек. Монах сидел и смотрел на стервятников, иногда поглядывая на тропу, которая вела к его далекому дому в пустыне. Грабитель выбрал великолепное место для логова: отсюда тропа просматривалась на милю в обоих направлениях, при этом сам наблюдатель, находящийся в лесных зарослях, оставался незамеченным.

Вдали на тропе что-то двигалось.

Брат Фрэнсис прикрыл глаза рукой. Лесной пожар расчистил несколько акров земли вокруг тропы, которая вела на юго-запад. Тропа сверкала в зеркале залитой солнцем земли. Бликующие отражения мешали, но вдали, в мареве, явно что-то двигалось – какая-то извивающаяся черная завитушка. Временами ее полностью скрывало марево, тем не менее она определенно приближалась. Когда на солнце набежал край облака, блеск на несколько секунд померк, и усталые близорукие глаза Фрэнсиса увидели, что извивающаяся завитушка – на самом деле человек, но тот был слишком далеко, чтобы его можно было разглядеть.

Монах перекрестился и начал перебирать четки, не прекращая следить за крошечной фигуркой.

Пока он ждал грабителя, выше на склоне холма шел диспут – вернее, обмен односложными словами. Беседа шла почти час и теперь, наконец, завершилась. Два-Капюшона уступил Одному-Капюшону. Вместе «папские дети» тихо выбрались из-за кустов и поползли вниз по холму.

Не выдав себя даже малейшим шорохом, они подобрались к брату Фрэнсису на расстояние десяти метров. Бормоча третью «Аве Мария», монах вдруг решил оглядеться.

Стрела попала ему точно между глаз.

– Есть! Есть! Есть! – закричал «папский ребенок».

* * *

Старый путник сошел с тропы, ведущей на юго-запад, сел на бревно и закрыл глаза, чтобы они отдохнули от яркого солнца. Он обмахивал себя изодранной соломенной шляпой и жевал прессованный пряный лист. Странствовал он уже давно. Поиски, казалось, длились целую вечность, но еще жила надежда на то, что за следующей горой, за следующим поворотом он найдет то, что ищет. Чуть впереди на склоне был участок невыгоревшего леса. Путник мог укрыться там от жары, но он все сидел на солнцепеке и следил за любопытными грифами. Они собрались вместе и довольно низко опустились над лесистым участком. Одна птица смело нырнула в деревья – и тут же показалась вновь; быстро хлопая крыльями, она нашла поток восходящего воздуха и стала плавно набирать высоту. Падальщики не парили, как обычно, сберегая силы, а вовсю молотили крыльями, словно им не терпелось наконец приземлиться.

Пока стервятники проявляли заинтересованность, но не решались действовать, путник следовал их примеру. В окрестных холмах водились пумы, а за холмами – существа похуже пум, и иногда они забирались далеко за пределы своей территории.

Наконец стервятники спустились. Выждав еще пять минут, путник встал и захромал к поросшему лесом склону холма, распределяя вес тела между больной ногой и посохом.

Вскоре он вошел в лес. Грифы поедали человеческие останки. Путник отогнал их палкой и осмотрел труп. Некоторых частей тела недоставало. В голове торчала стрела, вышедшая из основания черепа. Старик нервно оглядел заросли кустов и никого не заметил, однако рядом с тропой было много следов.

В любом случае надлежало исполнить свой долг. Старый путник нашел участок, где землю можно было копать руками и палкой. Пока он работал, над верхушками деревьев кружили разозленные грифы. Иногда они бросались к земле, затем взлетали и беспокойно реяли над холмом – и час, и два.

Одна птица приземлилась, возмущенно походила вокруг холмика свежевыкопанной земли, на котором лежал камень, снова поднялась на крыло. Стая темных падальщиков покинула это место и, высоко поднявшись на восходящих потоках воздуха, улетела прочь, бросая голодные взгляды на землю.

За Долиной Уродов грифы увидели мертвого кабана и плавно спустились, чтобы устроить пир. Позднее в далеком горном ущелье пума, облизнувшись, покинула остатки своей добычи; грифы и ей были благодарны.

Когда настало время, грифы снесли яйца и с любовью стали выкармливать птенцов – мертвой змеей, кусочками дикой собаки.

Новое поколение выросло сильным и высоко летало на черных крыльях, выжидая, пока плодородная Земля даст изобильный урожай мертвечины. Порой их обед состоял только из жабы. А однажды попался гонец из Нового Рима.

Долетали они и до равнин Среднего Запада – вот где ждало знатное угощение, оставленное на земле двигавшимися на юг кочевниками.

Когда настало время, грифы снесли яйца и с любовью стали выкармливать птенцов. Земля щедро кормила их в течение многих столетий и будет кормить еще столько же…

Пищи в окрестностях Ред-Ривер хватало, но после бойни там вырос город-государство. Города грифы не любили, хотя и одобряли их неизбежную гибель; они держались подальше от Тексарканы и летали над равнинами к западу от нее. И, как и все живые твари, они много раз удобряли землю своими телами.

Со временем настал год от рождения Господа нашего 3174-й.

Пошли слухи о грядущей войне.

Fiat Lux[43]

12

Марк Аполлон поверил в неизбежность войны в ту самую минуту, когда услышал, как третья жена Ханнегана рассказывает служанке о том, что ее любимый придворный вернулся живым и невредимым из миссии в лагерь клана Бешеного Медведя. Тот факт, что кочевники отпустили его живым, означал, что скоро начнется война. Задача эмиссара якобы заключалась в том, чтобы передать племенам Равнин сообщение: цивилизованные государства заключили между собой Договор о Святом возмездии и отныне будут жестоко мстить кочевникам и разбойничьим бандам за любые налеты. Однако гонец, доставивший подобную весть Бешеному Медведю, никогда бы не вернулся живым. Следовательно, заключил Аполлон, никакого ультиматума не было, а эмиссар Ханнегана отправился на Равнины с тайной целью. С очевидной тайной целью.

Аполлон вежливо пробирался по банкетному залу через скопление гостей; его зоркие глаза высматривали брата Кларета. Высокая фигура Аполлона в строгой черной сутане с узкой цветной полосой на поясе – символом сана – резко выделялась на фоне калейдоскопа цветов, которыми щеголяли остальные гости. Поэтому он вскоре привлек внимание своего секретаря и кивнул в сторону стола с закусками; на столе остались лишь объедки, засаленные кубки и несколько голубей – похоже, пережаренных. Аполлон зачерпнул половником гущу со дна чаши с пуншем, увидел среди пряностей дохлого таракана и задумчиво протянул кубок подошедшему брату Кларету.

– Благодарю, мессер, – сказал Кларет, не замечая таракана. – Вы хотели со мной поговорить?

– Как только закончится прием. В моей комнате. Саркел вернулся живым.

– О.

– Никогда еще не слышал более зловещего «о». То есть, ты понимаешь, что это значит?

– Разумеется, мессер. Выходит, договор – всего лишь уловка, и Ханнеган собирается использовать его против…

– Тс-с… Об этом позже. – Взглядом Аполлон дал понять, что рядом чужак. Секретарь отвернулся, чтобы налить в кубок еще пунша, и так увлекся, что не стал смотреть на появившегося в зале худощавого человека в одежде из муарового шелка. Когда тот подошел к ним, Аполлон с вежливым поклоном улыбнулся. Их рукопожатие было коротким и довольно холодным.

– Я весьма удивлен, тон Таддео, – сказал священник. – Мне казалось, что вы избегаете подобных веселых сборищ. Чем же этот праздник привлек столь выдающегося ученого? – Он изогнул брови в притворном изумлении.

– Главная приманка – вы. Сюда я явился только ради вас, – столь же саркастично ответил вновь прибывший.

– Ради меня? – Аполлон изобразил удивление, однако его собеседник, скорее всего, не солгал. Свадьба сводной сестры – не то событие, которое заставило бы тона Таддео облачиться в праздничные одежды и покинуть уединение монастырской общины.

– Если честно, то я уже целый день вас ищу. Мне сказали, что вы будете здесь. В противном случае… – Он оглядел пиршественный зал и раздраженно фыркнул.

Брат Кларет перестал созерцать чашу с пуншем и поклонился тону.

– Не угодно ли пунша, тон Таддео?

Ученый осушил протянутый ему полный кубок.

– Я хотел расспросить вас о документах Лейбовица, о которых мы говорили, – сказал он Марку Аполлону. – Я получил письмо из аббатства от человека по имени Корноэр. Он уверяет, что у них есть тексты, относящиеся к последним годам европейско-американской цивилизации.

Несколько месяцев назад Аполлон сам заверил в этом ученого, но клирик никак не показал свое раздражение.

– Знаю. Говорят, что они подлинные.

– Если так, то я не могу понять, почему никто не слышал… Впрочем, не важно. Корноэр перечислил документы и тексты, которые у них якобы имеются, и описал их. Я должен их увидеть.

– Вот как?

– Да. Если это подделки, я вскрою обман, а если нет, то содержащиеся в них сведения могут оказаться бесценными.

Монсеньор нахмурился.

– Уверяю вас, это не подделки, – сухо ответил он.

– В письме содержалось приглашение посетить аббатство и изучить документы. Очевидно, в аббатстве про меня слышали.

– Не обязательно, – сказал Аполлон, не в силах упустить такую возможность. – Они не очень-то разборчивы в отношении того, кто читает их книги, – лишь бы человек мыл руки и не уничтожал их собственность.

Ученый нахмурился, явно задетый предположением, что на свете существуют грамотные люди, которые ничего о нем не знают.

– Ну вот! – любезно продолжил Аполлон. – Никаких затруднений у вас не возникнет. Принимайте приглашение, отправляйтесь в аббатство, изучайте их Реликвии. Там вас тепло примут.

Ученый раздраженно засопел:

– Отправиться через Равнины в то время, когда клан Бешеного Медведя… – Тон Таддео осекся.

– Вы что-то хотели сказать? – На лице Аполлона отразилось особое внимание. Он выжидающе посмотрел на тона Таддео.

– Только то, что путь долгий и опасный, я не могу на полгода покинуть коллегию. Я хотел обсудить с вами возможность отправки хорошо вооруженного отряда – стражников мэра, – чтобы доставить документы сюда.

Аполлон вдруг почувствовал детское желание пнуть ученого в голень.

– Боюсь, – ответил он вежливо, – что это совершенно невозможно. В любом случае, данное дело не в моей компетенции, и, к сожалению, я не в силах вам помочь.

– Почему? – с нажимом спросил тон Таддео. – Разве вы не нунций Ватикана при дворе Ханнегана?

– Именно. Я представляю Новый Рим, а не монашеские ордена. Аббатством управляет его аббат.

– Но если бы Новый Рим немного надавил…

Желание пнуть ученого внезапно усилилось.

– Поговорим об этом позже, – холодно ответил монсеньор Аполлон. – Сегодня вечером в моем кабинете, если вам угодно. – Он посмотрел через плечо, словно говоря: «Ну?»

– Я приду, – резко ответил ученый и пошел прочь.

– Почему вы сразу ему не отказали? – спросил Кларет, когда через час они остались наедине в посольских комнатах. – В наше время везти бесценные Реликвии по дорогам, где полно разбойников?.. Это немыслимо, мессер.

– Разумеется.

– Тогда почему…

– По двум причинам. Первая: тон Таддео – родич Ханнегана, и притом влиятельный. С кесарем и его семьей мы должны быть любезны, нравится нам это или нет. Вторая: он заговорил про клан Бешеного Медведя, а затем умолк. По-моему, он знает, что должно произойти. Я не собираюсь шпионить, но если он сообщит нам что-то по собственной воле, то мы вправе включить информацию в отчет, который ты лично доставишь в Новый Рим.

– Я?! – потрясенно воскликнул секретарь. – В Новый Рим?!

– Не кричи, – предостерег нунций, бросив взгляд на дверь. – Я намерен как можно быстрее изложить Его Святейшеству свою оценку ситуации. Но такие вещи доверять бумаге нельзя: если послание перехватят люди Ханнегана, то мы с тобой, вероятно, поплывем лицом вниз по Ред-Ривер. Если же оно попадет в руки его врагов, то Ханнеган повесит нас на площади, как шпионов. Удел мученика – это прекрасно, но у нас есть работа, и мы должны ее выполнить.

– Значит, я поеду с устным посланием в Ватикан? – пробурчал брат Кларет. Похоже, перспектива поездки через опасный край его не обрадовала.

– У нас нет выбора. Тон Таддео может – хотя это и маловероятно – дать нам предлог внезапно отправить тебя в аббатство святого Лейбовица, или в Новый Рим, или в оба места сразу. Если при дворе возникнут какие-то подозрения, я постараюсь их отвести.

– А что будет в отчете, который я должен доставить, мессер?

– Я сообщу, что желание Ханнегана объединить континент под властью одной династии – не такая уж безумная мечта, как нам казалось. То, что Договор о Святом возмездии – скорее всего, обман, что Ханнеган собирается использовать его для того, чтобы втянуть Денверскую империю и Ларедо в войну с кочевниками Равнин. Если войска Ларедо будут вести непрекращающиеся бои с Бешеным Медведем, то государство Чихуахуа с удовольствием атакует Ларедо с юга. В конце концов, они заклятые враги. И тогда Ханнеган триумфально двинется к Рио-Ларедо. А подчинив себе Ларедо, он сможет заняться одновременно и Денвером, и Миссисипской Республикой, не беспокоясь о том, что на юге ему ударят в спину.

– Мессер, вы думаете, у Ханнегана получится?

Марк Аполлон начал было отвечать, затем подошел к окну и посмотрел на залитый солнцем огромный город, в основном построенный из обломков другой эпохи. Город постепенно вырос на древних развалинах, как, возможно, когда-нибудь на его развалинах вырастет следующий.

– Не знаю, – негромко произнес нунций. – В наше время сложно осуждать желание объединить этот разрезанный на куски континент. Даже такими средствами, как… Нет, я не это имел в виду. – Он тяжело вздохнул. – Так или иначе, политика нас не интересует. Мы должны предупредить Новый Рим, потому что происходящее неизбежно повлияет на церковь. А если мы будем предупреждены, то, возможно, не окажемся втянутыми в распрю.

– Вы в самом деле так считаете?

– Конечно, нет! – мягко ответил священник.

* * *

Тон Таддео Фардентрот прибыл в кабинет Марка Аполлона в самом начале вечера и вел себя совсем не так, как на приеме. Ему удалось тепло улыбнуться, а в словах ощущались беспокойство и рвение. «Этот человек, – подумал Аполлон, – стремится к тому, о чем сильно мечтает, и для того, чтобы добиться своего, даже готов вести себя вежливо». Похоже, список древних текстов, присланный монахами аббатства Лейбовица, поразил его сильнее, чем тон был готов признать. Нунций подготовился к словесной дуэли, однако взволнованный ученый представлял собой столь легкую жертву, что Аполлон немного расслабился.

– Днем состоялось заседание коллегии, – сказал тон Таддео, как только они уселись. – Мы говорили о письме брата Корноэра и о списке документов. – Он помолчал, словно не зная, как подойти к вопросу. В тусклом свете заходящего солнца, проникающего через большое сводчатое окно, лицо тона Таддео казалось побелевшим и напряженным, а большие серые глаза вглядывались в священника, словно оценивая его.

– Я так понимаю, вы столкнулись со скептицизмом?

Взгляд серых глаз на секунду погас, но тут же вспыхнул.

– Ответить вежливо?

– Не трудитесь, – усмехнулся Аполлон.

– Да, я столкнулся со скептицизмом. Возможно, стоит даже сказать, с недоверием. Лично я считаю, что если такие бумаги существуют, то они, вероятно, подделка, созданная несколько веков назад. Хотя вряд ли монахи повинны в мошенничестве. Естественно, что они считают документы подлинными.

– Как это мило с вашей стороны – простить их, – заметил Аполлон.

– Я же предлагал быть вежливым. Вам это нужно?

– Нет. Продолжайте.

Тон выскользнул из кресла, сел на подоконнике и посмотрел на тускнеющие желтые пятна облаков на западе.

– Бумаги… – сказал, он, негромко постукивая по подоконнику. – Не важно, что мы о них думаем. Сама мысль о том, что подобные документы сохранились в неизменном виде… Эта мысль так меня вдохновляет, что я хочу немедленно их изучать.

– Ну и отлично, – ответил Аполлон, подавив улыбку. – Для того вас и пригласили. Но поясните: чем вас так вдохновили эти документы?

Ученый бросил на него быстрый взгляд:

– Вы знакомы с моими работами?

Монсеньор был знаком с ними, но признав это, он тем самым будет должен признать и то, что имя тона Таддео, хотя ему едва исполнилось тридцать, упоминают наряду с натурфилософами, умершими тысячу лет назад. Юный ученый мог стать одним из тех гениев, которые появляются лишь пару раз за столетие и одним махом совершают переворот в целой области знаний.

– Если честно, то я не очень много читал…

– Не важно. – Фардентрот отмахнулся от извинений. – В основном речь там идет о чистых абстракциях, навевающих скуку на непосвященного. Теории электрической сущности, движение планет, притяжение тел… В списке Корноэра упоминаются имена Лапласа, Максвелла и Эйнштейна. Они что-нибудь вам говорят?

– Не очень. В истории они остались как натурфилософы, да? Они жили еще до крушения последней цивилизации? И, кажется, их упоминает одна из языческих агиологий?

Ученый кивнул.

– И это все, что о них известно – и о том, чем они занимались. Наши не-такие-уж-надежные историки утверждают, что это были физики, благодаря которым произошел быстрый расцвет европейско-американской культуры. Историки перечисляют лишь незначительные факты. Но, судя по описаниям Корноэра, в аббатстве есть выдержки из древних научных текстов по физике. Этого просто не может быть!

– Но вы должны убедиться?

– Да, мы должны убедиться. Хотя я уже жалею, что вообще про них узнал.

– Почему?

Тон Таддео поманил священника к окну:

– Подойдите на секунду, я вам покажу.

Аполлон обогнул стол и выглянул на грязную улицу. Она проходила за стеной, которая окружала дворец, казарму и здания коллегии, отделяя резиденцию правителя от бурлящего города плебеев. Ученый указывал на темную фигуру – крестьянина, который в сумерках вел домой осла. Ноги человека были обернуты в мешковину, и на них налипло столько грязи, что он едва их поднимал.

– Он не едет на осле, – констатировал тон Таддео, – потому что утром осел вез мешки с зерном. Ему не приходит в голову, что сейчас мешки пусты. Что было хорошо утром, сгодится и для вечера.

– Вы его знаете?

– Он и под моим окном проходит – каждое утро и каждый вечер. Разве вы его не замечали?

– Таких как он – тысячи.

– Слушайте, вы можете поверить в то, что эта скотина – прямой потомок людей, которые якобы изобрели летающие машины, добрались до Луны, подчинили себе силы природы, построили машины, которые могли говорить – и, кажется, думать? Вы можете себе представить, что такие люди существовали?

Аполлон молчал.

– Посмотрите на него! – настаивал ученый. – Нет, сейчас слишком темно, вы не разглядите сифилитических язв на шее и то, как у него гниет нос. Парез. Но он изначально был идиотом – невежественным, суеверным, жестоким. Он заражает своих детей, а за пару монет готов их убить. В любом случае, когда они подрастут и смогут приносить пользу, он их продаст. Посмотрите на него и скажите – видите ли вы потомка некогда могучей цивилизации? Что вы видите?

– Образ Христа, – раздраженно ответил монсеньор, удивленный собственным гневом. – А что, по-вашему, я должен увидеть?

Ученый нетерпеливо засопел:

– Несоответствие. Несоответствие между людьми, которые ходят по улицам, и людьми, о которых пишут историки. Как великая и мудрая цивилизация могла себя уничтожить?

– Возможно, – сказал Аполлон, – она уничтожила себя потому, что была великой в материальном отношении, мудрой в отношении материальных вещей – не более того. – Сумрак быстро сгущался в ночную тьму, и Аполлон решил зажечь сальную лампу. Он бил огнивом по кремню до тех пор, пока искра не занялась, затем осторожно подул на трут.

– Возможно, – ответил тон Таддео, – но я в этом сомневаюсь.

– Значит, вы отрицаете всю историю? Считаете ее мифом?

От искры пополз язычок пламени.

– Не отрицаю. Подвергаю сомнению. Скажите, кто писал вашу историю?

– Монашеские ордена, разумеется. В темные времена только они и могли это сделать. – Аполлон перенес пламя на фитиль.

– Ну вот! А сколько раскольнических орденов фабриковали историю во времена антипап, выдавали свои версии за труды древних? Вы этого не знаете, не можете знать. То, что на континенте когда-то существовала более развитая цивилизация, отрицать невозможно. Посмотрите на развалины, на ржавый металл, и вы все поймете. Раскопайте полосу нанесенного ветром песка – найдете разрушенные дороги. Но где механизмы, о которых нам рассказывают ваши историки? Где останки самодвижущихся повозок, где летающие машины?

– Перекованы на орала и мотыги.

– Или вообще не существовали?

– Если вы в этом сомневаетесь, то зачем изучать документы Лейбовица?

– Потому что сомнение – не то же самое, что отрицание. Сомнение – мощный инструмент, и его нужно применять к истории.

Нунций сухо улыбнулся:

– Чего же вы хотите от меня, ученый тон?

Таддео порывисто наклонился к нему:

– Напишите аббату. Заверьте его в том, что с документами будут обращаться с предельной осторожностью и вернут их после того, как мы полностью изучим содержимое.

– А от чьего имени я должен его уверять – от своего или вашего?

– От имени Ханнегана, от вашего и от моего.

– Я могу сделать это только от вашего имени и от имени Ханнегана. У меня своих войск нет.

Ученый покраснел.

– Скажите, – поспешно добавил нунций, – если не считать разбойников, то почему вы непременно хотите изучить их здесь, а не отправиться в аббатство?

– Самая веская причина, о которой вы можете написать аббату, состоит в следующем: если документы подлинные и если мы должны изучать их в аббатстве, то подтверждение будет мало что значить для других светских ученых.

– То есть ваши коллеги решат, что монахи вас обманули?

– М-м, не исключено. А вот если документы доставят сюда, тогда каждый сведущий член коллегии сможет составить о них свое мнение. Их увидят заезжие тоны из других государств. Но мы же не можем перевезти всю коллегию на полгода в пустыню.

– Логично.

– Вы отправите просьбу в аббатство?

– Да.

Тон Таддео, казалось, был удивлен словами нунция.

– Только это будет ваша просьба, а не моя, – добавил Аполлон. – И по моему личному мнению, дом Пауло, аббат, ответит отказом.

Однако тона, похоже, этот ответ удовлетворил. После его ухода нунций вызвал к себе секретаря:

– Завтра ты отправишься в Новый Рим.

– Через аббатство Лейбовица?

– Заедешь туда на обратном пути. Сообщение нужно срочно доставить в Новый Рим.

– Да, мессер.

– Когда прибудешь в аббатство, передай дому Пауло, что царица Савская ждет Соломона. Ждет, что он придет к ней с дарами. Потом заткни уши. Когда его гнев утихнет, поспеши сюда, чтобы я мог передать его отказ тону Таддео.

13

В пустыне время идет медленно, и редко какие события отмечают его ход. Два раза сменилось время года с тех пор, как дом Пауло отклонил просьбу, доставленную с Равнин, однако лишь несколько недель назад дело было улажено. Или не было? Тексаркане его исход явно не понравился.

На закате аббат ходил вдоль стен аббатства. Его покрытая щетиной челюсть напоминала старую скалу, стоящую на пути бурунов в море событий. Редеющие волосы, словно белые вымпелы, развевались под пустынным ветром. Ветер плотно, словно повязку, прижимал одеяние к согбенному телу, делая аббата похожим на истощенного Иезекииля, у которого тем не менее откуда-то взялось округлое брюшко. Спрятав узловатые руки в рукава, аббат хмуро поглядывал вдаль, туда, где стояла деревня Санли-Бовиц. В красных лучах солнца его тень двигалась взад и вперед по двору аббатства, и монахи, которые натыкались на нее на своем пути, удивленно поднимали взгляд, чтобы посмотреть на старика. В последнее время их наставник пребывал в скверном настроении и во всем видел дурные предзнаменования. Монахи шепотом передавали друг другу слухи о том, что вскоре у братьев святого Лейбовица будет новый повелитель: старик плох, очень плох. Братья понимали, что если аббат услышит эти перешептывания, то шептунам придется быстро лезть через стену. Однако аббат не обращал внимания на слухи; он прекрасно знал, что они не лгут.

– Прочти мне его еще раз, – внезапно сказал он монаху, который стоял подле него.

Капюшон монаха слегка дернулся.

– Какое, Domne?

– Ты знаешь, какое.

– Да, господин. – Монах порылся в рукаве, отягощенном множеством документов и писем, и нашел нужное. К свитку был прикреплен ярлык:

«SUB IMMUNITATE APOSTOLICA HOC SUPPOSITUM EST.

QUISQUIS NUNTIUM MOLESTARE AUDEAT, IPSO FACTO EXCOMMUNICETUR.

DET: R’dissimo Domno Paulo de Pecos, AOL, Abbati[44]

(В монастырь братьев Лейбовица,

Что в окрестностях деревни Санли-Бовиц,

Юго-Западная пустыня, Денверская империя)

CUI SALUTEM DICIT: Marcus Apollo

Papatiae Apocrisarius Texarkanae[45]

– Да, оно. Читай же, – нетерпеливо сказал аббат.

– Accedite ad eum…[46] – Монах перекрестился и по обычаю произнес благословение текстов. Его произносили перед тем, как что-то прочитать или написать, – почти так же неукоснительно, как и молитву перед трапезой. Братьям Лейбовица было поручено сохранять грамотность и знание в темную эпоху, и подобные небольшие ритуалы помогали им не забыть о своей задаче.

Он поднял свиток высоко против солнца, чтобы тот стал прозрачным.

– «Iterum oportet apponere tibi crucem ferendam, amice…»[47]

Певучим голосом монах читал письмо, высматривая слова среди леса обильных завитушек. Аббат прислонился к парапету, наблюдая за грифами, которые кружили над горой Последний Приют.

– «Снова должно возложить на тебя крест, мой старый друг и пастырь близоруких книжных червей, – зачитывал монах, – но, возможно, этот крест тебя порадует. Царица Савская в конце концов решила прийти к Соломону – хотя, вероятно, с тем, чтобы объявить его шарлатаном».

«Сим извещаю тебя, что тон Таддео Фардентрот, д-р ест. наук, Мудрец из Мудрецов, Ученый из Ученых, Светловолосый Незаконнорожденный Сын некоего Князя и Дар Божий для «Пробуждающегося поколения» в конце концов решил навестить тебя, утратив всякую надежду перевезти твои Реликвии в это прекрасное королевство. Он прибудет вскоре после Успения, если сумеет по пути уклониться от встречи с группами «разбойников». С ним, исполненным дурных предчувствий, прибудет небольшой отряд вооруженных конников, любезно предоставленный Ханнеганом II, чье дородное тело возвышается надо мной прямо сейчас, когда я пишу это письмо. Он мычит и хмурится, глядя на строки, которые Его превосходительство приказал мне написать и в которых, как надеется Его превосходительство, я расхвалю его двоюродного брата – тона, дабы ты оказал последнему соответствующие почести. Но поскольку секретарь Его превосходительства слег в постель от подагры, я буду откровенен.

Итак, во-первых, хочу предупредить тебя насчет этого человека – тона Таддео. Прояви к нему свойственную тебе благожелательность, но не доверяй ему. Он действительно блестящий ученый, однако ученый светский и политический заложник государства. А государство – это Ханнеган. Более того, мне кажется, что тон – антиклерикал, хотя возможно, что его неприязнь распространяется только на монастыри. Сразу после рождения его доставили в монастырь бенедиктинцев и… Впрочем, поинтересуйся у гонца…»

Монах поднял взгляд. Аббат все еще смотрел на грифов, кружащих над Последним Приютом.

– Ты слышал про его детство, брат? – спросил дом Пауло.

Монах кивнул.

– Читай дальше.

Чтение продолжилось, но аббат перестал слушать. Он знал содержимое письма почти наизусть, однако ему все равно казалось, что Марк Аполлон пытается что-то сказать между строк – то, что ему, дому Пауло, еще не удалось понять. Марк его предупреждает – но о чем? Письмо было написано в легкой манере, и все же некие зловещие несоответствия, казалось, должны сложиться в некое жуткое соответствие. Какая опасность грозит аббатству, если он впустит в него ученого-мирянина?

Сам тон Таддео, по словам гонца, с младенчества обучался в монастыре бенедиктинцев – его отдали туда, чтобы избавить от позора жену отца. Отец тона был дядей Ханнегана, а мать – служанкой. Герцогиня, законная жена герцога, не возражала против амурных похождений мужа – ровно до тех пор, пока обычная служанка не родила ему сына, о котором он всегда мечтал. То, что сама герцогиня приносила ему лишь дочерей, что ее обошла какая-то простолюдинка, возбудило в ней гнев. Она отправила ребенка прочь, служанку выпорола и уволила, а мужа стала держать в ежовых рукавицах. Герцогиня собиралась сама родить ему сына, чтобы восстановить свою поруганную честь, – но произвела на свет еще трех дочерей. Герцог терпеливо ждал пятнадцать лет; когда же она умерла (рожая еще одну девочку), он сразу отправился к бенедиктинцам, забрал мальчика и сделал его своим наследником.

Но юный Таддео Ханнеган-Фардентрот уже озлобился. С детства до отрочества он рос, глядя на город, где его двоюродный брат готовился взойти на трон; если бы семья окончательно забыла о нем, то он, возможно, не стал бы проклинать судьбу, сделавшую его изгоем. Но и отец, и служанка, из утробы которой Таддео вышел, навещали мальчика достаточно часто, не давая ему забывать о том, что он – не камень, а человек, напоминая о том, что он лишен полагающейся ему по праву любви. А затем на годичное обучение в монастырь прибыл принц Ханнеган. Он куражился над кузеном-бастардом и превзошел его во всем, кроме остроты ума. Юный Таддео тихо ненавидел принца и решил одержать над ним верх по крайней мере в освоении наук. Однако соревнование оказалось фикцией – на следующий год принц покинул монастырь столь же невежественным, как и прежде, и о его обучении больше никто не вспоминал. Тем временем отправленный в ссылку двоюродный брат продолжил гонку в одиночестве и добился отличия; увы, победа не принесла должного удовлетворения, ибо Ханнегану на нее было наплевать. Тон Таддео всей душой ненавидел двор Тексарканы и все же добровольно вернулся ко двору, чтобы его наконец признали законным сыном своего отца. Казалось, он простил всех, за исключением покойной герцогини, которая отправила его в ссылку, и монахов, которые заботились о нем, пока он в этой ссылке пребывал.

Возможно, Таддео считает наш монастырь ужасным местом заточения, подумал аббат. С монастырями у него связаны горькие воспоминания, полувоспоминания и, возможно, кое-какие вымышленные воспоминания.

– «…семена противоречий в почву Новой Грамотности, – продолжал чтец. – Так что остерегайся и следи, не появятся ли симптомы. С другой стороны, не только Его превосходительство, но также человеколюбие и справедливость велят мне рекомендовать его тебе, как доброжелательного – или, по крайней мере, незлобивого ребенка, подобного большинству этих образованных и высокородных язычников (а они и есть язычники, несмотря ни на что). Если проявишь твердость, он будет вести себя прилично. Главное, осторожность, друг мой. Его разум подобен заряженному мушкету – может выстрелить в любую сторону. Надеюсь, его кратковременное пребывание в аббатстве не будет слишком тяжким бременем для твоей находчивости и гостеприимства».

– «Quidam mihi calix nuper expletur, Paule. Precamini ergo Deum facere me fortiorem. Metuo ut hic pereat. Spero te et fratres saepius oraturos esse pro tremescente Marco Apolline. Valete in Christo, amici. Texarkanae datum est Octava Ss Petri et Pauli, Anno Domini termillesimo…»[48]

– Покажи еще раз печать, – велел аббат.

Монах протянул ему свиток. Дом Пауло поднес бумагу к глазам и вгляделся в расплывшиеся буквы, вдавленные в нижней части пергамента плохо смоченной в чернилах деревянной печатью:

ОДОБРЕНО ХАННЕГАНОМ II, МИЛОСТЬЮ БОЖИЕЙ МЭРОМ, ПРАВИТЕЛЕМ ТЕКСАРКАНЫ, ЗАЩИТНИКОМ ВЕРЫ И ВЕРХОВНЫМ ПАСТЫРЕМ РАВНИН.

ЕГО ПОДПИСЬ: Х

– Интересно, прочел ли кто-нибудь письмо Его превосходительству? – встревожился аббат.

– Если так, господин мой, то неужели бы письмо было отправлено?

– Полагаю, что нет. Но вести себя легкомысленно прямо под носом Ханнегана – просто чтобы посмеяться над его неграмотностью… Не похоже на Марка Аполлона. Разве что он пытался что-то сообщить мне между строк, но не придумал безопасного способа это сделать. Последний абзац про некую чашу… Ясно, что он чем-то обеспокоен, но чем? Нет, не похоже на Марка, совсем не похоже.

Со дня, когда гонец доставил письмо, прошло уже несколько недель, и все это время дом Пауло плохо спал, и снова начались проблемы с желудком. Он много думал о прошлом, словно искал способ предотвратить будущее. «Какое будущее?» – спрашивал он у самого себя. Никаких причин ждать беды не было. Конфликт между монахами и жителями деревни был почти улажен. Племена скотоводов на севере и на востоке беспокойства не причиняли. Имперский Денвер не усердствовал в своих попытках взимать налоги с монашеских общин. Войска поблизости не находились. Оазис по-прежнему поставлял воду. Признаков надвигающегося мора не было замечено ни у людей, ни у животных. На орошаемых полях кукуруза в этом году росла на славу. В мире наметился кое-какой прогресс, а деревня Санли-Бовиц достигла фантастического уровня грамотности – восемь процентов, за что ее жители могли поблагодарить (хотя и не благодарили) монахов ордена Лейбовица.

И все же дом Пауло не мог отделаться от дурных предчувствий. Какая-то безымянная угроза затаилась в одном из уголков мира, и это грызло его и раздражало, как рой голодных насекомых, который кружит у тебя над головой под палящим солнцем пустыни. Что-то неизбежное, безжалостное, лишенное разума свернулось кольцами, словно обезумевшая от жары гремучая змея, готовая броситься на летящее перекати-поле.

«Должно быть, демон, – решил аббат, – и с ним надо бороться». Однако враг постоянно ускользал. Демон аббата был довольно небольшим, всего по колено, однако весил десять тонн и обладал силой пятисот быков. Причем демоном этим движет не злоба, а страстное желание – он в чем-то похож на бешеного пса. Он ел мясо и перекусывал кости просто потому, что обрек себя на вечное проклятие, наградившее его неутолимым адским голодом. Отрицание Добра стало частью его сущности. «Где-то, – думал дом Пауло, – демон бредет через людское море, оставляя за собой след из искалеченных».

«Что за чушь, старик! – распекал он себя. – Когда устаешь от жизни, перемены сами по себе кажутся злом, верно? Ведь любая перемена нарушает покой. О да, дьявол существует, но давай не будем приписывать ему лишнего. Неужели ты настолько устал от жизни, старая окаменелость?»

Однако дурное предчувствие не исчезало.

– Как думаете, грифы уже съели старого Элеазара? – раздался негромкий голос где-то сбоку.

Дом Пауло обернулся. Голос принадлежал отцу Голту, его преемнику. Он стоял, поглаживая пальцем розу; казалось, ему было стыдно тревожить уединение старика.

– Элеазара? Ты про Бенджамена? А в чем дело? Что-то про него слышал?

– Нет, отец аббат. – Голт смущенно улыбнулся. – Но вы смотрите на столовую гору, вот я и решил, что вы думаете про Старого Еврея. – Он бросил взгляд на запад – туда, где на фоне серого неба виднелся силуэт горы, похожей на наковальню. – Я заметил там струйку дыма, так что, предполагаю, он еще жив.

– Мы не должны предполагать, – отрезал аббат. – Я поеду туда и навещу его.

– Вы говорите так, словно отправляетесь сегодня же ночью, – усмехнулся Голт.

– Через пару дней.

– Будьте осторожны. Говорят, он бросает камни в тех, кто пытается подняться на гору.

– Я его пять лет не видел, – признался аббат. – И мне за это стыдно. Ему одиноко.

– Если ему одиноко, то почему он живет как отшельник?

– Чтобы уйти от одиночества – в молодом мире.

Молодой священник рассмеялся:

– Лично я в этом логики не вижу.

– Увидишь, когда доживешь до моих – или его – лет.

– Вряд ли мне удастся. Он утверждает, что ему несколько тысяч лет.

Аббат улыбнулся:

– А знаешь, я с ним не поспорю. Я встретил его, когда был еще послушником, пятьдесят с лишним лет назад, – и, клянусь, тогда он выглядел таким же старым, как и сейчас. Наверное, ему сильно за сотню.

– Три тысячи двести девять – так говорит он. Интересный случай безумия.

– Я не уверен, что он безумен… Зачем ты хотел меня видеть?

– Три небольших дела. Во-первых, как нам выселить Поэта из комнат для королевских гостей – прежде чем приедет тон Таддео?

– С господином Поэтом я разберусь лично. Что еще?

– Повечерие. Вы придете в церковь?

– Только к комплеторию. Распоряжаться всем будешь ты. Что еще?

– Конфликт в подвале – из-за эксперимента брата Корноэра.

– Поясни.

– Если вкратце, то у брата Армбрастера настроение – vespero mundi expectando[49], а у брата Корноэра – «заря нового тысячелетия». Корноэр что-то переставляет, чтобы расчистить место для оборудования, Армбрастер орет: «Проклятие!», брат Корноэр кричит: «Прогресс!» – и они снова бросаются друг на друга. А потом приходят ко мне, чтобы я уладил дело. Я браню их за то, что они поддались гневу. Они конфузятся и десять минут заискивают друг перед другом. Шесть часов спустя брат Армбрастер рычит: «Проклятье!» – так, что дрожит пол… С ссорами я могу разбираться, но тут, похоже…

– Обычное нарушение правил поведения. Что, по-твоему, я должен сделать? Запретить им сидеть за общим столом?

– Вы могли бы их предупредить.

– Ладно, разберусь. Это все?

– Все, Domne. – Он пошел было прочь, но остановился. – А, кстати. По-вашему, машина брата Корноэра будет работать?

– Надеюсь, что нет! – фыркнул аббат.

Отец Голт удивился:

– Почему же вы разрешили ему…

– Потому что поначалу мне было интересно. Однако его работа привела к таким потрясениям, что теперь я жалею о своем решении.

– Тогда почему вы его не остановите?

– Потому что надеюсь, что его проект дойдет до абсурда без моей помощи. Если машина не заработает – кстати, как раз к приезду тона Таддео, – это послужит ему напоминанием, что он пришел в религию не для того, чтобы построить в монастырском подвале генератор электрических сущностей.

– Но, отец аббат, вы должны признать, что это будет великое достижение – если он добьется успеха.

– Я не должен ничего признавать, – холодно ответил дом Пауло.

Когда Голт ушел, аббат – после небольшой дискуссии с самим собой – решил сперва разобраться с Поэтом-братцем, а уж потом заняться проблемой «проклятие против прогресса». Проще всего заставить Поэта убраться из королевских покоев – и желательно из аббатства, из окрестностей аббатства, с глаз долой, из сердца вон. Однако надеяться на то, что «простейшее» решение поможет избавиться от Поэта-братца, не приходилось.

Аббат спустился со стены и пересек двор, направляясь к гостевому домику. Он пробирался на ощупь, поскольку в свете звезд здания превратились в темные монолиты, и лишь в нескольких окнах мерцали горящие свечи. В королевских покоях было темно; впрочем, Поэт придерживался странного распорядка дня и сейчас, возможно, был у себя.

Зайдя в дом, аббат нащупал нужную дверь и постучал. Сразу никто не ответил, однако он услышал слабое блеяние, которое – возможно – доносилось из покоев. Он постучал снова, затем попробовал открыть дверь. Она отворилась.

Темноту смягчал слабый красный свет углей в жаровне; в комнате стоял запах испортившейся пищи.

– Поэт?

Снова еле слышное блеяние – на этот раз его источник был ближе. Аббат подошел к жаровне, подтащил к себе раскаленный уголь и поджег щепку. Затем посмотрел по сторонам и содрогнулся, увидев, что комната завалена мусором. Он перенес огонь на фитиль масляной лампы и пошел осматривать покои. Прежде чем поселить сюда тона Таддео, их придется отмывать и окуривать (а возможно, еще и изгонять демонов). Вот бы заставить заняться уборкой самого Поэта-братца!..

Во второй комнате дом Пауло внезапно почувствовал, что за ним наблюдают. Он медленно огляделся.

На полке стоял кувшин с водой. Из нее на аббата смотрел глаз. Аббат кивнул, узнав его, и пошел дальше.

В третьей комнате он наткнулся на небольшую горную козу, которая стояла на высоком шкафу и жевала листья репы. Коза, урод с рождения, была лысой и в свете лампы отливала синим.

– Поэт? – негромко осведомился аббат, глядя прямо на козу и приложив руку к наперсному кресту.

– Я здесь, – ответил сонный голос из четвертой комнаты.

Дом Пауло облегченно вздохнул. Коза продолжила поедание зелени. Воистину, ужасная была мысль.

Поэт лежал на кровати; рядом стояла бутылка вина. Он раздраженно заморгал единственным здоровым глазом.

– Я спал, – пожаловался он, поправив черную повязку на глазу.

– Так вставай и немедленно отсюда убирайся. Брось свои вещи в прихожей, чтобы комнаты проветрились. Если хочешь, можешь поспать внизу, в келье конюха. А утром вычисти здесь все сверху донизу.

На секунду поэт принял оскорбленный вид, затем резко засунул руку под одеяло. Что-то схватив, он вытащил наружу кулак и задумчиво на него посмотрел.

– Кто жил в этих комнатах до меня?

– Монсеньор Лонги, а что?

– Любопытно, кто занес сюда клопов. – Поэт разжал кулак, схватил что-то пальцами, раздавил между ногтями и отбросил в сторону. – Пусть достаются тону Таддео. Мне они не нужны. Они едят меня живьем с тех самых пор, как я здесь поселился. Я хотел покинуть монастырь, но раз уж вы предложили мне мою старую келью, я с радостью…

– Я не собирался…

– …воспользуюсь вашим гостеприимством. Только до тех пор, пока не допишу книгу, разумеется.

– Какую книгу? А, не важно. Просто убери отсюда свои вещи.

– Сейчас?

– Сейчас.

– Хорошо. Больше ни одной ночи с клопами. – Поэт скатился с кровати, задержавшись, чтобы приложиться к бутылке.

– Отдай мне вино, – приказал аббат.

– Конечно. Выпейте, оно довольно приятное.

– Спасибо, ведь ты украл его из наших погребов. Тебе не приходила в голову мысль, что это вино для причастия?

– Его еще не освятили.

– Удивительно, что ты об этом подумал. – Дом Пауло забрал бутылку.

– В любом случае я его не крал. Я…

– Забудь про вино. Где ты украл козу?

– Я не крал ее, – жалобно ответил Поэт.

– Она просто… материализовалась?

– Это подарок.

– От кого?

– От доброго друга.

– Чьего доброго друга?

– Моего, господин.

– Вот это парадокс. Итак, где ты…

– От Бенджамена, господин.

Тень удивления скользнула по лицу дома Пауло:

– Ты украл козу у старого Бенджамена?

Поэт поморщился:

– Прошу вас! Я ее не крал.

– А что тогда?

– Я сочинил сонет в его честь, и тогда Бенджамен предложил взять козу в качестве подарка.

– Правду!

Поэт-братец сконфуженно сглотнул:

– Я выиграл у него козу в ножички.

– Понятно.

– Честно! Старый негодник едва не раздел меня догола, да еще и отказался играть со мной в долг. Пришлось поставить стеклянный глаз. Но потом я все отыграл.

– Убери козу из аббатства.

– Коза великолепная! Ее молоко обладает неземным ароматом и содержит субстанции. На самом деле, именно благодаря ей Старый Еврей прожил столько лет.

– Сколько лет?

– Все пять тысяч четыреста восемь.

– Я думал, что ему всего три тысячи двести… – Дом Пауло с негодованием умолк. – Что ты делал в Последнем Приюте?

– Играл в ножички со старым Бенджаменом.

– Я про… – Аббат собрался с духом. – Не важно. Главное, убирайся. А завтра верни козу Бенджамену.

– Но я выиграл ее честь по чести.

– Спорить не будем. Отведи ее на конюшню; я сам распоряжусь, чтобы ее вернули.

– Почему?

– Нам коза не нужна. Тебе тоже.

– Хо-хо, – лукаво произнес Поэт.

– И что это означало?

– Сюда едет тон Таддео, так что коза вам понадобится, уж можете быть уверены. – Поэт самодовольно усмехнулся.

– Просто убирайся, – раздраженно повторил аббат и пошел разбираться с конфликтом в подвале, где хранились Реликвии.

14

Подвал со сводчатыми потолками выкопали в ту эпоху, когда пришедшая с севера орда кочевников захватила более половины Равнин и пустыни, грабя и разрушая все деревни, которые попадались ей на пути. Реликвии, знания, доставшиеся от предков, монахи аббатства спрятали под землей, чтобы защитить бесценные тексты и от кочевников, и от так называемых «крестоносцев» еретических орденов. Те были созданы для борьбы с ордами, но стали грабить всех подряд и разжигать религиозные междоусобицы. Ни кочевники, ни военный орден святого Панкратия не оценили бы по достоинству книги аббатства; кочевники уничтожили бы их просто из любви к разрушению, а рыцари-монахи сожгли бы многие из них как «еретические» – так утверждалось в теологической доктрине Виссариона, их антипапы.

Теперь темные века, похоже, заканчивались. В течение двенадцати столетий огонек знания еле теплился в монастырях; сейчас появились умы, готовые вспыхнуть. Давным-давно, во время последней эпохи разума, некоторые гордые мыслители утверждали, что настоящее знание неуничтожимо, что идеи не умирают, что истина живет вечно. Конечно, думал аббат, в мире существовали объективные сущности, стоящий выше морали логос, или план Творца. Но это есть сущности Бога, а не человека, и таковыми они останутся, пока не обретут хотя бы несовершенного воплощения, не лягут хотя бы легкой тенью в сознание, речь и культуру человеческого общества. Ибо хотя человек изначально обладает душой, его культура не бессмертна, она может умереть вместе с расой или эпохой, и тогда рассуждения о смысле и отражении истины исчезали, и истина и смысл оставались, невидимые, только в объективном логосе Природы и неизъяснимом логосе Бога.

Реликвии наполняли древние слова, древние формулы, древние сущности. Когда прежнее, совсем не похожее на нынешнее, общество отправилось в небытие, мало из того, что от него осталось, было доступно для понимания. Определенные тексты казались такими же бессмысленными, каким бревиарий мог бы показаться шаману кочевого племени. Другие тексты сохранили определенную орнаментальную красоту или упорядоченность, намекавшую на наличие смысла – так же, как розарий мог намекнуть кочевнику о своем сходстве с ожерельем. Первые братья ордена Лейбовица пытались, пышно выражаясь, приложить вуаль Вероники к лику распятой цивилизации, и на вуали остался образ лица – еле заметный, неполный и сложный для понимания. Монахи сохранили этот образ, и теперь мир мог изучить его и попытаться интерпретировать – если бы захотел. Сами по себе Реликвии не могли возродить древнюю науку или развитую цивилизацию, ведь культуру создавали племена людей, а не пыльные фолианты; однако книги могли в этом помочь. Дом Пауло надеялся, что книги укажут направление и дадут совет новой, развивающейся науке. Однажды такое уже произошло, – утверждал достопочтенный Боэдулл в своей книге «De Vestigiis Antecesserum Civitatum»[50].

И на этот раз, подумал дом Пауло, мы напомним им, кто хранил огонь, пока мир спал. Он оглянулся, и на секунду ему показалось, что он слышит испуганное блеяние козы Поэта.

Когда аббат спускался по лестнице в подвал, то уже не мог расслышать ничего, кроме доносившегося оттуда шума. Кто-то вбивал в камень стальные стержни. Запах пота мешался с ароматом старых книг. В библиотеке кипела лихорадочная деятельность, совсем не похожая на ученые занятия. Послушники бегали с инструментами в руках, стояли группами, изучая рисунки, двигали столы, поднимали самодельные машины, раскачивали их, устанавливали на место… Хаос в свете лампад. Брат Армбрастер, библиотекарь и ректор Реликвий, стоял в удаленном алькове среди полок и, скрестив руки на груди, мрачно наблюдал за происходящим. Дом Пауло уклонился от его обвиняющего взгляда.

Брат Корноэр подошел к аббату; с его лица не сходила воодушевленная ухмылка.

– Ну, отец аббат, скоро у нас будет свет, которого не видела ни одна живая душа!

– Твои слова не лишены определенного тщеславия, брат, – ответил Пауло.

– Тщеславия, Domne? Применить ко всеобщей пользе полученные знания – это тщеславие?

– Я имел в виду твое стремление поспешно применить их, чтобы произвести впечатление на одного ученого. Ладно, не важно. Давай посмотрим на это инженерное волшебство.

Они пошли к самодельной машине. На первый взгляд, с ее помощью можно было лишь пытать пленников. Ось, служившая валом, с помощью блоков и ремней соединялась с высокой, по пояс, крестовиной. На оси рядом друг с другом сидели четыре колеса фургона. Их толстые железные шины были покрыты бороздками, а бороздки поддерживали бесчисленное множество «птичьих гнезд» из медной проволоки, которую выковал из монет кузнец в деревне Санли-Бовиц. Дом Пауло заметил, что колеса не касаются поверхности и поэтому могут свободно вращаться. Напротив шин стояли неподвижные железные бруски, словно тормоза, однако с колесами они не соприкасались. На бруски тоже была намотана проволока; Корноэр называл их «индукторными катушками».

Дом Пауло мрачно покачал головой.

– Это самое значительное достижение аббатства с тех пор, как сто лет назад у нас появился печатный станок! – гордо заявил Корноэр.

– Но будет ли машина работать? – спросил дом Пауло.

– Мой господин, я ставлю на это месяц дополнительных работ по хозяйству.

«Ты ставишь на это гораздо больше», – подумал священник, хотя вслух ничего не сказал.

– Откуда появится свет? – спросил он, снова посмотрев на странное устройство.

Монах рассмеялся:

– О, для этого у нас есть особая лампа. То, что вы видите сейчас – просто «динамо». Она производит электрическую сущность, которую будет жечь лампа.

Дом Пауло скорбно прикинул, сколько места занимает «динамо».

– А эту сущность, – пробурчал он, – нельзя извлечь из бараньего сала?

– Нет, нет. Электрическая сущность – это… Вы хотите, чтобы я вам объяснил?

– Лучше не надо. Естественные науки – не моя сильная сторона. Предоставляю заниматься ими вам, молодежи. – Аббат поспешно отступил, чтобы ему не вышибла мозги балка, которую торопливо несли двое плотников. – Скажи, если, изучив тексты эпохи Лейбовица, ты можешь построить такую машину, то почему это не сделал ни один из наших предшественников?

Монах ненадолго умолк.

– Вообще-то, – наконец ответил он, – в сохранившихся текстах нет прямых указаний на то, как построить «динамо». Скорее, эта информация подразумевается в целой подборке отрывочных текстов. Частично подразумевается. Ее нужно добывать путем дедукции. Но для этого также нужны некоторые теории, которых не было у наших предшественников.

– А у нас они есть?

– Ну да, теперь, когда у нас появились такие люди, как… – в голосе Корноэра внезапно зазвучало глубокое уважение, и, прежде чем произнести имя, он сделал паузу, – такие как тон Таддео…

– Ты закончил? – спросил аббат довольно кисло.

– До недавних пор мало кто из философов интересовался новейшими теориями в области физики. Именно работы тона Таддео… – дом Пауло снова отметил ноты уважения в его голосе, – …дали нам необходимые рабочие аксиомы. Его работа о Мобильности Электрических Сущностей, например, и Теорема о Сохранении…

– Значит, он обрадуется, увидев практическое применение его трудов. А где сама лампа, позволь узнать? Надеюсь, она не больше этого «динамо»?

– Вот, Domne, – сказал монах и взял со стола небольшой объект – подставку с двумя черными стержнями и винтом, изменявшим расстояние между ними. – Это – угольные стержни, – объяснил монах. – Древние назвали бы это «дуговой лампой». Были лампы и другого рода, но у нас материалов для их изготовления нет.

– Удивительно. А откуда приходит свет?

– Отсюда. – Монах указал на зазор между стержнями.

– Должно быть, пламя просто крошечное, – заметил аббат.

– О да, но яркое! Полагаю, что оно ярче сотни свечей.

– Не может быть!

– Поразительно, да?

– Какая глупость… – Аббат заметил, что лицо брата Корноэра перекосилось от обиды, и поспешно добавил: – …что все это время мы перебивались за счет воска и бараньего жира.

– Я тут подумал, – застенчиво признался монах, – а вдруг древние использовали подобные лампы на алтарях вместо свечей?

– Нет, – отрезал аббат. – Определенно – нет. Пожалуйста, как можно быстрее выкинь эту идею из головы и больше о ней не вспоминай.

– Конечно, отец аббат.

– Итак, где ты собирался повесить эту штуку?

– Ну… – Брат Корноэр помолчал, окинув взглядом мрачный подвал. – Пока не решил. Полагаю, ее следует разместить над столом, где будет работать… («Почему он каждый раз делает такую паузу?» – раздраженно подумал дом Пауло) …тон Таддео.

– Давай-ка спросим брата Армбрастера. – Аббат заметил, что монах вдруг расстроился. – Что такое? Вы с братом Армбрастером…

Корноэр скривился.

– Честное слово, отец аббат, – произнес он, словно извиняясь, – я ни разу не прогневался на него. О да, мы с ним обменялись парой слов, но… – Корноэр пожал плечами. – Он не хочет ничего передвигать. Бормочет про колдовство и все такое прочее. Никак его не переубедить! Он уже наполовину ослеп, читая в полутьме, – и все равно уверен, что нас бес попутал.

Дом Пауло слегка нахмурился, и они вместе подошли к алькову, откуда брат Армбрастер по-прежнему мрачно наблюдал за происходящим.

– Ну, добился своего? – сказал библиотекарь Корноэру, когда они подошли. – Когда установишь здесь механического библиотекаря, а, брат?

– Брат, мы встречаем указания на то, что такие машины действительно существовали, – зарычал изобретатель. – В описаниях «Machina analytica» есть упоминания о…

– Хватит, хватит, – вставил аббат и обратился к библиотекарю: – Тону Таддео понадобится рабочее место. Что ты предлагаешь?

Армбрастер указал большим пальцем в сторону алькова естественных наук.

– Пусть читает за лекторием, как и все остальные.

– А может, устроим ему место здесь, в зале, отец аббат? – поспешно выдвинул встречное предложение Корноэр. – Помимо стола ему потребуются абак, доска и кульман. Отгородим ширмами…

– А еще ему понадобятся наши ссылки на Лейбовица и самые ранние тексты? – перебил библиотекарь.

– Верно.

– Если ты посадишь его посередине, то ему придется много ходить взад-вперед. Редкие фолианты прикованы цепями, а цепи так далеко не дотянутся.

– Не проблема, – отмахнулся изобретатель. – Сними цепи. Все равно глупо. Еретические культы исчезли или сильно захирели, а про орден рыцарей святого Панкратия уже сто лет никто не слышал.

Армбрастер покраснел от гнева.

– О нет, – отрезал он. – Цепи никто трогать не будет.

– Но почему?

– Теперь нужно бояться не тех, кто сжигает книги, а жителей деревни. Цепи останутся на своих местах.

Корноэр повернулся к аббату и развел руки в стороны:

– Видите, господин?

– Он прав, – ответил дом Пауло. – В деревне слишком сильные волнения. Не забывай, местный совет экспроприировал нашу школу. Теперь у них есть библиотека, и жители деревни хотят, чтобы ее полки наполнили мы – желательно редкими книгами. Кроме того, в прошлом году у нас была проблема с ворами. В общем, брат Армбрастер прав. Редкие книги останутся прикованными.

– Ладно. – Корноэр вздохнул. – Значит, ему придется работать в алькове.

– Итак, где мы повесим твою чудесную лампу?

Монахи оглядели нишу, один из четырнадцати одинаковых закутков, поделенных в зависимости от темы. Альковы были обращены к центральному залу; в арке над головой на железных крюках висели тяжелые распятия.

– Ну, если он будет работать в алькове, – сказал Корноэр, – тогда нам временно придется снять распятие и повесить там лампу. Другого выхода нет…

– Язычник! – зашипел библиотекарь. – Дикарь! Святотатец! – Армбрастер воздел вверх дрожащие руки. – И да поможет мне Бог, если я не порву его на части! Когда же настанет всему этому конец? Уведите его, уведите! – Он отвернулся; его вытянутые руки по-прежнему дрожали.

Дом Пауло и сам слегка поморщился, услышав предложение изобретателя, но сейчас слова брата Армбрастера заставили его нахмуриться. Он не надеялся, что тот притворится кротким – кротость была чужда Армбрастеру, – однако его недовольство определенно усилилось.

– Брат Армбрастер, повернись, пожалуйста, – сказал аббат, глядя в спину монаха.

Библиотекарь повернулся.

– Опусти руки и говори спокойнее.

– Отец аббат, вы же слышали, что он…

– Брат Армбрастер, пожалуйста, принеси стремянку и сними распятие.

Библиотекарь побелел и, потеряв дар речи, уставился на дома Пауло.

– Это не церковь, – сказал аббат. – Размещать изображения здесь не обязательно. Похоже, здесь единственно подходящее место для лампы. Позднее, возможно, мы ее переставим. Я понимаю, что данная история привела в беспорядок твою библиотеку – и, вероятно, расстроила твое пищеварение, но мы надеемся, что все это – в интересах прогресса.

– Вы и Господа нашего заставили уступить место ради прогресса!

– Брат Армбрастер!

– Может, повесите этот колдовской свет Ему на шею?

Лицо аббата застыло:

– Я не принуждаю тебя повиноваться, брат. Зайди в мой кабинет после комплетория.

Библиотекарь увял.

– Я принесу стремянку, отец аббат, – прошептал он и побрел прочь.

Дом Пауло взглянул на Христа на потолке арки. «Ты не возражаешь?»

В желудке завязался узел. Аббат знал, что позднее за этот узел ему придется расплачиваться. Он вышел из подвала, чтобы никто не заметил его недомогания. Общине не стоит видеть, что в эти дни на него может так повлиять такая банальная неприятность.

* * *

Лампу установили на следующий день, однако дом Пауло во время испытаний оставался в своем кабинете. Дважды ему пришлось предупредить брата Армбрастера в беседе с глазу на глаз, и один раз – публично отчитать на общем собрании. И все же именно позиция библиотекаря, а не Корноэра вызывала у него большую симпатию. Он сидел за столом, сгорбившись, и ждал вестей из подвала, практически не беспокоясь о том, закончатся испытания успехом или провалом. Одну руку он засунул под хабит и поглаживал живот, словно успокаивая истеричного ребенка.

Снова внутренние судороги. Казалось, они начинались, как только угрожала возникнуть какая-то неприятность, и отступали, когда неприятность превращалась в проблему – с ней можно бороться. Однако на этот раз они не отступали.

Он понимал, что это – предупреждение. Кто-то – ангел, демон или его собственная совесть – предупреждал его о том, чтобы он опасался себя и какой-то реальности, с которой еще не столкнулся.

«И что теперь?» – подумал он, позволив себе бесшумно рыгнуть, и беззвучно попросил прощения у статуи святого Лейбовица, стоящей в похожей на усыпальницу нише в углу кабинета.

По носу святого Лейбовица ползла муха. Его глаза смотрели на нее искоса – казалось, святой требует, чтобы аббат прогнал наглое насекомое. Аббату полюбилась эта деревянная статуя двадцать шестого века. На ее лице играла необычная улыбка, и поэтому статуя не могла служить объектом поклонения. Один угол рта загибался вниз, а брови были насуплены, благодаря чему лицо приобретало довольно двусмысленное выражение. Поскольку через плечо святого была перекинута веревка палача, выражение его лица часто казалось загадочным. Возможно, это было связано с особенностями текстуры древесины, которые диктовали свои условия руке резчика. Иногда дому Пауло казалось, что образ святого создан из живого дерева. Некоторые терпеливые мастера-резчики того периода начинали работу с саженцем дуба или кедра и – потратив годы на утомительную подрезку, сдирание коры, изгибание ствола и завязывание живых ветвей в нужном положении, – превращали растущее дерево в потрясающую фигуру со сложенными или поднятыми вверх руками. Получившуюся в результате статую было очень сложно сломать или расколоть, так как большинство ее линий следовали природному расположению волокон.

Дом Пауло часто дивился тому, что деревянный Лейбовиц пережил несколько веков и несколько аббатов, его предшественников, несмотря на свою необычную улыбку. «Когда-нибудь эта усмешка тебя погубит, – предупреждал он статую… – Конечно, святые на небесах смеются, и Псалмопевец говорит, что сам Господь фыркает от смеха, однако аббат Малмедди – надутый осел, упокой Господь его душу – наверняка эту улыбку не одобрял. Как ты выжил при нем, хотел бы я знать? Кое для кого ты недостаточно набожный. Твоя улыбка… Кто из моих знакомых так ухмыляется? Мне она по душе, но… Однажды в это кресло сядет еще один хмурый пес и заменит тебя гипсовым Лейбовицем. Кротким. Таким, который не смотрит искоса на мух. И тогда тебя съедят термиты на складе. Чтобы выжить в ходе просеивания искусства, которым занимается церковь, ты должен обладать внешностью, которая понравится благонравному простаку, но при этом в тебе должна быть глубина, которая порадует разборчивого мудреца. Процесс отсеивания идет медленно, да и проверяющие меняются. Новый прелат обозревает покои в своей епархии и бурчит себе под нос: «Часть этого хлама нужно выкинуть». Обычно сито наполнено приторной ерундой, и когда старая ерунда перемалывается, в него добавляют новую. Зато остается чистое золото, и оно сохраняется надолго. Церкви удалось пережить пять веков дурновкусия святых отцов; редкие обладатели тонкого вкуса удаляли почти всю преходящую дрянь, и церковь превращалась в величественное вместилище красоты, внушавшее благоговейный страх будущим поверхностным украшателям».

Аббат обмахивал себя веером из перьев грифа, но прохлады это не приносило. Пустынный воздух выжженной пустыни за окном дыханием печи усиливал дискомфорт, который причинял ему демон или жестокий ангел, копавшийся в его внутренностях. Жара напоминала об опасности – о спятивших от солнца гремучих змеях, о грозах, собирающихся в горах, о бешеных псах и вспышках гнева. От жары судороги усиливались.

– Пожалуйста? – прошептал аббат святому, беззвучно моля его о прохладе, людской остроте ума, о большем понимании смутной угрозы. «Может, все от сыра? – подумал он. – Какой-то вязкий и зеленый… Надо было отказаться от него и выбрать более съедобную пищу».

Ну вот, начинается. Пойми, Пауло: дело не в пище для живота, а в пище для ума. Твой ум не может что-то переварить.

– Только вот что?

Деревянный святой не ответил. Порой, когда начинались судороги, а мир ложился на плечи тяжелым бременем, мозг аббата работал урывками. Сколько весит мир? Он взвешивает, а сам взвешиванию не подлежит. Иногда его весы врут. На одной чаше весов – жизнь и труд, на другой – серебро и злато. Никогда не уравновесишь. Но, безжалостный и неумолимый, он все продолжает взвешивать, причем часто теряет жизни и изредка – крупицы золота. И идет по пустыне царь, и на глазах его повязка, а в руках нечестные весы, пара шулерских костей. И на знаменах вышито «Vexilla regis»…[51]

– Нет! – зарычал аббат, отгоняя от себя видение.

«Ну конечно же!» – настаивала улыбка деревянного святого.

Поежившись, дом Пауло отвел глаза от статуи. Иногда ему казалось, что святой над ним смеется.

«Смеются ли над нами на небесах? – подумал он. – Сама святая Мэйси из Йорка – не забывай про нее, старик, – умерла от приступа смеха. Это совсем другое, она умерла, смеясь над собой. Впрочем, какая разница. – Аббат снова беззвучно рыгнул. – Кстати, во вторник – праздник святой Мэйси. Хор благоговейно смеется, исполняя аллилуйю на мессе в ее честь. «Аллилуйя, ха-ха! Аллилуйя, хо-хо!»

– «Sancta Maisie, interride pro me»[52].

И вот царь идет взвешивать книги в подвале на своих перекошенных весах… Почему «перекошенных», Пауло? И почему ты думаешь, что среди твоих Реликвий совсем нет ерунды? Даже одаренный и достопочтенный Боэдулл однажды пренебрежительно заметил, что примерно половину из найденных вещей следовало бы называть «Непостижимквии». Да, это действительно бережно сохраненные фрагменты мертвой цивилизации – но какая их часть уже превратилась в белиберду, которую сорок поколений монахов-невежд украшали ветвями оливы и херувимчиками? Мы – дети темного времени, которым взрослые вручили невразумительное послание, дабы мы заучили его наизусть и передали другим взрослым».

«Я заставил его ехать из самой Тексарканы по опасной земле, – подумал Пауло. – А теперь беспокоюсь, что то, что у нас есть, ему не пригодится».

Он снова взглянул на улыбающегося святого. «Vexilla regis inferni prodeunt». («Приближаются знамена владыки Ада»), – вспомнилась искаженная строка древней комедии. Она преследовала его, словно прилипчивая песенка.

Дом Пауло выронил веер и судорожно задышал сквозь стиснутые зубы. Безжалостный ангел выпрыгнул из засады в самом центре его тела. Во внутренностях будто орудовали горячей проволокой. Тяжелое дыхание расчистило кусочек в слое пустынной пыли на столе; запах пыли удушал. Комната стала розовой, в ней роились черные мошки. «Я не смею рыгнуть – вдруг внутри что-то оторвется, – но, мой святой покровитель, я должен. Боль есть, ergo sum[53]. Господи Иисусе, прими этот дар».

Он рыгнул, почувствовал вкус соли, позволил голове упасть на стол.

Значит, взвешивание прямо сейчас, Господи, или можно немного подождать? Впрочем, распятие всегда сейчас. Всегда сейчас, даже до Авраама, всегда сейчас. Даже до Фардентрота, сейчас. Всегда и для каждого – будешь висеть прибитый к кресту, а если сорвешься, тебя забьют до смерти лопатой, так что уж давай с достоинством, старик. По крайней мере рыгни с достоинством и, возможно, попадешь в рай – если достаточно сильно раскаешься в том, что испортил ковер…

Он долго ждал. Часть мошек умерла, а комната утратила розовый цвет, но стала мутной и серой.

Ну, Пауло, сейчас умрешь от кровоизлияния или так и будешь валять дурака?

Он вгляделся в дымку и снова нашел лицо святого. Усмешка была еле заметной – печальной, понимающей и какой-то еще. Смеется над палачом? Нет, над Stultus Maximus[54], над самим сатаной. Аббат впервые четко это увидел. В последней чаше победная усмешка. Haec commixtio[55]

Внезапно накатила сонливость. Лицо святого утонуло во тьме, но аббат продолжал слабо улыбаться ему в ответ.

* * *

Голт нашел аббата лежащим на столе. На его зубах виднелась кровь. Молодой священник постарался нащупать пульс. Дом Пауло немедленно очнулся, сел прямо и, словно во сне, властно провозгласил:

– Говорю тебе, это в высшей степени нелепо. Абсолютный идиотизм. В мире нет ничего более абсурдного.

– Что абсурдно, Domne?

Аббат покачал головой и несколько раз моргнул:

– Что?

– Я немедленно приведу брата Эндрю.

– Именно это и есть абсурд. Подойди сюда. Что тебе нужно?

– Ничего, отец аббат. Я вернусь, как только найду брата…

– Да забудь ты про врача! Ты не просто так сюда пришел. Дверь была закрыта. Закрой ее, сядь и скажи, что тебе нужно.

– Испытание прошло успешно. Я про лампу брата Корноэра.

– Садись и начинай – расскажи мне все. – Аббат одернул свое одеяние и промокнул рот салфеткой. Голова еще кружилась, но комок в животе разжался. Рассказ об испытаниях его совершенно не интересовал, однако аббат притворился, что внимательно слушает. Нужно задержать его здесь до тех пор, пока я не приду в себя и не смогу думать. Нельзя отпускать его за врачом – пока нельзя, иначе все узнают новость: старику конец. Нужно решить, безопасное ли сейчас время для того, чтобы тебе пришел конец.

15

В сущности, Хонган Ос был справедливым и добрым человеком. Пока его воины развлекались с пленниками из Ларедо, он просто смотрел и не вмешивался, но когда они привязали троих ларедцев к лошадям и дали лошадям хлыста, Хонган Ос немедленно приказал выпороть этих воинов. Ведь Хонган Ос – вождь Бешеный Медведь – славился своим милосердием. Лошадей он никогда не обижал.

– Убивать пленников – женское дело, – презрительно зарычал Бешеный Медведь на выпоротых соплеменников. – Очистите себя, чтобы вас не приняли за скво, и удалитесь из лагеря до новой луны, ибо я изгоняю вас на двенадцать дней. – И, отвечая на протестующие вопли, добавил: – А если бы лошади протащили одного из них по лагерю? Дети вождя травоедов – наши гости, и все знают, что они боятся крови, особенно крови своих соплеменников. Запомните мои слова.

– Но ведь эти – травоеды с юга, – возразил воин, указывая на искалеченных пленников. – А наши гости – травоеды с востока. Разве мы, истинный народ, не заключили договор с Востоком о том, чтобы воевать с Югом?

– Еще раз об этом заикнешься, и я отрежу твой язык и скормлю собакам! – предупредил его Бешеный Медведь. – Забудь, что вообще слышал о таких вещах.

– Много ли дней пробудут у нас травоеды, о Сын Богатыря?

– Кто знает, что на уме у фермеров? – Вождь раздраженно пожал плечами. – Их мысли совсем не такие, как наши. Они говорят, что некоторые покинут нас и отправятся через Сухие Земли в место, где живут жрецы травоедов, те, что в черных одеждах. Остальные останутся и будут говорить – но это не для твоих ушей. А теперь иди и сгорай от стыда двенадцать дней.

Вождь отвернулся, чтобы они могли незаметно скрыться, не ощущая на себе его взор. В последнее время дисциплина ослабла. В кланах росло беспокойство. Люди Равнин узнали о том, что он, Хонган Ос, пожал руки над договорным костром с посланцем из Тексарканы и что шаман отрезал у обоих ногти и волосы, чтобы сделать куклу добросовестности – для защиты от предательства с любой из сторон. Все знали, что соглашение заключено, а любое соглашение между людьми и травоедами племена считали позором. Бешеный Медведь чувствовал презрение, исходившее от молодых воинов – и ничего не мог им объяснить до тех пор, пока не пришло время.

Сам Бешеный Медведь был готов выслушать добрый совет, даже если его давал пес. Советы травоедов редко оказывались хорошими, однако его убедили послания короля травоедов с востока, который высоко ценил секретность и порицал пустую похвальбу. Если ларедцы узнают о том, что Ханнеган вооружает племена, план непременно провалится. Бешеный Медведь долго обдумывал этот совет, вызывающий у него отвращение, ведь куда приятнее и мужественнее сообщить врагу о том, что ты собираешься с ним сделать. Однако чем дольше он размышлял, тем яснее становилась заключенная в совете мудрость. Либо король травоедов – жалкий трус, либо почти так же мудр, как и истинный человек. Бешеный Медведь не решил для себя этот вопрос – но счел, что в самом совете заключена мудрость. Скрытность жизненно необходима, и пусть кто-то считает, что это качество присуще лишь женщинам. Если бы люди Бешеного Медведя знали, что доставленное им оружие – подарок Ханнегана, а не добыча, взятая в приграничных набегах, тогда Ларедо мог бы проведать об этом плане от пленников. И вот племена ворчали о том, что говорить о мире с фермерами с востока – позор, а Бешеному Медведю приходилось терпеть.

С травоедами он говорил не о мире. Это были хорошие разговоры, и они обещали добычу.

Несколько недель назад Бешеный Медведь лично повел отряд воинов на восток и вернулся с сотней лошадей, четырьмя дюжинами винтовок, несколькими бочками черного порошка, множеством пуль и одним пленником. Но даже сопровождавшие его воины не знали, что тайник с оружием подготовили для него люди Ханнегана и что пленник на самом деле – офицер кавалерии из Тексарканы, который в будущем расскажет Бешеному Медведю о тактике ларедцев. Все мысли травоедов были бесстыдными, но офицер разбирался в мыслях южных травоедов. Проникнуть в мысли Хонага Оса он не мог.

Бешеный Медведь по праву гордился своей репутацией торговца. Он обещал лишь, что не будет воевать с Тексарканой и красть скот на восточных границах – до тех пор, пока Ханнеган снабжает его оружием и припасами. Стороны поклялись у костра вести войну против Ларедо, но это отвечало природным склонностям Бешеного Медведя, и поэтому в формальном договоре необходимости не было. Союз с одним из врагов позволит ему разбираться с противниками поочередно, и когда-нибудь он вернет себе пастбища, на которых в прошлом веке поселились племена фермеров.

Когда вождь кланов въехал в лагерь, уже спустилась ночь, и над Равнинами повеяло холодом. Гости с востока, закутанные в одеяла, сидели у костра совета с тремя стариками, а любопытные дети, как обычно, глазели на чужаков из-под палаток. Всего чужаков было двенадцать; они путешествовали вместе, но четко делились на две группы, которые, похоже, едва выносили друг друга. Предводитель одной из них был сумасшедшим. Бешеный Медведь не возражал против безумия (более того, шаманы высоко ценили сумасшествие как самый существенный вид контактов со сверхъестественными силами), однако он понятия не имел, что фермеры тоже считали безумие добродетелью, достойной вождя. Этот чужак много времени проводил, копаясь в земле у русла пересохшей реки, а потом делал таинственные пометки в книжечке. Это, очевидно, был колдун, и доверять ему не следовало.

Бешеный Медведь надел церемониальные одежды из шкур волков и позволил шаману нарисовать на своем лбу тотемный знак, а затем присоединился к тем, кто сидел у костра.

– Бойтесь! – церемониально завыл старый воин, когда к костру шагнул вождь кланов. – Бойтесь, ибо Богатырь пришел к своим детям. Пресмыкайтесь, кланы, ибо его имя Бешеный Медведь – в юности он, безоружный, одолел взбесившуюся медведицу, задушил голыми руками, и было это в Северных землях…

Не обращая внимания на хвалебные речи, Хонган Ос принял из рук старухи-служанки чашку с еще теплой бычьей кровью, осушил ее и кивнул жителям Востока, которые с явным беспокойством наблюдали за этой здравицей.

– А-а-а! – сказал вождь кланов.

– А-а-а! – ответили три старика и один травоед, который посмел к ним присоединиться. Люди посмотрели на него с отвращением.

Безумец попытался отвлечь внимание от промаха, совершенного спутником.

– Скажи, – обратился он к вождю, когда тот уселся, – почему твои люди не пьют воду? Против этого возражают ваши боги?

– Кто знает, что пьют боги? – загрохотал Бешеный Медведь. – Говорят, что вода – для скота и фермеров, молоко – для детей, а кровь – для мужчин. А должно быть иначе?

Сероглазый безумец не обиделся; он пристально посмотрел на вождя, а затем кивнул одному из своих товарищей.

– «Вода для скота» – это логично. Здесь вечная засуха, поэтому скотоводы берегут свои небольшие запасы воды для животных. Любопытно, подкреплено ли это у них каким-нибудь религиозным запретом…

Его спутник скорчил гримасу и заговорил на языке Тексарканы:

– Вода! О боги, почему нам нельзя пить воду, тон Таддео? Подобная уступчивость – это уже слишком! – Он сплюнул. – Кровь! Тьфу! Она прилипает к горлу. Почему нельзя выпить хоть глоточек…

– Только после того, как мы уйдем.

– Но, тон…

– Нет! – отрезал ученый, а затем, заметив, что люди из клана нахмурились, вновь обратился к Бешеному Медведю на языке Равнин: – Мой товарищ говорил о мужественности и здоровье твоего народа. Возможно, это как-то связано с вашей пищей.

– Ха! – рявкнул вождь, затем повернулся к старухе. – Дай чужестранцу чашу красного.

Спутник тона Таддео вздрогнул, но протестовать не стал.

– О великий вождь, я хочу обратиться к тебе с просьбой, – сказал ученый. – Завтра мы продолжим наш путь на запад. Если бы нас сопровождали твои воины, это была бы честь для нас.

– Зачем?

Тон Таддео помолчал.

– Они стали бы нашими проводниками… – Он вдруг улыбнулся. – Нет, я скажу правду. Кое-кому из твоих людей не нравится наше присутствие. И хотя твое гостеприимство…

Хонган Ос заревел от смеха, запрокинув голову.

– Травоеды боятся малых кланов, – объяснил он старикам. – Опасаются, что на них нападут, как только они покинут мои палатки.

Ученый слегка покраснел.

– Не бойся, чужестранец! – усмехнулся вождь кланов. – Тебя будут сопровождать настоящие мужчины.

Тон Таддео наклонил голову, притворяясь благодарным.

– Скажи нам, – обратился к нему Бешеный Медведь, – что ты ищешь в западных Сухих Землях? Новые места для пастбищ? Говорю тебе, там их нет. Там не растет то, что ест скот, разве что совсем рядом с несколькими источниками.

– Мы не ищем новые земли, – ответил гость. – Не все мы – фермеры, ты же знаешь. Мы будем искать… – Он умолк. В языке кочевников отсутствовали слова, которыми можно было объяснить цель путешествия в аббатство святого Лейбовица. – …навыки древнего волшебства.

Один из стариков – шаман – насторожился.

– Древнее волшебство на западе? Там никаких волшебников нет. Или ты про тех, что в черных одеждах?

– Про них.

– Ха! И какую же магию там можно найти? Их гонцов так легко поймать, что это даже не интересно. Правда, под пытками они держатся хорошо… Какому колдовству у них можно научиться?

– Ну, лично я с тобой согласен, – сказал тон Таддео, – но говорят, что в одном из их жилищ хранятся тексты… э-э… заклинания великой силы. Если это правда, то, очевидно, черные одежды просто не знают, как их применять.

– А они позволят тебе увидеть их секреты?

Тон Таддео улыбнулся:

– Надеюсь. Они больше не смеют их прятать. Но в случае необходимости мы их заберем.

– Смелые слова, – фыркнул Бешеный Медведь. – Похоже, фермеры отважнее своих сородичей – хотя и кроткие по сравнению с настоящими людьми.

Ученый, который уже достаточно наслушался оскорблений, решил лечь спать пораньше.

Солдаты остались у костра, чтобы обсудить с Хонганом Осом войну, которая неизбежно должна была начаться. Тона Таддео война ничуть не заботила. Политические устремления его невежественного кузена были очень далеки от его собственных интересов по возрождению знаний в темном мире – за исключением тех случаев, когда покровительство монарха оказывалось полезным.

16

Старый отшельник стоял на краю столовой горы и смотрел, как по пустыне в его сторону движется пылинка. Отшельник что-то жевал, бормотал себе под нос и беззвучно усмехался, подставив лицо ветру. Его усохшую кожу выжгло солнце, а кустистая борода была в желтых пятнах. Единственная одежда, если не считать сандалий и бурдюка из козьей шкуры, состояла из соломенной шляпы и набедренной повязки из грубой ткани, похожей на мешковину.

Вскоре пылинка прошла через деревню Санли-Бовиц и двинулась по дороге, которая вела мимо горы.

– А! – фыркнул отшельник. Его глаза уже начали гореть. – «Умножению владычества его и мира нет предела на его престоле и в царстве его».

Словно трехногий кот, двинулся он вниз по руслу сухого ручья, скользил и перепрыгивал с камня на камень, помогая себе посохом. Поднятая им в ходе стремительного спуска пыль высоко взмыла в воздух и рассеялась.

У подножия столовой горы отшельник скрылся в зарослях мескита, сел и стал ждать.

Вскоре он услышал, как ленивой рысью кто-то скачет верхом, и тогда подкрался к дороге, чтобы выглянуть из-за кустов. Из-за поворота появился пони, окутанный тонким облаком пыли. Отшельник выбежал на тропу и вскинул руки к небу.

– Эгей! – крикнул он. Пони остановился, а отшельник бросился вперед, схватил поводья и с волнением вгляделся в человека, сидевшего в седле.

На секунду его глаза вспыхнули:

– «Ибо младенец родился нам – Сын дан нам…» – Затем взволнованность сменилась печалью: – Это не Он!

Всадник сбросил капюшон и рассмеялся. На лице отшельника отразилось узнавание:

– А, это ты… Я думал, ты уже умер. Что ты здесь делаешь?

– Возвращаю твое блудное чадо, Бенджамен. – Дом Пауло потянул за поводок, и к пони подошла синеголовая коза. Увидев отшельника, она заблеяла и натянула веревку. – Решил заглянуть к тебе в гости.

– Это животное принадлежит Поэту, – пробурчал отшельник. – Он честно выиграл ее в азартной игре – хотя и отчаянно жульничал. Отведи ее к нему и послушай моего совета – не вмешивайся в мирские обманы, которые тебя не касаются. Всего хорошего.

– Постой, Бенджамен. Забери козу, или она достанется какому-нибудь крестьянину. Я не допущу, чтобы она бродила по аббатству и блеяла в церкви.

– Это не коза, – сварливо заметил отшельник. – Это тварь, которую увидел твой пророк, и она создана для того, чтобы на ней ездили женщины. Предлагаю тебе проклясть ее и прогнать в пустыню. Однако обрати внимание – у нее раздвоены копыта, и она жует жвачку.

Улыбка аббата погасла:

– Бенджамен, неужели ты снова заберешься на этот холм, даже не сказав «привет» старому другу?

– Привет, – отозвался Старый Еврей и с негодованием пошел дальше. Сделав несколько шагов, он остановился и бросил взгляд через плечо. – Не надо так обижаться. С тех пор как ты в прошлый раз дал себе труд прийти сюда, минуло пять лет, «старый друг». Ха!

– Так вот оно что! – пробормотал аббат. Он спешился и торопливо зашагал за Старым Евреем. – Бенджамен, Бенджамен, я бы пришел, но у меня не было свободного времени.

Отшельник остановился:

– Ладно, Пауло, раз уж ты здесь…

Внезапно они рассмеялись, а затем обнялись.

– Все нормально, старый ворчун, – сказал отшельник.

– Я ворчун?

– Ну, я, наверное, тоже становлюсь брюзгой. Последнее столетие выдалось непростым.

– Значит, кидаешь камни в послушников, которые приходят поститься в пустыне? – Аббат посмотрел на отшельника с притворным упреком.

– Только мелкие камушки.

– Жалкий старый крендель!

– Да будет тебе, Пауло. Один из них когда-то принял меня за моего дальнего родственника – человека по имени Лейбовиц. Он думал, что я ниспослан, чтобы доставить ему сообщение – или же так решил кто-то другой из твоих лодырей. Я не хочу, чтобы это повторилось, поэтому иногда швыряю в них камушками. Ха! Не допущу, чтобы меня вновь приняли за этого родича, тем более, он мне уже не родня.

– За кого принял? – озадаченно спросил священник. – За святого Лейбовица? Да ладно, Бенджамен! Это уж слишком.

– Принял меня за моего дальнего родственника по имени Лейбовиц, и поэтому я бросаю в них камешки, – насмешливо пропел Бенджамен.

Дом Пауло был окончательно сбит с толку.

– Святой Лейбовиц умер дюжину веков назад. Как он мог… – Аббат недоверчиво вгляделся в старого отшельника. – Бенджамен, только не рассказывай мне сказки. Ты ведь не прожил двенадцать ве…

– Чушь! – повскликнул Старый Еврей. – Я и не говорил, что это произошло двенадцать столетий назад. Это было всего шесть веков назад – значительно позже кончины твоего святого, вот почему я возмутился. Конечно, в те времена ваши послушники были более набожными и легковерными. Того, кажется, звали Фрэнсис. Бедняга. Позднее я похоронил парня и сказал людям в Новом Риме, где он закопан. Вот как вы получили его останки.

Аббат во все глаза смотрел на старика, пока они шли через заросли мескита к источнику, ведя за собой пони и козу. Фрэнсис? – подумал он. Фрэнсис. Достопочтенный Фрэнсис Джерард из Юты? Предание гласило, что именно ему некий паломник однажды открыл, где в деревне находится старое убежище. Но это было еще до того, как там появилась деревня, примерно шестьсот лет назад… И теперь старый хрыч утверждает, что тот паломник – он? Иногда Пауло спрашивал себя, где Бенджамен узнал столько об истории аббатства, чтобы выдумывать подобные россказни? Возможно, от Поэта.

– Тогда, разумеется, я занимался совсем другим, – продолжал Старый Еврей, так что подобную ошибку легко объяснить.

– Совсем другим?

– Я странствовал.

– Почему ты думаешь, что я поверю в эту чушь?

– Хм! Поэт мне верит.

– Не сомневаюсь! Поэт, разумеется, никогда не поверит в то, что достопочтенный Фрэнсис встретил святого, ведь это было бы суеверием. Скорее Поэт решит, что тот встретил тебя – шестьсот лет назад. Довольно логичное объяснение, да?

Бенджамен сухо усмехнулся, опустил протекающую чашку из коры в колодец, вылил ее содержимое в бурдюк и снова набрал воды. Вода была мутной и кишела какими-то ползучими тварями – совсем как поток сознания Старого Еврея. «Может, его подводит память?» – подумал аббат. Если не считать бредовой мысли о том, что он старше Мафусаила, старый Бенджамен Элеазар выглядел довольно разумным – в особом, ироническом смысле.

– Пить хочешь? – предложил отшельник, протягивая чашку.

Дом Пауло подавил в себе дрожь и одним глотком выпил мутную жидкость, чтобы не обидеть отшельника.

– Ты не очень привередлив, да? – спросил Бенджамен, критически разглядывая его. – Сам-то я к ней не прикасаюсь. – Он похлопал по бурдюку. – Это для животных.

Аббат поперхнулся.

– А ты сдал, – произнес Бенджамен. – Бледный, словно сыр, и совсем худой.

– Я болел.

– У тебя и вид больной. Идем в мою хижину – если, конечно, одолеешь подъем.

– Все в порядке. Вчера со мной приключилась небольшая неприятность, и наш врач велел мне отдыхать. Ха! Если бы не прибытие важного гостя, я бы и внимания не обратил на его слова. Но он скоро приедет, и поэтому я отдыхаю. И это весьма утомительно.

Пока они брели по сухому руслу, Бенджамен с ухмылкой взглянул на друга и покачал седой головой.

– Ехать верхом десять миль по пустыне – это отдых?

– Для меня – да. И, кроме того, я хотел с тобой повидаться.

– А что скажут жители деревни? – насмешливо спросил Бенджамен. – Они решат, что мы помирились, и это повредит репутации нас обоих.

– Ну, на рынке за наши репутации и так давали немного, верно?

– Верно, – признал Бенджамен, однако загадочно добавил: – Пока.

– Все еще ждешь, Старый Еврей?

– Разумеется! – отрезал отшельник.

Дважды они останавливались, чтобы отдохнуть, а когда достигли плато, у аббата уже кружилась голова, и он опирался на тощего отшельника. В груди Паоло горел слабый огонь, предостерегая от дальнейших нагрузок, однако прежние яростные спазмы не повторялись.

Завидев незнакомца, стадо синеголовых коз-мутантов скрылось в зарослях мескита. Странным образом столовая гора казалась более зеленой, чем окружавшая ее пустыня, хотя никакого источника влаги не было видно.

– Сюда, Пауло. В мой особняк.

Лачуга Старого Еврея состояла из одной комнаты. Через зазоры в каменной кладке стен задувал ветер. Хлипкая крыша походила на лоскутное одеяло из жердей, охапок ветвей, соломы и козьих шкур. На большом плоском камне, установленном на невысокой колонне у двери, краской кто-то вывел надпись на иврите:


Гимн Лейбовицу

Размер надписи и ее очевидная попытка что-то прорекламировать заставили аббата Пауло улыбнуться.

– Что тут сказано, Бенджамен? Много клиентов привлекает эта надпись?

– Ха! А что тут должно быть сказано? Надпись гласит: «Здесь починяют палатки».

Священник недоверчиво фыркнул.

– Ладно, сомневайся, сколько хочешь. Но тогда ты точно не поверишь в то, что написано с другой стороны.

– Которая обращена к стене?

– Естественно, которая обращена к стене.

Колонна стояла рядом с порогом, поэтому плоский камень и стену отделял узкий зазор. Пауло низко наклонился и прищурился. Разглядеть надпись ему удалось не сразу. На обратной стороне камня действительно было выведено небольшими буквами:


Гимн Лейбовицу

– Ты когда-нибудь этот камень разворачиваешь?

– Разворачиваю? Думаешь, я спятил? В наше-то время?

– Что тут сказано?

– Хмм-хммм! – Отшельник пожевал губами. – Давай, заходи – ты, кто не может читать с обратной стороны.

– Мне немного мешает стена.

– Стена всегда мешает, верно?

Священник вздохнул:

– Ладно, Бенджамен, я знаю, что тебе было велено написать «на косяках дома твоего и на двери». Но только ты мог додуматься до того, чтобы развернуть надпись лицом вниз.

– Лицом внутрь, – поправил его отшельник. – Пока в Израиле есть палатки, которые нуждаются в починке… Но довольно подшучивать друг над другом – сначала тебе нужно отдохнуть. Я принесу молока, а ты расскажешь мне о том посетителе, который тебя тревожит.

– Если хочешь, в моей сумке есть вино, – сказал аббат, с облегчением падая на гору шкур. – Но о тоне Таддео я бы предпочел не говорить.

– А, об этом.

– Ты слышал про тона Таддео? Скажи, каким образом тебе удается знать обо всем и обо всех, не спускаясь с горы?

– Что-то вижу, что-то слышу, – загадочно ответил отшельник.

– И что ты о нем думаешь?

– Я его не видел. Полагаю, он принесет муки. Родовые, возможно, но все-таки муки.

– Родовые муки? Ты в самом деле думаешь – как кое-кто утверждает, – что у нас будет новый Ренессанс?

– Хмм-хмм…

– Перестань таинственно ухмыляться, Старый Еврей, и поделись своим мнением. Наверняка оно у тебя есть. Оно всегда у тебя есть. Чего ты мнешься? Разве мы не друзья?

– Отчасти, отчасти. Но у нас есть и разногласия.

– Какое отношение наши разногласия имеют к тону Таддео и Ренессансу, который мы оба хотим увидеть? Тон Таддео – светский ученый и очень далек от наших разногласий.

Бенджамен выразительно пожал плечами.

– Разногласия, светские ученые, – повторил он, швыряя слова, словно яблочные огрызки. – В разное время определенные люди называли меня «светским ученым», и порой за это меня сажали на кол, побивали камнями и сжигали.

– Ну, ты ведь никогда… – Священник умолк и нахмурился. Снова это безумие. Бенджамен подозрительно поглядывал на него, а его улыбка померкла: «Теперь он смотрит на меня, словно я – один из Них, кем бы ни были эти “Они”, заставившие его искать одиночества. Сажали на кол, побивали камнями и сжигали? Или это “я” означало “мы” в смысле “я, мой народ”?»

– Бенджамен, я – Пауло. Торквемада мертв. Я родился семьдесят с небольшим лет назад и довольно скоро умру. Я любил тебя, старик, и хочу, чтобы во мне ты видел Пауло из Пекоса и никого больше.

Бенджамен заколебался. Его глаза увлажнились.

– Иногда я… забываю…

– Иногда ты забываешь, что Бенджамен – всего лишь Бенджамен, а не весь Израиль.

– Никогда! – отрезал отшельник, и его глаза снова загорелись. – Три тысячи двести лет я… – Он умолк и плотно сжал губы.

– Почему? – прошептал аббат почти благоговейно. – Почему ты решил в одиночку нести бремя своего народа и его прошлого?

Взгляд отшельника предупреждающе вспыхнул, затем Бенджамен издал сдавленный звук и опустил голову, закрыв лицо ладонями.

– Ты ловишь рыбу в мутной воде.

– Прости.

– Это бремя… возложили на меня другие. – Он медленно поднял взгляд. – Должен ли я был отказаться?

Священник втянул в себя воздух. Какое-то время в хижине слышался только свист ветра. «В его безумии есть что-то божественное!» – подумал дом Пауло. В наше время еврейская община рассеялась; возможно, Бенджамен пережил своих детей или каким-то образом стал изгоем. Старый израильтянин мог много лет провести в скитаниях, ни разу не встретив соплеменников. Возможно, старик убедил себя в том, что он – последний, один и единственный, и поэтому перестал быть Бенджаменом и стал Израилем. В его сердце поселилась история пяти тысяч лет – уже не древняя история, а история его жизни. Его «я» стало противоположностью имперскому «мы».

«Но я тоже – часть единства, – подумал дом Пауло, – часть сообщества и непрерывности. Мир ненавидит и моих людей. Однако для меня существует четкая граница между собой и народом. А вот для тебя, старый друг, она почему-то размылась. Бремя, которое возложили на тебя другие? И ты его принял? Каким же весом оно, должно быть, обладает? Каким оно стало бы для меня? Я – монах-христианин и священник и, следовательно, отвечаю перед Богом за поступки и дела каждого монаха и священника, который когда-либо ходил по этой земле после Христа – а также за свои собственные».

Пауло содрогнулся и покачал головой.

Он раздавит хребет, этот груз. Он слишком тяжел для любого человека – кроме Христа. Если тебя проклинают за веру – это уже тяжкое бремя. Нести на себе печать проклятия возможно – но принять еще и нелогичность, лежащую в основе проклятия, нелогичность, которая призывала человека к ответу не только за свои действия, но за действия каждого его сородича или единоверца? Принять еще и это – как пытался сделать Бенджамен?

Нет, нет.

И все же его собственная вера говорила дому Пауло, что бремя существует и существовало со времен Адама – бремя, возложенное на людей дьяволом, насмешливо крикнувшему человеку: «Человек!»

«Человек!» – призывая к ответу за дела всех с самого начала; бремя, лежащее на каждом еще до выхода из утробы матери, бремя первородного греха. Пусть глупец это отрицает. Тот же глупец, не протестуя, а с огромным восторгом принял другое наследство – славу, добродетель, триумф и достоинство предков, которые сделали его «храбрым и благородным по праву рождения» – при том, что лично он пальцем о палец не ударил, чтобы заслужить это наследство, и оно досталось ему лишь потому, что он родился человеком. Протест он приберег для унаследованного бремени, которое сделало его «виновным и изгнанником по праву рождения»; чтобы не слышать приговора, он затыкает уши. Вера говорила Пауло, что его от бремени избавил тот, чье изображение висело на распятии над алтарем. Хотя след от бремени никуда не исчез, нести его много легче, чем первородное проклятие. Бенджамен, последний еврей, искал иного и сейчас сидел в одиночестве на вершине горы, каялся в грехах за весь Израиль и ждал Мессию. И ждал, и ждал, и…

– Благослови тебя Господь, храбрый глупец. И даже мудрый глупец.

– Хммм-хммм! Мудрый глупец! – передразнил отшельник. – Ты всегда любил парадоксы и тайны, да, Пауло? То, что не противоречит самому себе, тебе не интересно? Ты непременно должен искать Троицу – в Едином, жизнь – в смерти, мудрость – в глупости. В противном случае ты найдешь слишком много здравого смысла.

– Бенджамен, осознание ответственности – это мудрость. Но думать о том, что ты способен нести бремя в одиночку – глупость.

– Не безумие?

– Отчасти – возможно. Храброе безумие.

– Тогда я открою тебе маленький секрет. Я с самого начала знал, что не в силах нести это бремя – с тех самых пор, как Он снова призвал меня. Но, может, мы говорим о разных вещах?

Священник пожал плечами:

– Ты назовешь это бременем избранного, я – бременем первородного греха. В любом случае подразумеваемая ответственность одна и та же, хотя мы говорим о ней по-разному и яростно спорим о смысле слов, которыми обозначаем то, что словами объяснить невозможно – ибо это можно выразить только абсолютным молчанием сердца.

Бенджамен усмехнулся:

– Ну, я рад, что ты в конце концов это признал – даже если ты сказал лишь то, что на самом деле ничего не сказал.

– Не смейся, нечестивец.

– Ты всегда плел столько словес, строя хитроумную защиту твоей Троицы, хотя Он и не нуждался в ней до того, как ты получил Его у меня в виде Единого Бога. Да?

Священник покраснел.

– Вот! – завопил Бенджамин, прыгая на месте. – Наконец-то тебе захотелось о чем-то поспорить. Ха!.. Ладно. Я и сам много говорю, хотя никогда не уверен в том, что Он и я имеем в виду одно и то же. Винить тебя не в чем; наверное, разбираться с Тремя сложнее, чем с Одним.

– Старый кактус-богохульник! А я так хотел узнать твое мнение о тоне Таддео и том, что затевается.

– Зачем тебе мнение бедного старого затворника?

– Затем, Бенджамен Элеазар бар-Иешуа, что если годы ожидания Того-Кто-Не-Грядет и не подарили тебе мудрость, то, по крайней мере, сделали тебя прозорливым.

Старый Еврей закрыл глаза, обратил лицо к потолку и хитро улыбнулся.

– Оскорбляй меня, – насмешливо произнес он, – брани, провоцируй, донимай… Знаешь, что я скажу?

– Ты скажешь: «Хмм-хмм!»

– Нет! Я скажу, что Он уже здесь. Один раз я уже видел Его – мельком.

– Что? Ты о ком? О тоне Таддео?

– Нет! Более того, я не стану пророчить, пока ты, Пауло, не расскажешь о том, что именно тебя тревожит.

– Ну, все началось с лампы брата Корноэра…

– Лампы? Ах да, Поэт упоминал о ней. Он пророчил, что она не будет работать.

– Поэт ошибся, как обычно. По крайней мере, так мне сообщили. Сам я испытаний не видел.

– Значит, она работала? Великолепно. И что дальше?

– Я начал размышлять. Насколько близко мы подошли к краю пропасти? Или к берегу? Электрические сущности в подвале… Ты понимаешь, сколько всего изменилось за последние двести лет?

* * *

Вскоре священник уже рассказывал о своих страхах, а отшельник, мастер по ремонту палаток, терпеливо слушал – пока солнечные лучи не стали протекать сквозь отверстия в западной стене, создавая сияющие дорожки в пыльном воздухе.

– Бенджамен, с тех пор как погибла предыдущая цивилизация, Реликвии составляли область нашей особой компетенции. И мы сохранили их. Но сейчас я чувствую себя сапожником, который пытается продавать сапоги в деревне сапожников.

Отшельник улыбнулся:

– Все получится, если сделать особые, лучшие башмаки.

– Боюсь, на этот метод уже предъявляют права светские ученые.

– Тогда бросай шить сапоги, пока не разорился.

– Это выход, – признал аббат. – Однако думать о нем неприятно. Тысячу двести лет мы были крошечным островком в океане тьмы. Сохранение Реликвий – неблагодарное дело, однако нам оно кажется священным. Это наша единственная работа в миру, мы всегда были книгобандистами и запоминателями, и мне сложно думать о том, что задача скоро будет выполнена, что необходимость в нас исчезнет. Почему-то я не могу в это поверить.

– И поэтому пытаешься превзойти остальных «сапожников», создавая странные штуковины в своем подвале?

– Я должен признать, что это похоже на правду…

– Что еще ты сделаешь, пытаясь опередить светских ученых? Построишь летающую машину? Возродишь Machina analytica? Или, может, перешагнешь через их головы и обратишься к метафизике?

– Ты стыдишь меня, Старый Еврей. Ты знаешь, что мы прежде всего монахи Христа, и подобные занятия – для других, а не для нас.

– Я не пытался тебя пристыдить. Не удивлюсь, если монахи Христа создали бы летающую машину – хотя, по-моему, им следовало бы создать машину молящуюся.

– Негодяй! Плохую услугу я оказываю своему ордену, доверяясь тебе.

Бенджамен ухмыльнулся:

– Я тебе не сочувствую. Книги, которые вы храните, может, и посерели от старости, но их написали дети этого мира, и они же заберут их у вас. Вы с самого начала зря полезли в это дело.

– А! Вот теперь ты хочешь пророчествовать!

– Вовсе нет. «Солнце скоро зайдет» – пророчество? Нет, просто утверждение, основанное на вере в последовательность событий. Дети этого мира тоже последовательны, поэтому я утверждаю, что они впитают в себя все, что ты можешь предложить, заберут у тебя твою работу, а затем объявят тебя старой развалиной. И наконец, вообще перестанут обращать на тебя внимание. Вы сами во всем виноваты. Я дал вам Книгу, и вы должны были ею ограничиться. А теперь вам нужно считаться с последствиями своего вмешательства.

Отшельник говорил легкомысленно, однако дом Пауло с тревогой понял, что предсказание очень похоже на его собственные страхи, и это опечалило его еще больше.

– Не слушай меня, – сказал Бенджамен. – Я ничего не буду прорицать, пока не увижу твое устройство или не взгляну на тона Таддео – а он, кстати, уже начинает меня интересовать. Если надеешься получить мой совет, то дождись, пока я не изучу подробности новой эры.

– Ты никогда не заходишь в аббатство и, значит, никогда не увидишь лампу.

– Я не одобряю твою чудовищную стряпню.

– И не увидишь тона Таддео, ведь он придет с противоположной стороны. Если будешь осматривать уже родившуюся эру, то предсказывать ее рождение будет поздно.

– Чепуха. Изучать утробу, в которой находится будущее, вредно для ребенка. Я подожду – и тогда уже произнесу пророчество о том, что оно родилось, и что оно не то, которое я ожидал.

– Вот это оптимизм! Так чего ты ждешь?

– Того, кто однажды воззвал ко мне громким голосом.

– Воззвал?

– «Выступи!»

– Что за вздор!

– Хмм-хмм! Если честно, я не очень-то верю, что Он придет, но мне было сказано ждать… – старик пожал плечами, – и я жду. – Его сверкающие глаза превратились в узкие щелки. – Пауло, проведи этого тона Таддео мимо подножия столовой горы, – с жаром сказал он.

Аббат отшатнулся от него в притворном ужасе:

– Ты! Гроза послушников и пилигримов! Я пришлю тебе Поэта-братца! – и пусть он набросится на тебя и обретет покой навеки. Провести тона мимо твоего логова!.. Возмутительно!

Бенджамен снова пожал плечами:

– Хорошо, оставим мою просьбу. Но будем надеяться, что на этот раз тон – на нашей стороне, а не на стороне других.

– Других?

– Манассии, Кира, Навуходоносора, фараона, Цезаря, Ханнегана Второго… продолжать? Самуил предупреждал нас о них. Они становятся еще опаснее, когда рядом мудрецы в оковах, которые дают им советы. И это все, что я тебе скажу.

– Ну, Бенджамен, того, что я от тебя услышал, мне хватит еще лет на пять, так что…

– Оскорбляй меня, брани, провоцируй…

– Прекрати. Я ухожу, старик. Уже поздно.

– И что? Готово ли экклезиастическое брюхо к поездке?

– Ты про мой желудок?.. – Дом Пауло прислушался к себе и обнаружил, что уже несколько недель не чувствовал себя столь комфортно. – Конечно, там все кувырком, – пожаловался он. – А как еще могло быть после твоих речей?

– Верно – Эль-Шаддай милосерден, но Он и справедлив.

– Счастливо оставаться, старик. Когда брат Корноэр заново изобретет летающую машину, я отправлю сюда послушников, чтобы они сбрасывали на тебя камни.

Друзья обнялись. Старый Еврей проводил аббата до края столовой горы и встал, закутавшись в таллис, тонкая ткань которого резко контрастировала с дерюгой набедренной повязки. Священник спустился к тропе и поехал обратно к аббатству. Хилая фигура Бенджамена, произносящего молитву, выделялась на фоне закатного неба.

– Memento, Domine Gomnium famulorum tuorum[56], – прошептал аббат в ответ и добавил: – И пусть он наконец выиграет стеклянный глаз Поэта в ножички. Аминь.

17

– Могу сказать с определенностью: война будет, – сказал посланец из Нового Рима. – Все силы Ларедо стянуты на Равнины. Бешеный Медведь снялся с лагеря. Конница кочевников ведет непрекращающиеся бои. Однако с юга Ларедо угрожает штат Чихуахуа, и поэтому Ханнеган готовится послать войска Тексарканы на берега Рио-Гранде – чтобы помочь Ларедо «защитить» границу. С полного одобрения ларедцев, конечно.

– Король Горальди – болван! – сказал дом Пауло. – Разве его не предупредили о предательстве Ханнегана?

Посланец улыбнулся:

– Дипломатическая служба Ватикана уважает государственные тайны – если мы их узнаем. Чтобы нас не обвинили в шпионаже, мы всегда осторожно…

– Его предупредили? – повторил вопрос аббат.

– Конечно. Горальди сказал, что папский легат лжет, и обвинил церковь в попытке расколоть союз Святого возмездия, чтобы усилить власть папы. Этот идиот даже передал Ханнегану слова легата.

Дом Пауло поморщился и присвистнул.

– И что сделал Ханнеган?

Посланец помедлил.

– Наверное, я вправе вам это сообщить: монсеньор Аполлон под арестом. Ханнеган конфисковал его бумаги. В Новом Риме поговаривают о том, чтобы объявить интердикт против всей Тексарканы. Конечно, Ханнеган уже навлек на себя отлучение ipso facto, но его подданных это, похоже, мало беспокоит. Вы же знаете: восемьдесят процентов населения все равно принадлежат к тому или иному культу, а католицизм правящего класса всегда был показным.

– Значит, теперь еще и Марк, – печально прошептал аббат. – А что тон Таддео?

– Я не совсем понимаю, как он собирается пересечь Равнины, чтобы в него не всадили несколько пуль из мушкета. Теперь ясно, почему он не хотел отправляться в путь. Но что с ним сейчас, господин аббат, я не знаю.

Дом Пауло страдальчески нахмурился.

– Если из-за нашего отказа прислать материалы его убьют…

– Не беспокойтесь, Ханнеган о своих заботится. Я уверен, что тон сюда доберется.

– Насколько я понимаю, мир очень много потеряет, лишившись его… Но скажи, почему тебя отправили сообщить нам о планах Ханнегана? Мы же в Денверской империи, и я не понимаю, как все это повлияет на нас.

– О, я рассказал вам лишь самое начало. Ханнеган намерен объединить весь континент. Приструнив Ларедо, он прорвет блокаду, из-за которой у него были связаны руки, а потом выступит против Денвера.

– Разве не придется ему везти припасы для армии через земли кочевников? Это же невозможно.

– Да, и вот почему следующий ход неизбежен. Равнины – естественный географический барьер. Если бы они не были заселены, Ханнеган мог бы не беспокоиться о безопасности своих западных границ. Однако сейчас все государства, соседствующие с Равнинами, вынуждены держать на границах войска для сдерживания кочевников. Единственный способ подчинить себе Равнины – взять под контроль обе полосы плодородной земли – на востоке и на западе.

– И все равно, – возразил монах, – кочевники…

– Ханнеган разработал поистине дьявольский план. Воины Бешеного Медведя легко справятся с кавалерией Ларедо, но не с чумой скота. Племена Равнин еще не знают, что армия ларедцев взяла с собой несколько сотен больных коров, чтобы те смешались со стадами кочевников. Это придумал Ханнеган. В результате начнется голод, и тогда легко удастся посеять раздор между племенами. Мы, конечно, не знаем всех подробностей, но цель всего этого – создать легион кочевников, который вооружит Тексаркана, во главе с вождем-марионеткой, верным Ханнегану. Этот легион пройдет по землям к западу от гор, и тогда первый удар примет на себя именно ваш край.

– Но почему? Ханнеган вряд ли считает варваров надежными союзниками и надеется на то, что они будут в состоянии удержать империю – после того как закончат ее калечить!

– Тем не менее мощь племен будет ослаблена, а Денвер – разбит. И тогда Ханнеган подберет осколки.

– Для чего? Не богатая будет империя…

– Зато защищенная со всех сторон. Тогда у него появятся новые возможности атаковать на востоке или северо-востоке. Конечно, все его планы еще могут рухнуть. Однако в любом случае велика вероятность того, что в не самом отдаленном будущем эти земли будут захвачены. В течение нескольких ближайших месяцев необходимо предпринять шаги для защиты аббатства. Мне поручено обсудить с вами вопрос сохранности Реликвий.

Дом Пауло почувствовал, что тьма сгущается. Двенадцать столетий спустя у мира появилась небольшая надежда – и тут пришел неграмотный князь во главе орды варваров…

– Тысячу лет мы обороняли эти стены, – прорычал он, ударив кулаком по столу, – и если нужно, продержимся еще столько же. Аббатство три раза было в осаде во время наступления орды кочевников и еще один раз во время схизмы Виссариона. Мы защитим книги. Мы давно их охраняем.

– Господин аббат, на этот раз появился новый источник опасности.

– И какой же?

– Изобилие пороха и картечи.

* * *

Праздник Успения прошел, а вестей об отряде из Тексарканы не было. Священники аббатства в частном порядке начали служить мессы по паломникам и путешественникам. Дом Пауло вообще перестал завтракать. Монахи шептались между собой, что он наложил на себя епитимью за то, что вообще пригласил ученого сейчас, когда на Равнинах всем грозит опасность.

На сторожевых башнях постоянно дежурили часовые, и сам аббат часто поднимался на стену, чтобы посмотреть на восток.

В праздник святого Бернарда, вскоре после вечерни, один послушник сообщил о том, что видел вдали тонкий столб пыли, но уже темнело, и больше никто не смог его разглядеть. Вскоре пропели комплеторий и Salve Regina[57], однако у ворот так никто и не появился.

– Это мог быть разведчик, – предположил настоятель Голт.

– Это мог быть плод воображения брата-стражника, – возразил дом Пауло.

– Но если они встали лагерем всего милях в десяти в той стороне…

– То мы бы увидели с башни их костер. Ночь сегодня ясная.

– И все же, Domne, когда взойдет луна, стоило бы отправить всадника…

– И у него будет прекрасный шанс получить по ошибке пулю. Если это в самом деле они, то наверняка всю дорогу держали пальцы на курках, особенно по ночам. Подождем до рассвета.

На следующий день, ближе к полудню, с востока прибыл ожидаемый конный отряд. Дом Пауло на стене аббатства моргал и близоруко щурился, пытаясь разглядеть что-нибудь среди горячей и сухой земли. Пыль, поднятая копытами лошадей, отлетала к северу. Отряд остановился для переговоров.

– Кажется, я вижу человек двадцать-тридцать, – пожаловался аббат, раздраженно потирая глаза. – Неужели их в самом деле так много?

– Приблизительно, – ответил Голт.

– Как же мы обо всех позаботимся?

– Вряд ли мы будем заботиться о тех, на ком волчьи шкуры, господин аббат, – сухо отозвался молодой священник.

– Волчьи шкуры?

– Кочевники, господин.

– Все на стены! Закрыть ворота! Опустить щит! Достать…

– Подождите, Domne, не все из них кочевники.

– Вот как? – Дом Пауло повернулся, чтобы посмотреть снова.

Переговоры завершились. Люди помахали друг другу руками, и группа разделилась на две части. Отряд побольше галопом поскакал на восток. Оставшиеся всадники посмотрели ему вслед, затем шагом направились к аббатству.

– Шесть или семь человек, некоторые в форме, – пробормотал аббат, когда они подъехали поближе.

– Уверен, что это тон и его отряд.

– Вместе с кочевниками? Хорошо, что я не позволил тебе отправить всадника. Что они делали в компании с кочевниками?

– Похоже, что те были их проводниками, – мрачно заметил отец Голт.

– Какое проявление добрососедства со стороны льва – возлечь рядом с агнцем!

Всадники подъехали к воротам. Дом Пауло сглотнул сухой комок.

– Нужно их встретить, святой отец, – вздохнул он.

Когда священники спустились со стены, путники уже остановились недалеко от двора аббатства. Один всадник отделился от остальных, выехал вперед, спешился и предъявил свои бумаги.

– Дом Пауло из Пекоса, аббат?

Аббат поклонился.

– Tibi adsum[58]. Приветствую тебя от имен святого Лейбовица, тон Таддео. Я приглашаю тебя в аббатство от его имени, от имени сорока поколений, которые ждали твоего появления. Будь как дома. Мы служим тебе. – Слова шли от самого сердца; эти слова он приберегал много лет, ожидая подобного момента. Услышав, что собеседник что-то буркнул в ответ, дом Пауло медленно поднял взгляд.

На мгновение они посмотрели друг другу в глаза, и аббат почувствовал, что тепло быстро уходит. Глаза ученого были серые, холодные, словно лед. Ищущий, скептический, голодный и гордый взгляд. Ученый разглядывал священника словно безжизненную диковину.

Пауло горячо молился о том, чтобы этот момент стал мостом, перекинутым через пропасть в двенадцать столетий; он молился о том, чтобы с его помощью последний ученый-мученик прежней эпохи мог пожать руку завтрашнему поколению. Пропасть действительно существовала – это было очевидно. Внезапно аббат почувствовал, что совсем не соответствует этому времени, что он застрял где-то на песчаной отмели реки Времени и что моста никогда и не существовало.

– Идем, – мягко сказал он. – Брат Висклер позаботится о лошадях.

Когда дом Пауло разместил гостей и вернулся в кабинет, улыбка на лице деревянной статуи святого непостижимым образом напомнила ему ухмылку старого Бенджамена Элеазара. «Дети этого мира последовательны».

18

– «Теперь, так же, как и во времена Иова, – начал брат-чтец, стоявший за кафедрой в трапезной. – Когда сыны Божии пришли и встали перед Господом, сатана также был среди них. И Господь сказал ему: “Откуда пришел ты, сатана?”.

И был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господом; между ними пришел и сатана. И сказал Господь сатане: “Откуда ты пришел?” И отвечал сатана Господу и сказал, как и встарь: “Я ходил по земле и обошел ее”. И сказал Господь сатане: “Обратил ли ты внимание твое на князя Имярек, раба Моего Иова? Ибо он человек простой и честный, удаляющийся от зла и любящий мир”. И отвечал сатана Господу и сказал: “Разве даром богобоязнен Иов? Разве Ты не благословил его землю великим богатством и не сделал его великим среди народов? Но простри руку Твою и уменьши всего, что у него, – благословит ли он Тебя?” И сказал Господь сатане: “Вот, все что у него, в руке твоей; умали это”. И отошел сатана от лица Господня и вернулся в мир. А князь Имярек не был подобен святому Иову, ибо когда в стране его началась смута, и когда люди его стали беднее, чем раньше, когда он увидел, что враг его стал сильнее, князь испугался, перестал верить в Бога и подумал так: “Ударю первым, иначе враг одолеет меня, даже не доставая меч из ножен”».

– «И так случилось в те времена, – продолжал брат-чтец, – что князи Земли ожесточили сердца свои против Закона Божьего, и гордыня их была беспредельна. И каждый из них думал, что лучше уничтожить все, чем покориться воле других князей. Ибо могучие мужи Земли не сражались между собой за верховную власть над всеми; скрытностью, предательством и обманом хотели править они, а войны страшились и дрожали при мысли о ней; ибо Господь допустил, чтобы мудрецы, жившие в те времена, нашли способы уничтожить сам мир, и дал в их руки меч архангела, которым был повержен Люцифер, дабы простой народ и князья убоялись Бога и уничижили себя перед Всевышним. Но они не уничижились. И сказал сатана одному князю: “Не бойся применить меч, ибо мудрецы солгали тебе, сказав, что тем самым ты уничтожишь мир. Не слушай совета слабых, ибо они боятся тебя и служат врагам твоим, мешая тебе. Нанеси удар, и тогда станешь царем над всеми”. И князь послушал совета сатаны, и призвал всех мудрецов своей страны, и повелел дать ему совет о том, как уничтожить врага, не навлекая гнев на свое собственное государство. Но большинство мудрецов ответило: “Повелитель, это невозможно, ибо твои враги также обладают мечом, который мы дали тебе, и его жар подобен адскому пламени и ярости солнца, от которого его зажгли”. “Тогда сделайте мне другой, чтобы он был в семь раз жарче преисподней”, – приказал князь, который был надменнее самого фараона. И многие из них ответили: “Нет, повелитель, не проси нас об этом; ибо даже дым такого огня, если мы разожжем его для тебя, погубит многих”. И князь разгневался, услышав их ответ, и заподозрил, что они хотят предать его, и послал к ним шпионов своих, дабы те искушали их и вступали с ними в споры. Вследствие чего мудрецы устрашились. Часть из них изменила свои ответы, чтобы не навлечь на себя гнев князя. Трижды он спрашивал их, и трижды они отвечали: “Нет, повелитель, даже твои люди погибнут, коли сделаешь так”. Но один из волхвов был подобен Иуде Искариоту, и речи его были лукавы, и, предав своих братьев, он убедил весь народ не бояться демона Радиацию. Князь послушался этого лжемудреца, которого звали Блакенет, и приказал шпионам очернить многих волхвов перед народом. Испугавшись, менее мудрые из волхвов стали советовать князю так, чтобы он был доволен. И сказали они: “Оружие применить можно, только не превышай такой-то предел, иначе все неизбежно погибнут”. И князь сокрушил новым огнем грады врагов своих, и три дня и три ночи его великие катапульты и металлические птицы обрушивали на них свой гнев. Над каждым городом взошло солнце, ярче солнца небесного, и сразу же тот город усыхал и плавился, словно воск в пламени, и жители его останавливались на улицах, а их кожа дымилась, и они вспыхивали подобно хворосту, который бросили на раскаленные угли. А когда ярость солнца стихала, с небес раздавался великий гром, словно от удара великого тарана – ПИК-А-ДОН – и окончательно сокрушал город. Всю землю накрыли ядовитые миазмы, и по ночам она сияла от остаточного пламени и проклятия остаточного пламени, из-за которого кожа покрывалась коростой, волосы выпадали и кровь умирала в венах. Смрад, поднявшийся с Земли, достиг небес. Подобно Содому и Гоморре была Земля и развалины на ней, даже в стране того князя, ведь его враги стали мстить и в свою очередь обрушили на его города огонь. Смрад после этой бойни крайне оскорбил Господа, и сказал Он князю Имяреку: “КАКУЮ ЖЕРТВУ ТЫ ПРИНЕС МНЕ? ЧТО ЭТО ЗА ЗАПАХ, КОТОРЫЙ ПОДНИМАЕТСЯ НАД МЕСТОМ СОЖЖЕНИЯ? СЖЕГ ЛИ ТЫ ЖЕРТВЕННЫХ ОВЕЦ ИЛИ КОЗ – ИЛИ ПРИНЕС В ЖЕРТВУ ТЕЛЬЦА?” Но князь не ответил Ему, и Бог сказал: “ТЫ ПРИНЕС В ЖЕРТВУ СЫНОВЕЙ МОИХ”. И Господь убил его вместе с предателем Блакенетом, и на Земле начался мор, и люди впали в безумие и побили камнями мудрецов и властителей – тех, кто еще остался. Но жил в то время человек по имени Лейбовиц, который в юности своей подобно святому Августину любил мудрость мирскую более, чем мудрость Бога. Увидев, что великие знания, хоть и добрые, не спасли мир, раскаялся он перед Господом и вскричал…»

Аббат резко постучал по столу, и монах, читавший древний текст, немедленно умолк.

– И это – единственное описание, которое у вас есть? – спросил тон Таддео у аббата, улыбаясь плотно сжатыми губами.

– Текст существует в нескольких версиях, которые незначительно отличаются друг от друга. Никто точно не знает, какая страна нанесла первый удар – да и неважно уже. Текст, который только что читал брат-чтец, был создан через несколько десятилетий после смерти святого Лейбовица. Вероятно, это одна из первых историй, записанных после того, как писать вновь стало безопасно. Автор – молодой монах, который сам не был свидетелем разрушений; о них он узнал со слов последователей святого Лейбовица, первых запоминателей и книгобандистов. Он любил подражать стилю Святого Писания. Вряд ли где-то существует совершенно точное изложение Огненного Потопа. Ни один человек не мог составить цельную картину такого огромного события.

– В какой стране жил князь по имени Имярек и этот человек Блакенет?

Дом Пауло покачал головой.

– Даже автор повествования в этом не уверен. С тех пор, как это было написано, у нас накопилось достаточно данных, и теперь мы знаем, что к моменту холокоста таким оружием обладали даже некоторые меньшие правители. Описанная им ситуация произошла не в одной стране. Вероятно, таких Имяреков и Блакенетов было целое множество.

– Я, конечно, слышал подобные легенды. Очевидно, что произошло нечто ужасное, – сказал тон Таддео, а затем резко добавил: – Но когда я смогу изучить… как вы это называете?

– Реликвии.

– Да. – Он вздохнул и рассеянно улыбнулся, глядя на стоящую в углу статую святого. – Завтра – не слишком рано?

– Можете начать хоть сейчас, если угодно, – ответил аббат. – У вас полная свобода действий.

* * *

В подвале царил полумрак; горели свечи, взад и вперед расхаживали немногочисленные монахи-ученые в темных одеждах. Брат Армбрастер с мрачным видом изучал записи в лужице света от лампы в своем закутке под лестницей, и еще одна лампа горела в алькове Теологии морали, где фигура в рясе склонилась над древней рукописью. После заутрени большая часть сообщества трудилась на кухне, в классной комнате, в саду, в конюшне и канцелярии. Обычно библиотека пустовала до позднего вечера, когда наступало время lectio devina[59]. Однако в то утро здесь было относительно многолюдно.

Три монаха стояли в тени за новой машиной, держа руки спрятанными в рукавах и наблюдая за четвертым монахом, который стоял у основания лестницы. Тот терпеливо глядел наверх, на пятого монаха, стоявшего на площадке и смотревшего на вход на лестницу.

Брат Корноэр, словно встревоженный родитель, предавался размышлениям относительно своего аппарата. Когда не осталось ни одного провода, за который можно было бы подергать, и ни одного изменения, которое можно было бы внести, а затем отменить, он пошел в альков Естественной теологии, чтобы скоротать время за чтением. И если в мозгу Корноэра и возникла мысль о том, что грядет его личный триумф, то монах-изобретатель никак это не выдал. С тех пор как сам аббат не потрудился присутствовать на демонстрации, брат Корноэр не ждал аплодисментов и даже победил в себе желание укоризненно поглядывать на дома Пауло.

Негромкий свист на лестнице снова встревожил подвал, хотя ранее уже несколько раз была ложная тревога. Очевидно, никто не сообщил прославленному тону о том, что в подвале его инспекции ожидает чудесная машина. Очевидно, что если о ней вообще упоминали в разговоре с ним, то ее важность была сведена к минимуму.

На этот раз предупреждающий свист оказался не напрасным. Монах, который следил с верхней части лестницы, повернулся и торжественно поклонился пятому монаху, стоявшему на площадке внизу.

– In principio Deus[60], – негромко сказал он.

Пятый монах повернулся и поклонился четвертому, который ждал у основания лестницы.

– Caelum et terram creavit[61], – прошептал он в свою очередь.

Четвертый монах повернулся к третьему, стоявшему у машины.

– Vacuus autem erat mundus[62], – сообщил он.

– Cure tenebris in superficie profundorum[63], – хором произнесла группа.

– Ortus est Dei Spiritus supra aquas[64], – сказал брат Форбор и, звякнув цепями, вернул свою книгу на полку.

– Gratias Creatori Spiritui[65], – отозвалась вся его команда.

– Dixitque Deus: «FIAT LUX»[66], – повелительно произнес изобретатель.

Те, кто дежурил на лестнице, спустились и заняли свои места. Четыре монаха встали на «беговой дорожке». Пятый монах склонился над динамо-машиной. Шестой залез на стремянку и сел на верхней ступеньке, стукнувшись головой о сводчатый потолок. Он натянул маску из зачерненного с помощью дыма маслянистого пергамента, чтобы защитить глаза, а затем на ощупь нашел лампу и ее винт. Брат Корноэр тем временем нервно следил за ним снизу.

– Et lux ergo facta est[67], – сказал монах, найдя винт.

– Lucem esse bonam Deus vidit[68], – обратился изобретатель к пятому монаху.

Пятый монах со свечой в руке нагнулся, чтобы в последний раз осмотреть щеточные контакты.

– Et secrevit lucem a tenebris[69], – сказал он наконец, продолжая урок.

– Lucem appellavit «diem», – хором отозвалась команда на беговой дорожке, уперевшись плечами в балки крестовины, – et tenebras «noctes»[70].

Оси заскрипели и застонали. Динамо-машина из колеса фургона начала вращаться, ее негромкое жужжание превратилось в стон, а затем, пока монахи напрягали все силы, кряхтя от натуги, усилилось до визга. Страж машины с тревогой следил за тем, как спицы колеса расплываются от скорости, превращаясь в пленку.

– Vespere occaso[71], – начал он, а затем сделал паузу, чтобы облизнуть два пальца и прикоснуться к контактам. Щелкнула искра. – Lucifer! – завопил он, отскакивая назад, а затем, запинаясь, добавил: – Ortus est et primo die[72].

– КОНТАКТ! – крикнул брат Корноэр, когда дом Пауло, тон Таддео и его секретарь стали спускаться по лестнице.

Монах на стремянке ударил по дуге. Раздалось резкое «пффф!» – и подвал затопил ослепительный свет, которого не видели уже двенадцать столетий.

Группа остановилась на лестнице. Тон Таддео, ахнув, пробормотал проклятие на своем родном языке и сделал шаг назад. Аббат, который не наблюдал за испытаниями лампы и не верил фантастическим рассказам о ней, умолк на полуслове. Секретарь на секунду замер от страха, а затем бросился бежать, крича: «Пожар!».

Аббат перекрестился.

– Я понятия не имел… – прошептал он.

Ученый, взяв себя в руки, оглядел подвал, увидел беговую дорожку и монахов, налегавших на балки. Его взгляд проследовал вдоль проводов, заметил монаха на стремянке, оценил значение динамо-машины из колеса.

– Невероятно! – выдохнул тон.

Монах у лестницы смиренно поклонился. Все объекты в комнате отбрасывали острые, как лезвие ножа, тени, а огоньки свечей в потоке бело-голубого света казались размытыми.

– Яркий, словно тысяча факелов, – прошептал ученый. – Должно быть, это древняя… Нет! Немыслимо!

Он, преодолев потрясение, двинулся вниз по лестнице, остановился рядом с братом Корноэром и с любопытством взглянул на него. Ничего не трогая, не задавая вопросов, обошел машину, изучил динамо, провода, саму лампу.

– Не могу поверить…

Аббат взял себя в руки и спустился.

– Освобождаю тебя от обета молчания, – шепнул он брату Корноэру. – Поговори с ним. Я… немного ошеломлен.

Монах просиял:

– Вам нравится, господин аббат?

– Чудовищно, – прошипел дом Пауло.

Лицо изобретателя вытянулось.

– Как можно так обращаться с гостем! Помощник тона сошел с ума от страха. Я в ужасе!

– Ну да, свет довольно яркий.

– Адски яркий! Иди, побеседуй с ним, пока я придумаю, как лучше извиниться.

Но ученый, видимо, уже сделал выводы из своих наблюдений и быстро направился к ним. Его лицо казалось напряженным, слова – отрывистыми.

– Лампа с электричеством… Как вам удалось столько веков ее прятать? Лучшие умы тщетно разрабатывали теорию… – Он судорожно выдохнул и попытался взять себя в руки – словно жертва чудовищного розыгрыша. – Почему вы ее скрывали? Узрели в ней какой-то религиозный символ?.. И что… – Он умолк в полном замешательстве и покачал головой.

– Вы не понимаете, – слабо возразил аббат, хватая за руку брата Корноэра. – Ради Бога, брат, объясни!

Однако бальзама, исцеляющего уязвленную профессиональную гордость, не изобрели ни в то время, ни в любую другую эпоху.

19

После прискорбного происшествия в подвале аббат стремился всеми возможными способами загладить вину. Тон Таддео вроде бы не злился и даже попросил прощения у хозяев за свои скоропалительные выводы – после того как изобретатель устройства объяснил ученому, что машину создали недавно. Но извинение еще больше убедило аббата в том, что он совершил серьезный промах. Светоч науки оказался в положении альпиниста, который залез на «непокоренную» вершину и обнаружил, что на ней выбиты инициалы его соперника.

Если бы тон не настоял (с твердостью, вероятно, проистекавшей из смущения), что этот свет превосходен и годится даже для внимательного изучения старых, ставших хрупкими от времени документов, то аббат немедленно приказал бы вынести лампу из подвала. Но тон Таддео заявил, что она ему нравится. Когда выяснилось, что для ее работы необходимы усилия не менее четырех послушников, ученый стал умолять, чтобы лампу убрали – но тут уж Пауло в свой черед настоял на том, чтобы она осталась на месте.

Так ученый начал свои исследования в аббатстве, не забывая о том, что трое послушников трудятся на беговой дорожке, а четвертый рискует ослепнуть, поправляя дуговой разрядник. Тем временем Поэт без устали слагал жестокие стихи о демоне Конфузе и его немыслимых делах во имя раскаяния.

Несколько дней тон с помощником изучали саму библиотеку – хроники монастыря, не являющиеся Реликвиями, – словно, оценив пригодность устрицы, они могли рассчитать вероятность того, что в ней находится жемчужина. Однажды брат Корноэр обнаружил помощника тона на коленях в трапезной, и на секунду ему показалось, что тот как-то по-особому молится перед изображением Девы Марии над дверью. Иллюзию развеяло громыхание инструментов. Помощник положил плотницкий уровень на порог и измерил углубление, которое за несколько веков проделали сандалии монахов.

– Мы ищем способы определения дат, – ответил он на вопрос Корноэра. – Это неплохое место для определения стандартной скорости износа – здесь легко оценить поток движения. Три приема пищи в день на человека с того дня, как были уложены камни трапезной.

Корноэр невольно восхитился основательностью ученых; их действия его интриговали.

– В записях архитекторов аббатства нет пробелов. Там точно указано, когда именно возведена каждая постройка. Почему бы вам не сэкономить время?

Помощник невинно посмотрел на него снизу вверх.

– Мой господин говорит так: «Найол лишен дара речи и потому никогда не лжет».

– Найол?

– Один из богов природы, которым поклоняются те, кто живет на Ред-Ривер. Это, конечно, метафора. Объективные данные – вот высшая инстанция. Хронисты могут солгать, но природа на это неспособна. – Он заметил выражение лица монаха и быстро добавил: – Я вас ни в чем не обвиняю. Просто у тона принцип: полагаться исключительно на объективные данные.

– Потрясающая идея, – пробурчал Корноэр и наклонился, чтобы взглянуть на сделанный помощником тона набросок – рисунок углубления в полу в разрезе. – Ну надо же! Такую линию брат Маджек называет кривой нормального распределения. Странно.

– Ничего странного. Вероятность того, что шаг отклонится от центральной линии, обычно соответствует функции с нормальным распределением.

– Я позову брата Маджека, – завороженно произнес Корноэр.

Интерес аббата к действиям гостей аббатства был менее эзотерическим.

– Зачем, – требовательным тоном спросил он у Голта, – они делают подробные рисунки наших укреплений?

– Я ничего об этом не слышал, – удивленно ответил настоятель. – Вы хотите сказать, что тон Таддео…

– Нет. Офицеры, которые с ним прибыли. Они действуют весьма методично.

– Как вы об этом узнали?

– Мне рассказал Поэт.

– Поэт! Ха!

– К сожалению, на этот раз он говорил правду. Ему удалось стащить один из их рисунков.

– Можно посмотреть?

– Нет, я заставил Поэта его вернуть. Но мне это не нравится. У меня дурное предчувствие.

– Полагаю, Поэт потребовал заплатить ему за эти сведения?

– Как ни странно – нет. Тон Таддео ему сразу не понравился. С тех пор как они прибыли, он постоянно что-то бурчит себе под нос.

– Поэт всегда бурчит.

– Да, но только сейчас он настроен серьезно.

– Зачем, по-вашему, им эти рисунки?

Пауло мрачно скривился:

– Аббатство – хорошая цитадель. Ее ни разу не взяли ни в ходе штурма, ни после осады. Возможно, они восхищены ею как профессионалы. Будем считать так, пока не убедимся в обратном.

Отец Голт задумчиво посмотрел на восток, где простиралась пустыня.

– Если армия пойдет в поход на запад через равнины, ей, вероятно, понадобится оставить где-то здесь гарнизон, прежде чем двигаться на Денвер. – Он призадумался, и на его лице отразилась тревога. – А у нас уже готовая крепость!

– В том-то и дело.

– По-вашему, их прислали сюда шпионить?

– Нет! Вряд ли сам Ханнеган хоть раз слышал про нас. Но они здесь, и они офицеры и поэтому невольно смотрят по сторонам, и в их головах появляются разные идеи. Весьма вероятно, что теперь Ханнеган про нас узнает.

– Что вы намерены предпринять?

– Пока не решил.

– Может, поговорите об этом с тоном Таддео?

– Офицеры – не его слуги. Они всего лишь эскорт, защита. Что он может сделать?

– Он – родственник Ханнегана и обладает влиянием.

Аббат кивнул:

– Постараюсь как-нибудь затронуть эту тему. Но сначала понаблюдаем за тем, что происходит.

Через нескольких дней тон Таддео завершил исследования устрицы и, по-видимому, удостоверившись в том, что это – не обман, сосредоточил свое внимание на жемчужине. Задача оказалась непростой.

Были изучены горы документов – точнее, копий документов. Цепи звенели и лязгали, когда с полок снимали драгоценные книги. В тех случаях, когда оригинал был частично поврежден или испорчен, ученые не решались доверять интерпретации и зрению копировщика. Подлинные рукописи, относившиеся к эпохе Лейбовица, доставали из герметичных бочек и особых погребов, куда их отправляли на бесконечно долгое хранение.

Помощник тона накопил кипы заметок. Через пять дней тон Таддео стал работать быстрее и стал похож на голодную гончую, взявшую след вкусной дичи.

– Великолепно! – Настроение его переходило от ликования к веселой недоверчивости. – Фрагменты текста, написанного физиком двадцатого века! Даже уравнения друг другу не противоречат.

Корноэр заглянул ему через плечо:

– Я их видел, но вообще ничего не понял. А это важная тема?

– Пока не знаю. Математика прекрасная, прекрасная! Смотри, вот эта штука под знаком радикала похожа на функцию двух производных, но на самом деле представляет собой целое множество производных.

– Каким образом?

– Индексы превращаются в развернутое выражение, причем автор заявляет, что это линейный интеграл. Или вот – простое на вид выражение, однако его простота обманчива. Очевидно, оно символизирует не одно, а целую систему уравнений – в очень сокращенной форме. Я два дня не мог понять, что автор думал об отношениях – не просто одних величин к другим, но об отношении между системами. Понятия не имею, какие физические величины здесь задействованы, но изощренность математики просто… просто бесподобна! Если это мистификация, то чрезвычайно талантливая, а если нет, то нам невероятно повезло. Я непременно должен увидеть самую раннюю копию этого документа.

Брат-библиотекарь застонал, когда еще одну запечатанную свинцом бочку выкатили из хранилища. Армбрастера не удивил тот факт, что ученый-мирянин всего за два дня разгадал загадку, которая лежала здесь дюжину веков. Для хранителя Реликвий каждый открытый бочонок означал уменьшение срока жизни документов, и потому монах не скрывал неодобрительного отношения ко всему происходящему. Для брата-библиотекаря, делом жизни которого было сохранение книг, сами они существовали прежде всего для того, чтобы их можно было навечно законсервировать. Использование книг было побочным свойством, которого следовало избегать, если оно угрожало сроку их существования.

Аббат с облегчением вздыхал, наблюдая, как изначальный скептицизм тона тает с каждым новым фрагментом научного текста до-Потопного периода. Ученый не делал никаких заявлений относительно цели своих исследований, но работал четко, будто следуя намеченному плану. Чувствуя приближение некоей зари, дом Пауло решил предложить петуху насест – на случай, если тот ощутит в себе порыв объявить о начале нового дня.

– Общину заинтересовали ваши труды, – сказал он ученому. – Хотелось бы узнать о них, если вы не против. Конечно, мы наслышаны о ваших теоретических изысканиях, однако для большинства из нас это слишком сложный предмет. Вы не могли бы рассказать нам что-нибудь об этом в общих чертах, так, чтобы было понятно неспециалисту? Община ворчит на меня за то, что я не пригласил вас выступить с лекцией, но я подумал, что вы захотите сперва здесь освоиться. Поэтому если вы не…

Взгляд тона, казалось, стиснул череп аббата штангенциркулем и измерил его шестью разными способами. Тон с сомнением улыбнулся:

– Вы хотите, чтобы я объяснил нашу работу самыми простыми словами?

– Да, пожалуйста, если возможно.

– В том-то все и дело. – Таддео рассмеялся. – Необученный человек читает статью о естественной науке и думает: «Ну почему автор не мог объяснить это попроще?» Ему невдомек, что текст, который он пытался прочесть, уже написан наиболее простым языком – для этой темы. Более того, натурфилософия в значительной мере – всего лишь процесс лингвистического упрощения, попытка изобрести язык, где половина страницы с уравнениями выражает идею, которую нельзя изложить менее чем на тысяче страниц так называемого «простого» языка. Я ясно выражаюсь?

– Думаю, да. Раз уж вы выражаетесь ясно, то, быть может, расскажете нам именно об этом аспекте? Если конечно, это предложение не является преждевременным – в той части, в которой оно касается вашей работы с Реликвиями.

– Мы уже довольно четко представляем себе, куда движемся и с чем должны здесь работать. Чтобы закончить работу, разумеется, потребуется еще немало времени. Фрагменты нужно сложить вместе, а ведь они даже не принадлежат к одной и той же картинке. Пока непонятно, что нам удастся узнать, однако вполне понятно, что узнать не удастся. Я рад сообщить, что мы не теряем надежды, и не против того, чтобы рассказать о работе в общих чертах, но… – Он пожал плечами.

– Что вас тревожит?

– Только неуверенность в моей аудитории. Я бы не хотел оскорбить религиозные чувства, – слегка смущенно ответил тон.

– Разве ваша работа не относится к области натурфилософии? К физике?

– Разумеется. К сожалению, для многих людей картина мира окрашена в религиозные… ну, то есть…

– Но если ваш объект исследования находится в физическом мире, то как вы можете кого-то оскорбить? Особенно в нашей общине. Мы долго ждали момента, когда мир снова проявит к себе интерес. Я рискую показаться гордецом, однако все же хотел бы заметить, что прямо здесь, в монастыре, есть несколько довольно умных исследователей естественных наук. Брат Маджек и брат Корноэр…

– Корноэр! – Тон осторожно посмотрел на дуговую лампу и отвел взгляд, мигая. – Я не понимаю!

– Вы про лампу? Вы, несомненно…

– Нет, нет, не про лампу. Лампа довольно проста, нужно было лишь отойти от потрясения, что она на самом деле работает. На бумаге она должна работать – если допустить наличие разных неопределяемых величин и угадать некие недоступные данные. Однако стремительный переход от туманной гипотезы к действующей модели… – Тон нервно кашлянул. – Я не понимаю самого Корноэра. Это устройство… – он помахал указательным пальцем, указывая на динамо-машину, – это прыжок через двадцать лет предварительных экспериментов, начиная с понимания принципов. Корноэр же обошелся без предварительных этапов. Вы в чудесное вмешательство верите? Я – нет, но вот реальный случай такого вмешательства. Колеса от фургона!.. – Он рассмеялся. – А чего бы он добился, будь в его распоряжении механическая мастерская? Я не понимаю, почему такой человек сидит взаперти в монастыре.

– Возможно, это вам должен объяснить брат Корноэр, – ответил дом Пауло, изо всех сил стараясь подавить холодную нотку в своем голосе.

– Ну да… – Воображаемый штангенциркуль тона Таддео снова принялся измерять старого священника. – Если вы в самом деле считаете, что никто не обидится, услышав нетрадиционные идеи, то я был бы рад обсудить нашу работу. Только учтите, что она может войти в противоречие с укоренившимися предрас… с устоявшимся мнением.

– Отлично! Это будет просто замечательно.

Они договорились о времени, и дом Пауло почувствовал облегчение, уверенный, что в ходе свободного обмена идеями пропасть между монахом-христианином и мирянином, исследователем природы, уменьшится. Корноэр уже этому поспособствовал, разве не так? Больше общения, а не меньше – вот лучший способ борьбы с трениями. И тогда мутная завеса сомнений, недоверия и нерешительности рассеется. Тон увидит, что его хозяева не столь уж упрямые реакционеры, как он подозревал.

Пауло устыдился своих прежних страхов. «Господь, будь терпелив с глупцом, действующим из лучших побуждений!» – взмолился он.

– Только не забывайте офицеров и их наброски, – напомнил ему Голт.

20

Стоя за лекторием в трапезной, чтец нараспев произносил объявления. В свете свечей белели лица множества монахов, которые неподвижно стояли за своими табуретами и ждали, когда начнется ужин. Голос чтеца гулко звучал в трапезной, высокие своды которой терялись в мрачных тенях над островками света на деревянных столах.

– Его преподобие отец аббат приказал объявить, что на сегодняшнюю вечернюю трапезу правило воздержания отменяется. Как вы, возможно, знаете, у нас будут гости. Всем монахам и послушникам дозволено присутствовать на сегодняшнем пиру в честь тона Таддео и его спутников. Разрешено есть мясо. Говорить во время трапезы – тихо! – не возбраняется.

В рядах послушников раздались негромкие звуки, похожие на подавленные крики радости. Блюда еще не принесли, однако вместо обычных мисок с кашей появились большие подносы – и этот намек на пиршество разжег аппетиты. Знакомые кувшины для молока остались в кладовой, а их место заняли лучшие чаши для вина. По полу разбросали розы.

Аббат остановился в коридоре и подождал, пока монах закончит читать. Он посмотрел на стол, накрытый для себя, отца Голта, почетного гостя и его спутников. Очевидно, на кухне просчитались. На столе восемь приборов. Три офицера, тон со своим помощником и два священника – это семь. Неужели отец Голт пригласил брата Корноэра сесть вместе с ними?..

Чтение объявлений закончилось, и дом Пауло вошел в трапезную.

– Flectamus genua[73], – произнес чтец.

Ряды монахов в рясах по-военному четко преклонили колена, и аббат благословил свою паству.

– Levate[74].

Монахи встали. Дом Пауло занял место за особым столом и оглянулся на дверь.

Голт должен был привести гостей. Раньше пищу приезжим подавали в гостевом домике, а не в трапезной, чтобы монахам не приходилось делить с ними свою скудную трапезу.

Когда пришли гости, аббат поискал взглядом брата Корноэра. Монаха с ними не было.

– Зачем восемь приборов? – шепнул он отцу Голту, когда они заняли свои места.

Голт с непроницаемым выражением лица пожал плечами.

Ученый сел по правую руку от аббата, остальные разместились ближе к концу стола, оставив место слева от аббата пустым. Он повернулся, чтобы пригласить Корноэра, однако чтец приступил к проскомидии раньше, чем дом Пауло поймал взгляд монаха.

– Oremus[75], – сказал аббат, и ряды монахов поклонились.

Во время молитвы кто-то тихо проскользнул на место слева от аббата. Дом Пауло нахмурился, но не поднял взгляд, чтобы установить личность виновника.

– …et Spiritus Sancti, Amen[76].

– Sedete[77], – провозгласил чтец, и монахи стали рассаживаться.

Аббат неодобрительно повернулся к человеку слева от него.

– Поэт!..

Нежная фиалка экстравагантно поклонилась.

– Добрый вечер, господа, ученый тон, именитые гости, – торжественно произнес Поэт с улыбкой. – Что у нас на ужин? Жареная рыба и мед в сотах в честь воскрешения, которое предстоит нам? Или вы, господин аббат, наконец-то зажарили мэра деревни?

– Кое-кого я действительно хотел бы зажарить…

– Ха! – молвил Поэт и учтиво повернулся к ученому. – Тон Таддео, здесь превосходно готовят! Вам следует чаще к нам присоединяться. Полагаю, в гостевом домике вас кормили только жареными фазанами и скучной говядиной. Стыд и позор! Надеюсь, что брат-повар сегодня готовил с обычным пылом. Ах… – Поэт потер руки и с голодным видом усмехнулся. – Может, сегодня нам подадут ложную свинину и маис а-ля монах Джон?

– Звучит заманчиво, – сказал ученый. – А что это?

– Жирный броненосец с обжаренной кукурузой, сваренные в ослином молоке. Обычное воскресное блюдо.

– Поэт! – рявкнул аббат и добавил, обращаясь к тону: – Прошу прощения. Его сюда не приглашали.

Ученый оглядел Поэта с отстраненным любопытством.

– Не извиняйтесь. У милорда Ханнегана тоже есть шуты, такая разновидность людей мне знакома.

Поэт вскочил с табурета и низко поклонился тону.

– Господин, позвольте вместо этого мне извиниться за аббата! – вскричал он с чувством.

Все ждали, что Поэт продолжит свой глупый розыгрыш. Однако он лишь пожал плечами, сел и проткнул вилкой кусок дымящейся птицы на тарелке, которую поставил перед ними послушник. Затем оторвал у птицы ножку и с удовольствием впился в нее зубами.

– Вы поступили правильно, не приняв мои извинения от его имени, – сказал он наконец тону.

Ученый покраснел.

– Прежде чем я выброшу тебя отсюда, червь, – сказал Голт, – давай замерим глубину твоего грехопадения.

Поэт немного пожевал, задумчиво качая головой.

– Да, пал я довольно глубоко, – признался он.

«Когда-нибудь Голт озвереет», – подумал дом Пауло.

Но настоятель, очевидно, был взбешен и хотел довести этот случай ad absurdum, чтобы найти повод сокрушить глупца.

– Проси прощения, Поэт, – приказал он. – И одновременно оправдай свои действия.

– Брось, отец, брось, – торопливо сказал Пауло.

Поэт благосклонно взглянул на аббата.

– Ничего, милорд, – ответил он. – Я совсем не против за вас извиниться. Вы извиняетесь за меня, я извиняюсь за вас – не правда ли, подходящий способ проявить милосердие и добрую волю? Никто не должен извиняться за себя – ведь это так стыдно.

Реплики Поэта, похоже, позабавили только офицеров. Очевидно, чтобы создать иллюзию юмора, хватало и ожидания шутки, и фигляр мог вызвать смех у публики жестом или выражением лица – вне зависимости от того, что он сказал. Тон Таддео сухо ухмылялся – так смотрят на скверный номер с дрессированным животным.

– Итак, – продолжал Поэт, – если бы вы позволили мне служить вашим скромным помощником, милорд, вам никогда не пришлось бы публично признавать свои ошибки. Мне, вашему Оправдывающемуся Ходатаю, вы могли бы поручить, например, повиниться перед высокими гостями за существование клопов. А перед клопами – за внезапные перемены в рационе.

Аббат поборол в себе желание раздавить пальцы на босой ноге Поэта каблуком сандалии. Он пнул его по ноге, но глупец не унимался.

– Разумеется, я готов взять всю вашу вину на себя, – сказал Поэт, шумно пережевывая белое мясо. – Извинения друг за друга – отличная система, о выдающийся ученый, попробуйте. Вам наверняка понравится. Насколько я понимаю, научным открытиям должна предшествовать разработка и совершенствование систем логики и методологии. И поэтому моя система уступаемых и передаваемых извинений вам, тон Таддео, особенно пригодилась бы.

– Пригодилась бы?

– Да. Такая жалость – кто-то украл моего синеголового козла.

– Синеголового козла?

– Он лысый, словно Ханнеган, ваша светлость, и синий, словно нос брата Армбрастера. Я хотел подарить вам это животное, но негодяи похитили его еще до вашего приезда.

Аббат стиснул зубы и занес пятку над ступней Поэта. Тон Таддео слегка нахмурился, однако, похоже, был твердо настроен распутать моток смыслов в речи Поэта.

– Нам нужен синеголовый козел? – спросил он у своего секретаря.

– Не вижу никакой необходимости, сэр, – ответил тот.

– Но она очевидна! – воскликнул Поэт. – Говорят, что вы пишете уравнения, которые однажды изменят мир. Говорят, занимается новая заря. Однако если придет свет, значит, на кого-то нужно возложить вину за темное прошлое.

– А-а, для того и нужен козел… – Тон Таддео бросил взгляд на аббата. – Шутка так себе. Это лучшее из того, на что он способен?

– Как видите, он без работы. Давайте побеседуем о чем-нибудь более вразуми…

– Нет, нет, нет, нет! – запротестовал Поэт. – Вы неправильно меня поняли, Ваша светлость. Козла нужно не винить, а лелеять и чествовать! Увенчайте козла короной, которую послал вам святой Лейбовиц, благодарите за восходящий свет. А затем обвините во всем Лейбовица и прогоните в пустыню его. Тогда вам не придется носить вторую корону – ту, что с шипами. По имени Ответственность.

Враждебность Поэта вырвалась наружу, он уже не притворялся веселым. Тон окинул его ледяным взором. Пятка аббата замерла над босой ногой Поэта и снова нехотя пощадила ее.

– А когда армия вашего покровителя захватит аббатство, – продолжал Поэт, – козла можно поставить на дворе и научить его блеять «здесь только я, здесь только я» каждый раз, когда приближается чужак.

С сердитым рыком один из офицеров встал и потянулся за саблей. Он высвободил эфес из ножен, и на Поэта предостерегающе блеснули шесть дюймов стали. Тон схватил офицера за руку и попытался вернуть клинок обратно в ножны, но это было все равно, что тянуть за руку мраморную статую.

– А! Не только чертежник, но и фехтовальщик! – поддразнил офицера Поэт, очевидно, не опасаясь смерти. – Талантливый человек! У твоих набросков укреплений аббатства такой художественный…

Выругавшись, офицер выхватил клинок из ножен, однако броситься в атаку не успел – его схватили товарищи. По трапезной прокатился удивленный гул; монахи поднялись на ноги. Поэт по-прежнему любезно улыбался.

– …художественный потенциал! Однажды твое изображение подземных тоннелей вывесят в музее изящных…

Из-под стола донесся приглушенный стук. Поэт замер, не успев откусить еще кусок, и медленно побледнел. Пожевал, сглотнул. Лицо его продолжало терять цвет.

– Отдавишь, – буркнул он сквозь сжатые губы.

– Ты закончил? – спросил аббат, продолжая давить.

– Кажется, мне в горло попала кость, – признался Поэт.

– Может, попросишь разрешения выйти из-за стола?

– Боюсь, что я вынужден это сделать.

– Какая жалость. Нам будет тебя недоставать. – Напоследок аббат еще раз надавил на пальцы. – Можешь идти.

Поэт шумно выдохнул, промокнул губы салфеткой и встал. Затем осушил свой кубок с вином и, перевернув, поставил его посреди подноса. Большим пальцем он оттянул веко, наклонил голову над ладонью и нажал. В ладонь выскочил глаз. Тексарканцы ахнули – они явно не знали про искусственный глаз Поэта.

– Следи за ним хорошенько, – сказал Поэт стеклянному глазу и положил его на перевернутое основание кубка так, чтобы глаз злобно смотрел на тона Таддео. – Доброго вам вечера, милорды, – приветливо обратился он к остальным и пошел прочь.

Разъяренный офицер пробормотал проклятие и сделал попытку высвободиться из рук товарищей.

– Отведите его в комнату и караульте, пока не остынет, – сказал им тон. – Чтобы он не расправился с тем безумцем.

– Я в ужасе, – сказал Таддео аббату, когда взбешенного офицера увели. – Они не мои слуги, и я не могу ими командовать. Но я обещаю вам – он попросит у вас прощения и немедленно уедет. А если откажется, то еще до полудня завтрашнего дня скрестит свой клинок с моим.

– Никакого кровопролития! – взмолился священник. – Это пустяк, давайте все об этом забудем. – Его лицо посерело, руки дрожали.

– Он попросит прощения и уедет, – настаивал тон Таддео, – иначе я сам его убью. Не бойтесь, драться со мной он не посмеет – ведь если он победит, Ханнеган посадит его на кол на площади, а его жену заставят… Не важно. Он вымолит прощение и уберется отсюда. Все равно, мне очень стыдно за то, что произошло.

– Я должен был сразу вышвырнуть Поэта. Это он все спровоцировал, а я не смог его остановить.

– Что могло его спровоцировать? Ложь глупого бродяги?.. Правда, Джосард повел себя так, словно обвинения Поэта имели под собой основания.

– То есть, вы не знаете, что они действительно готовят полный отчет о том, какую ценность представляет аббатство в качестве крепости?

У тона Таддео упала челюсть. Он недоверчиво посмотрел сначала на одного священника, потом на другого.

– Это правда? – спросил он после долгой паузы.

Аббат кивнул.

– И все-таки вы позволили нам остаться.

– У нас секретов нет. Ваши спутники, если хотят, могут проводить подобные изыскания. Мне и в голову не придет спрашивать, зачем им эти сведения. А предположения Поэта, конечно, чистой воды фантазия.

– Конечно, – слабым голосом отозвался тон, не глядя на аббата.

– Разумеется, ваш монарх не собирается предпринимать никаких агрессивных действий против этой страны, что бы там ни намекал Поэт.

– Разумеется.

– А даже если и собирается, то, я уверен, что мудрые советники направят его – помогут понять, что наше аббатство обладает многократно большей ценностью как хранилище древних знаний, а не как цитадель.

Тон уловил в голосе священника скрытую мольбу о помощи и немного подумал, ковыряя еду на тарелке.

– Поговорим об этом снова до моего возвращения в коллегию, – тихо пообещал он.

* * *

На банкет словно упала тяжелая удушливая пелена, однако она постепенно стала рассеиваться, когда после ужина монахи во дворе запели хором, и совсем исчезла, когда подошло время лекции. Неловкая ситуация была исчерпана, и все вновь стали дружелюбными.

Дом Пауло провел тона к кафедре; вслед за ними на подиум поднялись Голт и секретарь тона. Аббат представил тона, и за его словами последовали бурные аплодисменты. Затем наступила тишина, как в зале суда перед объявлением приговора. Ученый не был одаренным оратором, но монахов его вердикт, похоже, удовлетворил.

– Я был удивлен тем, что мы здесь нашли, – сказал он. – Несколько недель назад я бы не поверил – а я и не верил, – что подобные документы могли пережить гибель предыдущей могучей цивилизации. Мне до сих пор сложно в это поверить, однако факты заставляют нас принять гипотезу о том, что документы подлинные. То, что они сохранились, само по себе невероятно, но еще более фантастично – для меня, – что их не заметили уже в этом столетии, до сего момента. В последнее время появились люди, способные оценить их потенциал. Что сделал бы с ними тон Кашлер – даже семьдесят лет назад!

Монахи заулыбались, услышав, что великий ученый столь благосклонно отнесся к Реликвиям. Интересно, подумал Пауло, почему они не распознали ноту недовольства – или подозрения? – в голосе лектора.

– Знал бы я об этих источниках десять лет назад, – говорил тем временем тон, – и в большей части моей работы по оптике не было бы необходимости.

Ага, значит, вот в чем дело! Тон выяснил, что некоторые из его открытий – всего лишь повторы, и расстроился. А ведь ему должно быть понятно, что в течение всей своей жизни он будет лишь восстанавливать утраченные труды; каким бы талантом он ни обладал, он может сделать лишь то, что уже удалось другим, до него. Так будет и впредь – до тех пор, пока мир не достигнет того же уровня развития, что и до Огненного Потопа.

Тем не менее находки произвели впечатление на тона Таддео.

– Срок моего пребывания здесь ограничен, – продолжал он. – Судя по тому, что я здесь видел, двадцати специалистам понадобятся десятки лет для того, чтобы извлечь из Реликвий всю доступную для понимания информацию. Физики обычно применяют индуктивные рассуждения, а затем проверяют их в ходе экспериментов, однако здесь задача на дедукцию. Из разрозненных фрагментов общих принципов мы должны выхватить частности. В некоторых случаях эта задача может оказаться невыполнимой. Например… – Он достал пачку листов с пометками и быстро их просмотрел. – Вот цитата, которую я откопал внизу, в подвале. Она – из четырехстраничного фрагмента книги, которая, возможно, посвящена сложным проблемам физики. Быть может, кто-то из вас уже ее видел. «…И если пространственные элементы доминируют в выражении интервала между точками событий, такой интервал называется пространственноподобным, так как в этом случае можно выбрать систему координат – принадлежащую наблюдателю с допустимой скоростью, – в которой события кажутся одновременными и, следовательно, разделенными только пространством. Если же интервал является временеподобным, события не могут быть одновременными в любой системе координат, однако существует система координат, в которой элементы пространства исчезают полностью, так что между событиями остаются исключительно временные различия, id est, они происходят в одном и том же месте, но в разное время. Теперь, изучив экстремумы реального интервала…»

Он хитроумно улыбнулся и оглядел публику.

– Кто-нибудь из вас видел этот текст в последнее время?

Море лиц осталось непроницаемым.

– Кто-нибудь вообще его видел?

Корноэр и еще двое монахов осторожно подняли руки.

– Кто-нибудь понимает, что все это значит?

Руки быстро опустились.

Тон усмехнулся.

– Далее следуют полторы страницы уравнений, где к некоторым из наших фундаментальных принципов относятся так, словно они вовсе не фундаментальные, а эфемерные, изменяющиеся в зависимости от точки зрения. Текст заканчивается словом «поэтому», но часть страницы сгорела, а с ней – и вывод. Однако рассуждения безупречны, а математика настолько элегантна, что вывод способен написать и я. Вывод может показаться безумным, – но и рассуждения начинаются с невероятных вроде бы предположений. Может, этот текст – шутка? Если нет, то какое место он занимает в общей схеме наук древних? Что является необходимым для его понимания? Что из него следует и как его можно проверить? Вот вопросы, на которые я не могу ответить. Я привел только один пример из множества загадок, скрытых в столь долго хранимых вами бумагах. Рассуждения, которые никоим образом не касаются данной нам реальности – это область ангеологов и теологов, а не физиков. И все же найденные документы описывают системы, которые совсем не затрагивают наш опыт. Быть может, древние умели ставить эксперименты и в этой области? Так указывают определенные материалы. Автор одной статьи говорит о превращении элементов – которое, как мы недавно установили, является теоретически невозможным – и затем добавляет «эксперимент показал». Как такое может быть? Возможно, потребуются усилия нескольких поколений, чтобы оценить и понять все это. Прискорбно, что документы должны оставаться здесь, в практически недоступном месте, ведь для того, чтобы разобраться в них, надо привлечь множество ученых. Уверен, вы понимаете, что здесь совсем не подходящие для этого условия – не говоря уже о том, что у остального мира нет доступа к вашим документам.

Аббат, сидевший на трибуне за выступающим, нахмурился, ожидая худшего. Тон Таддео не выдвигал никаких предложений, однако из его слов становилось ясно, что подобным Реликвиям место в более компетентных руках, чем руки монахов Альбертийского ордена святого Лейбовица, и что сложившаяся на данный момент ситуация абсурдна.

Почувствовав, что в зале нарастает напряжение, тон обратился к теме своих недавних исследований – более тщательного, чем когда бы то ни было, изучения природы света. Сокровища аббатства очень ему пригодились; теперь следовало лишь поскорее создать средства для экспериментальной проверки своих теорий. Поговорив немного о феномене рефракции, он помолчал, а затем извиняющимся тоном добавил:

– Надеюсь, это не задевает ваших религиозных чувств, – и вопросительно оглядел публику. Увидев, что лица монахов по-прежнему выражают только любопытство, он продолжил свой доклад, а затем предложил задавать вопросы.

– Вы не откажетесь принять вопрос с подиума? – спросил аббат.

– Вовсе нет, – ответил ученый, глядя на него с некоторым сомнением, словно думая: «et tu, Brute»[78].

– Я не могу понять: что в способности света преломляться кажется вам оскорбляющим религию?

– Ну… – Тон умолк. – Монсеньор Аполлон, которого вы знаете, сильно разгорячился, когда мы беседовали на эту тему. Он сказал, что до Потопа свет не мог расщепляться, поскольку радуга якобы была…

В зале раздался взрыв хохота, заглушивший конец фразы. Когда аббату наконец удалось восстановить тишину в зале, тон Таддео покраснел, словно свекла, а сам дом Пауло с трудом мог сохранять серьезное выражение лица.

– Монсеньор Аполлон – замечательный человек и священник, но люди иногда бывают просто невероятными ослами – особенно в том, что не касается их ремесла. Извините, что задал этот вопрос.

– Ваш ответ меня успокоил, – сказал ученый. – Я ни с кем не хочу ссориться.

Других вопросов не последовало, и тон Таддео перешел ко второй теме: к деятельности его коллегии. Нарисованная им картина выглядела довольно многообещающей. В коллегию хлынул поток заявок от тех, кто хотел учиться в институте. Коллегия взяла на себя не только исследовательские, но и образовательные функции. Интерес к натурфилософии и науке среди грамотных людей в последнее время рос. Институт получал щедрые пожертвования. Во всем наблюдались признаки возрождения.

– Я мог бы упомянуть о нескольких исследованиях, которые ведут наши люди, – продолжал он. – После работ Брета о поведении газов тон Виш Мортойн ищет возможность искусственного производства льда. Тон Фридер Гальб занимается поисками способов передачи сообщений посредством вариаций электрического тока в проводе… – Список был длинный, и монахов он, похоже, поразил. Работы велись во многих областях – медицине, астрономии, геологии, математике, механике. Некоторые эксперименты, похоже, были непрактичными и непродуманными, но по большей части обещали щедрые плоды как в теории, так и в практическом применении. Поиски Жежена универсальной панацеи, бесстрашное нападение Бодалка на классическую геометрию – коллегия демонстрировала здоровое стремление вскрыть личные документы Природы, лежавшие под замком с тех пор, как тысячу лет назад человечество бросило в огонь свои воспоминания и обрекло себя на культурную амнезию.

– Тон Махо Мах возглавляет проект, целью которого является получение сведений о происхождении человека. Поскольку эта задача в основном лежит в области археологии, он попросил меня поискать в вашей библиотеке соответствующие бумаги. Однако я, пожалуй, не буду углубляться в этот вопрос, ведь он обычно приводит к полемике с теологами. Теперь, если у вас есть вопросы…

Юный монах, который готовился стать священником, поднялся со своего места:

– Сэр, знакомы ли вы с мыслями святого Августина на эту тему?

– Нет.

– Августин – епископ и философ четвертого века. Он выдвинул предположение о том, что в начале Бог создал все – включая физиологию человека – в зародышевых формах и что эти формы оплодотворили бесформенную материю, которая затем постепенно эволюционировала в более сложные формы и, в конце концов, в человека. Рассматривалась ли вами данная гипотеза?

Тон снисходительно улыбнулся, однако не стал в открытую называть предложение ребяческим.

– Боюсь, что нет. Хотя я обращу на нее внимание, – ответил тон так, что стало ясно: этого он делать не будет.

– Спасибо, – сказал монах и безропотно сел.

– Но, быть может, самые смелые исследования проводит мой друг, тон Эссер Шон, – продолжил ученый муж. – Он пытается синтезировать живое вещество, надеется создать живую протоплазму всего из шести основных ингредиентов. Эта работа может привести к… Да? У вас вопрос?

Монах, сидевший в третьем ряду, встал и поклонился выступающему. Аббат подался вперед, чтобы получше его разглядеть, и, к ужасу своему, узнал брата Армбрастера, библиотекаря.

– Будьте так любезны, ответьте старику, – прохрипел монах, монотонно растягивая слова. – Работа тона Эссера Шона, который ограничил себя всего шестью основными ингредиентами – это очень интересно. Я тут подумал – а разрешают ли ему использовать обе руки?

– Ну, я… – Тон умолк и нахмурился.

– И я также хотел узнать, – сухо продолжал Армбрастер, – будет ли этот удивительный трюк проведен из положения сидя, стоя или лежа? Или, быть может, исследователь будет сидеть в седле, играя на двух рожках?

– Брат Армбрастер, тебя предупреждали. Тебе запрещено есть за общим столом до тех пор, пока ты не принесешь извинения. Можешь подождать в капелле Богоматери.

Библиотекарь вновь поклонился и вышел из зала – смиренно, но с торжествующим огнем в глазах. Аббат шепотом извинился перед ученым, однако взгляд ученого внезапно стал ледяным.

– В заключение, – сказал он, – краткий обзор того, что, по моему мнению, ждет мир от этой интеллектуальной революции, которая только начинается. – В его голосе зазвучала страсть. – Нами правит невежество. С тех пор как погибла империя, оно сидит на троне, и право невежества на власть узаконено. Мудрецы прошлого не предпринимали никаких попыток свергнуть его. Однако завтра придет новый князь. Люди разума, люди науки встанут за троном, и весь мир узнает силу правителя. Его имя – Истина. Вся Земля окажется в его владениях, и господство человека над Землей будет восстановлено. Через сто лет люди будут летать по воздуху на механических птицах. Металлические повозки поедут по дорогам из искуственного камня. Появятся здания из тридцати этажей, корабли, плавающие под водой, машины, выполняющие любую работу… Каким же образом это произойдет? – Тон сделал паузу и заговорил тише. – Боюсь, так же, как и все остальные перемены – в результате насилия и потрясений, в пожарах и ярости.

Слушатели стали перешептываться.

– Мы не желаем этого, но так будет. Почему? Невежество вездесуще. Если оно отречется от трона, многие из тех, кто обогащается в эпоху его правления, потерпят убытки. Они – его двор, его свита, и его именем они обманывают и управляют, обогащаются и укрепляют свою власть. Они боятся даже грамотности, ведь написанное слово – еще один способ общения, благодаря которому их враг может объединиться. Их клинки наточены, и они умеют ими пользоваться. Они пойдут войной на мир, если их интересам будет грозить опасность, и она будет идти до тех пор, пока структура нашего общества не будет разрушена до основания, до тех пор, пока не появится новое общество… Простите, именно так я вижу.

Аудитория стихла. Надежда в душе дома Пауло умерла: пророчество приняло облик точки зрения ученого. Тон Таддео знает о военных планах своего монарха, и у него был выбор – одобрить их, не одобрить или относиться к ним, как к безликому, неподвластному феномену, наподобие потопа, голода или урагана.

Выходит, он смирился с ними, как с неизбежностью, – для того, чтобы не выносить им оценку. Пусть будет кровь, железо и плач…

«Как может человек заглушать голос совести и уходить от ответственности – причем так легко!» – возмущенно подумал аббат.

Но затем в памяти всплыли слова: «ибо Господь допустил, чтобы мудрецы, жившие в те времена, нашли способы уничтожить сам мир…»

Он также допустил, чтобы они могли спасти этот мир и, как всегда, позволил им самим сделать выбор. И возможно, они выбрали то же, что и тон Таддео. Умыть руки перед толпой, чтобы их самих не распяли на кресте.

А их все равно распяли. Кто-то всегда должен быть распят на кресте и висеть на нем, а если срываешься, тебя бьют…

Ученый умолк.

Половина собравшихся смотрела в сторону входа.

– Что там? – щурясь, спросил аббат Голта.

– Бородатый старик в покрывале, – прошипел Голт. – Похоже… Нет, он ведь…

Дом Пауло встал и подошел к краю подиума, чтобы посмотреть на еле различимую тень.

– Бенджамен?

Фигура зашевелилась, плотнее натянула накидку на костлявые плечи и медленно захромала к свету. Затем замерла, что-то бормоча себе под нос, и огляделась. Ее взгляд наткнулся на ученого, стоявшего за кафедрой.

Старый призрак, опираясь на кривой посох, медленно пошел к кафедре, не отрывая взгляда от того, кто за ней стоял. Тон Таддео поначалу смотрел на старика с веселым недоумением, но затем побледнел. Бородатый старик смотрел на него с яростной надеждой, с некоей страстью, горевшей в нем более ярко, чем жизненная сущность, которой давным-давно следовало покинуть тело.

Старик остановился у кафедры, его губы задрожали. Он улыбнулся, протянул дрожащую руку к ученому. Тон отстранился, брезгливо фыркнув.

Отшельник ловко прыгнул на подиум, обогнул кафедру и схватил ученого за руку.

– Какого…

Бенджамен стиснул руку ученого, с надеждой глядя в его глаза.

Лицо старика омрачилось, из старых легких вырвался то ли стон, то ли вздох, на лице вновь появилась вечная понимающая усмешка. Старый Еврей повернулся к общине, развел руки в сторону и красноречиво пожал плечами.

– Это тоже не Он, – мрачно сказал старик и захромал прочь.

Оставалось лишь формально завершить собрание.

21

На десятой неделе пребывания тона Таддео в аббатстве посланец принес дурную весть. Глава правящей династии Ларедо потребовал, чтобы тексарканские войска немедленно покинули пределы страны. В ту же ночь короля отравили, и было объявлено о начале войны между Ларедо и Тексарканой. Можно было с уверенностью полагать, что она закончится через день после своего начала и что теперь Ханнеган станет правителем всех земель и народов от Ред-Ривер до Рио-Гранде.

Другая новость оказалась более неожиданной.

Ханнеган II, Милостью Божией Мэр, Правитель Тексарканы, Защитник веры и Верховный вакеро Равнин, признав монсеньора Марка Аполлона виновным в измене и шпионаже, приказал повесить папского нунция, а затем, еще живого, снять, четвертовать и содрать с него кожу – в назидание всем, кто попытается подорвать власть в государстве. Труп священника, разорванный на куски, был брошен собакам.

Посланец мог и не добавлять, что на Тексаркану немедленно наложили абсолютный интердикт; соответствующий указ папы содержал туманные, но зловещие отсылки к «Regnans in Excelsis»[79], булле шестнадцатого века, требующей низложения монарха. О контрмерах Ханнегана пока ничего не было известно.

На Равнинах войскам Ларедо теперь придется прокладывать себе дорогу домой в боях с кочевниками – только для того, чтобы сложить оружие на границе, ведь их народ, их родичи оказались в заложниках.

– Какая трагедия! – довольно искренне сказал тон Таддео. – Поскольку я подданный Тексарканы, то готов немедленно уехать.

– Почему? – спросил дом Пауло. – Вы ведь не одобряете действия Ханнегана, так?

Ученый покачал головой и огляделся, убеждаясь в том, что их никто не подслушивает.

– Я их осуждаю, но публично… – Он пожал плечами. – Мне нужно думать о благе коллегии.

– Понимаю.

– Позвольте высказать личное мнение – конфиденциально?

– Разумеется.

– Надо предупредить Новый Рим, чтобы там не прибегали к пустым угрозам. Ханнеган вполне способен распять десятки Марков Аполлонов.

– Значит, в рай попадут новые мученики. Новый Рим не прибегает к пустым угрозам.

Тон Таддео вздохнул:

– Что ж, я предполагал, что именно так вы и ответите. Повторяю: я готов уехать.

– Чепуха. Не важно, чей вы подданный. Вы – человек, и значит, вам здесь рады.

И все же между ними наметился разрыв. После этого ученый держался в стороне от других и редко разговаривал с монахами. Его отношения с братом Корноэром стали формальными, хотя изобретатель каждый день тратил час или два на обслуживание и изучение лампы и следил за ходом работы тона, которая теперь продвигалась с необычной поспешностью. Офицеры редко покидали гостевой домик.

В стране наметились признаки исхода. С Равнин продолжали поступать тревожные слухи, а жители деревни Санли-Бовиц стали находить причины внезапно отправиться в паломничество или посетить другие края. Даже нищие и бродяги потихоньку покидали деревню.

Перед торговцами и ремесленниками, как всегда, встал неприятный выбор: бросить свое добро на поживу мародерам или остаться и увидеть, как его разграбят.

Группа граждан во главе с мэром городка прибыла в аббатство, чтобы просить убежища.

– Вот мое последнее предложение, – сказал аббат после многочасового спора. – Мы без вопросов примем у себя всех женщин, детей, больных и стариков. Но что касается мужчин, способных носить оружие, то тут мы будем рассматривать каждый случай отдельно и, возможно, кому-то откажем.

– Почему? – строго спросил мэр.

– А сами не понимаете? – резко ответил дом Пауло. – Нам тоже грозит опасность, но если нас не тронут, то мы вмешиваться не будем. Но каждый мужчина, способный носить оружие, должен дать клятву защищать аббатство – под нашим командованием. И мы сами будем решать, чьей клятве верить.

– Это нечестно! – завыл кто-то из горожан. – Вы будете судить предвзято…

– Только тех, кому нельзя доверять. А что, вы собирались спрятать здесь резерв? Ну так мы этого не допустим.

В данных обстоятельствах комитет не мог отказываться от предложенной помощи, и дальнейших возражений не последовало. Дом Пауло намеревался принять всех, когда придет время, но ему не хотелось, чтобы аббатство фигурировало в военных планах. Позднее с подобными просьбами явятся офицеры из Денвера; их в большей степени будет интересовать спасение не людей, а политического режима. Он собирался дать им тот же ответ. Аббатство построили для защиты веры и знаний, точка.

Пустыня наполнилась путниками с востока. Торговцы, трапперы и скотоводы приносили вести с Равнин: в стадах кочевников, словно лесной пожар, распространялась чума, и голод, похоже, был неминуем. После падения правящей династии войска Ларедо разделились. Часть из них выполнила приказ и вернулась на родину, а остальные двинулись на Тексаркану, поклявшись добыть голову Ханнегана II или погибнуть. Ослабленную расколом армию Ларедо постепенно уничтожали воины Бешеного Медведя, мечтавшие отомстить тем, кто принес чуму. По слухам, Ханнеган великодушно предложил племени Бешеного Медведя перейти под его защиту и стать его вассалами – если они поклянутся жить по «цивилизованным» законам, введут в свои советы его офицеров и примут христианскую веру. «Покоритесь или умрите с голоду» – такой выбор предложили кочевникам судьба и Ханнеган. Многие предпочли голодать, лишь бы не покориться государству фермеров и торговцев. Хонган Ос, по слухам, обратил свою ярость на юг, на восток и к небесам – он каждый день сжигал по шаману, чтобы наказать племенных богов за предательство, и пригрозил, что станет христианином, если христианские боги помогут ему уничтожить врагов.

В день, когда в аббатстве гостила компания пастухов, исчез Поэт. Тон Таддео первым заметил, что бродячего стихоплета нет в гостевом домике, и осведомился о его местонахождении.

Дом Пауло удивленно нахмурился.

– Вы уверены, что он исчез? Он часто проводит по несколько дней в деревне или уходит на гору, чтобы поспорить с Бенджаменом.

– Его вещей нет, – сказал тон. – И комната пуста.

Аббат скривился:

– Дурной знак… Кстати, если он в самом деле исчез, то советую вам немедленно проверить свои вещи.

Лицо тона приобрело задумчивое выражение:

– Так вот куда подевались мои сапоги…

– Наверняка.

– Я выставил их за дверь, чтобы почистили. Он еще тогда пытался ко мне ворваться.

– Ворваться… Кто – Поэт?

Тон Таддео усмехнулся:

– Боюсь, я немного над ним подшутил. У меня его стеклянный глаз. Помните, как он оставил его на столе в трапезной?

– Да.

– Я его подобрал.

Тон порылся в своем кошельке и выложил на стол аббата глаз Поэта.

– Он знал, что глаз у меня, но я это отрицал. Мы стали над ним подшучивать – даже пустили слух о том, что на самом деле это давно пропавший глаз языческого идола, и что его нужно вернуть в музей. Поэт пришел в ярость. Конечно, я собирался отдать ему глаз перед отъездом. Как вы думаете, он еще придет к вам?

– Сомневаюсь, – ответил аббат и слегка содрогнулся, глядя на шарик. – Но если хотите, я его сохраню, кто знает… Впрочем, с такой же вероятностью Поэт может явиться за ним в Тексаркану. По его словам, это мощный талисман.

– Как так?

Дом Пауло улыбнулся:

– Он утверждал, что с этим глазом лучше видит.

– Что за чушь! – Тон помедлил – похоже, он был готов рассмотреть любую, даже самую безумную гипотезу. – Ведь это чушь, да? Разве что заполняя пустую глазницу, мы каким-то образом влияем на мышцы обеих глазниц…

– Поэт клялся, что с ним он видит «истинные значения» – хотя из-за глаза у него страшные головные боли. Но в словах Поэта факты трудно отличить от выдумок и аллегорий. Если выдумка достаточно остроумная, то вряд ли Поэт признается в том, что она отличается от факта.

Тон вопросительно улыбнулся:

– Вчера он крикнул мне из-за двери, что мне этот глаз нужен больше, чем ему. Похоже, он действительно считает его мощным амулетом. Любопытно.

– Поэт сказал, что вам нужен глаз? Хо-хо!

– Что вас развеселило?

– Извините. Боюсь, он хотел вас оскорбить. Мне не стоит объяснять его слова – ведь тогда может показаться, что я с ним согласен.

– Вовсе нет. Расскажите, мне интересно.

Аббат взглянул на статую святого Лейбовица, стоявшую в углу комнаты.

– У Поэта глаз – дежурная шутка. Когда он хочет принять решение, или что-то обдумать, или обсудить вопрос, он вставляет глаз. И вынимает его, если видит что-то неприятное или если притворяется дурачком. Братья прозвали глаз «совестью Поэта», и он решил им подыграть – читал лекции и устраивал демонстрации опытов, посвященные съемной совести. Поэт притворялся, что им овладела какая-то бешеная страсть – обычно что-то банальное, например тяга к бутылке вина. С глазом в глазнице он поглаживал бутылку, облизывал губы, тяжело дышал, стонал, затем отдергивал руку. Потом желание накатывало на него снова. Поэт хватал бутылку, наливал вино в чашку – чуть-чуть, на донышко – и торжествующе на него смотрел. Затем начинала сопротивляться совесть, и он бросал чашку в стену. Вскоре он снова плотоядно разглядывал бутылку и истекал слюной, но каким-то образом противостоял искушению… – Аббат невольно усмехнулся. – Ужасное зрелище. Наконец, утомившись, Поэт вынимал свой стеклянный глаз, внезапно расслаблялся, брал бутылку, обводил всех взглядом и смеялся. «Я все равно это сделаю», – говорил он. А когда все ожидали, что он выпьет вино, с ангельской улыбкой выливал всю бутылку себе на голову. Вот в чем преимущество съемной совести, изволите ли видеть.

– И он считает, что мне глаз нужен больше, чем ему?

Дом Пауло пожал плечами:

– Что скажешь – Поэт-братец!

Ученый фыркнул, покатал стеклянную сферу по столу большим пальцем и вдруг рассмеялся:

– Недурно!.. По-моему, я знаю, кому он больше всех нужен. Пожалуй, я все-таки оставлю его себе. – Он подбросил глаз, поймал и вопросительно посмотрел на аббата.

Пауло снова пожал плечами.

Тон Таддео бросил глаз в кошель.

– Кстати, я хотел вам сказать: моя работа почти закончена. Через несколько дней мы уедем.

– Разве стычки на Равнинах вас не беспокоят?

Тон Таддео нахмурился:

– Мы разобьем лагерь на холме примерно в неделе пути к востоку отсюда. Там нас встретит группа… э-э… наш эскорт.

– Я очень надеюсь, – сказал аббат, наслаждаясь возможностью подпустить шпильку, – что ваша группа сопровождающих не изменила своих политических взглядов с тех пор, как вы с ней расстались. В наше время все труднее отличить врагов от союзников.

Тон покраснел:

– Особенно если они из Тексарканы?

– Я этого не говорил.

– Давайте начистоту, святой отец. Я не могу выступить против монарха, который позволяет мне работать, – что бы я ни думал о его методах и о его политике. Ради блага коллегии я делаю вид, что поддерживаю его – или, по крайней мере, не замечаю. Расширение владений, скорее всего, принесет пользу коллегии. А если коллегия будет процветать, то человечество сможет извлечь пользу из нашей работы.

– Те, кто останутся в живых…

– Да, но это верно в любом случае.

– Нет, нет. Двенадцать веков назад пользы не извлекли даже те, кто выжил. Неужели мы снова должны выбрать этот путь?

Тон Таддео пожал плечами.

– А что я могу сделать? – раздраженно спросил он. – Правит ведь Ханнеган, а не я.

– Вы обещаете восстановить власть человека над природой. Но кто будет управлять использованием природных сил? С какой целью? Как вы будете его сдерживать? Пока еще не поздно принять такие решения. Но если вы не сделаете этого сейчас, скоро за вас это сделают другие. Человечество извлечет пользу, говорите вы. С чьего дозволения? С дозволения монарха, который ставит на письмах крест вместо подписи? Или вы в самом деле полагаете, что вашу коллегию оставят в покое после того, как он узнает, какую ценность вы представляете?

Дом Пауло не надеялся убедить собеседника, но с тяжелым сердцем заметил, что тон слушает его усердно и спокойно. С терпением человека, который давным-давно все для себя решил.

– То есть вы предлагаете нам немного подождать, – сказал ученый. – Распустить коллегию или перебраться в пустыню и каким-то образом – и неизвестно на чьи деньги – долгим и трудным способом воскресить экспериментальную и теоретическую науку. Молча. По-вашему, мы должны приберечь все до того дня, когда человечество станет добрым, чистым и мудрым.

– Я не это имел в виду…

– Вы не это имели в виду, но ваши слова означают именно это: спрячьте науку, не пытайтесь ее применять, ничего не делайте до тех пор, пока люди не станут святыми… Ну так знайте – ничего не выйдет. Вы занимались этим в аббатстве на протяжении многих поколений.

– Мы ничего не утаивали.

– Не утаивали, но сидели на знаниях тихо-тихо. Никто не знал, что они здесь, и вы никак их не использовали.

В глазах старого священника вспыхнула ярость.

– Думаю, вам пора познакомиться с нашим основателем, – зарычал он, указывая на деревянную фигуру в углу. – Он был ученый вроде вас – до того, как мир сошел с ума, – и ему пришлось искать убежище. Он основал этот орден, чтобы спасти остатки документов ушедшей цивилизации. Спасти от чего и для чего? Посмотрите, где он стоит – растопку видите? А книги? Вот как мало мир нуждался в вашей науке в то время – и еще в течение многих веков. Поэтому он умер за нас. Когда его облили мазутом, он, как гласит легенда, попросил налить ему чашку. Они подумали, что он принял мазут за воду, и со смехом подали. Он благословил его – кто-то утверждает, что при этом превратив мазут в вино, – и сказал: «Hic est enim calix Sanguinis Mei»[80]. И выпил. А затем они повесили святого и сожгли. Мне прочитать вам список наших мучеников? Перечислить все битвы, в которых мы защищали эти документы, всех монахов, которые ослепли, переписывая их? А вы говорите, что мы ничего с ними не сделали, что мы их скрывали.

– Не намеренно, – ответил ученый, – однако факт остается фактом. А теперь вы и меня хотите уподобить себе. Святой отец, если вы решите приберечь мудрость до тех пор, пока мир не станет мудрым, то мир никогда ее не получит.

– Я вижу, что мы в корне расходимся во мнениях! – угрюмо заметил аббат. – Служить прежде всего Богу или прежде всего Ханнегану – вам выбирать.

– Значит, выбора у меня нет, – ответил тон. – Или предложите потрудиться на церквь?.. – В его голосе отчетливо звучала усмешка.

22

Была октава после Дня Всех Святых. Готовясь к отъезду, тон и его люди разбирали в подвале свои записи. Понаблюдать за этим собралось небольшое число монахов, и, по мере того как приближалось время отъезда, дружелюбные настроения возобладали. Над головой сияла и трещала дуговая лампа, наполняя древнюю библиотеку резким голубовато-белым светом, пока послушники устало крутили динамо-машину. Неопытность послушника на стремянке, который регулировал зазор в лампе, приводила к тому, что свет периодически мигал. Его опытный предшественник в данный момент лежал в лазарете с влажной повязкой на глазах.

Тон Таддео отвечал на вопросы о своей работе менее сдержанно, чем обычно, – похоже, его уже не очень беспокоили такие противоречивые темы, как рефракция света или устремления тона Эссера Шона.

– Если гипотеза не бессмысленна, – говорил он, – то ее можно проверить в ходе наблюдения. Я составил гипотезу с помощью новых – а точнее, очень древних – математических формул, на которые наткнулся, изучая ваши Реликвии. Гипотеза, как мне кажется, предлагает более простое объяснение оптических феноменов, но, если честно, сначала я не мог придумать способа ее проверки. Мне помог ваш брат Корноэр. – Он с улыбкой кивнул на изобретателя и показал набросок устройства.

– Что это? – Монахи с недоумением разглядывали рисунок.

– Ну… это стопка стеклянных пластин. Солнечный луч, падающий на нее под этим углом, будет частично отражен, а частично пропущен. Отраженный свет станет поляризованным. Теперь мы так поправляем стопку, чтобы луч пошел через данный объект – идея брата Корноэра – и попал на вторую стопку стеклянных пластин. Вторая стопка установлена под прямым углом, чтобы отразить почти весь поляризованный свет и почти совсем его не пропустить. Глядя через стекло, мы едва видим свет. Все это уже опробовано, проверено. Но если моя гипотеза верна, то, замкнув этот переключатель на индукторной катушке брата Корноэра, мы должны увидеть, что свет станет ярче. Если же этого не произойдет… – он пожал плечами, – тогда мы отбросим гипотезу.

– Или отбросим катушку, – скромно предложил брат Корноэр. – Я не уверен, что она создаст достаточно мощное поле.

– А я уверен. Ты интуитивно чувствуешь такие вещи. Мне гораздо легче создать абстрактную теорию, чем изобрести метод для ее проверки. А у тебя удивительный дар представлять все в виде винтов, проводов и линз, пока я обдумываю абстрактные символы.

– Зато мне в голову не приходят абстракции, тон Таддео.

– Мы бы с тобой сработались, брат. Я очень хочу, чтобы ты присоединился к нам в коллегии – хотя бы ненадолго. Как думаешь, аббат отпустит тебя?

– Я не смею выдвигать предположений на этот счет, – пробурчал изобретатель, внезапно ощутив себя не в своей тарелке.

Тон Таддео повернулся к остальным:

– Я слышал про «отпуск» братьев. Правда ли, что некоторые члены вашей общины временно работают где-то еще?

– Лишь немногие, тон Таддео, – ответил молодой священник. – Раньше орден поставлял секретарей, писцов и клерков монархам и епископам. Но это было во времена невзгод и бедности. Братья, работавшие «по отпуску», порой спасали нас от голодной смерти. Однако теперь в этом необходимости нет, и поэтому так бывает редко. Да, несколько братьев учатся в Новом Риме…

– Вот! – воскликнул тон с внезапно вспыхнувшим энтузиазмом. – Обучение в коллегии! Я говорил с аббатом, и…

– Да? – спросил молодой священник.

– Хотя мы не сошлись во мнениях по некоторым вопросам, я его понимаю. Надеюсь, обмен учащимися поможет наладить отношения. Конечно, мы выделим вам стипендию, и я уверен, что аббат сможет извлечь из этого пользу.

Брат Корноэр наклонил голову, но ничего не сказал.

– Ну же! – Ученый рассмеялся. – Или предложение тебя не радует, брат?

– Конечно, это лестно. Однако подобные вопросы решаю не я.

– Понимаю. Но мне и в голову не придет обсуждать данную идею с аббатом, если она тебе не по душе.

Брат Корноэр помедлил.

– Мое призвание – религия, – сказал он наконец, – то есть жизнь, проведенная в молитвах. Мы считаем нашу работу тоже своего рода молитвой. А это… – он указал на динамо-машину, – мне кажется, это скорее игра. Тем не менее, если дом Пауло меня отправит…

– …То ты с неохотой подчинишься, – кисло закончил ученый. – Уверен, я сумею убедить коллегию отправлять вашему аббату по крайней мере сотню золотых ханнеганов за каждый проведенный у нас год. Я… – Он умолк, вглядываясь в лица собравшихся. – Извините, я что-то не так сказал?

* * *

Спускаясь по лестнице, аббат остановился на полпути и посмотрел на несколько повернувшихся к нему ничего не выражающих лиц. Тон Таддео заметил аббата и дружелюбно кивнул:

– Мы как раз говорили о вас, святой отец. Если вы слышали, о чем речь, то, возможно, мне следует объяснить…

Дом Пауло покачал головой:

– В этом нет необходимости.

– Но я бы хотел обсудить…

– А можно позже? Я спешу.

– Разумеется, – ответил ученый.

– Я скоро вернусь.

Аббат снова поднялся по лестнице. В дворе его ждал отец Голт.

– Они уже слышали, господин? – мрачно спросил настоятель.

– Я не спрашивал, но уверен, что нет, – ответил дом Пауло. – Они там просто болтают о каких-то глупостях. О том, чтобы взять брата К. с собой в Тексаркану.

– Значит, точно не слышали.

– Да. Где он?

– В гостевом домике. Бредит. С ним врач.

– Сколько братьев знает, что он здесь?

– Человека четыре. Мы как раз служили мессу, когда он вошел в ворота.

– Передай этим четырем, чтобы молчали. Затем иди в подвал к нашим гостям. Будь с ними любезен, но ничего об этом не говори.

– Разве мы не должны им сообщить?

– Должны, разумеется. Только пусть сначала подготовятся к отъезду. Ты же знаешь: это их не остановит. Так что расскажем им в последнюю минуту, чтобы свести к минимуму конфуз. Та вещь с тобой?

– Нет, я оставил ее в гостевом домике, вместе с его бумагами.

– Я навещу его. А ты предупреди братьев и ступай к нашим гостям.

– Да, господин.

Аббат пошел к гостевому домику и у входа в комнату беженца столкнулся с братом-фармацевтом.

– Он выживет, брат?

– Не могу знать, господин. Дурное обращение, голод, воздействие стихий, лихорадка… Если Богу будет угодно…

– Я могу с ним поговорить?

– Ему это не повредит. Но он бредит.

Аббат вошел в комнату и тихо закрыл за собой дверь.

– Брат Кларет?

– Не надо, – простонал человек, лежавший на постели. – Ради Бога, не надо… Я рассказал все, что знаю. Я предал его. Оставьте меня… в покое.

Дом Пауло с жалостью посмотрел на секретаря покойного Марка Аполлона, бросил взгляд на его руки. Там, где когда-то были ногти, теперь гноились раны.

Аббат содрогнулся и отошел к столику, стоявшему у кровати. В небольшой стопке бумаг и личных вещей он быстро отыскал напечатанный документ, который беглец принес с собой с востока.

«ХАННЕГАН, Милостью Божией Монарх Тексарканы, Император Ларедо, Защитник веры, Доктор юриспруденций, Кланов кочевников Вождь и Верховный вакеро Равнин – привет ВСЕМ ЕПИСКОПАМ, СВЯЩЕННИКАМ И ПРЕЛАТАМ Церкви в пределах наших законных владений. БЕРЕГИТЕСЬ, ибо это ЗАКОН, а именно:

(1) Поскольку иноземный правитель, некий Бенедикт XXII, епископ Нового Рима с намерением установить незаконно власть над клиром этой страны попытался сначала поместить Церковь Тексарканы под интердикт, а затем – приостановить действие интердикта, тем самым внеся великое смятение в души верующих и вызвав небрежение делами духовными, Мы, единственный законный правитель над Церковью в этом государстве, действуя в согласии с советом епископов и духовенства, сим объявляем Нашим верным подданным о том, что вышеупомянутый епископ Бенедикт XXII – еретик, стяжатель, убийца, содомит и атеист, недостойный одобрения Святой Церкви на землях Нашего королевства, империи или протектората. Тот, кто служит ему, не служит Нам.

(2) Поэтому да будет известно, что и указ об интердикте, и указ, приостанавливающий его, сим ОТМЕНЯЮТСЯ, АННУЛИРУЮТСЯ, ОБЪЯВЛЯЮТСЯ НЕДЕЙСТВИТЕЛЬНЫМИ И НЕ ИМЕЮЩИМИ ЗНАЧЕНИЯ, поскольку изначально были незаконными…

Далее эдикт предписывал провести лицензирование тексарканского духовенства, объявлял преступлением совершение таинств лицами без лицензии и ставил условием для получения лицензии клятву верности правителю. Документ завершали знак Ханнегана, а также подписи нескольких «епископов», имена которых аббату ничего не говорили.

Дом Пауло бросил бумагу на стол и сел рядом с кроватью. Беглец тяжело дышал, глядя в потолок.

– Брат Кларет? – позвал он негромко. – Брат…

* * *

Глаза ученого горели; он испытывал праведный восторг специалиста, который вторгается в область компетенции другого специалиста ради искоренения путаницы.

– Не буду спорить, – сказал он, отвечая на вопрос послушника. – Я действительно нашел здесь один источник, который, по-моему, заинтересует тона Махо. Конечно, я не историк…

– Тон Махо? Тот, который… э-э… пытается править Книгу Бытия? – сухо спросил отец Голт.

– Да… – Ученый умолк и удивленно взглянул на Голта.

– Ничего, – усмехнулся священник. – Многим из нас кажется, что Книга Бытия – в той или иной степени аллегория. Что вы нашли?

– Один до-Потопный фрагмент, в котором, насколько я понимаю, выдвигается весьма революционная концепция. Если я правильно его интерпретировал, то человек был создан лишь незадолго до гибели последней цивилизации.

– Что-о-о? Тогда откуда взялась цивилизация?

– Ее создали не люди, а предыдущая раса, вымершая во время Огненного Потопа.

– Но ведь Святое Писание повествует о событиях, произошедших за тысячи лет до Потопа!

Тон Таддео многозначительно промолчал.

– Вы считаете, – сказал Голт, внезапно испугавшись, – что мы – не потомки Адама? Что мы не связаны с человечеством?

– Подождите! Я всего лишь выдвигаю предположение о том, что раса, жившая до Потопа, которая называла себя «людьми», незадолго до своей гибели создала «по своему образу и подобию» живых существ, предков нынешних людей – в качестве расы рабов.

– Даже если вы полностью отвергаете Книгу Откровений, то никакой здравый смысл не оправдает подобное усложнение!

По лестнице спускался аббат; он тихо остановился на нижней площадке, пораженно прислушиваясь к разговору.

– Да, так может показаться, – возразил тон Таддео, – если не принимать во внимание, как многое это объяснило бы. Вам известны легенды об эпохе Упрощения. Все они обретают новый смысл, если рассматривать Упрощение, как мятеж искусственно созданной расы рабов против своих создателей – на что намекают обрывочные свидетельства. Это также объяснило бы, почему в наши дни человечество настолько уступает древним, почему наши предки стали варварами, когда исчезли их хозяева, почему…

– Боже, помилуй этот дом! – вскричал дом Пауло, сойдя с лестницы. – Пощади нас, Господи, ибо не ведаем, что творим.

– Я знал, что этим кончится, – пробормотал ученый.

Старый священник надвигался на гостя, как воплощенная Немезида.

– Значит, мы всего лишь твари и порождение тварей, господин философ? Созданные богами, меньшими, чем Бог, и потому не идеальные – не по своей вине, конечно?

– Это всего лишь догадка, но она многое бы объяснила, – холодно ответил тон, не желая отступать.

– И многое бы оправдала, верно? Восстав против своих создателей, люди, без сомнения, справедливо убили тиранов, бесконечно злых сынов Адама.

– Я не говорил…

– Покажите мне это удивительное свидетельство, господин философ!

Тон Таддео торопливо порылся в своих записях. Свет мигал – послушники у ворота напрягали все силы, чтобы услышать разговор. Небольшая группа монахов-зрителей пребывала в состоянии шока, пока появление неистового аббата не рассеяло оцепенение и испуг. Монахи перешептывались; кто-то даже посмел хихикнуть.

– Вот, – объявил тон Таддео, передавая несколько страниц дому Пауло.

Аббат бросил на него яростный взгляд и принялся читать. Повисло тягостное молчание.

– Полагаю, вы нашли это в разделе незасекреченных документов? – спросил Пауло через несколько секунд.

– Да, но…

Аббат продолжил чтение.

– Мне, пожалуй, нужно укладывать вещи, – пробормотал тон Таддео. Монахи беспокойно переминались с ноги на ногу, мечтая незаметно ускользнуть. Корноэр о чем-то раздумывал в одиночестве.

Через несколько минут дом Пауло внезапно сунул записи Голту.

– Lege![81] – грубо скомандовал он.

– Но что…

– Похоже, это фрагмент пьесы или диалога. Я уже видел его. Он про каких-то людей, которые создали искусственных людей-рабов. А рабы восстали против своих господ. Если бы тон Таддео прочитал достопочтенного Боэдулла, то знал бы, что автор классифицирует этот текст как «скорее всего, сказка или аллегория». Впрочем, зачем тону оценка достопочтенного Боэдулла, если он может вынести свою собственную.

– Но какого рода…

– Lege!

Голт с бумагами отошел в сторону. Пауло вновь повернулся к ученому и заговорил – вежливо, назидательно, решительно:

– По образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил…

– Я всего лишь излагал догадки, – ответил тон Таддео. – Свобода делать предположения необходима…

– И взял Господь Бог человека, и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его. И…

– …для развития науки. Если ограничить человека слепой верой и навязать ему иррациональные догмы…

– …заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла…

– …то в мире неминуемо воцарится то самое невежество, против которого якобы борется…

– …не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь.

– …ваш орден. Мы ни за что не одолели бы голод, болезни и рождение уродов, и даже за двенадцать веков…

– И сказал змей жене: знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете как боги, знающие добро и зло.

– …мир ни на йоту не изменился бы к лучшему, если бы каждая новая мысль подвергалась осуждению…

– Он никогда не был лучше и никогда не станет лучше. Он будет только беднее или богаче, печальнее, но не мудрее – до самого последнего дня.

Ученый беспомощно пожал плечами:

– Видите? Я знал, что вы оскорбитесь… А, какая разница! У вас все равно своя версия.

– Эта «версия», господин философ, повествует не о создании человека, а об искушении, которое привело к грехопадению. Не заметили? «И сказал змей»…

– Свобода строить гипотезы жизненно необходима…

– Никто не пытается вас ее лишить. И никто не оскорблен. Но использовать интеллект для удовлетворения своей гордыни и тщеславия, для ухода от ответственности – значит, есть плоды того же дерева.

– Вы ставите под сомнение мои мотивы? – спросил тон, помрачнев.

– Иногда я сомневаюсь в своих собственных. Я ни в чем вас не обвиняю, однако спросите себя: почему вы с восторгом строите такие дикие домыслы на столь шаткой основе? Зачем хотите дискредитировать прошлое, даже дегуманизировать предыдущую цивилизацию? Для того чтобы не учиться на ее ошибках? Или же вам ненавистна мысль о том, что вы идете чужим путем, заново открываете уже открытое? Так важно чувствовать себя «творцом»?

Тон прошипел проклятие.

– Этим документам следует находиться в руках сведущих людей… О, какая ирония!

Лампа затрещала и погасла. Дело было не в механической поломке: послушники перестали вращать ворот.

– Принесите свечи, – велел аббат.

Свечи принесли.

– Слезай, – сказал дом Пауло послушнику, сидевшему на стремянке. – И забирай с собой эту штуку. Брат Корноэр? Брат Кор…

– Господин, он только что пошел на склад.

– Ну так позовите его. – Дом Пауло снова повернулся к ученому и протянул ему бумагу, найденную у брата Кларета. – Читайте, сэр философ, – если разглядите текст в свете свечей!

– Эдикт Ханнегана?

– Читайте и радуйтесь своей драгоценной свободе.

В подвал вернулся брат Корноэр с тяжелым распятием, которое сняли с арки, чтобы освободить место для лампы.

– Откуда ты узнал, что оно понадобится? – спросил дом Пауло.

– Просто решил, что уже пора, господин. – Монах пожал плечами.

Старик забрался на стремянку и повесил распятие на железный крюк; в пламени свечей оно отсвечивало золотом. Обернувшись, аббат обратился к своим монахам:

– Пусть в этом алькове читают ad Lumina Christi![82]

Когда он спустился, тон Таддео укладывал последние бумаги в ящик для дальнейшей сортировки. Ученый настороженно взглянул на аббата, но ничего не сказал.

– Вы прочли эдикт?

Тон кивнул.

– Если по невероятному стечению обстоятельств вам захочется попросить политического убежища…

Ученый покачал головой.

– Тогда не могли бы вы пояснить свои слова относительно передачи наших документов сведущим людям?

Тон Таддео опустил взгляд:

– Это было сказано в запале, святой отец. Я беру свои слова назад.

– Однако по сути вы не спорите. Вы с самого начала намеревались так сделать.

Тон молчал.

– Тогда я не стану обращаться к вам с просьбой заступиться за нас, когда офицеры сообщат вашему кузену, какой прекрасной крепостью могло бы стать это аббатство. Но ради его же блага передайте ему, что когда алтарям или Реликвиям грозила опасность, наши предшественники без колебаний защищали их с оружием в руках. – Аббат помолчал. – Вы уезжаете сегодня или завтра?

– Думаю, лучше сегодня, – негромко ответил тон Таддео.

– Я прикажу подготовить для вас провизию. – Аббат помедлил и негромко добавил: – Когда вернетесь, все же передайте сообщение вашим коллегам.

– Разумеется. Вы уже написали его?

– Нет. Просто скажите, что мы примем любого, кто хочет здесь работать – несмотря на тусклое освещение. Особенно тона Махо. И тона Эссера Шона с его шестью ингредиентами. Вероятно, люди должны какое-то время посмотреть на ошибку, повертеть ее в руках – прежде чем научатся отличать ее от истины. Главное, чтобы они не набрасывались на нее, словно голодные, только потому, что у ошибки более приятный вкус. Еще передайте им, сын мой, что непременно настанет время, когда искать убежище придется не только священникам, но и философам. И пусть они тогда знают, что наши стены крепки.

Аббат кивком отпустил послушников, а затем заковылял вверх по лестнице, чтобы побыть в одиночестве в своем кабинете. Ярость снова скрутила внутренности, и он знал, что его ждет пытка.

Nunc dimittis servum tuum, Domine… Quia viderunt oculi mei salutare…[83]

«Может, на этот раз открутятся начисто», – подумал дом Пауло почти с надеждой. Ему хотелось вызвать отца Голта и исповедаться, но он решил, что лучше дождаться отъезда гостей.

Вскоре его мучения прервал стук в дверь.

– Зайдите позже.

– Боюсь, что позже меня здесь уже не будет, – донесся приглушенный голос из коридора.

– А, тон Таддео… Прошу.

Дом Пауло выпрямился и взял боль под контроль – не прогоняя ее, а управляя ею, словно непослушным слугой.

Ученый вошел в кабинет и положил на стол аббата папку с бумагами.

– Я подумал, что следует оставить их вам, – сказал он.

– Что тут?

– Схемы ваших укреплений. Те, которые составили мои офицеры. Советую немедленно их сжечь.

– Почему вы это сделали? – ахнул дом Пауло. – После нашего разговора в подвале…

– Поймите меня правильно, – прервал тон Таддео. – Я бы вернул их в любом случае. Для меня это вопрос чести – не дать им воспользоваться вашим гостеприимством с тем, чтобы… для… не важно. Если бы я отдал их раньше, у офицеров было бы достаточно времени и возможностей подготовить еще один комплект.

Аббат медленно встал и протянул руку ученому.

Тон Таддео помедлил.

– Я не обещаю помогать вам…

– Знаю.

– …поскольку уверен, что ваши документы должны быть доступны всему миру.

– Они доступны сейчас и будут доступны всегда.

Аббат и ученый осторожно пожали руки друг другу, но дом Пауло знал – это не символ примирения, а всего лишь знак уважения к врагу.

Почему все это должно повторяться?

Ответ был ясен – змей по-прежнему здесь, и он шепчет: «Но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете как боги, знающие добро и зло». Старый Отец лжи умеет рассказывать полуправду! Как ты можешь «знать» добро и зло, если не попробовал хотя бы понемногу и того, и другого? Отведайте их на вкус и будьте как боги. Однако ни бесконечная сила, ни бесконечная мудрость не в силах сделать людей богами. Ибо также нужна бесконечная любовь.

Дом Пауло вызвал настоятеля. Близилось время ухода. И скоро должен был начаться новый год.

* * *

В тот год прошли невиданные дожди, и пустыня расцвела.

В тот год кочевники обрели частицу цивилизации, и даже народ Ларедо начал перешептываться о том, что, наверное, все к лучшему. Рим с этим был не согласен.

В тот год Денвер и Тексаркана заключили временное соглашение, а затем нарушили его. В тот год Старый Еврей вновь стал целителем и странником, а монахи Альбертийского ордена Лейбовица похоронили старого аббата и поклонились новому. Грядущий день был исполнен радужных надежд.

В тот год с востока пришел царь, чтобы покорить страну и править ею. В тот год. В год Человека.

23

На залитой солнцем тропе, петлявшей по заросшему лесом холму, было невыносимо жарко, и Поэту еще сильнее хотелось пить. Он долго лежал, затем с трудом оторвал голову от земли и попытался оглядеться. Бой закончился, и воцарилась относительная тишина, которую нарушали только стоны офицера кавалерии. Прилетели стервятники.

Рядом лежали несколько убитых беженцев, мертвая лошадь и придавленный ею умирающий офицер. Время от времени кавалерист приходил в себя и слабо стонал – звал мать, звал священника. Иногда звал свою лошадь. Его крики и стоны заставляли стервятников умолкнуть и еще больше раздражали Поэта, который и так был недоволен. Он никогда не рассчитывал на то, что мир будет вести себя вежливо, благопристойно и даже разумно, и поэтому мир редко его разочаровывал. Напротив, Поэта часто утешала постоянная грубость и глупость мира. Однако до сегодняшнего дня мир не стрелял Поэту в живот из мушкета. Подобное развитие событий его совсем не радовало.

Более того, теперь он должен был винить не тупость мира, а свою собственную. Поэт сам совершил грубый промах. Он не лез в чужие дела и никого не трогал, просто заметил, что к холму с востока спешит отряд беженцев, за которым гонится кавалерия. Поэт не хотел оказаться на поле боя и поэтому спрятался за кустом, который рос на насыпи у дороги. Однозначно выигрышная позиция: можно наблюдать за спектаклем, не выдавая себя. Этот конфликт Поэта не касался, политические и религиозные пристрастия беженцев и кавалерии его не интересовали. Если сама Судьба решила устроить здесь резню, то она не могла бы найти более беспристрастного свидетеля. Откуда же тогда взялся этот нелепый порыв?

Нелепый порыв заставил Поэта выскочить из-за насыпи, выхватить из-за пояса нож и три раза ударить офицера. Зачем? Это ни к чему не привело. Солдаты подстрелили его, едва он поднялся на ноги, и резня продолжилась. Затем они ускакали, оставив мертвых.

В животе урчало. Увы, напрасное занятие – пытаться переварить мушкетную пулю. Все это из-за тупой сабли, наконец решил Поэт. Если бы офицер зарубил ту женщину одним ударом и двинулся дальше, Поэт закрыл бы на это глаза. Но офицер рубил и рубил…

Нет, лучше думать о воде.

– О Боже… О Боже… – продолжал сетовать офицер.

– В следующий раз лучше точи оружие, – прохрипел Поэт.

Впрочем, следующего раза уже не будет.

Хотя Поэт никогда не боялся смерти, он часто подозревал, что Провидение не дарует ему легкий уход. Скорее всего, он сгниет до смерти – медленно и распространяя не очень приятный аромат. Поэтическая интуиция предупреждала: ты умрешь, рыдая, прокаженный кусок мяса, трусливо покаявшийся, но нераскаявшийся. Поэт совсем не ожидал чего-то столь грубого и прозаического, как пуля в животе, причем даже без зрителей, которые оценили бы его предсмертные остроты. Когда Поэта подстрелили, он сказал: «Уф!» Вот его последние слова, его послание потомкам. «Уф!» – прими на память изречение, святейший отец.

– Отец!.. Отец!.. – стонал офицер.

Немного погодя Поэт собрал все силы, снова поднял голову и, вытряхнув землю из глаза, в течение нескольких секунд разглядывал офицера. Он был уверен, что напал именно на него, хотя сейчас тот приобрел зеленоватый оттенок. Его жалобные призывы определенно действовали на нервы. Среди беженцев лежало не менее трех убитых священнослужителей, но офицер уже не проявлял былой требовательности к их религиозным взглядам. «Может, и я сойду», – подумал Поэт и медленно пополз к призывающему. Офицер заметил его и стал нащупывать пистолет. Поэт, не ожидавший, что его узнают, замер. Пистолет в руке дрожал. Поэт посмотрел на него и решил двигаться дальше. Офицер нажал на спусковой крючок. Пуля ушла далеко в сторону.

Офицер попытался перезарядить пистолет, но Поэт отобрал у него оружие. Офицер, похоже, бредил и пытался перекреститься.

– Продолжай, – буркнул Поэт и достал нож.

– Помилуй меня, Боже, ибо я согрешил…

– Ego te absolve[84], сынок, – сказал Поэт и воткнул нож ему в горло.

Он нашел флягу офицера и немного попил. Хотя вода нагрелась на солнце, ее вкус показался восхитительным. Поэт устроил голову на офицерской лошади и стал ждать, когда на дорогу наползет тень холма. Боже, как больно!.. Последний поступок не так-то просто будет объяснить. Тем более без глаза. Если вообще потребуется что-то объяснять.

Поэт посмотрел на мертвого кавалериста.

– Жарко как в аду, да? – хрипло прошептал он.

Офицер ничего содержательного не сообщил. Поэт отхлебнул из фляги, затем сделал еще глоток. Внезапно в кишечнике возникла резкая боль. Секунду или две он был достаточно сильно этим недоволен.

* * *

Грифы гордо расхаживали, прихорашивались и ссорились из-за обеда – тот был еще не готов. Пришлось несколько дней ждать волков. Пищи хватило на всех. Наконец Поэта съели.

Как всегда, черные крылатые падальщики вовремя снесли яйца и с любовью выкормили птенцов. Они летали высоко над прериями, горами и равнинами, разыскивая долю жизни, которая принадлежала им в соответствии с планом Природы. Их философы доказали – исключительно доводами разума, – что Cathartes aura regnans[85] создала мир именно для грифов. В течение многих веков они поклонялись ей с большим аппетитом.

Наконец за поколениями тьмы пришли поколения света. И наступил год, который назвали Годом Господа нашего 3781-м. Люди молились о том, чтобы он стал годом Его мира.

Fiat Voluntas Tua[86]

24

В этом веке снова появились космические корабли, и ими управляли статистически невозможные двуногие существа с пучками волос в анатомически невероятных местах. Словоохотливые, они принадлежали к расе существ, способных любоваться своим отражением в зеркале и в равной степени способных резать себе глотку на алтаре какого-нибудь племенного божка – например, бога Ежедневного Бритья. Этот вид считал себя в общем расой божественно вдохновленных изготовителей инструментов, однако любое разумное существо с Арктура немедленно распознало бы в них расу страстных любителей послеобеденных речей.

Так было предначертано свыше (казалось им, причем уже не в первый раз), что их раса отправится покорять звезды. Что она покорит их несколько раз, если потребуется; и конечно, такое покорение достойно множества речей. Однако предначертано было и то, что и на новых планетах, как ранее на Земле, эта раса будет страдать от старых недугов, в литании жизни и особой литургии Человека: антифоны Адама, ответы Распятого.

Мы – века.

Мы – головорезы, мы чучела гороховые,

Скоро мы займемся ампутацией вашей головы.

Мы – поющие мусорщики, сэр и мадам, мы шагаем за вами,

Распевая рифмы, которые могут показаться вам странными.

Ать-два-тли-сортире!

Левой!

Левой!

У-него-была-жена-красотка-а-он

С девой!

Левой!

Левой!

Правой!

Левой!

Wir, как говорят на родине, marschieren weiter, wenn alles in Scherben fällt[87].

У нас есть эолиты, мезолиты и неолиты. У нас Вавилоны и Помпеи, у нас есть Цезари и хромированные артефакты (со встроенным необходимым ингредиентом).

У нас окровавленные топоры и Хиросимы. Мы маршируем назло силам ада, мы –

Атрофия, Энтропия и Proteus vulgaris[88],

Мы рассказываем сальные шутки о деревенской деве по имени Ева

И коммивояжере по имени Люцифер.

Мы хороним ваших мертвецов и их репутацию.

Мы хороним вас. Мы – века.

Рождайтесь, втягивайте в себя воздух, орите от шлепка врача, становитесь мужчинами, на краткий миг ощутите себя богами, чувствуйте боль, рожайте, недолго сопротивляйтесь, умирайте.

(Умирая, тихо уходите через заднюю дверь, пожалуйста.)

Генерация, регенерация, снова, снова, словно в ритуале, с окровавленными одеждами и ладонями, в которых дырки от гвоздей, дети Мерлина в погоне за блеском. Дети Евы, вечно строящие Эдемы – и разрушающие их в слепой ярости, потому что он снова не такой, как первый. (А-а! А-а! А-а! – кричит идиот в безумном страдании среди обломков. Скорее заглушить его хором, поющим «Аллилуйя» на уровне в девяносто децибел.)

Услышьте же последний Гимн братьев ордена Лейбовица в исполнении века, который поглотил его имя:

Стих: Люцифер пал.

Ответствие: Kyrie eleison[89].

С.: Люцифер пал.

О.: Christe eleison[90].

С.: Люцифер пал.

О.: Kyrie eleison, eleison imas![91]


«ЛЮЦИФЕР ПАЛ»; кодовые слова сверкнули электрическим светом по всему континенту. О них шептались в конференц-залах, их писали в кратких докладных записках с грифом SUPREME SECRETISSIMO, их осмотрительно утаивали от прессы. Эти слова вздымались грозной волной над дамбой официальной секретности. Дамба была дырявой, однако отверстия бесстрашно затыкала армия бюрократов, уклонявшихся от коварных всплесков прессы.


ПЕРВЫЙ РЕПОРТЕР: Как ваша светлость прокомментирует заявление сэра Риша тона Беркера, что уровень радиации на северо-западном побережье в десять раз выше обычного?

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Я не читал это заявление.

ПЕРВЫЙ РЕПОРТЕР: Что могло вызвать такой рост?

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Мне не хотелось бы строить догадки. Возможно, сэр Риш обнаружил богатое месторождение урана. Нет, вычеркните. Без комментариев.

ВТОРОЙ РЕПОРТЕР: Считает ли ваша светлость сэра Риша компетентным и ответственным ученым?

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Мое министерство никогда не прибегало к его услугам.

ВТОРОЙ РЕПОРТЕР: Ответ не по существу.

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Вполне по существу. Поскольку мое министерство не прибегало к его услугам, я ничего не могу знать о его компетентности или ответственности. Я – не ученый.

ЖЕНЩИНА-РЕПОРТЕР: Правда, что недавно где-то в Тихом океане произошел ядерный взрыв?

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Мадам, вам прекрасно известно, что по действующим международным соглашениям испытание ядерного оружия считается особо тяжким преступлением и актом войны. Мы войну не ведем. Я ответил на ваш вопрос?

ЖЕНЩИНА-РЕПОРТЕР: Нет, ваша светлость. Я не спрашиваю, проводилось ли испытание. Я спрашиваю, произошел ли взрыв?

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Мы таких взрывов не устраивали. Если взрыв устроили они, то не кажется ли вам, мадам, что правительство уже знало бы об этом? (Вежливый смех.)

ЖЕНЩИНА-РЕПОРТЕР: Это не ответ на мой…

ПЕРВЫЙ РЕПОРТЕР: Ваша светлость, делегат Джерулиан обвинил Азиатскую коалицию в том, что она собирает водородные бомбы в космосе. И он утверждает, что наш Исполнительный совет, будучи в курсе, бездействует. Это правда?

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Да, я полагаю, что трибун оппозиции действительно выдвигал подобные нелепые обвинения.

ПЕРВЫЙ РЕПОРТЕР: Почему нелепые? Потому что Коалиция не собирает в космосе ракеты «космос-земля»? Или потому, что мы принимаем ответные меры?

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Они нелепы и в том, и в другом случае. Однако я хотел бы заметить, что производство ядерного оружия запрещено международными соглашениями с тех самых пор, как это оружие было снова изобретено. Оно запрещено повсеместно – как в космосе, так и на Земле.

ВТОРОЙ РЕПОРТЕР: Тем не менее договора, который запрещал бы вывод на орбиту расщепляющихся материалов, нет?

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Разумеется, нет. Вся космическая техника оснащена ядерными двигателями, и они нуждаются в топливе.

ВТОРОЙ РЕПОРТЕР: И нет соглашения, которое запрещает вывод на орбиту других материалов, из которых можно изготовить оружие?

МИНИСТР ОБОРОНЫ (раздраженно): Насколько мне известно, нет таких договоров или актов парламента, которые запрещали бы существование материи за пределами нашей атмосферы. По-моему. Космос под завязку набит такими штуками, как Луна и астероиды, – и они сделаны не из зеленого сыра.

ЖЕНЩИНА-РЕПОРТЕР: Ваша светлость, вы предполагаете, что ядерное оружие можно создавать без поставок сырья с Земли?

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Я имел в виду другое. Разумеется, теоретически это возможно. Я хотел сказать, что ни один договор или закон не запрещает выведение на орбиту каких-либо материалов – запрет касается только ядерного оружия.

ЖЕНЩИНА-РЕПОРТЕР: Если на Востоке недавно произошло испытание, то какой сценарий кажется вам более вероятным: подземный взрыв, который пробил поверхность, или ракета «космос-земля» с дефектной боеголовкой?

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Мадам, ваш вопрос настолько многозначен, что я вынужден ответить: «Без комментариев».

ЖЕНЩИНА-РЕПОРТЕР: Я просто повторяю слова сэра Риша и делегата Джерулиана.

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Они вправе строить безумные гипотезы. Я – нет.

ВТОРОЙ РЕПОРТЕР: Прошу понять меня правильно… Ваша светлость, что вы думаете о погоде?

МИНИСТР ОБОРОНЫ: В Тексаркане довольно тепло, правда? Насколько я понимаю, на Юго-Западе сейчас жуткие пылевые бури. Возможно, до нас тоже дойдет.

ЖЕНЩИНА-РЕПОРТЕР: Лорд Рейджел, вы поддерживаете «Материнство»?

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Нет, мадам, я выступаю категорически против. Оно пагубно влияет на молодежь, особенно на юных новобранцев. Наши солдаты были бы лучшими в мире, если бы не попали под влияние «Материнства».

ЖЕНЩИНА-РЕПОРТЕР: Эти слова можно цитировать?

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Разумеется, мадам, – только в моем некрологе, не раньше.

ЖЕНЩИНА-РЕПОРТЕР: Спасибо. Я подготовлю его заранее.


Как и аббаты-предшественники, дом Джетра Зерки по природе своей не был склонен к созерцательности. Он, как духовный лидер общины, дал обет развивать у своей паствы определенные аспекты жизни, посвященной созерцанию, и, как монах, пытался культивировать созерцательность в самом себе, но и то и другое получалось у дома Зерки не очень хорошо. Натура подталкивала его к действию даже в мыслях. Аббату была свойственна определенная беспокойность, которая заставила его стать пастырем, сделала смелым правителем, в чем-то даже более успешным, чем некоторые из его предшественников, – но она же могла легко превратиться в обузу и даже порок.

Зерки смутно ощущал свою склонность действовать поспешно главным образом тогда, когда ему противостояли бессмертные драконы. Однако сейчас это ощущение было не смутным, а четким. В его основе лежал прискорбный инцидент: дракон уже укусил святого Георгия.

Драконом был Омерзительный Автоскриптор; зловредная громада, электронная по своей природе, заполняла несколько кубических единиц рядом со стеной и одну треть объема стола аббата. Как обычно, хитроумное устройство находилось на последнем издыхании. Оно набирало буквы в неправильном регистре, не там ставило знаки препинания и меняло слова местами. Буквально секунду назад оно нанесло электрическое оскорбление лично суверену-аббату. Тогда Зерки, вызвавший компьютерного техника три дня назад, решил сам починить стенографическое чудище. Пол его кабинета был завален распечатками тестовых диктовок. Часто среди них встречались тексты, подобные этому:

пРоверка проВерка проверКа? ПРОверка провеРка? проКлятиЕ? чтО за безумИЕ с прописНЫми?# наСтало вреМя длЯ всеХ добрыХ запоминатеЛЕЙ Унять бОЛь книГОБандистоВ? можеТ нА лАтыни луЧШе?# теперь пеРеВоДи: nECCesse Est epistULam sacri coLLegio mIttendAm esse statim dictem? Да что такое С ЭТОЙ прокЛЯТОЙ Штукой#

Зерки сел на пол среди этого мусора и помассировал дрожащее предплечье, наэлектризованное после попытки изучить внутренности автоскриптора. Дергающиеся мышцы напомнили аббату о гальванической реакции у отрезанной ноги лягушки. Так как он благоразумно отключил машину, прежде чем копаться в ней, то мог лишь предполагать, что демон-изобретатель нарочно снабдил ее возможностью убивать пользователей током даже без подключения к сети. Пока он менял настройки и тянул за соединения, пытаясь найти отошедший провод, его локоть случайно задел корпус машины, и высоковольтный конденсатор воспользовался этой возможностью, чтобы отправить свой заряд в землю по телу аббата. Оставался вопрос, пал ли Зерки жертвой Закона Природы, относящегося к конденсаторам, или хитроумной ловушки, предназначенной для борьбы с любопытными клиентами. В любом случае он пал – и позу на полу принял непроизвольно. В деле ремонта мультилингвистических транскрипционных машин аббат мог гордиться только тем, что однажды извлек дохлую мышь из электрической схемы для хранения информации, тем самым устранив таинственное свойство машины писать сдвоенными слогами (сдвосдвоененнынымими слослогагамими). На этот раз дохлых мышей внутри не оказалось, и поэтому он мог лишь стучать по корпусу, дергать провода и надеяться, что Небо ниспошлет ему дар исцелять электронику. Увы, похоже, вместо дара он получил удар.

– Брат Патрик! – крикнул аббат в сторону приемной и устало поднялся на ноги.

– Эй, брат Пэт! – снова крикнул он.

Вскоре дверь открылась, и в комнату, переваливаясь с ноги на ногу, зашел секретарь. Он бросил взгляд на открытые шкафы, с их ошеломляющим лабиринтом компьютерных схем, осмотрел заваленный бумагами пол, затем осторожно вгляделся в лицо духовного наставника.

– Мне снова вызвать ремонтников, господин аббат?

– Зачем? – буркнул Зерки. – Ты их три раза вызывал. Они три раза обещали приехать. Мы ждали три дня. Мне немедленно нужен стенографист, предпочтительно – христианин! Эта штука… – он раздраженно махнул в сторону Омерзительного Автоскриптора. – Я хочу, чтобы его здесь не было.

– Вы про автоскриптор?

– Про автоскриптор. Продай его какому-нибудь атеисту. Нет, это слишком жестоко… Продай его как хлам! С меня довольно. Ради всего святого, зачем аббат Бомоус – благослови Господь его душу – вообще купил эту дурацкую штуковину?

– Говорят, что ваш предшественник обожал разные устройства, и ведь это действительно удобно – писать письма на неизвестных вам языках.

– Да? Ты хочешь сказать – было бы удобно. Мне говорили, что эта штука мыслит, но я в это не верил. Мысль предполагает рациональное начало, наличие души. Может ли рациональная душа быть началом «думающей машины» – машины, сделанной человеком? Тьфу! Эта идея казалась мне абсолютно языческой. А потом…

– Что, святой отец?

– Такие чудовищные поступки можно совершать только намеренно! Я уверен, что машина думает! Она знает разницу между добром и злом и сознательно выбрала последнее. Перестань ухмыляться, ничего смешного. До такого не додумались бы даже язычники! Человек создал эту штуковину, но не ее начало. Кое-кто считает вегетативное начало душой, верно? Растительная душа, животная, а затем разумная человеческая душа – это все, что перечислено в списке воплощенных животворящих начал, ведь ангелы бесплотны. Но откуда мы знаем, что список полон? Растительная, животная, разумная душа – и что еще? Вот что еще, вот оно прямо здесь. Эта штука. Убери ее отсюда… Только сначала надо отправить радиограмму в Рим.

– Принести блокнот, святой отец?

– Ты знаешь аллегенский?

– Нет.

– Я тоже не знаю, а кардинал Хоффстрафф не говорит на юго-западном.

– Может, написать на латыни?

– На какой? На латыни Вульгаты – или на современной? Своей англо-латыни я не доверяю, и кардинал, скорее всего, не доверяет своей. – Аббат нахмурился, глядя на огромный корпус компьютера-стенографиста. Брат Патрик нахмурился вместе с ним, затем подошел к шкафам и стал вглядываться в лабиринт микросхем.

– Мышей нет, – заверил его аббат.

– А что это за ручки?

– Не трогай! – завопил Зерки, когда секретарь с любопытством коснулся пальцем одной из нескольких десятков ручек настройки. Система управления подшасси была установлена аккуратным квадратом в коробке, крышку которой аббат снял. На крышке красовалась соблазнительная надпись: «НАСТРОЙКА ТОЛЬКО В ЗАВОДСКИХ УСЛОВИЯХ».

– Покрутил? – грозно спросил аббат, встав рядом с Патриком.

– Может, самую малость, но, кажется, все вернул обратно.

Зерки показал ему предупреждающую надпись на крышке.

– Ой, – сказал Пэт, и они оба уставились на машину. – Святой отец, в основном ведь проблема с пунктуацией?

– Да, и с лишними заглавными буквами тоже, и еще она путает некоторые слова.

Монахи молча взирали на загогулины, закорючки, кривулины и фитюльки.

– Ты когда-нибудь слышал о преподобном Фрэнсисе из Юты? – спросил аббат наконец.

– Это имя мне не знакомо. А что?

– Надеюсь, он за нас молится… Впрочем, его до сих пор не канонизировали. Так, давай попробуем немного повернуть эту штуковину.

– Брат Джошуа раньше был инженером. Я все забываю, чем именно он занимался, но он точно летал в космос. А инженеры много знают о компьютерах.

– Я уже его вызывал. Он боится ее трогать. Вот, может, если вот здесь немного…

Патрик попятился.

– Прошу прощения, господин, я…

Зерки поднял взгляд на сжавшегося писца.

– О ты, маловер! – воскликнул он, повернув еще одну ручку.

– Кажется, там кто-то пришел…

– «Прежде нежели пропоет петух, трижды…»[92]. Кроме того, ты первый повернул ручку!

Патрик увял.

– Но ведь крышка была снята, и …

– Hinc igitur effuge[93]. Прочь, прочь, пока я не решил, что это ты во всем виноват.

* * *

Вновь оставшись в одиночестве, Зерки вставил вилку в розетку, быстро помолился святому Лейбовицу (в последние столетия он стал более известен даже не как основатель Альбертийского ордена, а как святой покровитель электриков) и щелкнул переключателем. Аббат прислушался, не раздадутся ли плевки и шипение, но до него донеслось лишь пощелкивание реле задержки и знакомое жужжание программирующего двигателя – машина набирала обороты. Аббат потянул воздух носом. Никакого запаха дыма или озона. Наконец он открыл глаза. Даже индикаторы панели управления на его столе горели как обычно. Вот тебе и «НАСТРОЙКА ТОЛЬКО В ЗАВОДСКИХ УСЛОВИЯХ»!

Несколько успокоенный, аббат перевел селектор формата в положение «РАДИОГРАММА», повернул селектор процесса до значения «ДИКТОВКА-ЗАПИСЬ», выбрал для модуля переводчика «ВХОД – ЮГО-ЗАПАДНЫЙ», «ВЫХОД – АЛЛЕГЕНСКИЙ», убедился, что транскрипция отключена, нажал кнопку микрофона и начал диктовать:

«Высшая срочность: Его преосвященству сэру Эрику, кардиналу Хоффстраффу, временно исполняющему обязанности наместника папы, Временный Внеземной Викариат, Священная конгрегация пропаганды, Ватикан, Новый Рим. Ваше высокопреосвященство, в свете нового обострения международных отношений, признаков нового международного кризиса и даже сообщений о тайной гонке ядерных вооружений, мы сочли бы великой честью для себя, если бы Ваше преосвященство благоразумно наставили нас относительно состояния, в котором находятся определенные временно приостановленные планы. Я ссылаюсь на дела, изложенные в «Motu proprio»[94], речи блаженной памяти папы Целестина Восьмого, которую он дал на празднике Божественного Осенения Девы Марии, Anno Domini 3735. Речь начинается словами… – Аббат умолк, просматривая лежащие на столе бумаги: «Ab hac planeta nativitatis aliquos filios Ecclesiae usque ad planetas solium alienorum iam abisse et numquam redituros esse intelligimus»[95]. Я также ссылаюсь на подтверждающий документ от Anno Domini 3749, «Quo peregrinatur grex, pastor secure»[96], поручающий приобрести остров… э-э… и определенные транспортные средства. Наконец, я ссылаюсь на «Cam belli nunc remote»[97] покойного папы Павла, Anno Domini 3756 и последующую переписку между святым отцом и моим предшественником, которая завершилась приказом поддерживать план «Quo peregrinatur grex, pastor secure» в… э-э… замороженном состоянии, но только до тех пор, пока это угодно Вашему преосвященству. Состояние готовности поддерживается на прежнем уровне, и если вы сочтете целесообразным привести план в исполнение, то вам, вероятно, следует известить нас об этом за шесть недель…»

Пока аббат диктовал, Омерзительный Автоскриптор записывал его голос на пленку в виде фонемного кода. Закончив, аббат перевел селектор процесса в положение «АНАЛИЗ» и нажал кнопку «ОБРАБОТКА ТЕКСТА». Лампочка готовности погасла. Машина приступила к работе.

Тем временем Зерки стал изучать лежащие перед ним документы.

Прозвенел колокольчик. Зажглась лампочка готовности. Машина умолкла. Опасливо взглянув на коробку с надписью «НАСТРОЙКА ТОЛЬКО В ЗАВОДСКИХ УСЛОВИЯХ», аббат закрыл глаза и ткнул в кнопку «ЗАПИСЬ».


Клаттерли-чат-клаттер-спаттер-пип-попперти-как-фуб-клоттер – затрещал автоматический писец. Аббат надеялся, что тот сейчас записывает текст радиограммы, и с надеждой прислушивался к ритму клавиш. Первый клаттерли-чат-клаттер-спаттер-пип звучал довольно уверенно. В конце концов аббат решил, что в треске клавиш в самом деле звучат определенные напевы аллегенского языка. Он открыл глаза и пересек комнату, чтобы посмотреть на работающего робота-стенографиста. Омерзительный Автоскриптор быстро и с предельной четкостью выводил аллегенский эквивалент следующего текста:

РАДИОГРАММА – ВЫСШАЯ СРОЧНОСТЬ


КОМУ: Его преосвященству сэру Эрику, кардиналу Хоффстраффу, временно исполняющему обязанности наместника папы,

Временный Внеземной Викариат,

Священная конгрегация пропаганды, Ватикан,

Новый Рим


ОТ: Преп. Джетры Зерки, аббат

Аббатство святого Лейбовица, Санли-Бовиц, Ю-З Территория


ТЕМА: Quo peregrinatur grex


Ваше высокопреосвященство, в свете нового обострения международных отношений, признаков нового международного кризиса и даже сообщений о тайной гонке ядерных вооружений, мы сочли бы…

– Эй, брат Пэт!

Он с отвращением выключил машину. Святой Лейбовиц! Столько трудов – и ради чего? Он не мог понять, чем это механическое отродье лучше тщательно очиненного гусиного пера и чернил из тутовых ягод.

– Эй, Пэт!

После некоторой паузы дверь открыл рыжебородый монах. Он взглянул на открытые шкафы, на мусор на полу, на выражение лица аббата. Монаху хватило наглости улыбнуться.

– В чем дело, мой господин? Разве вам не нравится наша современная техника?

– Нет, не очень! – отрезал Зерки. – Эй, Пэт!

– Он вышел, господин.

– Брат Джошуа, неужели ты не можешь починить эту штуку? На самом деле.

– На самом деле? Нет, не могу.

– Мне нужно отправить радиограмму.

– Простите, господин аббат, это тоже невозможно. Они только что забрали наш кристалл и заперли сарай на замок.

– Они?

– Министерство обороны. Всем частным передатчикам выход в эфир запрещен.

Зерки рухнул в кресло.

– Чрезвычайное положение… А почему?

Джошуа пожал плечами:

– Ходят слухи о каком-то ультиматуме. Это все, что мне известно, если не считать данных об уровне радиации.

– Растет?

– Растет.

– Звони в Спокан.

* * *

К полудню налетел пыльный ветер. Он пришел из-за столовой горы и городка Санли-Бовиц, пронесся над окрестностями, пошелестел высокой кукурузой на орошаемых полях, принес песок с бесплодных гор. Он стонал в каменных стенах древнего аббатства и в стеклянных и алюминиевых пристройках. Он пачкал краснеющее солнце грязью и запускал пылевые вихри по шестиполосному шоссе, которое отделяло старое аббатство от его новых территорий.

На проселочной дороге, которая шла от трассы мимо аббатства через пригород к самому городу, остановился старый нищий, одетый в дерюгу. Ветер принес вибрации с юга – там, на далеком полигоне в пустыне запускали на орбиту ракеты-перехватчики «земля-космос». Опираясь на посох, старик посмотрел на еле заметный красный диск солнца и пробормотал, обращаясь то ли к себе, то ли к солнцу: «Знамения, знамения»…

Через дорогу, на заросшем сорняками дворе перед лачугой играли дети – под безмолвным, но всевидящим взором сгорбленной чернокожей бабушки, которая курила трубку, сидя на крыльце, словно на троне, и время от времени утешала или увещевала очередного заливающегося слезами игрока, который приходил к ней на аудиенцию.

Вскоре один из детей заметил старика и поднял крик:

– Смотрите, смотрите! Старый Лазарь! Тетя говорит, это старый Лазарь, тот самый, кого воскресил Господь Иисус! Смотрите! Лазарь, Лазарь!

Дети столпились у дряхлой ограды. Старый бродяга мрачно посмотрел на них, затем двинулся дальше по дороге. У его ног проскакал камешек.

– Эй, Лазарь!

– Тетя говорит, кого Иисус воскресил, тот уже не помрет! Посмотри на него! Он все еще ищет Господа, который его воскресил! Тетя говорит…

Вслед старику полетел еще один камень, но нищий не обернулся. Бабушка сонно кивала. Пыльная буря набирала силу.

Напротив древнего аббатства, по другую сторону от шоссе, на крыше одного из новых зданий из стекла и алюминия стоял монах. Он брал пробы ветра с помощью устройства, которое засасывало в себя пыльный воздух и выдувало уже отфильтрованный во входное отверстие компрессора. Монах, не совсем юный, но и не достигший еще средних лет, время от времени раздраженно почесывал короткую рыжую бороду, собиравшую подвеси из паутины и гирлянды из пыли, а один раз засунул подбородок в заборный шланг, после чего что-то яростно пробурчал и перекрестился.

Двигатель компрессора закашлял и стих. Монах выключил всасывающее устройство, отсоединил шланг и потянул устройство по крыше к лифту. В углах кабины скопилась пыль. Он закрыл дверь и нажал кнопку «вниз».

В лаборатории на верхнем этаже он взглянул на шкалу компрессора – «МАКС НОРМ», – закрыл дверь, снял свой хабит, вытряс из него пыль, повесил его на крючок и прошелся по нему засасывающим устройством. Затем, подойдя к лабораторному столу, включил холодную воду и дал ей подняться в глубокой стальной раковине до отметки «200 КУВШИН». Монах окунул голову в ледяную, освежающую воду, смыл грязь с бороды и волос. Фыркая и разбрызгивая капли воды, бросил взгляд на дверь. Вероятность того, что кто-то зайдет именно сейчас, казалась небольшой. Он снял с себя нижнее белье, залез в раковину и со вздохом прислонился к ее стенке.

Внезапно дверь открылась, и в лабораторию вошла сестра Хелен с подносом новой, только из ящика, лабораторной посуды. Монах испуганно вскочил на ноги.

– Брат Джошуа! – завопила сестра. Полдюжины мензурок упало на пол и разбилось вдребезги.

Монах сел, подняв волну, которая залила всю комнату. Сестра Хелен кудахтала, фыркала, пищала, а затем бросила поднос на стол и выбежала из лаборатории. Джошуа выпрыгнул из раковины и, даже не вытираясь, надел хабит на голое тело. Когда он добрался до двери, сестры Хелен и след простыл – вероятно, сейчас она была уже на полпути к часовне сестер-монахинь, которая стояла через дорогу.

Монах торопливо вытряхнул из устройства его содержимое и поместил образец пыли в пузырек. Пузырек он поставил на лабораторный стол, на определенном расстоянии от детекторного элемента радиационного счетчика, подключил к прибору наушники и стал слушать, поглядывая на часы.

Брат Джошуа нажал кнопку «СБРОС». Вращающаяся десятичная шкала вернулась к нулевому значению и вновь начала отсчет. Через минуту монах ее остановил и записал полученное число на тыльной стороне ладони. В машине в общем был обычный воздух, отфильтрованный и сжатый, но к нему примешивался след чего-то еще.

Монах запер лабораторию, спустился в свой кабинет, располагавшийся этажом ниже, записал результат в таблицу, висевшую на стене, посмотрел на неожиданный рост значений, затем сел за стол и щелкнул выключателем видеофона. Номер он набрал на ощупь, не отводя взгляда от красноречивых чисел в таблице.

Экран мигнул, видеофон издал гудок, и камера сфокусировалась на спинке пустого рабочего кресла. Через несколько секунд в кресло сел человек и заглянул в камеру.

– Аббат Зерки, – буркнул он. – А, брат Джошуа. Я как раз собирался тебе звонить. Ты принимал ванну?

– Да, господин аббат.

– Мог бы хотя бы покраснеть!

– Я краснею.

– Ну, в видеофон не видно. Слушай. На этой стороне шоссе, рядом с нашими воротами есть знак: «Женщины, остерегайтесь. Не входите, дабы…» и так далее. Видел его?

– Разумеется, господин аббат.

– Принимай ванны с этой стороны знака.

– Конечно.

– Не смей оскорблять стыдливость сестер. У тебя-то стыда вообще нет, это мне прекрасно известно. Полагаю, ты даже мимо резервуара не можешь пройти, чтобы не поплескаться там голышом, словно младенец.

– Кто вам это сказал, господин? Ну, то есть… Я ведь только зашел…

– Неужели?.. Ладно. Зачем ты меня вызвал?

– Вы хотели, чтобы я вышел на связь со Споканом.

– Ах, да. Вышел?

– Да. – Пожевав губы, монах смущенно замолчал. – Я поговорил с отцом Леоном. Они тоже это заметили.

– Повышенный уровень радиации?

– Не только. – Он снова умолк. Ему не хотелось это говорить. Передавая факты, ты словно придаешь им еще больше реальности.

– Ну?

– Повышение связано с подземными толчками, зарегистрированными несколько дней назад. Радиацию несут ветра в верхних слоях атмосферы с того направления. Судя по всему, это радиоактивные осадки после взрыва мощностью около мегатонны, который произведен на небольшой высоте.

– Фью!.. – Зерки вздохнул и закрыл глаза ладонью. – «Luciferum ruisse mihi dicis?»[98]

– Да, господин. Боюсь, это было оружие.

– А может, несчастный случай на производстве?

– Нет.

– Если бы началась война, мы бы об этом знали. Незаконное испытание? Бомбу могли бы испытать на обратной стороне Луны или, того лучше, на Марсе, и их бы никто на этом не поймал.

Джошуа кивнул.

– Что же остается? – продолжал аббат. – Демонстрация? Угроза? Предупредительный выстрел?

– Больше в голову ничего не приходит.

– Так вот почему объявили тревогу… И все же в новостях только слухи и «без комментариев». А из Азии – мертвая тишина.

– Запуск должны были засечь спутники. Разве что… разве что нашли способ запускать ракеты «космос-земля» незаметно для спутников – до тех пор, пока они не поразят цель.

– Это возможно?

– Поговаривают, господин аббат.

– Правительство это знает. Должно знать. Знают правительства нескольких стран – но нам ничего не говорят, защищают нас от истерии. Маньяки! Мир пятьдесят лет находится в постоянном кризисе! Пятьдесят? Да что я? Он в кризисе с самого начала – но уже полвека это почти невыносимо. И почему, скажи мне, ради бога? В чем главный раздражитель, в чем причина напряженных отношений? Политические взгляды? Экономика? Перенаселенность? Конфликт между культурой и верой? Спроси дюжину экспертов, получишь дюжину ответов. А теперь снова Люцифер. Брат, может, безумие у нашего вида врожденное? Если мы рождаемся сумасшедшими, то как нам попасть на небо – одной лишь верой? Или ее нет? Господи, прости меня, я не хотел так говорить. Слушай, Джошуа…

– Да, господин аббат?

– Как только закроешь лавочку, приходи сюда… Эта радиограмма… Мне пришлось отправить брата Пэта в город, чтобы ее перевели и отправили обычным телеграфом. Я хочу, чтобы ты был рядом, когда придет ответ. Ты знаешь, с чем это связано?

Брат Джошуа покачал головой.

– Quo peregrinatur grex.

Монах побледнел:

– План будет приведен в исполнение?

– Я просто хочу прояснить его статус. Никому ни слова. Конечно, все это затронет и тебя. Когда закончишь, приходи.

– Разумеется.

– Chris’tecum.

– Cum spiri’tuo[99].

Связь прервалась, экран погас. В комнате было тепло, но Джошуа дрожал. Он выглянул в окно, в ранние пыльные сумерки. В воздухе сгустилась пыль, и все, что находилось за заграждением у шоссе, исчезало из виду. Вдали мерцали фары вереницы грузовиков. Вскоре монах заметил, что кто-то стоит у ворот, там, где подъездная дорожка пересекалась с трассой. Фигуру высвечивали проезжавшие мимо автомобили. Джошуа снова поежился.

По силуэту можно было легко узнать миссис Грейлс. Монах задернул занавески и включил свет. Уродливость старой женщины не вызывала в нем отвращения; мир давно утратил интерес к подобным генетическим сбоям и проделкам генома. У самого Джошуа на левой руке все еще оставался крошечный шрам от удаленного в младенчестве шестого пальца. Однако сейчас он хотел забыть об Огненном Потопе, а миссис Грейлс была одной из наиболее бросающихся в глаза его наследниц.

Джошуа коснулся пальцем стоявшего на столе глобуса, потом крутанул его: мимо проплыли Тихий океан и Восточная Азия. Куда? Куда именно? Он раскрутил глобус, чтобы мир вращался, словно рулетка, быстрее и быстрее, пока очертания континентов и океанов не расплылись. Делайте ваши ставки, дама и господин: куда? Он резко остановил глобус большим пальцем. Банк: Индия платит. Возьмите выигрыш, мадам. Джошуа снова раскрутил глобус – его ось грохотала; «дни» пролетали, словно мгновения, – и вдруг заметил, что глобус вращается в обратном направлении. Если бы так было на самом деле, то солнце поднималось бы на западе и заходило на востоке. Следовательно, он обращает время вспять? Как сказал тезка моего тезки: «Стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною…» – воистину, ловкий фокус, а в те времена еще и полезный. Назад, о Солнце, et tu, Luna, recedite in orbitas reversas…[100]

Он продолжал вращать глобус в обратном направлении, словно надеясь, что этот симулякр Земли заставит Хроноса отмотать время назад. Треть миллиона оборотов, возможно, хватит для того, чтобы вернуть ее к моменту Огненного Потопа. Лучше поставить моторчик и раскрутить глобус до возникновения человечества…

Джошуа задержался в своем кабинете, с ужасом думая о том, что нужно возвращаться «домой». «Дом» находился через дорогу, в наполненных призраками залах древних зданий. Их стены были сложены из камней, собранных на развалинах цивилизации, которая умерла восемнадцать веков назад. Пересечь шоссе – все равно что пересечь вечность. Здесь, в новых зданиях из алюминия и стекла, он был техником за лабораторным столом. Здесь, наблюдая за событиями, нужно задавать вопрос «как?», но не «зачем?». Здесь падение Люцифера было лишь выводом, сделанным на основании холодной арифметики стрекочущих радиационных счетчиков и внезапного взмаха пера сейсмографа. Однако в старом аббатстве он из техника превращался в монаха Христа, книгобандиста и запоминателя из общины Лейбовица.

Там вопрос будет: «Почему, Господи, почему?» Но вопрос уже был задан, и аббат сказал: «Зайди ко мне».

Джошуа взял свой узелок и отправился на зов правителя. Чтобы не встречаться с миссис Грейлс, он пошел по подземному переходу; сейчас не самое подходящее время для приятных бесед со старой двухголовой торговкой помидорами.

25

Плотина секретности рухнула. Яростная волна унесла бесстрашных бюрократов из Тексарканы в их загородные дома, где они отказывались давать комментарии. Остальные стойко пытались заделать новые пробоины, однако об осадках с определенными изотопами стало известно по всему миру; о них говорили на каждом углу, о них кричали газетные заголовки: «ЛЮЦИФЕР ПАЛ».

Министр обороны в безупречном мундире и нерасплывшемся гриме невозмутимо вышел к журналистскому братству. На этот раз пресс-конференцию транслировали на всю Христианскую коалицию.


ЖЕНЩИНА-РЕПОРТЕР: Ваша светлость, вы выглядите довольно спокойным – несмотря на факты. Недавно произошли два нарушения международного закона, и оба согласно договору считаются актом агрессии. Неужели это совсем не тревожит Министерство войны?

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Мадам, вам прекрасно известно, что у нас нет Министерства войны; у нас есть Министерство обороны. Насколько я знаю, произошло только одно нарушение. Вы не могли бы ознакомить меня с другим случаем?

ЖЕНЩИНА-РЕПОРТЕР: С каким вы не знакомы – с катастрофой в Иту-Ване или с предупредительным выстрелом в южной части Тихого океана?

МИНИСТР ОБОРОНЫ (внезапно строго): Мадам, я уверен, что вы не собирались сеять крамолу, однако ваш вопрос поддерживает и, возможно, добавляет достоверности абсолютно лживым обвинениям азиатов. Так называемая катастрофа в Иту-Ване произошла в результате испытаний оружия, которые проводили не они, а мы!

ЖЕНЩИНА-РЕПОРТЕР: Если так, то я предлагаю вам посадить меня в тюрьму. Мой вопрос основан на рассказе сторонника нейтралитета с Ближнего Востока. Он сообщил, что катастрофа в Иту-Ване – результат подземных испытаний оружия, которое провели азиатские страны. Он же рассказал, что испытания в Иту-Ване заметили наши спутники, и за этим последовал предупредительный выстрел «космос – земля» к югу от Новой Зеландии. Но раз вы на это намекаете, то, может, причиной катастрофы в Иту-Ване также стали испытания оружия, которые провели мы?

МИНИСТР ОБОРОНЫ (едва сдерживаясь): Я понимаю, что журналист должен быть объективным. Но утверждать, что правительство Его превосходства сознательно нарушило…

ЖЕНЩИНА-РЕПОРТЕР: Его превосходство – одиннадцатилетний мальчик, и сказать, что это его правительство – не только архаизм, но и весьма бесчестная – и даже подлая! – попытка переложить ответственность с вашего собственного…

МОДЕРАТОР: Мадам, пожалуйста, умерьте тон…

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Не важно! Мадам, если вы настаиваете на этих фантастических обвинениях, то я их полностью отрицаю. Так называемая «катастрофа в Иту-Ване» вызвана не нашими испытаниями оружия. И мне ничего не известно о любых других ядерных взрывах, которые произошли недавно.

ЖЕНЩИНА-РЕПОРТЕР: Спасибо.

МОДЕРАТОР: Кажется, редактор «Тексаркана стар-инсайт» хотел что-то сказать.

РЕДАКТОР: Спасибо. Ваша светлость, у меня вопрос: что произошло в Иту-Ване?

МИНИСТР ОБОРОНЫ: В этом районе нет наших граждан, а после последнего мирового кризиса, который привел к разрыву дипломатических отношений, там нет и наших наблюдателей. Поэтому я могу полагаться лишь на косвенные доказательства и на противоречивые отчеты сторонников нейтралитета.

РЕДАКТОР: Понимаю.

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Ну так вот. Насколько мне известно, там под поверхностью земли произвели ядерный взрыв – в пределах мегатонны, – и ситуация вышла из-под контроля. Испытывалось ли там оружие или, как утверждают проазиатские «нейтралы», была предпринята попытка изменить русло подземной реки – в любом случае это, очевидно, незаконно, и соседние страны готовятся подать протест в Международный суд.

РЕДАКТОР: Возможна ли война?

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Я ничего подобного не предвижу. Но, как вы знаете, у нас есть определенные воинские части, которым Международный суд вправе поручить выполнение своих решений. Каковы же будут решения суда, я предсказать не могу.

ПЕРВЫЙ РЕПОРТЕР: Но Азиатская коалиция пригрозила немедленно атаковать наши космические объекты в том случае, если суд не предпримет против нас никаких действий. А что если суд промедлит?

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Ультиматума мы не получали. Эта угроза предназначена для пропаганды в азиатских странах, ее цель – отвлечь внимание от их ошибки в Иту-Ване.

ЖЕНЩИНА-РЕПОРТЕР: Насколько тверда вера в «Материнство» сегодня, лорд Рейджел?

МИНИСТР ОБОРОНЫ: Надеюсь, что «Материнство» верит в меня по крайней мере так же твердо, как и я – в него.

ЖЕНЩИНА-РЕПОРТЕР: Что ж, справедливо.


Спутник, находившийся в двадцати двух тысячах миль от Земли, передавал пресс-конференцию на экраны, у которых собралось великое множество людей. Аббат Зерки, один из этого множества, выключил свой экран и в ожидании Джошуа немного походил взад-вперед. Он пытался не думать, но тщетно.

Неужели мы беспомощны? Неужели мы обречены повторять это снова и снова? Неужели мы вынуждены играть роль феникса в бесконечной череде взлетов и падений? Ассирия, Вавилон, Египет, Греция, Карфаген, Рим, империи Карла Великого и турков: перемолоты в прах, а земля посыпана солью. Испания, Франция, Великобритания, Америка – все сгорели, ушли в небытие вечности. Снова, и снова, и снова.

Неужели мы обречены, Господи? Неужели мы прикованы к маятнику наших собственных безумных часов и не в силах остановить его замах? На этот раз он отправит нас прямиком в забвение.

Обреченность рассеялась, когда брат Пэт протянул ему вторую телеграмму. Аббат вскрыл ее, прочитал и усмехнулся.

– Брат Джошуа уже здесь?

– Ждет за дверью, преподобный отец.

– Пусть зайдет… Привет, брат, закрой дверь и включи глушитель. А затем прочти вот это.

Джошуа бросил взгляд на первую телеграмму.

– Ответ из Нового Рима?

– Пришел сегодня утром. Но сначала включи глушитель. Нам нужно кое-что обсудить.

Джошуа закрыл дверь и щелкнул выключателем на стене. Скрытые в стене динамики протестующе завизжали. Когда их визг умолк, акустические параметры комнаты внезапно изменились.

Дом Зерки указал брату Джошуа на стул, и монах прочитал первую телеграмму.

– «Никаких действий в отношении Quo peregrinatur grex» предпринимать не следует, – повторил он вслух.

– Когда эта штука включена, нужно кричать, – сказал аббат, показав на глушитель. – Что?

– Я просто читал. Значит, план отменен?

– Рано радуешься. Первая телеграмма пришла сегодня утром. А вот эта – днем. – Аббат бросил ему вторую телеграмму.

НЕ ОБРАЩАЙТЕ ВНИМАНИЯ НА ПРЕДЫДУЩЕЕ ПОСЛАНИЕ ЗА ДАННОЕ ЧИСЛО. «QUO PEREGRINATUR» ПРИВЕСТИ В ИСПОЛНЕНИЕ НЕМЕДЛЕННО ПО ПРИКАЗУ СВЯТОГО ОТЦА. В ТЕЧЕНИЕ ТРЕХ ДНЕЙ ПОДГОТОВЬТЕ ЛИЧНЫЙ СОСТАВ К ОТЪЕЗДУ. ПЕРЕД ОТПРАВКОЙ ДОЖДИТЕСЬ ТЕЛЕГРАММЫ С ПОДТВЕРЖДЕНИЕМ. ДОЛОЖИТЕ О ЛЮБЫХ ВАКАНСИЯХ В ЛИЧНОМ СОСТАВЕ. ПРИСТУПАЙТЕ К УСЛОВНОМУ ВЫПОЛНЕНИЮ ПЛАНА. ЭРИК, КАРДИНАЛ ХОФФСТРАФФ.

Монах побелел, положил телеграмму на стол и, крепко сжав губы, откинулся на спинку стула.

– Ты знаешь, что такое «Quo peregrinator»?

– В общих чертах.

– Все началось с плана отправить нескольких священников вместе с колонистами, летящими к альфе Центавра. Из этого ничего не вышло, поскольку посвящать в сан могут только епископы, поэтому после первого поколения колонистов пришлось бы посылать новых священников и так далее. Вопрос свелся к тому, выживут ли колонии, и если да, то следует ли позаботиться о том, чтобы апостольская преемственность в них сохранялась без помощи Земли? Ты понимаешь, что это означает?

– Полагаю, что нужно отправить не менее трех епископов.

– Да, и это показалось нам глупым, ведь группы колонистов были довольно небольшими. Однако в ходе последнего мирового кризиса «Quo peregrinator» превратился в план по спасению Церкви в том случае, если на Земле произойдет самое худшее. У нас есть корабль.

– Космический корабль?

– Он самый. И команда, способная им управлять.

– Где?

– Команда находится прямо здесь.

– В аббатстве? Но кто… – Джошуа умолк. Его лицо посерело еще больше. – Господин, я работал только на орбитальных станциях! До того как умерла Нэнси, и я отправился к цистер…

– Есть и другие, с опытом работы на кораблях. Ты их знаешь. Многие даже шутят о том, что столько бывших космонавтов вдруг решили вступить в наш орден. Это, конечно, не случайность. А ты помнишь, как тебя расспрашивали о пребывании в космосе?

Джошуа кивнул.

– Тебя должны были спросить и о том, готов ли ты снова отправиться в космос, если это понадобится ордену.

– Да.

– Значит, ты не был в полном неведении относительно того, что тебя условно зачислили в проект «Quo peregrinator» – если когда-нибудь его приведут в исполнение?

– Я боялся, что так оно и будет, мой господин.

– Боялся?

– Точнее, подозревал. И немного боялся, потому что хотел провести остаток жизни в ордене.

– В качестве священника?

– Это… ну, я еще не решил.

– Проект «Quo peregrinator» не заставит тебя отказаться от обетов или бросить орден.

– Орден тоже полетит?!

Зерки улыбнулся:

– Притом вместе с Реликвиями.

– Весь архив и… А, вы про микрофильмы. Куда?

– В колонию на альфе Центавра.

– И на какой срок мы отправляемся?

– Если ты уедешь, то назад уже не вернешься.

Монах тяжело вздохнул, почесал бороду и невидящими глазами уставился на вторую телеграмму.

– Три вопроса, – произнес аббат. – Сейчас не отвечай, но подумай, и подумай хорошенько. Первый: поедешь ли ты? Второй: ощущаешь ли ты в себе призвание стать священником? Третий: хочешь ли ты возглавить группу? И «хочешь» не означает «хочешь по приказу». Я говорю об энтузиазме или о готовности его обрести. Подумай. У тебя три дня – а может, и меньше.

* * *

Строения и территория древнего аббатства сохранились почти в изначальном виде. Для защиты старых зданий от натиска молодой нетерпеливой архитектуры снаружи, за стенами и по ту сторону шоссе были сделаны кое-какие изменения – иногда даже за счет удобства. В старой трапезной просела крыша, а чтобы попасть в новую, требовалось пересечь шоссе. Неудобство частично компенсировалось наличием подземного перехода.

Шоссе, построенное несколько столетий назад и недавно расширенное, было той же дорогой, по которой некогда шли армии язычников, пилигримы, крестьяне, кочевники, ехали телеги, запряженные ослами, скакали всадники с Востока, ехали орудия, танки и десятитонные грузовики. Движение текло непрерывным потоком или тонкой струйкой в зависимости от эпохи и времени года. Когда-то, давным-давно, шоссе состояло из шести полос, и по нему ездили роботы. Затем движение по нему прекратилось, покрытие потрескалось, а в трещинах после дождя выросла редкая трава. Шоссе засыпало землей. Жители пустыни выкапывали обломки бетона, чтобы строить из них хижины и баррикады. Эрозия превратила трассу в пустынную тропу через пустоши. Но теперь здесь, как и раньше, были шесть полос и роботы.

– Транспорта сегодня мало, – заметил аббат, когда они вышли из старых главных ворот. – Пойдем поверху – после пылевой бури в тоннеле нечем дышать. Или ты не хочешь уворачиваться от автобусов?

– Пойдем, – согласился брат Джошуа.

Мимо пролетали приземистые грузовики со слабыми фарами (только для предупреждения пешеходов); визжали шины и стонали турбины. С помощью параболических антенн грузовики следили за дорогой, магнитные «усики» нащупывали направляющие стальные полосы в дорожном полотне, и машины стремительно катились по красноватой люминесцентной реке из смазанного маслом бетона. Эти чудища, экономические частицы в артерии человечества, мчались мимо двух монахов, перебегавших от одной полосы к другой. Если попасть под один из них, то тебя будет давить один грузовик за другим, пока устройство службы транспортной безопасности не счистит с дорожного покрытия расплющенный отпечаток человека. Сенсоры автопилотов лучше замечали объекты из металла, чем из мышц и костей.

– Зря мы… – выдохнул Джошуа, когда они добрались до центрального островка. – Смотрите, кто там.

Аббат пригляделся, затем хлопнул себя по лбу.

– Миссис Грейлс! Я начисто забыл: сегодня она меня выслеживает.

– Вас? Она была здесь вчера вечером, и позавчера тоже. Я думал, она хочет, чтобы ее кто-нибудь подвез. Что ей от вас нужно?

– На самом деле – ничего. Ухитрилась втридорога продать помидоры сестрам, а разницу теперь отдаст мне – пожертвует в пользу бедных. Такой ритуал. Против него я не возражаю; плохо то, что начнется после. Сам увидишь.

– Может, вернемся?

– И обидим ее? Чушь. Она уже нас заметила. Идем.

Они снова бросились сквозь поток грузовиков.

Двухголовая женщина с пустой корзиной ждала у новых ворот, что-то напевая своей шестиногой собаке. Четыре лапы собаки были здоровыми, и еще две бесполезно болтались по бокам. Столь же бесполезной была и вторая голова женщины – маленькая, словно у херувима. Она никогда не открывала глаза и не дышала; она лежала на плече женщины, слепая, глухая, немая. Возможно, у нее отсутствовал мозг, ведь никаких признаков независимого сознания или характера не наблюдалось. Лицо первой головы постарело и покрылось морщинами, а лицо второй сохранило черты младенца, хотя кожа загрубела и потемнела под действием солнца и пустынного ветра.

Когда монахи подошли ближе, старуха сделала книксен, а ее собака, зарычав, попятилась.

– Доброго вечера, отец Зерки, – протянула старуха. – Наидобрейшего вечера и вам, брат.

– Здравствуйте, миссис Грейлс.

Шерсть у собаки встала дыбом; она залаяла и яростно запрыгала, обнажая клыки и делая вид, что сейчас вцепится в лодыжку аббата. Миссис Грейлс немедленно врезала ей корзиной. Собака впилась зубами в корзину, а затем прыгнула на свою хозяйку. Миссис Грейлс продолжала размахивать корзиной, и, получив несколько звучных шлепков, собака с рычанием отступила и уселась перед воротами.

– Присцилла в прекрасном настроении, – добродушно заметил Зерки. – У нее будут щенки?

– Простите меня, грешницу, ваша честь, – сказала миссис Грейлс, – но собачка, черт ее побери, такая не потому, что на сносях. Это все мой муженек. Заколдовал болезную – просто из любви к чародейству, – и теперь она всего пужается. Простите, ваша честь, за ее проказы.

– Ничего. Ну, доброй вам ночи, миссис Грейлс.

Но уйти оказалось не так-то просто. Старуха схватила аббата за рукав и неотразимо улыбнулась беззубым ртом.

– Одну минутку, святой отец, уделите всего минутку старой торговце пумидорами.

– Разумеется! Я с радостью…

Джошуа криво улыбнулся аббату и пошел к собаке, чтобы провести переговоры относительно права прохода. Присцилла смотрела на него с явным презрением.

– Вот, святой отец, вот, – говорила миссис Грейлс. – Возьмите эту малость для вашей кружки. Вот… – Звякнули монеты; Зерки запротестовал. – Нет, берите, берите! О, я знаю, вы всегда отказываетесь – но я не такая нищая, как вы думаете. А вы творите добрые дела. Если не возьмете, то мой никчемный муженек потратит их на какую-нибудь дьявольщину. Вот… я продала пумидоры, взяла за них хорошую цену, купила кормежки на неделю и даже игрушку для Рейчел. Я хочу отдать это вам. Вот.

– Вы очень добры…

– Гррампф! – донесся властный лай от ворот. – Гррампф! Роуф! Роуф! Ррррррроуфф! – Последовали лай, визг и вой Присциллы, которая начала отступать по всему фронту.

Вернулся Джошуа, держа руки в рукавах.

– Она тебя укусила?

– Грррампф! – ответил монах.

– Что ты с ней сделал?

– Грррампф! – повторил брат Джошуа. – Роуф! Роуф! РрррррООУУФФ! – А затем объяснил: – Присцилла верит в оборотней.

Собака ретировалась, однако миссис Грейлс снова схватила аббата за рукав:

– Еще минутку, святой отец, и я вас больше не задержу. Мне нужно поговорить с вами о малышке Рейчел, о ее крещении и наречении. Я хотела спросить, не окажете ли вы мне честь…

– Миссис Грейлс, – мягко прервал ее аббат, – обратитесь к священнику своего прихода. У меня нет прихода – только аббатство. Поговорите с отцом Сейло из церкви Святого Михаила. В нашей церкви даже крестильной чаши нет, и женщин мы пускаем только на трифорий…

– В часовне сестер есть крестильная чаша, и женщины могут…

– Это решать отцу Сейло, а не мне. Запись должна быть сделана в вашем приходе. Только в экстренном случае я мог бы…

– Да, да, знаю, но к отцу Сейло я уже ходила. Я принесла Рейчел в его церковь, и этот дурак не захотел к ней прикасаться.

– Он не стал крестить Рейчел?

– Вот именно. Дурак!

– Миссис Грейлс, вы говорите о священнике. Он не дурак, я хорошо его знаю. Если он отказался, значит, на то у него были свои причины. Если вы с ними не согласны, обратитесь к кому-нибудь еще – но не к монаху. Зайдите к пастору из церкви Святой Мэйзи, что ли.

– Ага, уже. – Старуха завела долгий рассказ о том, что она предпринимала ради некрещеной Рейчел. Монахи слушали ее – сначала терпеливо, потом Джошуа, наблюдавший за ней, схватил аббата за руку повыше локтя. Аббат поморщился от боли и отцепил пальцы свободной рукой.

– Что ты делаешь? – прошептал он. А потом заметил выражение лица монаха. Джошуа неотрывно смотрел на старуху, словно на василиска. Зерки проследил за его взглядом, но ничего необычного не заметил; ее вторая голова была наполовину закрыта чем-то вроде вуали, однако брат Джошуа, несомненно, уже неоднократно ее видел.

– Прошу прощения, миссис Грейлс, – вставил Зерки, как только она остановилась, чтобы набрать в легкие воздуха. – Мне в самом деле пора. Я поговорю с отцом Сейло, но больше ничего для вас сделать не могу. Уверен, мы с вами еще увидимся.

– Благодарю покорно, и простите меня, грешную, за то, что задержала вас.

– Доброй ночи, миссис Грейлс.

Они прошли через ворота и направились к трапезной. Джошуа несколько раз ударил себя ладонью по виску, словно хотел вставить что-то на место.

– Ты почему так на нее таращился? – строго спросил аббат. – Это невежливо!

– Разве вы не заметили?

– Что не заметил?

– Значит, не заметили. Ладно, не будем… А кто такая Рейчел? Почему они не покрестят девочку? Она – дочь этой женщины?

Аббат невесело улыбнулся:

– Так утверждает миссис Грейлс. Однако остается вопрос: является ли Рейчел ее дочерью, ее сестрой – или просто опухолью на плече?

– Рейчел! Ее вторая голова?

– Не кричи. Услышит.

– Она хочет ее крестить?

– Притом довольно срочно, тебе не кажется? Похоже, у нее навязчивая идея.

Джошуа развел руками.

– И как решаются подобные вопросы?

– Не знаю и знать не хочу. Слава Богу, не я в этом должен разбираться. Будь они сиамскими близнецами, все было бы легко. Увы… Старики говорят, что когда миссис Грейлс родилась, Рейчел еще не было.

– Сказки!

– Возможно. Но кое-кто готов повторить их под присягой. Сколько душ может быть у старой женщины с лишней головой – головой, которая «просто выросла»? Сынок, от таких вопросов у высшего начальства голова раскалывается. Ну, что ты там заметил? Почему ты так на нее глазел и пытался отщипнуть мне руку?

Монах ответил не сразу.

– Оно мне улыбнулось, – сказал он наконец.

– Что улыбнулось?

– Ее дополнительная… э-э… Рейчел. Мне показалось, что она сейчас проснется.

Аббат остановился у входа в трапезную и с любопытством посмотрел на Джошуа.

– Скажи, что ты все это придумал.

– Да, господин.

– Тогда сделай вид, что ты это придумал.

Брат Джошуа попытался.

– Не могу, – пробормотал он.

Аббат бросил деньги старухи в ящик для пожертвований.

– Ладно, пошли, – сказал он.

* * *

Новая функциональная трапезная была акустически продумана, оснащена бактерицидными лампами и блистала хромом. Исчезли закопченные камни, сальные свечи, деревянные миски и созревшие в погребе сыры. Если бы не столы, расставленные в форме распятия, и не изображения святых на одной из стен, зал можно было бы принять за кафетерий на заводе. Атмосфера в трапезной – как и во всем аббатстве – изменилась. Потратив несколько веков на сохранение осколков давно погибшей цивилизации, монахи увидели, как набирает силу новая, более могущественная. Старые задачи были решены и поставлены новые. Прошлому поклонялись, его выставляли за стеклом на всеобщее обозрение, однако Орден привык к новому времени, к эпохе урана, стали и ракет, к рыку тяжелой промышленности и еле слышному визгу конвертеров в двигателях космических кораблей. Орден приспособился – по крайней мере, в мелочах.

– Accedite ad eum[101], – пропел брат-чтец.

Монахи беспокойно стояли у своих мест во время чтения. Еду пока не принесли, на столах не было посуды. Ужин задерживался. Организм, клетки которого были людьми, живущий уже семьдесят поколений, сегодня вечером казался напряженным. Он будто слышал какую-то фальшивую ноту, понимал – благодаря естественному чутью своих частей – то, что знали лишь немногие. Этот организм жил, как единое целое, поклонялся и работал, словно единое целое, и иногда смутно сознавал себя единым разумом, нашептывающим себе и Другому. Вероятно, раскаты учебных пусков на дальнем полигоне противоракетной обороны усиливали напряжение в такой же мере, как и неожиданная задержка с ужином.

Аббат постучал, призывая к молчанию, затем подал знак настоятелю, отцу Лейхи, выйти на кафедру. Лицо настоятеля приобрело болезненное выражение.

– К сожалению, – сказал он наконец, – порой необходимо нарушать тишину созерцательной жизни новостями из внешнего мира. Однако нельзя забывать, что мы здесь для того, чтобы молиться о мире и о его спасении, а также о своем собственном. А сейчас миру особенно нужны наши молитвы. – Он сделал паузу и бросил взгляд на Зерки.

Аббат кивнул.

– Люцифер пал, – произнес священник и умолк, глядя на кафедру, словно внезапно лишился дара речи.

Поднялся отец Зерки:

– Это, кстати, вывод брата Джошуа. Регентский совет Атлантической Конфедерации пока не сообщил ничего важного. Династия с заявлениями не выступала. Сегодня мы знаем лишь чуть больше, чем вчера, – только то, что Международный суд собрался на экстренное заседание и что люди из Министерства обороны перешли к решительным действиям. Объявлена тревога, и на нас это повлияет, но не бойтесь. Святой отец?..

– Спасибо, – сказал настоятель, который, казалось, вновь обрел дар речи, как только Зерки уселся. – Итак, господин аббат попросил меня сделать следующие объявления. Во-первых, в течение следующих трех дней мы до полунощницы будем петь гимны Богородице, моля ее даровать нам мир. Во-вторых, на столе у входа лежат инструкции по гражданской обороне в случае удара из космоса или ракетной атаки. Каждый пусть возьмет по экземпляру. Если вы их уже читали, прочтите еще раз. В-третьих, когда прозвучит сигнал об угрозе нападения, следующие братья должны немедленно явиться во двор старого аббатства и ждать там дальнейших распоряжений. Если сигнал не будет подан, те же братья должны все равно явиться туда же послезавтра после заутрени. Вот их имена: братья Джошуа, Кристофер, Августин, Джеймс, Сэмюэл…

Братья слушали напряженно, но не выдавая никаких чувств. Всего имен было двадцать семь, среди них – ни одного послушника. Некоторые были выдающимися учеными, однако назвали также уборщика и повара. Складывалось впечатление, что бумажки с именами вытащили наугад из ящика. Когда отец Лейхи закончил чтение, братья стали с любопытством поглядывать друг на друга.

– Завтра во втором часу та же группа должна прибыть в лазарет для полного медицинского осмотра, – закончил настоятель. Он повернулся и вопросительно посмотрел на дома Зерки. – Господин аббат?

– Да, и еще, – сказал аббат, подходя к кафедре. – Братья, не стоит думать, что начнется война. Напомним себе, что на этот раз Люцифер был с нами почти два столетия. И его сбросили всего дважды, размером менее мегатонны. Мы все знаем, что могло бы случиться, если бы началась война. Генетическое нагноение все еще с нами – с тех самых пор, когда Человек в последний раз пытался ликвидировать себя. В те времена, во времена святого Лейбовица, люди, возможно, не знали, что произойдет. Или знали, но не могли поверить, пока не испытали оружие, – словно ребенок, знающий, на что способен заряженный пистолет, но никогда не нажимавший на спусковой крючок. Тогда они еще не видели миллиарды трупов, не видели мертворожденных, уродов, обесчеловеченных, слепых. Они еще не видели безумие, убийства и уничтожение разума. А теперь… теперь монархи, президенты, президиумы, теперь они прекрасно знают. Они видели детей, которых зачали и отправили в приюты для искалеченных. До последнего времени на Земле был мир – не Христов мир, но все-таки мир, и только два похожих на войну инцидента за столько же веков. Они все знают, сыны мои, и потому не могут сделать это снова. Так поступили бы только безумцы…

Аббат умолк. Кто-то улыбался. Среди моря мрачных лиц улыбка бросалась в глаза, как муха в миске со сливками. Дом Зерки нахмурился. Старик продолжал криво улыбаться. Он сидел за «столом для нищих» с тремя другими бродягами – старик с кустистой бородой, пожелтевшей у подбородка, и в мешке с отверстиями для рук. Древний, словно источенная дождем скала, подходящий кандидат для обряда омовения ног беднякам. «Может, он сейчас встанет и что-нибудь скажет – или подует в рог?» – подумал Зерки. Но это была лишь иллюзия, созданная улыбкой. Аббат быстро отмахнулся от ощущения, он уже где-то видел этого старика, и завершил свою речь.

Возвращаясь на место, он остановился. Нищий добродушно кивнул ему. Зерки подошел ближе:

– Кто вы, позвольте спросить? Я вас где-то видел?


Гимн Лейбовицу

[102]

– Что?

– Latzar shemi[103], – повторил нищий.

– Я не совсем…

– Тогда зовите меня Лазарем, – усмехнулся старик.

Дом Зерки покачал головой и пошел дальше. В округе рассказывали бабушкины сказки о том, что… Глупый миф. Воскрешенный Иисусом, но все равно не христианин, судачили местные.

Тем не менее аббат не мог избавиться от чувства, что где-то видел старика.

– Пусть принесут хлеб для благословения, – велел он, и отложенный ужин наконец начался.

После молитв аббат снова взглянул на стол для нищих. Старик обмахивал свой суп чем-то вроде плетеной шляпы. Зерки пожал плечами, и трапеза началась в торжественном молчании.

Повечерие в церкви прошло особенно проникновенно.

Джошуа спал плохо – во сне вновь встретил миссис Грейлс. Рядом был хирург – он точил нож, приговаривая: «Это уродство необходимо удалить, пока оно не стало злокачественным». Рейчел открыла глаза и обратилась к Джошуа; он едва ее слышал и не понимал ни единого слова.

– Точное есть я исключение, – вроде бы говорила она. – Я соразмеряю обман зрения. Есть я.

Не в силах ничего разобрать, он хотел коснуться ее. Казалось, их разделяла упругая стеклянная стена. Джошуа стал читать слова по губам. Я есть, я есть…

– Я – Беспорочное Зачатие, – донеслось до него во сне.

Он попытался разорвать упругое стекло и спасти Рейчел от ножа, однако опоздал, а потом было много крови.

Джошуа с содроганием очнулся от богохульственного сна и долго молился, – но как только заснул, то снова увидел миссис Грейлс.

Той беспокойной ночью правил Люцифер. В ту ночь Атлантическая Конфедерация нанесла удар по азиатским космическим объектам.

Возмездие последовало стремительно, и один древний город погиб.

26

– Работает система оповещения о чрезвычайных ситуациях, – говорил диктор, когда на следующий день после полунощницы Джошуа вошел в кабинет аббата. – Мы передаем последний бюллетень о распределении радиоактивных осадков после вражеского ракетного удара по Тексаркане…

– Вызывали, господин аббат?

Зерки знаком велел ему замолчать и садиться. Лицо священника осунулось и побледнело, превратилось в серую стальную маску ледяного самоконтроля. Джошуа показалось, что со вчерашней ночи аббат уменьшился в размерах и постарел. Они мрачно слушали голос, который то усиливался, то слабел с четырехсекундными интервалами – радиостанции включались и отключались, чтобы затруднить врагу их обнаружение.

– …только что сообщило Верховное командование. Королевская семья в безопасности. Повторяю: нам известно, что королевская семья в безопасности. Говорят, что в момент, когда враг нанес удар по городу, Регентский совет находился за его пределами. Нет и не ожидается сообщений о беспорядках за пределами района катастрофы… Международный суд наций отдал приказ о прекращении огня, а также вынес смертный приговор несущим ответственность главам обеих стран. Приговор будет приведен в исполнение только в том случае, если страны не выполнят приказ. Оба правительства немедленно телеграфировали о том, что распоряжения Суда получены. Поэтому велика вероятность, что на этом боевые действия закончатся – всего через несколько часов после того, как был нанесен превентивный удар по определенным незаконным космическим объектам. Вчера ночью космические войска Атлантической Конфедерации атаковали три замаскированные азиатские ракетные базы на обратной стороне Луны и полностью уничтожили одну вражескую космическую станцию, которая участвовала в наведении ракет «космос – земля». Ожидалось, что враг нанесет ответный удар по нашим силам в космосе, однако варварская бомбардировка нашей столицы стала актом отчаяния… Экстренный выпуск новостей. Правительство только что объявило о своем намерении соблюдать перемирие в течение десяти дней, если противник согласится на немедленную встречу министров иностранных дел и представителей военного командования на острове Гуам.

– Десять дней, – простонал аббат. – У нас слишком мало времени.

– …Однако азиатские радиостанции по-прежнему утверждают, что недавняя термоядерная катастрофа в Иту-Ване, которая унесла жизни восьмидесяти тысяч человек, была вызвана случайным попаданием ракеты Атлантической Конфедерации, и, следовательно, уничтожение города Тексаркана является соразмерным возмездием…

Аббат выключил аппарат.

– Где правда? – спросил он тихо. – Во что верить? Да и какая разница? Когда на массовые убийства отвечают массовыми убийствами, на изнасилования – изнасилованиями, на ненависть – ненавистью, нет смысла спрашивать, на чьем топоре больше крови. Зло на зле поверх еще большего зла. Была ли необходимость в «полицейской операции» в космосе? Разумеется, тому, что сделали они, оправданий нет… или все-таки есть? Мы знаем только то, что говорит эта штука, а она действует по приказу. Азиатское радио должно говорить то, что меньше всего раздражает правительство его страны; наше – то, что меньше всего раздражает наш прекрасный патриотический упрямый сброд. О Боже, если на Тексаркану сбросили настоящую бомбу, наверное, там погибло полмиллиона людей. Мне хочется произносить слова, которые я никогда даже не слышал. Жабье дерьмо. Ведьмин гной. Гангрена души. Вечная гниль мозга. Ты понимаешь меня, брат? А ведь Иисус дышал тем же тухлым воздухом, что и мы! О смиренное величие всемогущего Господа! Какое бесконечное чувство юмора – Он, Царь Вселенной, стал одним из нас! – чтобы такие, как мы, распяли его на кресте, словно иудея-неудачника. Говорят, Люцифера изгнали за то, что не поклонялся Воплощенному Слову; должно быть, у нечистого совсем нет чувства юмора! Бог Иакова, даже Бог Каина! Зачем они снова это делают?.. Прости, меня понесло, – добавил аббат, обращаясь даже не к Джошуа, а к деревянной статуе святого Лейбовица, стоявшей в углу кабинета. Статуя была очень, очень старой. Какой-то из предыдущих правителей аббатства отправил ее в подвал, в пыль и мрак; сухая гниль поела все весенние волокна, оставив летние, и теперь казалось, будто лицо святого покрыто глубокими морщинами. Однако на лице святого по-прежнему сохранилась саркастическая улыбка. Именно из-за нее Зерки спас статую от забвения.

– Видел вчера в трапезной того старого бродягу? – спросил он невпопад, все еще с любопытством глядя на статую.

– Я его не заметил, господин аббат. А что?

– Не важно. Наверное, это все мое воображение. – Он коснулся горы хвороста, на которой стоял великомученик. «Именно на ней все мы стоим сейчас, – подумал он. – На огромной груде хвороста прошлых грехов. И часть из них – мои. Мои, Адама, Ирода, Иуды, Ханнегана, мои. Грехи всех и каждого. Грехи облачают колосс государства в мантию божества, – а потом его поражает кара небесная. Почему? Мы же достаточно громко кричали: Богу должны подчиняться не только люди, но и народы. Цезарь должен быть полицейским Бога, а не его полномочным преемником и не его наследником. Во все века, всем народам… “Если кто выделяет расу, государство или его специфическую форму либо иное средоточие власти… если кто возвышает их над уровнем обычной ценности и делает их объектом поклонения, то он искажает и извращает мир, замышленный и сотворённый Богом”… Откуда это? Пий XI, – подумал он без особой уверенности, – восемнадцать веков назад. Но когда Цезарь получил средства уничтожить мир, разве его уже не обожествили? Только с согласия народа – той же черни, которая кричала: “Non habemus regem nisi caesarem[104], которая высмеивала и плевала на Него, Воплощение Бога. Та же самая чернь, которая замучила Лейбовица…»

– Снова обожествляются кесари…

– Господин аббат?

– Не обращай внимания… Братья уже собрались во дворе?

– Когда я проходил мимо, пришли примерно половина. Сходить проверить?

– Да. А затем возвращайся. Прежде чем присоединиться к ним, я хочу тебе кое-что сказать.

Пока Джошуа не было, аббат достал из стенного сейфа бумаги по проекту «Quo peregrinator».

– Вот, ознакомься вкратце, – приказал он монаху. – Посмотри штатное расписание, прочитай план действий. Все это ты тщательно изучишь, но позже.

Джошуа еще читал, когда громко загудел коммуникатор.

– Преподобного отца Джетру Зерки, аббата, пожалуйста, – монотонно произнес голос робота-оператора.

– Слушаю.

– Срочная телеграмма от сэра Эрика, кардинала Хоффстраффа из Нового Рима. В данный момент курьерская служба недоступна. Прочитать телеграмму?

– Да, прочитай. Позднее я пришлю кого-нибудь за копией.

– Текст следующего содержания: «Grex peregrinus erit. Quam primum est factum suscipiendum vobis, jussu Sactae Sedis. Suscipite ergo operis partem ordini vestro propriam…»[105]

– Можешь прочитать это в переводе на юго-западный? – спросил аббат.

Оператор выполнил приказание, но и в этом варианте сообщение не содержало в себе ничего неожиданного, лишь подтверждало намеченный план и приказывало действовать с максимальной скоростью.

– Сообщение принято, – сказал аббат наконец.

– Будет ли ответ?

– Ответ следующий: «Eminentissimo Domino Eric Cardinali Hoffstraff obsequitur Jethra Zerchius, A.O.L., Abbas. Ad has res disputandas iam coegi discessuros fratres ut hodie parati dimitti Roman prima aerisnave possint»[106]. Конец текста.

– Повторяю: Eminentissimo…

– Да, это все. Конец связи.

Джошуа закрыл папку и медленно поднял взгляд.

– Ты готов к распятию? – спросил Зерки.

– Я… я не понимаю. – Монах побледнел.

– Вчера я задал тебе три вопроса. Ответы мне нужны сейчас.

– Я готов отправиться в путь.

– Осталось еще два.

– Господин аббат, я сомневаюсь в призвании.

– Ты должен принять решение. У тебя меньше опыта работы на кораблях, чем у других. Никто, кроме тебя, не посвящен в духовный сан. Кому-то нужно уменьшить нагрузку, чтобы он мог выполнять обязанности пастора и администратора. Я сказал, что тебе не придется покидать орден; твоя группа станет независимым отделением ордена, под автономным управлением. Наместника выберут тайным голосованием те, кто дал монашеский обет, и ты – наиболее очевидная кандидатура. Так есть у тебя призвание священника или нет? Вопрос стоит остро, и отвечать нужно сейчас.

– Преподобный отец, я еще не изучил…

– Не важно. Кроме двадцати семи человек экипажа (все они – наши люди) с тобой отправятся и другие: шесть сестер и двадцать детей из школы святого Иосифа, двое ученых и три епископа. Они вправе рукополагать даже епископов, ведь один из них – делегат Святого отца. Когда они решат, что ты готов, они могут посвятить тебя в сан. Ты ведь проведешь в космосе много лет… Но мы должны понять, есть ли у тебя призвание.

Брат Джошуа замялся, потом покачал головой:

– Не знаю.

– Хочешь подумать полчаса? Может, выпьешь воды? Ты так побледнел… Сынок, если ты собираешься вести паству, то должен уметь принимать решения мгновенно. Ну что, говорить можешь?

– Господин, я не… уверен…

– А хрипеть можешь? Примешь ли ты на себя это бремя, сынок? Или тебя еще не объездили? Тебя попросят стать ослом, на котором Он въедет в Иерусалим; это тяжкая ноша, и она сломает тебе хребет, потому что Он несет грехи всего мира.

– Вряд ли я способен…

– Хрипи и сопи. Но рычать ты тоже можешь, а для вожака это полезное качество. Послушай, на самом деле никто из нас не был готов. Однако мы пытались – и нам выпадали испытания. Тебя будут испытывать до самой смерти; для того ты и пришел сюда. У ордена были аббаты из золота, аббаты из холодной твердой стали, аббаты из свинца – и никто из них не был «способен», хотя некоторые были способнее остальных, а единицы – даже святыми. Золото расплющивалось, сталь становилась хрупкой и ломалась, а свинец Небо превращало в прах. Лично мне повезло, я – ртуть: я разлетаюсь на капли, а они каким-то образом собираются вместе. Но, брат, я чувствую, что скоро меня расплескают вновь, и на этот раз – навсегда. Из чего сделан ты, сынок?

– Из щенячьих хвостов, преподобный отец. Я – мясо, и мне страшно.

– Сталь визжит, когда ее куют, и ахает, когда ее закаливают. Под грузом она скрипит. Сынок, даже стали бывает страшно. Может, подумаешь полчаса? Глотнешь воды? Глотнешь свежего воздуха? Поброди где-нибудь. Если от этих мыслей начнется морская болезнь, – освободи желудок. Если они тебя пугают, кричи. Если они хоть что-нибудь с тобой делают, молись. Но приди в церковь еще до начала мессы и скажи нам, из чего сделан монах. Ордену предстоит разделиться, и часть, которая уйдет в космос, покинет нас навсегда. Призван ли ты стать ее пастырем? Иди и прими решение.

– Похоже, выбора у меня нет.

– Выбор всегда есть. Тебе нужно просто сказать: «У меня нет призвания». Тогда выберут кого-то другого, вот и все. Поэтому успокойся, а затем приходи к нам в церковь и скажи «да» или «нет». Лично я сейчас туда и отправляюсь. – Аббат встал и кивком отпустил монаха.

* * *

Во дворе стояла почти полная темнота. Только тонкая струйка серебряного света просачивалась из-под двери церкви. Сквозь легкую дымку пробивался слабый свет звезд. На востоке еще ничего не предвещало наступления зари. Брат Джошуа побродил в тишине и наконец сел на бордюре клумбы с розовыми кустами. Он подпер голову ладонями и стал катать ногой камушек. Здания аббатства окутались темными, сонными тенями. На юге невысоко в небе висел месяц, похожий на ломтик дыни.

Из церкви донеслось негромкое пение:

– Excita, Domine, potentiam tuam, et veni, ut salvos… Яви, Господи, свою помощь во всех моих нуждах…

Молитва будет возноситься до последнего вздоха. Даже если братья считают это напрасным…

«Если у Рима еще остается надежда, то зачем они отправляют космический корабль? Зачем – если в Риме верят, что молитвы о мире на Земле будут услышаны? Разве отправка корабля – не акт отчаяния?… Retrahe me, Satanus, et discede![107] Космический корабль – это символ надежды. Надежды на человечество за пределами Земли, на мир – если не здесь, то где-то еще: может, на планете у альфы Центавра, у беты Гидры или в одной из хилых удаленных колоний на той планете рядом с как-бишь-ее-там в созвездии Скорпиона. Надежда, а не безысходность – вот что отправляет корабль в полет, ты, подлый искуситель. Да, может, у этой надежды нет сил, может, она устала, как собака, но она говорит: “Отряхни прах с ног своих и иди в Гоморру проповедовать о судьбе Содома”. Да, это надежда, иначе она не говорила бы “иди”. Это надежда – не на Землю, но на душу и суть человека. Сейчас, когда над нами навис Люцифер, мы, не отправив корабль, явили бы гордыню – ведь ты, грязнейшее существо, искушал Господа нашего: если Ты Сын Божий, сойди с креста. И пусть Тебя несут ангелы.

Слишком сильное упование на Землю привело людей к попытке превратить ее в Эдем, и отчаялись они, приведя мир к гибели…»

Кто-то открыл двери аббатства. Монахи тихо расходились по кельям. В церкви царил полумрак. Джошуа видел лишь несколько свечей и неяркий красный глаз лампады в святая святых. Он разглядел силуэты двадцати шести его братьев – они стояли на коленях и ждали. Кто-то снова закрыл двери, но не плотно, поскольку красная точка в алтаре еще была видна. Огонь, зажженный в поклонении, горящий во славу Его, в благоговении… тихо горел там, в своем красном сосуде. Огонь, самая красивая из четырех стихий мира… однако и элемент ада. Огонь горел в сердце храма, но в ту ночь он также выжег все живое в одном городе и разлил свой яд по земле. Как странно, что Бог говорил из неопалимой купины, и что человек превратил символ небес в символ преисподней.

Джошуа снова взглянул на утреннее звездное небо. Там рая не будет, говорили они. И все-таки там уже были люди. Они смотрели на чужие солнца в чужих небесах, дышали чужим воздухом и в поте лица своего возделывали чужие земли – на планетах с ледяной экваториальной тундрой, на планетах с укутанными паром арктическими джунглями, возможно, немного похожих на Землю, достаточно похожих, чтобы мог жить человек. Их была всего лишь горстка, этих небесных колонистов вида Homo loquax nonnumquam sapien[108], в немногочисленных колониях, которые до сих пор получали крохи помощи от Земли, а теперь вообще ее лишатся в своих новых не-Эдемах, совсем далеких от Рая. Возможно, к счастью для них. Чем ближе люди подходили к созданию Рая, тем более строгими они становились, тем больше требовали – и от него, и от себя. Они создали сад удовольствий и, пока он набирал мощь и красоту, становились все более несчастными – ведь теперь было легче заметить, что в саду чего-то не хватает, какого-то дерева или куста, которые никак не желали в нем расти. Когда мир погрязал в нищете и убогости, можно было мечтать о совершенстве и стремиться к нему. Но когда мир озарили благоденствие и разум, он начал чувствовать узость игольного ушка и уже не желал мечтать и стремиться. А теперь они вновь намерены его уничтожить – этот культивированный сад на Земле, вновь разорвать его на части, чтобы Человек вновь обрел надежду в кромешной тьме?

И все же Реликвии улетят на корабле! Проклятие?.. Discede, Seductor informis![109] Это не проклятие, а знание, – если человек не обратит его во зло, как обратил во зло накануне огонь…

«Почему я должен лететь, Господи? – подумал он. – Должен ли я лететь? И что я пытаюсь решить: лететь или отказаться? Но ведь это уже решено: я был призван, причем давным-давно. Значит, Egrediamur tellure[110], ибо так велит данный мной обет. Поэтому я отправлюсь в путь. Но рукоположить меня и назвать священником – и даже аббатом, поставить меня охранять души моих братьев? Почему преподобный отец настаивает?.. Впрочем, он не настаивает; он лишь спрашивает, настаивает ли на этом Господь. Но какая ужасная спешка… Неужели он так во мне уверен? Чтобы взвалить на меня такую ношу, надо быть более уверенным во мне, чем я сам в себе уверен.

Явись, знамение, явись! Судьба тебе кажется чем-то далеким, отдаленным на десятилетия… и вдруг ты понимаешь, что она решается прямо сейчас. Но может, судьба всегда рядом, тут, каждую секунду, каждый миг.

Разве не достаточно того, что он во мне уверен? Нет, совершенно недостаточно. Я каким-то образом сам должен обрести уверенность. За полчаса. А теперь уже меньше… Audi me, Domine[111] пожалуйста, Господи, внемли червю из нынешнего поколения тварей Твоих, он отчаянно молит Тебя, отчаянно хочет узнать, получить знак, предвестие, знамение. У меня слишком мало времени, чтобы решить».

Джошуа нервно вздрогнул. Что-то… ползет?

Он услышал тихий шелест сухой листвы за спиной. Кто-то остановился, пошуршал и снова заскользил. Может ли знак небес скользить? Предвестие или знамение могли бы. «Язва ходящая во мраке» могла бы. Гремучая змея – тоже.

Сверчок? Или просто листья шуршат. Брат Хиган однажды убил во дворе гремучую змею, но… В листве опять зашуршало. Будет ли это подходящий знак, если что-то выползет и ужалит его в спину?

Из церкви донеслась молитва: «Reminiscentur et convertentur ad Dominum universi fines terrae. Et adorabunt in conspectu universae familiae gentium. Quoniam Domini est regnum; et ipse dominabitur…»[112] Странные слова для сегодняшней ночи: «Вспомнят, и обратятся к Господу все концы земли…»

Внезапно шуршание прекратилось. «Кто-то прямо за спиной? Господи, знак не так уж и необходим. Честное слово, я…»

Что-то коснулось руки. Он с воплем отпрыгнул, схватил камень и швырнул его в розовые кусты. Раздался громкий треск. Джошуа почувствовал себя глупо. Он почесал бороду, подождал. Из кустов никто не вышел. Никто не выполз. Джошуа бросил туда еще камушек, и тот с шумом покатился по земле. Он подождал, но так ничего и не заметил. Попроси о знамении, а потом побей его камнями – de essential hominum[113].

Розовый язык зари начал лизать звезды. Пора сообщить аббату о своем решении. И что ему сказать?

Брат Джошуа вытряхнул из бороды мошек и направился к церкви, поскольку кто-то открыл дверь и выглянул наружу. Его уже ищут?

«Unus panis, et unum corpus multi sumus, – донеслось из церкви, – omnes qui de uno…»[114] Один хлеб, и мы многие одно тело, и одного хлеба мы вкусили, и пили из одной чаши…

Джошуа замер на пороге и оглянулся на кусты. «Устроил ловушку, да? Послал это существо, зная, что я швырну в него камень?»

Секунду спустя он проскользнул в церковь и опустился на колени рядом с остальными, вплетя свой голос в хор моления; на какое-то время он перестал думать, оказавшись в компании монахов-космопроходцев. «Annuntiabitur Domino generatio ventura… Потомство мое будет служить Ему, и будет называться Господним вовек: придут и будут возвещать правду Его людям, которые родятся, что сотворил Господь».

Затем, очнувшись, он увидел аббата, который манил его к себе. Брат Джошуа подошел и опустился на колени рядом с ним.

– Hoc officium, Fili – tibine imponemus oneri?[115] – прошептал аббат.

– Если я им нужен, – негромко ответил монах, – honorem accipiam[116].

Аббат улыбнулся.

– Ты меня не расслышал. Я сказал «бремя», а не «честь». Crucis autem onus si audisti ut honorem, nihilo errasti auribus[117].

– Accipiam, – повторил монах.

– Ты уверен?

– Если выберут меня, то я буду уверен.

– Хорошо.

Так все было решено. Когда встало солнце, избрали пастыря, который поведет паству.

Затем отслужили мессу для паломников и путников.

* * *

Заказать чартерный рейс в Новый Рим было нелегко, но еще сложнее оказалось получить разрешение на взлет. На время чрезвычайного положения гражданская авиация перешла под юрисдикцию Министерства обороны, и требовалось получить одобрение военных. Местное командование ответило отказом. Если бы аббат Зерки не знал, что некий маршал авиации дружит с неким архиепископом, двадцати семи книгобандистам с узелками, возможно, пришлось бы совершить паломничество в Новый Рим на своих двоих. Однако к полудню разрешение было получено. Аббат Зерки поднялся на борт самолета перед взлетом – чтобы попрощаться.

– Вы продолжаете дело ордена, – сказал он им. – С вами отправляются Реликвии. С вами же отправляется апостольская преемственность – и, возможно, место святого Петра… Нет, нет, – добавил он в ответ на удивленный шепот монахов. – Не Его святейшество. Раньше я вам этого не говорил, но если на Земле произойдет худшее, тогда соберется конклав – или то, что от него останется. Возможно, колонию на альфе Центавра признают отдельным патриархатом, а власть патриарха получит кардинал, который будет вас сопровождать. Если нас здесь постигнет кара, то ему достанется и все наследие Петра. Возможно, жизнь на Земле будет уничтожена – Боже упаси! Но если на Землю падет кара, и здесь не останется выживших, то кардиналу перейдет и папское звание. Однако это не самая главная ваша забота, братья и сыны мои, хотя вы будете подчиняться своему окормителю по особым обетам – подобным тем, которые связывают иезуитов и папу. Много лет вы проведете в космосе. Корабль станет вашим монастырем. В колонии на альфе Центавра вы построите центр Братьев-визитантов ордена святого Лейбовица из Тихо. Но корабль и Реликвии останутся в ваших руках. Если цивилизация – или ее останки – сохранятся на альфе Центавра, то вы отправите миссии в другие колонии – а затем, быть может, в колонии колоний. Куда бы ни пошел человек, за ним последуете вы и ваши преемники, а с вами – летописи и воспоминания более чем за четыре тысячи лет. Некоторые из вас и те, кто придет после вас, станут нищими и бродягами, будут рассказывать хроники Земли, передавать гимны о Распятом людям и культурам, которые вырастут в тех колониях. Ведь кто-то из них может забыть, кто-то может на время утратить веру. Учите их и принимайте в орден тех, кто обрел призвание. Станьте для человечества памятью о первородной Земле и Начале. Запомните эту Землю. Никогда ее не забывайте… и никогда не возвращайтесь. – Голос Зерки превратился в хриплый бас. – Если вернетесь, то, чувствую я, встретите у восточного края Земли архангела с огненным мечом. Теперь ваш дом – космос. В его пустыне более одиноко, чем в нашей. Идите с Богом и молитесь за нас.

Зерки медленно двинулся по проходу, останавливаясь, чтобы благословить и обнять каждого. Когда он ушел, самолет выехал на взлетную полосу и с ревом взмыл в воздух. Зерки следил за ним, пока тот не скрылся в ночном небе, а затем вернулся в аббатство, к остаткам своей паствы. Там, на борту самолета, он говорил так, словно судьба группы брата Джошуа четко определена – как список молитв, выбранных на завтрашний день. На самом деле и он, и они понимали, что этот план – всего лишь гадание по руке, то ли надежда, то ли мечта. Для группы брата Джошуа начался лишь первый, самый короткий этап долгого и опасного путешествия – новый Исход из Египта под покровительством Бога, который, наверное, уже очень устал от человеческой расы.

Тем, кто остался, выпала более легкая доля. Им оставалось только ждать конца света и молиться о том, чтобы он не настал.

27

– Зона распространения радиоактивных осадков остается относительно стабильной, – вещал диктор, – опасность дальнейшего их распространения почти миновала…

– По крайней мере, до сих пор не произошло чего-то похуже, – заметил гость аббата. – Здесь мы пока в безопасности. И если конференция не сорвется, похоже, все будет в порядке.

– Вот как, – буркнул Зерки. – Давайте еще послушаем.

– По последним подсчетам, – продолжал диктор, – на сегодня, девятый день после уничтожения столицы, число погибших составляет два миллиона восемьсот тысяч человек. Более половины этого числа – население самого города. Остальное – оценка, основанная на информации о населении районов, которые, по нашим сведениям, получили критическую дозу радиации. Эксперты полагают, что общее число будет увеличиваться по мере поступления новых данных о распространении радиоактивных осадков.

Согласно режиму чрезвычайной ситуации, наша станция должна дважды в день передавать данное сообщение: «Положения закона 10-WR-3E ни в коей мере не дают гражданам право проводить эвтаназию жертв лучевой болезни. Те, кто подвергся – или полагают, что подверглись, – радиоактивному облучению в дозах, превышающих критические, должны явиться на ближайшую станцию помощи «Зеленая звезда», где мировой судья уполномочен выдать судебный приказ Mori Vult[118] тому, кто надлежащим образом признан безнадежным – если пострадавший желает подвергнуться эвтаназии. Если жертва радиации лишает себя жизни любым другим способом, не прописанным в законе, то подобное действие считается самоубийством и осложнит наследникам и иждивенцам получение страховки и пособий. Более того, Закон о радиационной катастрофе дает право проводить эвтаназию только после совершения надлежащих правовых процедур. Человеку с тяжелой формой лучевой болезни надлежит обратиться в пункт помощи «Зеленая…»

Аббат внезапно выключил приемник с такой силой, что сорвал ручку со шпенька. Он резко встал, подошел к окну и выглянул во двор, где вокруг наспех сколоченных деревянных столов толпились беженцы из зараженных районов. Аббатство – и старое, и новое – заполонили люди всех возрастов и общественного положения. Пришлось временно изменить границы «уединенных» частей аббатства, чтобы беженцы получили доступ ко всему, за исключением монашеских келий. Знак со старых ворот сняли, поскольку сейчас здесь были женщины и дети, нуждавшиеся в пище, одежде и крыше над головой.

Два послушника вынесли из временной кухни дымящийся котел, поставили его на стол и стали разливать суп.

Гость аббата откашлялся и нетерпеливо заерзал в своем кресле. Аббат повернулся к нему.

– Это называют «надлежащими правовыми процедурами»! – со злостью проговорил он. – Надлежащие процедуры массового, одобренного государством самоубийства. С благословения всего общества.

– Все лучше, чем обрекать их на ужасную, медленную смерть, – ответил гость.

– Вот как? Кому лучше? Уборщикам улиц? Лучше, чтобы живые трупы добрались до центра утилизации, пока еще могут ходить? Чтобы публика меньше на них глазела? Чтобы зрелище было не таким ужасным? Один-два миллиона трупов на улицах могут стать причиной бунта против виновных. Вы и правительство это подразумеваете под словом «лучше»?

– Насчет правительства сказать ничего не могу, – ответил гость с холодной ноткой в голосе, – а для меня «лучше» означает «более милосердно». Спорить с вами о религиозной морали я не намерен. Считаете, что Бог отправит вашу душу в ад, если вы решите умереть не ужасной, а безболезненной смертью? Разубеждать не буду. Но вы в меньшинстве.

– Прошу прощения, – сказал аббат Зерки, – я не собирался спорить с вами о религиозной морали. Я лишь обращал ваше внимание на этот спектакль с массовой эвтаназией, – чем не фактор мотивации? Существование Закона о радиационной катастрофе – и подобных законов в других странах – самое очевидное доказательство того, что правительства прекрасно понимали, к каким последствиям приведет новая война. Но вместо того, чтобы попытаться предотвратить преступление, они решили заранее подготовиться к его последствиям. Неужели этот факт ни о чем вам не говорит, доктор?

– Конечно, говорит. Лично я пацифист, однако в данный момент наш мир таков, и нам в нем жить. И если стороны не сумели договориться о способе предотвращения войны, тогда лучше хоть как-то подготовиться к последствиям, чем не готовиться вообще.

– И да, и нет. Да – если вы ожидаете, что преступление совершит кто-то другой. Нет – если преступление готовитесь совершить вы сами. И особенно нет, если методы смягчения последствий сами по себе преступны.

Гость пожал плечами.

– Такие, как эвтаназия? Уж простите, святой отец, но именно законы общества объявляют что-то преступлением, а что-то – не преступлением. Я понимаю, что вы со мной не согласны. Да, законы могут быть плохими, непродуманными – это правда. Однако в данном случае закон хороший. Если бы я верил, что у меня есть такая вещь, как душа, и что на небе есть разгневанный Бог, то, возможно, согласился бы с вами.

Аббат Зерки кисло улыбнулся:

– У вас нет души, доктор. Вы сами душа. У вас есть тело – временно.

Гость вежливо рассмеялся:

– Семантическая путаница.

– Верно. Вот только кто из нас запутался?

– Не будем спорить, святой отец. Я не из Сил милосердия. Я работаю в Группе оценки ущерба. Мы никого не убиваем.

Аббат Зерки посмотрел на своего гостя – невысокого мускулистого человека с симпатичным круглым лицом и загорелой, покрытой веснушками лысиной. На нем был костюм из зеленой саржи, на коленях лежала кепка с нашивкой «Зеленой звезды».

Действительно, зачем ссориться? Этот человек – медик, а не палач. «Зеленая звезда» помогала людям, и некоторые ее дела вызывали восхищение. Иногда «Звезда» даже совершала подвиги. То, что порой она творила зло, по мнению Зерки, не было основанием считать ее добрые дела запятнанными. Общество в основном одобряло действия «Звезды», а ее сотрудники были добросовестными людьми. Доктор пытался быть дружелюбным, а его просьба казалась довольно простой. Он ничего не требовал и ни на чем не настаивал. И все же что-то мешало аббату дать согласие.

– Работа, которой вы хотите здесь заниматься… она потребует много времени?

Доктор покачал головой:

– Думаю, два дня, не больше. У нас две мобильных лаборатории. Мы можем загнать их в ваш двор, подцепить трейлеры друг к другу и сразу приступить к работе. Сначала займемся наиболее очевидными случаями лучевой болезни и ранеными. Наша задача – провести клиническое исследование; лечить мы будем только в самых неотложных случаях. Больные получат медицинскую помощь в лагере для беженцев.

– А самые больные получат что-то другое в лагере милосердия?

Гость нахмурился:

– Если захотят. Никто не заставляет их туда идти.

– Но вы выписываете разрешения, которые дают на это право.

– Да, я выдал несколько красных билетов. Вот… – Доктор порылся в кармане куртки и вытащил красную картонку, похожую на транспортную этикетку – с кольцом из проволоки для того, чтобы повесить в петлицу или на ремень. Он бросил картонку на стол. – Чистый бланк критической дозы. Вот, читайте. Здесь написано, что человек болен, очень болен. А вот зеленый билет. Он говорит человеку, что тот здоров, беспокоиться не о чем. Внимательно посмотрите на красный! Предполагаемая доза в единицах радиации. Анализ крови. Анализ мочи. Одна сторона у билета такая же, как и у зеленого. Другая сторона у зеленого билета пустая, но посмотрите на оборотную сторону красного. Мелким шрифтом – прямая цитата из закона 10-WR-3E. Человек должен ознакомиться с текстом, узнать свои права. То, как он поступит, – его личное дело. Если вы предпочитаете, чтобы мы припарковали мобильные лаборатории на шоссе, то мы можем…

– Вы просто зачитываете этот текст человеку, и все?

Доктор помолчал.

– Если он не понимает, что там написано, мы должны ему объяснить. – Он снова сделал паузу, копя в себе злость. – Боже мой! Святой отец, если больной безнадежен, что вы ему скажете? Прочитаете пару абзацев из закона, укажете на дверь и скажете: «Следующий»? Конечно, вы скажете что-то еще – если в вас вообще остались человеческие чувства!

– Это понятно, но я хочу узнать кое-что другое. Советуете ли вы, как врач, безнадежным больным идти в лагерь милосердия?

– Я… – Врач умолк и закрыл глаза. – Да, конечно, – сказал он наконец. – Если бы вы видели то же, что и я, вы бы тоже так поступили. Конечно, советую.

– Здесь вы этого делать не будете.

– Тогда мы… – Врач с видимым усилием подавил гнев, встал, начал было надевать кепку, затем швырнул ее на кресло и подошел к окну. Он мрачно выглянул во двор, посмотрел на шоссе. – Вон там, у дороги, парк. Можем расположиться там. Но до него две мили. Большинству придется идти пешком. – Он бросил взгляд на аббата Зерки, а затем снова на двор. – Посмотрите на них. Больные, раненые, сломленные, напуганные. Дети. Усталые, хромые, несчастные. Вы хотите, чтобы их, словно стадо, повели по шоссе, под солнцем…

– Нет, такого я не хочу, – ответил аббат. – Послушайте, вы только что сказали, что некий написанный человеком закон заставляет вас зачитывать и объяснять такое смертельно облученному. По сути, я не возражал; раз закон требует, отдайте кесарю кесарево. Но неужели вы не понимаете, что я подчиняюсь другому закону? Что он запрещает мне позволять вам и всем остальным, находящимся на земле аббатства, толкать людей на то, что церковь считает злом?

– О, прекрасно понимаю.

– Хорошо. Дайте мне всего одно обещание, и можете располагаться во дворе.

– Какое обещание?

– Что вы никому не будете советовать идти в «лагерь милосердия». Ограничьтесь диагнозом. Скажите смертельно больным то, что от вас требует закон, утешайте их, как хотите, но не говорите им, чтобы они покончили с собой.

Врач помедлил.

– Полагаю, будет правильно обещать это в отношении пациентов, которые принадлежат к вашей вере.

Аббат опустил взгляд.

– Извините, этого недостаточно, – произнес он наконец.

– Почему? Другие не связаны вашими принципами. Если человек не принадлежит к вашей религии, то почему вы отказываетесь разрешить… – Он сердито умолк на полуслове.

– Вы хотите, чтобы я объяснил?

– Да.

– Потому что если человек не знает о том, что что-то плохо, и действует по неведению, на нем нет вины – в том случае, если обычная логика не доказывает ему то, что он поступает неправильно. Однако хотя неведение может извинить человека, оно не извиняет поступок, дурной сам по себе. И если я допущу, чтобы человек сотворил зло по неведению, то вина падет на меня. На самом деле все просто – до боли просто.

– Представьте, святой отец, они сидят напротив вас и смотрят вам в глаза. Кто-то кричит, кто-то плачет. И все спрашивают: «Доктор, что делать?» Что мне им ответить? Ничего? Сказать: «Умирайте»?.. А что бы ответили вы?

– «Молитесь».

– Ну да, конечно. Слушайте, я знаю только одно зло – боль. И только с ним я могу сражаться.

– Да поможет вам Бог.

– Антибиотики помогают больше.

Аббат Зерки придумал резкий ответ, но промолчал и толкнул по столу лист бумаги и ручку:

– Пишите: «Пребывая в стенах аббатства, обязуюсь не рекомендовать пациентам эвтаназию». Поставьте подпись. И можете работать во дворе.

– А если я откажусь?

– Тогда, наверное, больным придется плестись две мили по дороге.

– Из всех безжалостных…

– Напротив. Я предложил вам возможность работать так, как от вас требует закон, которому вы подчиняетесь, при этом не нарушая закон, который признаю я. Пойдут они по дороге или нет – решать вам.

Врач уставился на чистый лист бумаги:

– Что вам это?

– Просто мне так больше нравится.

Врач молча склонился над столом и принялся писать. Взглянул на то, что написал, резко поставил подпись и выпрямился.

– Ладно, вот вам обещание. Думаете, оно стоит больше, чем мое слово?

– Нет. Конечно, нет. – Аббат сложил бумагу и положил в карман пиджака. – Но теперь оно здесь, в моем кармане, и вы знаете, что оно в моем кармане, и я могу иногда на него поглядывать. Кстати, вы всегда держите слово, доктор Корс?

Врач уставился на него.

– Я сдержу слово, – буркнул он и вышел.

– Брат Пэт! – слабым голосом позвал аббат Зерки. – Брат Пэт, ты здесь?

На пороге возник секретарь:

– Да, преподобный отец.

– Ты слышал?

– Частично. Дверь была приоткрыта, а вы не включили глушитель…

– Ты слышал его слова? «Я знаю только одно зло – боль»?

Монах кивнул.

– И что только общество решает, является ли деяние преступным или нет?

– Да.

– Боже праведный, как же две эти ереси через столько лет снова проникли в наш мир? У дьявола скудное воображение. «Змей обманул меня, и я съел…» Уходи, брат Пэт, а то меня будет не остановить.

– Господин, я…

– Что там – письмо? Ладно, давай его сюда.

Монах протянул ему письмо и удалился. Зерки не стал вскрывать конверт, а снова посмотрел на клятву врача. Возможно, пустышка. И все же он честен. И предан своему делу – за жалованье, которое платит ему «Зеленая звезда», иначе работать нельзя. Врач выглядел невыспавшимся и уставшим. Вероятно, он держится на бензедрине и пончиках с тех самых пор, как ракета уничтожила город. Он повсюду видит страдания и ненавидит их, и искренне хочет помочь. Искренность – вот в чем ужас. Издали противник кажется извергом, а при ближайшем рассмотрении выясняется, что он не менее искренний, чем ты. И самый искренний – Сатана.

Аббат Зерки вскрыл конверт и прочел письмо. В нем сообщалось, что брат Джошуа и остальные покинули Новый Рим и отправились на запад. Из письма аббат также узнал, что информация о «Quo peregrinator» утекла в Службу безопасности, и ее люди прибыли в Ватикан – расследовать слухи о незаконном запуске космического корабля… Судя по всему, корабль еще не взлетел.

Что ж, скоро они поймут суть «Quo peregrinator», но, если Богу будет угодно, не успеют ничего предпринять.

С точки зрения закона, ситуация была запутанной. Закон запрещал кораблям взлетать без разрешения особой Комиссии. Получить разрешение было сложно, и на это требовалось много времени. Наверняка Служба безопасности и Комиссия решат, что церковь нарушила закон. Однако конкордат, заключенный между церковью и государством сто пятьдесят лет назад, освобождал церковь от процедур, связанных с лицензированием, и гарантировал церкви право отправлять миссии «к любым космическим станциям и/или планетарным базам, которые не объявлены вышеупомянутой Комиссией критически важными для экологии или закрытыми для частных лиц». На момент заключения конкордата все космические станции в Солнечной системе были «критически важными для экологии» и «закрытыми», но конкордат, кроме того, заявлял о праве церкви владеть космическими кораблями и перемещаться беспрепятственно между открытыми станциями или базами. Конкордат был заключен очень давно. В те дни даже те, кто верил в дальние космические полеты, могли лишь мечтать о межзвездных двигателях Беркстрана.

В реальности все оказалось иначе. Когда появился чертеж первого космического корабля, стало ясно, что ни одна организация, за исключением правительства, не обладает средствами и фондами для его создания, и что «межзвездная торговля» с далекими колониями не принесет прибыли. Тем не менее правители азиатских стран отправили в космос первый корабль с колонистами. Тогда на Западе поднялся крик: «Неужели мы позволим низшим расам завладеть звездами?» В течение короткого времени к созвездию Центавра отправились корабли с черными, коричневыми, белыми и желтыми колонистами. Впоследствии генетики доказали, что каждая расовая группа колонистов настолько мала, что из-за инбридинга неизбежно подвергнется разрушительному генетическому дрейфу. Так расисты сделали смешанные браки необходимым условием для выживания.

Церковь проявляла интерес к космосу лишь потому, что ее сыны-колонисты оказались отрезаны от остальной паствы межзвездными расстояниями. И все же она не воспользовалась тем положением конкордата, который разрешал ей отправлять миссии. Определенные противоречия между конкордатом и законами государства давали решающие полномочия Комиссии. Эти противоречия не были разрешены в суде, поскольку поводов для судебных тяжб не возникало. Теперь, если Служба безопасности остановит группу брата Джошуа, повод появится. Зерки молился о том, чтобы группе удалось улететь без разбирательства в суде, – процесс мог бы затянуться на несколько недель или месяцев. Конечно, впоследствии разразится скандал. Многие будут обвинять церковь в нарушении не только правил Комиссии, но и законов милосердия, так как она отправила в космос кучку церковных сановников и монахов-жуликов, когда могла бы посадить на корабль бедных колонистов, мечтающих о земельных участках. Конфликт между Марфой и Марией[119] периодически разгорался с новой силой.

Внезапно аббат Зерки понял, что в последнее время его образ мыслей изменился. Всего несколько дней назад все ждали, что небеса разверзнутся. Девять дней минуло с тех пор, как Люцифер восторжествовал в космосе и сжег дотла город. И все же, несмотря на огромное число погибших, искалеченных и умирающих, эти девять дней прошли в молчании. Возможно, худшего удастся избежать. Аббат поймал себя на том, что он строит планы на следующую неделю и на следующий месяц, словно у человечества есть следующая неделя или следующий месяц. А почему бы и нет? Похоже, добродетель надежды еще не утрачена.

* * *

В тот день из города вернулся отправленный с поручением монах и сообщил, что в двух милях дальше по шоссе в парке строят лагерь для беженцев.

– Кажется, строительство финансирует «Зеленая звезда», – добавил монах.

– Отлично! – ответил аббат. – У нас тут уже битком. И так три грузовика с беженцами повернул назад.

Вечную тишину старого аббатства нарушал смех мужчин, рассказывающих анекдоты, вопли детей, звон кастрюль и сковородок, истерические рыдания, крик медика: «Эй, Рафф, тащи клистирную трубку!»… Несколько раз аббат давил в себе сильное желание высунуться из окна и призвать всех к порядку.

Когда нервы не выдержали, он взял бинокль, книгу и четки и отправился в одну из древних башен, толстые каменные стены которой заглушали почти весь шум. Книга представляла собой тонкий томик стихов. По легенде, их сочинил некий святой, которого, однако, канонизировали только в сказках и преданиях Равнин, но никак не решением Святого престола. Действительно, ни у кого не было доказательств того, что Святой Поэт с Чудотворным Глазом жил на самом деле. Предпосылкой для создания легенды, вероятно, стала история о том, как некий блестящий физик-теоретик (Зерки запамятовал, то ли Эссер Шон, то ли Фардентрот) подарил стеклянный глаз своему покровителю, одному из первых Ханнеганов. Физик сказал монарху, что глаз принадлежал поэту, который погиб за веру. Он не уточнил, за какую именно веру умер поэт – за веру святого Петра или за ересь тексарканцев, – но Ханнеган, похоже, высоко ценил подарок, поскольку приказал установить его на ладони небольшой золотой руки, которую монархи династии Харков-Ханнеганов носили по торжественным случаям. Этот глаз называли Orbis judicans Conscientias или the Oculus Poetae Judicis[120], и немногочисленные выжившие приверженцы тексарканской ереси до сих пор поклонялись ему как священной Реликвии. Несколько лет назад кто-то выдвинул довольно глупую гипотезу: мол, Святой Поэт был не кем иным, как «грязным рифмоплетом», который один раз упоминается в дневниках преподобного аббата Джерома. Однако единственным «доказательством» этого предположения служил тот факт, что Фардентрот – или Эссер Шон? – посетил аббатство в эпоху правления преподобного Джерома примерно в то же время, когда аббат написал в дневнике про «грязного рифмоплета». Зерки предполагал, что стихи сочинил один из светских ученых, в тот период прибывших в аббатство для изучения Реликвий, и что один из них и был «грязным рифмоплетом» и мифическим Святым Поэтом. Анонимные стихи были слишком уж смелыми для монаха аббатства.

Книга представляла собой сатирический стихотворный диалог двух агностиков, которые пытались с помощью логических рассуждений доказать, что существование Бога нельзя доказать с помощью логических рассуждений. Им удалось только продемонстрировать, что о математическом пределе бесконечной последовательности «сомнения в уверенности, с которой нечто подвергается сомнению, известно, что про него ничего не может быть известно, если “нечто, подвергающееся сомнению” является предваряющим предположением “непознаваемости” того, что подвергается сомнению». Они также доказали, что предел этого процесса может быть лишь эквивалентом заявления об абсолютной уверенности, выраженного в виде бесконечного ряда отрицаний уверенности. В тексте содержались следы теологической алгебры святого Лесли, и, хотя это был поэтический диалог двух агностиков, обозначенных как «Поэт» и «Тон», он призрачно намекал на возможность доказать существование Бога с помощью эпистемологического метода. Однако рифмоплет был явно сатириком: и Поэт, и Тон, даже согласившись, что абсолютная уверенность достигнута, не отказались от своих агностических убеждений, а сошлись на выводе: «Non cogitamus, ergo nihil sumus»[121].

Аббат Зерки пытался понять, то ли это высокоинтеллектуальная комедия, то ли язвительная клоунада, но вскоре книга ему наскучила. С башни было видно шоссе, город и столовую гору за ним. Он навел бинокль на гору и какое-то время наблюдал за стоящим над ней радаром, однако там, похоже, ничего необычного не происходило. Зерки посмотрел на лагерь «Зеленой звезды» в парке у шоссе. Парк отгородили канатами. Кто-то ставил палатки, бригады рабочих подключали лагерь к газопроводу и электросети. У входа в парк несколько человек поднимали какой-то знак, но боком к аббату, и он не мог прочитать, что на нем написано. Почему-то эта бурная активность напомнила ему о бродячем «карнавале», прибывшем в город. Еще там был какой-то большой красный двигатель с топкой и чем-то вроде бойлера непонятного назначения. Люди в форме «Зеленой звезды» мастерили что-то вроде маленькой карусели. На обочине стояло не менее дюжины грузовиков с лесоматериалами, палатками и раскладушками. Один, похоже, привез огнеупорный кирпич, а другой был нагружен горшками и соломой.

Горшками?

Аббат внимательно посмотрел на то, что лежало в кузове грузовика, и слегка нахмурился. Грузовик привез урны или вазы, все одинаковые, плотно упакованные и переложенные пучками соломы. Аббат уже видел такое, только не мог вспомнить – где.

Еще один грузовик привез огромную «каменную» статую – возможно, из армированной пластмассы, и квадратную плиту – очевидно, постамент. Статуя лежала на спине, опираясь на деревянный каркас и прокладки из упаковочного материала. Аббат видел только ноги и вытянутую из соломы руку. Статуя была длиннее кузова, и ее босые ноги высовывались за пределы задней дверцы. Кто-то привязал к одному из больших пальцев красный флажок. Зачем отводить целый грузовик для перевозки статуи, когда он мог бы доставить продовольствие?

Аббат последил за людьми, которые устанавливали знак. Наконец, один из них опустил свой угол знака и залез по лестнице, чтобы поправить кронштейны над головой. Знак покосился, и Зерки, наклонившись вбок, смог прочитать надпись:

ЛАГЕРЬ МИЛОСЕРДИЯ № 18

ЗЕЛЕНАЯ ЗВЕЗДА

ПРОЕКТ ГРУППЫ ПО БОРЬБЕ С КАТАСТРОФОЙ

Аббат торопливо перевел взгляд на грузовики. Керамика!

Внезапно он вспомнил. Однажды, проезжая мимо крематория, он видел людей, которые выгружали точно такие же урны из грузовика с логотипом той же компании. Он снова повел биноклем из стороны в сторону, разыскивая грузовик с огнеупорным кирпичом. На прежнем месте его не оказалось. Наконец аббат нашел грузовик – его припарковали уже за ограждением. Люди укладывали кирпичи рядом с большим красным двигателем. Аббат снова осмотрел его. То, что на первый взгляд показалось ему бойлером, теперь напомнило ему печь или топку.

– Evenit diabolus![122] – зарычал аббат и направился к лестнице.

Доктора Корса он нашел в мобильной лаборатории во дворе.

Врач прикручивал желтый билетик к петлице пиджака какого-то старика и одновременно говорил пациенту, что ему нужно ненадолго пойти в лагерь отдыха и слушаться медсестер, но все будет в порядке, если он о себе позаботится.

Зерки холодно наблюдал за действиями врача, сложив руки на груди и покусывая губы. Когда старик ушел, Корс настороженно посмотрел на аббата.

– Да? – Он заметил бинокль и снова вгляделся в лицо Зерки. – А!.. Что я мог поделать? Я совершенно бессилен.

Аббат несколько секунд смотрел на него, а затем вышел. Вернувшись в кабинет, он приказал брату Патрику связаться с самым главным начальником «Зеленой звезды».

– Я хочу, чтобы ваши люди покинули монастырь.

– Боюсь, это совершенно невозможно.

– Брат Пэт, свяжись с мастерской и вызови сюда брата Лафтера.

– Его там нет, господин аббат.

– Тогда пусть пришлют мне плотника и художника. Любых.

Через несколько минут прибыли два монаха.

– Немедленно изготовьте пять легких табличек, – сказал им аббат. – С прочными длинными ручками. Достаточно большие, чтобы их было видно издалека, но легкие, чтобы человек мог носить их несколько часов и не устать как собака. Сумеете?

– Разумеется, господин аббат. Что на них должно быть написано?

Аббат Зерки написал нужный текст.

– Пусть буквы будут крупные, яркие. Таблички должны кричать. Это все.

Когда они ушли, он снова вызвал брата Патрика.

– Брат Пэт, найди мне пять молодых здоровых послушников – предпочтительно с комплексом великомученика. Предупреди, что их ждет судьба святого Стефана.

«Когда об этом узнает Новый Рим, меня ждет кое-что похуже», – подумал он.

28

Вечерню уже отслужили, но аббат остался стоять на коленях в темной церкви.

Domine, mundorum omnium Factor, parsurus esto imprimis eis filiis aviantibus ad sideria caeli quorum victus dificilior…[123]

Он молился за группу брата Джошуа, за людей, которые отправились на космический корабль, чтобы взлететь в небо – навстречу большей неопределенности, чем та, с которой когда-либо сталкивался Человек. За них нужно много молиться, ведь именно путник наиболее подвержен трудностям, которые становятся испытанием для веры и терзают разум сомнениями. Дома, на Земле, у сознания есть смотрители и наставники; там, снаружи, сознание в одиночестве, оно разрывается между Господом и Врагом. «Пусть они будут несгибаемыми, – молился аббат, – пусть они останутся верны принципам ордена».

В полночь доктор Корс заглянул в церковь и тихо поманил к себе аббата. Врач выглядел изможденным и расстроенным.

– Я только что нарушил обещание! – сказал он с вызовом.

Аббат помолчал.

– Вы этим гордитесь?

– Не особенно.

Они пошли к мобильной лаборатории и остановились в луже голубоватого света, который вытекал из-под двери. Корс вытер лоб рукавом пропитанного потом халата. Зерки наблюдал за ним с жалостью, которую обычно испытывают к пропащим.

– Мы, конечно, немедленно уйдем, – сказал Корс. – Хотел сам вам сообщить. – Он повернулся, чтобы зайти в лабораторию.

– Минутку, – произнес аббат. – Вы должны рассказать мне остальное.

– Должен? – В голосе врача снова зазвучал вызов. – Зачем? Чтобы вы могли грозить адским пламенем? Она все равно очень больна, и ребенок тоже. Я ничего вам не скажу.

– Уже все сказали. Я знаю, о ком вы. Ребенок, значит, тоже?

Корс помедлил, прежде чем ответить:

– Лучевая болезнь. Ожоги. У женщины сломано бедро. Отец ребенка погиб. Пломбы в зубах женщины радиоактивны. Ребенок почти светится в темноте. Тошнота началась вскоре после взрыва. Анемия, сгнившие фолликулы. Один глаз ослеп. Из-за ожогов ребенок все время плачет. Непонятно, как они выжили после взрыва. Я ничего не могу для них сделать – только передать в кремационную группу.

– Я их видел.

– Тогда вы знаете, почему я не сдержал обещание. Как мне потом жить? Я не хочу подвергать их пытке.

– Стать их убийцей приятнее?

– С вами невозможно вести рациональную дискуссию.

– Что вы ей сказали?

– «Если любите своего ребенка, избавьте его от страданий. Усните как можно скорее». Мы немедленно уезжаем. С теми, у кого лучевая болезнь, мы разобрались и с другими тяжелыми пациентами – тоже. Остальным не повредит пройти пару миль. Людей с критическими дозами больше не осталось.

Зерки пошел было прочь, затем остановился.

– Заканчивайте, – прохрипел он. – Заканчивайте работу и убирайтесь. Я боюсь думать о том, что я с вами сделаю, если еще раз увижу.

Корс сплюнул:

– Мне здесь нравится не больше, чем вам – принимать нас у себя. Нет, спасибо, мы уедем немедленно.

* * *

Женщина и ее ребенок лежали на раскладушке в коридоре переполненного домика для гостей. Они прижимались друг к другу под одеялом и плакали. В здании пахло смертью и антисептиком. В темноте возник силуэт.

– Отец? – испуганно спросила женщина.

– Да.

– Нам конец. Видите? Видите, что они нам дали?

Он ничего не видел, но слышал, как она водит пальцами по краю бумаги. Красный билет. Он ничего не мог ей сказать, словно лишился дара речи. Он порылся в кармане и достал оттуда четки. Она услышала, как щелкают бусины, и потянулась за четками.

– Ты знаешь, что это?

– Конечно, святой отец.

– Тогда оставь их себе.

– Спасибо.

– Терпи и молись.

– Я знаю, что нужно делать.

– Не будь соучастницей. Ради Бога, дитя, не…

– Доктор сказал…

Она остановилась. Аббат ждал, когда она договорит, но она молчала.

– Не будь соучастницей.

Он благословил их и постарался как можно быстрее уйти. Женщина привычным движением перебирала четки. Ему нечего было ей сказать – она все уже знала.

* * *

– Конференция министров иностранных дел на Гуаме только что завершилась. Совместного заявления не последовало; министры возвращаются в столицы своих государств. Важность этой конференции и тревога, с которой мир ждет ее результатов, заставляют вашего комментатора верить в то, что конференция еще не закончилась, что в ней просто наступил перерыв, чтобы министры могли немного посовещаться со своими правительствами. В более раннем сообщении говорилось о том, что переговоры сорваны после грубых выпадов с обеих сторон, однако позднее последовало опровержение. Премьер-министр Рекол сделал для прессы заявление: «Я возвращаюсь, чтобы обсудить ситуацию с Регентским советом. Но здесь хорошая погода; возможно, я вернусь, чтобы порыбачить». Хотя десятидневный период ожидания заканчивается сегодня, все полагают, что стороны будут и дальше соблюдать соглашение о прекращении огня. Альтернатива этому – взаимное уничтожение. Два города уже погибли, однако следует помнить, что ни одна из сторон не нанесла в ответ массированного удара. Азиатские правители утверждают, что действовали по принципу «око за око». Наше правительство настаивает на том, что не наносило ракетный удар по Иту-Вану. Лишь немногие размахивают окровавленными рубашками и требуют тотального возмездия. Превалирует своего рода тупая ярость – потому что совершено убийство, потому что царит безумие, – тем не менее ни одна из сторон не желает тотальной войны. Наша система обороны остается в полной боевой готовности. Верховное командование выступило с заявлением – которое звучит почти как мольба – о том, что мы не станем применять самое страшное оружие, если и Азия воздержится от этого. Но еще в нем говорится: «Если они применят «грязную» бомбу, то мы ответим тем же, и с такой силой, что жизнь в Азии исчезнет на тысячу лет».

Как ни странно, самые пессимистичные сообщения поступают не с Гуама, а из Ватикана в Новом Риме. После окончания конференции стало известно, что папа Григорий прекратил молиться о мире во всем мире. В соборе отслужили «Exsurge quare obdormis»[124], мессу против язычников, и «Reminiscere»[125], мессу военного времени. Затем, как сообщается, Его святейшество удалился в горы размышлять и молиться о справедливости. А теперь – сообщение от…

– Выключай! – застонал Зерки.

Молодой священник выключил приемник и, широко раскрыв глаза, уставился на аббата.

– Невероятно! – воскликнул он.

– Что? Насчет папы? Я тоже не мог поверить. Но я уже слышал эту новость раньше. У Нового Рима было время на то, чтобы все опровергнуть, но он молчит.

– Что это значит?

– Ты не понимаешь? Очевидно, дипломатическая служба Ватикана прислала отчет о конференции на Гуаме. И очевидно, он привел Святого отца в ужас.

– Какое предупреждение! Какой жест!

– Это не просто жест. Его святейшество не служит военные мессы исключительно ради драматизма. Кроме того, большинство решит, что «язычники» – это те, кто за океаном, а те, кто «за правосудие» – это мы. – Аббат потер лицо ладонями. – Сон… Что такое сон, отец Лейхи? Ты помнишь? Я десять дней не видел человека без черных кругов под глазами. В домике гостей вчера ночью кто-то так кричал…

– Да, Люцифер сны не навевает.

– Что ты там увидел в окне? – резко спросил Зерки. – Сейчас все постоянно смотрят на небо – смотрят и думают. Но если это произойдет, то все равно до вспышки ты ничего не успеешь увидеть, а на вспышку лучше не смотреть. Прекрати. Нездоровая привычка.

Отец Лейхи отвернулся от окна.

– Да, преподобный отец. Но я не это высматривал. Я следил за грифами.

– За грифами?

– Их тут десятки. Целый день кружат в небе.

– Где?

– Над лагерем «Зеленой звезды» у шоссе.

– Это не дурное предзнаменование, а просто здоровый аппетит. А-а! Пойду, подышу свежим воздухом.

Во дворе аббат встретил миссис Грейлс. Увидев его, она опустила на землю корзину с помидорами.

– Принесла вам кой-чего, отец Зерки. Я видела, что ваше предупреждение о женщинах сняли, видела какую-то бедняжку за воротами, ну и решила, что вы не прогоните старую торговку. Вот, принесла вам пумидоров.

– Спасибо, миссис Грейлс. Знак сняли из-за беженцев. А насчет помидоров – обратитесь к брату Элтону. Припасы покупает он.

– О, это не для продажи, святой отец. Хи-хи! Я отдаю их вам бесплатно. Вы ведь приняли столько бедняг, столько голодных ртов у вас прибавилось. Пумидоры я отдаю даром. Где их положить?

– Временная кухня – в… Впрочем, оставьте здесь. Я поручу кому-нибудь отнести их в гостевой домик.

– Сама донесу. Сюда-то я их дотащила. – Она подняла корзину.

– Спасибо, миссис Грейлс. – Аббат повернулся, чтобы уйти.

– Святой отец, подождите! Одну минуту, одну минуту…

Аббат едва удержался, чтобы не застонать.

– Извините, миссис Грейлс, в тот раз я вам уже сказал… – Он умолк, глядя на Рейчел. На секунду ему показалось… Неужели брат Джошуа был прав? Но нет, конечно же, нет. – Этим делом должны заниматься ваш приход и епархия, а я ничего…

– Нет, святой отец, я хочу попросить вас о кое-чем другом! – (Вот! Она действительно улыбнулась!) – Святой отец, вы меня исповедаете? Очень хотелось бы, чтобы меня исповедали вы.

Зерки помедлил.

– А почему не отец Сейло?

– Скажу как на духу, ваша честь: из-за него я порой впадаю во грех. Я ему добра желаю, но стоит мне увидеть его лицо, как я сама не своя. Пусть Господь его любит, а я не могу.

– Если он обидел вас, вы должны его простить.

– Простить я прощаю, это да. Издалека. А вблизи впадаю в грех, точно говорю, прямо злость берет, стоит мне его завидеть.

Зерки усмехнулся:

– Ладно, миссис Грейлс, я выслушаю вашу исповедь, только сначала разберусь с одним делом. Приходите в церковь Богоматери через полчаса. В первую кабинку. Вы не против?

– Нет! Храни вас Бог, святой отец! – Торговка часто закивала. Аббат Зерки был готов поклясться, что голова Рейчел кивает тоже, пусть и еле заметно.

Он отмахнулся от этой мысли и пошел к гаражу. Послушник вывел из гаража машину. Аббат сел в нее, ввел место назначения и устало откинулся на подушки. Автопилот включил передачу и направил машину к воротам. Проезжая через ворота, аббат увидел, что у дороги стоит та молодая женщина. Ребенок был с ней. Зерки ткнул в кнопку «ОТМЕНА». Машина остановилась. «Жду», – сказал автопилот.

Женщина опиралась на костыли и тяжело дышала, согнувшись в три погибели. Гипс закрывал ее бедра и левую ногу до колена. Каким-то образом ей удалось выбраться из гостевого домика и пройти через ворота, но дальше она, очевидно, идти не могла. Ребенок держался за один из костылей и смотрел на проезжающие мимо машины.

Зерки открыл дверцу и медленно вылез. Заметив его, женщина быстро отвела взгляд.

– Почему ты не в постели, дитя? – ахнул аббат. – Тебе нельзя вставать. Куда это ты собралась?

Она перенесла вес тела с ноги на ногу, и ее лицо перекосилось от боли.

– В город. Я должна попасть в город. Дело срочное.

– И нельзя никого попросить? Я поручу брату…

– Нет, святой отец, нет! Это могу сделать только я. Мне нужно добраться до города.

Аббат был уверен в том, что она лжет.

– Ладно. Я отвезу вас в город. Все равно я туда еду.

– Нет! Я пойду пешком! Я… – Она сделала шаг и охнула, Зерки едва успел ее подхватить.

– Дитя, до города ты дойдешь только в том случае, если сам святой Христофор будет держать твои костыли. Ну же, давай я уложу тебя в постель.

– Я же сказала – мне нужно в город! – сердито взвизгнула женщина.

Ребенок, напуганный внезапным криком, заплакал. Она попыталась его успокоить, затем сникла:

– Ладно, святой отец. Отвезете меня в город?

– Тебе вообще не нужно никуда идти.

– Говорю же, я должна туда попасть!

– Хорошо. Сейчас я вас усажу… Сначала малыша… теперь тебя.

Ребенок завопил, когда священник поднял его и усадил в машину рядом с матерью. Малыш крепко вцепился в мать и с визга перешел на плач. Из-за мокрых размотавшихся повязок и обожженных волос определить пол ребенка было сложно, но аббат Зерки решил, что это девочка.

Он снова набрал координаты. Автомобиль дождался перерыва в потоке машин, выехал на шоссе, на полосу для средней скорости. Через две минуты, когда они подъехали к лагерю «Зеленой звезды», аббат приказал машине свернуть на «медленную» полосу.

Перед палатками, у знака «Лагерь милосердия», но так чтобы оставаться на общественном тротуаре, торжественно расхаживала колонна из пяти монахов-пикетчиков. В руках монахи держали свеженарисованные таблички с надписью:

ОСТАВЬ НАДЕЖДУ

ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ

Зерки хотел остановиться и поговорить с ними, но сейчас в машине сидела женщина, и он лишь посмотрел на них, проезжая мимо. Похоронная процессия монахов в хабитах и с надетыми на головы капюшонами в самом деле создавала желаемый эффект. Хотя вряд ли она заставила бы «Зеленую звезду» устыдиться и перенести лагерь подальше от монастыря – особенно если учесть, что утром у входа в лагерь собралась кучка зевак, которые оскорбляли монахов-пикетчиков и кидали камешки в их таблички. На обочине шоссе были припаркованы две полицейские машины, рядом с ними стояли несколько полицейских с бесстрастными лицами. Поскольку группа зевак появилась довольно неожиданно, и поскольку полицейские машины приехали сразу после этого, как раз в тот момент, когда один из клакеров попытался отнять у пикетчика табличку, и поскольку после этого сотрудник «Зеленой звезды» помчался получать судебный запрет, аббат предположил, что все это было тщательно организовано. Скорее всего, «Зеленая звезда» добьется нужного ей решения суда, однако до тех пор отводить послушников аббат не собирался.

Он мельком взглянул на статую, которую рабочие установили у ворот лагеря, и невольно поморщился. Это было одно из составных изображений человека, которые используются в психологических тестах. В таких тестах испытуемым показывают рисунки и фотографии незнакомых людей и задают такие вопросы, как «С кем из них вы хотели бы познакомиться?», и «Кто из них, скорее всего, станет хорошим родителем?», «С кем бы вы не хотели встретиться?», «Кто из них, по-вашему, является преступником?». Из фотографий, выбранных по признаку «более всего» или «менее всего», с помощью компьютера была создана серия «среднестатистических лиц», каждое из которых позволяло с первого взгляда судить о характере человека.

С ужасом Зерки отметил, что статуя похожа на самые женственные образы Иисуса Христа, каким его изображали посредственные художники: слащавое лицо, пустой взгляд, манерная улыбка, руки раскрыты в объятиях, широкие пышные бедра и что-то похожее на молочные железы – если только это не складки на одежде. «Господи, взошедший на Голгофу! – ахнул Зерки. – Вот таким представляет Тебя чернь?» С некоторым трудом аббат мог бы представить, как эта статуя говорит: «Не препятствуйте детям приходить ко Мне», но не мог вообразить, что она сказала бы: «Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный» или изгоняла бы торговцев из храма. «Какой вопрос они задали испытуемым, чтобы толпа увидела именно это лицо?» – подумал он. На постаменте была надпись «УТЕШЕНИЕ». В «Зеленой звезде» наверняка видели сходство статуи с традиционными сладенькими иисусами убогих художников. Но они привязали к ее ноге красный флажок и засунули ее в кузов грузовика, и доказать предполагаемое сходство было бы сложно.

Женщина одной рукой держалась за ручку двери и внимательно разглядывала систему управления. Зерки набрал «БЫСТРАЯ ПОЛОСА». Машина снова полетела вперед.

– Сегодня много грифов, – тихо сказал он.

Лицо женщины ничего не выражало. Он посмотрел на нее:

– Тебе больно, дочь моя?

– Какая разница?

– Отдай боль небесам, дитя мое.

Она холодно посмотрела на него:

– Думаете, это порадует Господа?

– Если ты отдашь ее, то да.

– Я не могу понять Бога, который радуется тому, что моему малышу больно!

Священник поморщился:

– Нет, нет! Дитя мое, Бог не радуется боли. Небеса радуются стойкости души, вере, надежде и любви, несмотря на телесные недуги. Боль – словно искушение наоборот. Бог не радуется плотским соблазнам. Он радуется, когда душа преодолевает их и говорит: «Изыди, сатана». То же самое и с болью – часто она является искушением, которое ведет к отчаянию, гневу, утрате веры…

– Не трудитесь, святой отец. Я не жалуюсь. Малышка жалуется. Но она не понимает вашу проповедь. А вот боль она чувствует.

«Что на это можно ответить? – беспомощно подумал священник. – Снова рассказать о том, что раньше люди обладали сверхъестественной нечувствительностью, однако отказались от нее там, в Эдеме? Что ребенок – клетка Адама и потому… Это правда, но у женщины больной ребенок, и сама она больна, она не послушает его».

– Не делай этого, дочь моя. Просто не делай.

– Я подумаю, – холодно ответила она.

– В детстве у меня был кот, – произнес аббат. – Большой серый кот с плечами как у бульдога, с головой и шеей под стать плечам. Неуклюжий и наглый, словно дьявольское отродье. Настоящий кот. Ты в кошках разбираешься?

– Немного.

– Любители кошек по-настоящему кошек не знают. Невозможно любить всех кошек, а на кошку, которую ты полюбил, хорошенько узнав, кошатники и не взглянут. Зик был одним из таких котов.

– У вашей истории есть мораль? – спросила она, с подозрением глядя на него.

– Она состоит только в том, что я его убил.

– Прекратите. Не знаю, что вы хотите сказать, но прекратите.

– Зика сбил грузовик. Раздавил ему задние лапы. Кот заполз под дом, завывал время от времени, словно во время драки, и бился, но в основном тихо лежал и ждал. «Его нужно прикончить», – говорили мне. Через несколько часов он выполз. Он умолял о помощи. «Его нужно прикончить», – говорили мне. Мне говорили, что оставлять его в живых жестоко. В конце концов я сказал, что сам это сделаю, если так нужно. Взял ружье и лопату и отнес Зика на опушку леса. Опустил его на землю и выкопал яму. Затем выстрелил ему в голову. Из мелкокалиберной винтовки. Зик побился немного, затем пополз в кусты. Я выстрелил в него снова, решил, что он мертв, и положил тело в яму. Но когда я бросил пару лопат земли, Зик вылез из ямы и снова пополз к кустам. Я стонал громче, чем кот. Мне пришлось добить его лопатой. Пришлось положить обратно в яму и рубить его лезвием лопаты, как тесаком. И при этом он продолжал биться. Потом мне сказали, что это просто рефлекторное сокращение мышц… Нет. Я знал того кота. Он хотел спрятаться в кустах, залечь там и переждать. Я проклинал себя за то, что не позволил ему это сделать, не позволил умереть так, как умирает кот, если оставить его в покое – с достоинством. Мне всегда казалось, что я поступил неправильно. Зик – просто кот, но…

– Заткнитесь! – прошептала женщина.

– …но даже древние язычники подмечали, что природа возлагает на тебя только такой груз, какой ты способен нести. Если это верно для кошки, то это тем более верно для рационального существа, обладающего разумом и волей – и не важно, верит оно в Бога или нет.

– Заткнитесь, черт побери! Заткнитесь!

– Если я и поступаю жестоко, – сказал аббат, – то по отношению к тебе, а не к малышке. Она, по твоим же словам, не понимает. А ты, по твоим же словам, не жалуешься. Поэтому…

– Поэтому вы просите меня позволить ей умереть медленно и…

– Нет! Я не прошу тебя. Как служитель Христа, я приказываю тебе властью Всемогущего Господа не трогать своего ребенка, не приносить ее жизнь в жертву ложному богу удобного милосердия. Я не советую тебе, – я заклинаю тебя и повелеваю именем Иисуса Христа.

Дом Зерки никогда не говорил таким тоном, и легкость, с которой он находил нужные слова, удивила даже самого священника. Женщина опустила взгляд. На секунду ему стало страшно, что сейчас она рассмеется ему в лицо. Когда Святая церковь намекала, что до сих пор считает свою власть высочайшей властью над всеми народами и, безусловно, выше власти государственной, люди обычно посмеивались. И все же озлобившаяся молодая женщина с умирающим ребенком почувствовала истинную природу этой власти. Властный голос сейчас был нужен ей больше, чем уговоры.

В городе Зерки остановился, чтобы бросить письмо в почтовый ящик, заехал в церковь Святого Михаила, чтобы переговорить с отцом Сейло насчет беженцев, затем направился в Службу безопасности за экземпляром новой программы гражданской дезинсекции. Возвращаясь к машине, он каждый раз думал, что женщина уже ушла, – однако она тихо сидела на своем месте, прижимая к себе ребенка и рассеянно глядя вдаль.

– Расскажешь мне, куда ты собиралась, дитя? – спросил он наконец.

– Никуда. Я передумала.

Он улыбнулся:

– Но ты так спешила поскорее попасть в город…

– Забудьте об этом, святой отец. Я передумала.

– Хорошо. Тогда едем домой. Может, отдашь ребенка на попечение сестер на пару дней?

– Я подумаю.

Машина помчалась по шоссе в сторону аббатства. Подъезжая к лагерю «Зеленой звезды», Зерки заметил, что что-то не так. Пикетчики больше не маршировали у входа в лагерь. Они собрались вместе и слушали двух полицейских и третьего человека, которого Зерки не узнал. Он свернул на медленную полосу. Один послушник заметил машину и замахал табличкой. Дом Зерки не собирался останавливаться сейчас, когда в машине сидела женщина, однако один из полицейских вышел на трассу и направил свой жезл на детекторы препятствий машины. Автопилот среагировал и затормозил. Зерки не мог не подчиниться. Двое полицейских подошли к машине, записали ее номер и потребовали документы. Один из них с любопытством взглянул на женщину с ребенком, заметил красные билеты. Другой махнул рукой в сторону пикетчиков.

– Так это вы все устроили, исусик? – рыкнул он. – Ладно, вон тот джентльмен в коричневом хочет вам кой-чего рассказать. По-моему, его стоит послушать.

Ребенок снова заплакал. Мать беспокойно заерзала на сиденье.

– Послушайте, эта женщина и малышка нездоровы. Я приму у вас судебные распоряжения, но, пожалуйста, позвольте нам немедленно вернуться в аббатство. Потом я вернусь.

Полицейский снова посмотрел на женщину:

– Мэм?

Она бросила взгляд на лагерь, на статую, возвышающуюся над входом:

– Я выйду здесь.

– Нет! – Дом Зерки схватил ее за руку. – Дитя, я запрещаю тебе…

Полицейский мгновенно вцепился в запястье священника.

– Отпустите ее! – выпалил он, а затем добавил: – Мэм, он ваш опекун?

– Нет.

– Тогда почему вы запрещаете этой женщине выйти? – грозно спросил полисмен. – Наше терпение уже на исходе, мистер, так что лучше…

Не обращая на него внимания, Зерки заговорил с женщиной. Та покачала головой.

– Тогда отдай мне малышку. Я отвезу ее к сестрам. Я настаиваю…

– Мэм, это ваш ребенок? – спросил полицейский. Женщина уже вышла из машины, но Зерки держал на руках ее ребенка.

Женщина кивнула:

– Да.

– Он вас в заложники взял, что ли?

– Нет.

– Что вы хотите делать, мэм?

Она не ответила.

– Садись в машину, – сказал ей дом Зерки.

– Прикусите язык, мистер! – рявкнул полицейский.

– Леди, а ребенок?

– Мы оба выходим, – ответила она.

Зерки захлопнул дверь и попытался включить двигатель, но офицер быстро просунул руку в окно, нажал кнопку «ОТМЕНА» и вытащил ключ.

– Попытка похищения? – спросил один полицейский у другого.

– Возможно, – ответил второй и открыл дверь машины. – Отпустите ребенка!

– Чтобы его здесь убили? – спросил аббат. – Вам придется применить силу.

– Зайди с другой стороны, Фэл.

– Нет!

– Так, просунь дубинку подмышку. Вот так, тяни!.. Леди, вот ваш ребенок… Нет, похоже, без костылей ничего не выйдет. Корс! Где Корс? Эй, док!

Зерки заметил в толпе знакомое лицо.

– Возьмите ребенка, пока мы держим этого психа.

Доктор и священник переглянулись, а затем доктор взял ребенка. Полицейские отпустили священника. Один из них повернулся и обнаружил, что его окружают послушники с поднятыми вверх табличками. Он решил, что таблички могут стать оружием, и потянулся к пистолету.

– Назад! – крикнул он.

Ошеломленные послушники подались назад.

– Вылезайте.

Аббат вышел из машины и оказался лицом к лицу с пухлым судейским чиновником в коричневом. Тот похлопал его по руке сложенным листом бумаги.

– Вы только что получили судебный запрет, который я должен вам зачитать и объяснить. Эти полицейские – свидетели…

– Ладно, давайте его сюда!

– Вот и славно. Итак, суд постановил: «Поскольку истец заявляет о серьезном нарушении общественного порядка»…

– Бросьте таблички вон в ту урну, – обратился Зерки к послушникам, – затем садитесь в машину и ждите. – Он не стал слушать чиновника и направился к полицейским. Судебный пристав шел за ним, продолжая монотонно читать. – Я арестован?

– Мы пока не знаем.

– По какому обвинению?

– Если хотите, можем придумать парочку.

Уведя женщину с ребенком в лагерь, из ворот вышел Корс. Вид у врача был мрачный, если не пристыженный.

– Послушайте, святой отец, я знаю, что вы чувствуете, но…

Аббат Зерки ударил правой ему в лицо. Корс потерял равновесие и резко сел на дорогу. Из его носа потекла кровь. Полицейские скрутили священнику руку за спиной.

– …исключено, – бубнил судебный пристав, – иначе как по распоряжению суда pro confessor[126]

– Веди его к машине, – сказал один из полицейских.

Аббата повели не к его машине, а к полицейской.

– Вот судья-то удивится, – заметил полицейский. – Теперь стойте здесь, и чтоб без звука. Если дернетесь, наденем на вас наручники.

Аббат и полицейский ждали у машины, пока судебный пристав, врач, прижимавший к носу платок, и второй полисмен совещались.

Они говорили минут пять. Совершенно пристыженный, Зерки прижался лбом к металлическому корпусу машины и попытался молиться. Сейчас его мало заботило, к какому решению они придут. Он мог думать только о женщине и о ребенке. Она была готова изменить свое решение, ей требовался лишь приказ – «я, служитель Бога, заклинаю тебя», но они заставили его остановиться, и она увидела, как над «служителем Бога» бесцеремонно взял верх дорожный полицейский кесаря.

– Ладно, мистер. Везучий же вы псих, скажу я вам.

Зерки поднял взгляд на полицейского:

– Что?

– Доктор Корс отказывается подавать жалобу. Говорит, что получил по заслугам. Почему вы его ударили?

– У него спросите.

– Спросили. Я просто пытаюсь решить – забрать вас или вручить вам повестку. Судебный пристав говорит, что в этих местах вас знают. Кто вы?

Зерки покраснел:

– Для вас это ничего не значит? – Он коснулся креста на своей груди.

– Если человек с крестом бьет кого-то в нос, то нет. Кто вы?

Зерки проглотил остатки гордости:

– Я – аббат братьев святого Лейбовица. Наше аббатство – там дальше, у дороги.

– Это дает вам право нападать на людей?

– Мне жаль, что так вышло. Если доктор Корс меня выслушает, то я попрошу у него прощения. А если вы дадите мне судебную повестку, то я обязуюсь явиться.

– Фэл?

– Тюрьма битком набита.

– Слушайте, если мы забудем всю эту историю, обещаете держаться подальше от этого места и увести отсюда свою банду?

– Да.

– Ладно, тогда валите. Но если хотя бы сплюнете, проезжая мимо…

Где-то в парке играла каллиопа. Оглянувшись, Зерки увидел вращающуюся карусель. Один из полицейских вытер лицо, хлопнул судейского пристава по спине, и все они расселись по машинам и уехали. Рядом с Зерки сидели пятеро послушников, но он все равно был наедине со своим стыдом.

29

– Полагаю, вам и раньше ставили на вид вашу несдержанность? – спросил отец Лейхи у кающегося.

– Да, святой отец.

– Вы сознаете, что у вас были относительно смертоубийственные намерения?

– Нет, намерения убить у меня не было.

– Пытаетесь оправдаться? – резко спросил исповедник.

– Нет, святой отец. Я хотел причинить боль. Я обвиняю себя в нарушении духа пятой заповеди мыслью и делом, и в грехе против милосердия и справедливости. И я обвиняю себя в том, что своими действиями порочу сан.

– Вы сознаете, что нарушили клятву никогда не прибегать к насилию?

– Да, святой отец. Я глубоко об этом сожалею.

– И единственное смягчающее обстоятельство заключается в том, что вас обуял гнев. Вы не способны себя сдерживать?

Допрос продолжался; глава аббатства стоял на коленях, а настоятель вершил правосудие над своим господином.

– Ладно, – наконец сказал отец Лейхи, – в наказание обещайте прочитать…

Зерки опоздал в церковь на полтора часа, однако миссис Грейлс его ждала. Она стояла на коленях у скамьи рядом с исповедальней и, похоже, дремала.

Аббат надеялся, что она ушла. Ему нужно было исполнить свою епитимью – только после этого он мог выслушать ее. Зерки опустился на колени перед алтарем и двадцать минут читал молитвы, назначенные отцом Лейхи в качестве наказания. Но когда он направился к исповедальне, миссис Грейлс все еще была там. Ему пришлось дважды окликнуть ее, и наконец она встала, слегка пошатываясь. Ее морщинистые пальцы ощупали лицо Рейчел, ее веки и губы.

– Что-то не так, дочь моя?

Она посмотрела вверх, на высокие окна, на сводчатый потолок:

– Да, святой отец. Я чувствую, что Страшный где-то рядом, точно вам говорю. Совсем, совсем рядом. Мне нужно покаяться, святой отец – и сделать кое-что еще.

– Кое-что еще, миссис Грейлс?

Она наклонилась к нему и зашептала, прикрывая рот рукой:

– Я должна отпустить грехи Ему.

Священник отстранился:

– Кому? Не понимаю.

– Тому, кто создал меня такой, – пискнула она. Затем ее лицо медленно расплылось в улыбке. – Я… я так и не простила Его.

– Простить Бога? Но как вы… Он справедлив. Он – Справедливость, Он – Любовь. Как вы…

Она умоляюще посмотрела на него:

– Разве не может старая торговка пумидорами простить Его хоть немного – за Его Справедливость, прежде чем покаяться перед Ним?

Дом Зерки сглотнул сухой комок и бросил взгляд на двухголовую тень на полу. Он не мог осуждать старуху за то, что она выбрала слово «простить». В ее простом мире было допустимо прощать за справедливость, так же как прощать за несправедливость, и человек прощал Бога так же, как и Бог мог прощать человека. «Да будет так, – подумал он, поправляя епитрахиль. – Будь к ней милостив, Господи».

Миссис Грейлс преклонила колени перед алтарем, а затем они вошли в исповедальню. Священник заметил, что крестясь, она касалась рукой не только своего лба, но и лба Рейчел. Он задернул тяжелую занавеску, скользнул в свою часть исповедальни и прошептал сквозь решетку:

– Чего ты хочешь, дочь моя?

– Благословите меня, святой отец, ибо согрешила…

Он не видел ее за сеткой, только слышал негромкую и ритмичную речь – хнычущий голос Евы. Тот же самый, тот же самый, вечно тот же самый. Даже женщина с двумя головами не могла изобрести новые способы согрешить, но лишь бездумно подражала Первородному греху. Ему все еще было стыдно за то, как он вел себя с той молодой женщиной, полицейскими и Корсом, и поэтому никак не удавалось сосредоточиться. И все же, пока аббат слушал, у него тряслись руки. Тусклые, приглушенные слова пролетали сквозь решетку – ритмично, словно удары молота где-то вдали. Словно гвозди, которые пробивают ладони и входят в дерево. Зерки, как alter Christus[127], на мгновение мог почувствовать груз каждой ноши – прежде чем он переходил к Тому, кто нес бремя всех. Она говорила о какой-то истории с ее сожителем, о мрачных, тайных делах, о вещах, которые нужно завернуть в грязную газету и похоронить ночью. Он мало что понимал, и от этого его ужас только усиливался.

– Если вы признаетесь, что повинны в аборте, – прошептал он, – то грех этот отпускает только епископ, и я не могу…

Он замолчал. Издалека донеслось громыхание, и послышался слабый гул запускаемых ракет.

– Идет Страшный! Страшный! – заскулила старуха.

Волосы у аббата встали дыбом; он внезапно похолодел от тревоги.

– Скорее читайте молитву о прощении! Десять «Аве Марий», десять «Отче наш» – ваша епитимья. Потом вам придется снова исповедаться, но сейчас покайтесь.

Он услышал, как она забормотала за решеткой, и быстро, на выдохе, произнес формулу отпущения грехов: «Te absolvat Dominus Jesus Christus; ego autem eius auctoritate te absolvo ab omni vinculo…Denique, si absolvi potes, ex peccatis tuis ego te absolve in Nomine Patris…»[128]

Не успел Зерки закончить, как сквозь плотную занавесь исповедальни вспыхнул свет. Он становился все ярче и ярче, и в конце концов в исповедальне стало светло, словно в ясный полдень. Занавесь задымилась.

– Подождите, подождите! – зашипел он. – Подождите, пока не погаснет.

– …подождите, подождите, подождите, пока не погаснет… – эхом отозвался странный голос за решеткой.

– Миссис Грейлс? Миссис Грейлс?

– Я никогда не хотела… Никогда не хотела… никогда не любила… Любовь… – У нее заплетался язык. Голос был сонный; совсем не таким она отвечала ему недавно.

– Бегите! Быстрее!

Зерки не стал выяснять, услышала она его или нет. Он выскочил из исповедальни и побежал к репозиторию. Свет немного потускнел, но все еще обжигал кожу полуденным жаром. Сколько секунд осталось? Церковь заполнилась дымом.

Он прыгнул в святая святых, оступился на первой ступеньке, решил, что это сойдет за коленопреклонение, и подошел к алтарю. Затем лихорадочно схватил дароносицу с телом Христовым из ковчега, снова преклонил колени и побежал к выходу.

Здание обрушилось.

Когда Зерки очнулся, по пояс погребенный, вокруг висела пыль. Он лежал на животе. Одна рука была свободна, вторую придавили обломки. Свободная рука еще сжимала дароносицу, но при падении с нее слетела крышка, и несколько облаток высыпалось.

Вынесенный взрывной волной из церкви, он видел останки розового куста, попавшего под камнепад. На одной ветви остался цветок. Сорт Rose Armenians[129]. Лепестки обуглились.

В небе громко ревели двигатели, и сквозь пыль мигали голубые огоньки. Поначалу аббат не чувствовал боли. Он попытался повернуть голову и увидеть громадину, которая уселась на него, но затем ему стало больно. Глаза заволокло пеленой. Он негромко вскрикнул. Лучше не смотреть. Пять тонн камней удерживали то, что осталось от него ниже пояса.

Осторожно двигая рукой, он стал собирать облатки, которые грозил унести ветер. «Как бы то ни было, Господи, но я пытался. Кого-нибудь нужно соборовать? Если да, то им придется меня тащить. Вот только остался ли кто-нибудь?»

Чудовищный рев заглушал любой голос.

Струйка крови заливала глаза. Зерки вытер ее рукой, чтобы не запачкать облатки. «Не та, кровь, Господи – моя, не Твоя. Dealba me[130]».

Он вернул рассыпавшееся Тело Христово в дароносицу, но несколько облаток еще осталось. Он потянулся за ними и снова потерял сознание.

– Иисус, Мария, Иосиф! На помощь!

Донесся ответ, далекий и еле слышный за воем небес. Это был тот же мягкий, странный голос, который он слышал в исповедальне. И голос снова повторил его слова:

– Иисус-мария-иосиф-на-помощь…

– Что? – крикнул он.

Зерки позвал несколько раз; ответа не было. Стала оседать пыль. Он закрыл дароносицу крышкой, чтобы пыль не смешалась с облатками. И лежал с закрытыми глазами, не шевелясь.

Проблема заключалась в том, что священник должен следовать совету, который он давал остальным. Природа возлагает на тебя только такой груз, который ты способен нести. «Вот что я получаю за то, что передал ей слова стоика, прежде чем передать ей слова Бога».

Боль была слабой… даже не боль, а зуд в той части тела, которая оказалась под обломками. Он пытался почесаться, но пальцы наткнулись на камень. Он какое-то время царапал его, затем вздрогнул и убрал руку. Зуд сводил с ума – сигнализировали нервы, подавали глупые требования почесать тело. Он чувствовал себя униженным.

«Ну, доктор Корс, откуда вы знаете, что зуд меньшее зло, чем боль?»

Эта мысль насмешила его. От смеха он внезапно потерял сознание и вынырнул из темноты под звук чьих-то криков. Внезапно Зерки понял, что кричит он сам. Ему стало страшно. Зуд стал невыносим, но крики были от чистого ужаса, а не от боли. Дышать было трудно. Мучения он вынести мог; ужас возник после того, как он в очередной раз почувствовал вкус чернильной Тьмы. Тьма нависла над ним, она вожделела его – огромная голодная тьма, пожирательница душ. Можно терпеть боль, но не эту Страшную Тьму. Либо в ней есть то, что не имело права существовать, либо здесь у него еще оставались дела. Если он покорится Тьме, то уже ничего не сможет сделать или исправить.

Устыдившись своего страха, Зерки попробовал молиться, однако молитвы казались какими-то немолитвенными. Они скорее походили на извинения, нежели на мольбы – словно последняя молитва уже сказана, последний гимн спет. Страх не исчезал. Почему? Он пытался спорить со своим страхом. «Ты видел, как умирают люди, Джет. Ты видел много смертей. Вроде бы легко. Люди угасают, затем возникает небольшая судорога – и все. Эта чернильная Тьма – самый черный Стикс, пропасть между Господом и Человеком. Послушай, Джет, ты в самом деле веришь, что по другую сторону Что-то есть? Тогда почему ты так дрожишь?»

В памяти всплыла строфа из «Dies Irae»[131], она не давала ему покоя:

Quid sum miser tunc dicturus?

Quem patronum rogaturus,

Cum vix justus sit securus?

«Что я, несчастный, тогда могу сказать? Кого я могу просить о защите, если даже справедливому человеку грозит опасность? Vix secures? Почему “в опасности?” Ведь Он, конечно же, не осудит справедливых? Тогда почему ты так дрожишь?

В самом деле, доктор Корс, зло, о котором даже вам следовало бы упомянуть – это не страдание, а иррациональная боязнь страданий. Metus doloris[132]. Объедините эту боязнь с ее позитивным эквивалентом – мечтой о защищенности в этом мире, мечтой о рае, и получите ваш “корень зла”. Свести к минимуму страдания и максимально увеличить защищенность – естественная, правильная цель общества и кесаря. Но она каким-то образом превращается в единственную цель и в единственный фундамент закона. Цель извращается. Стремясь к ней, мы неизбежно обретаем ее противоположность: максимальное страдание и минимальную защищенность.

Беда мира – от меня. Примерьте-ка это на себя, мой дорогой Корс. Никакого “мирского зла”, за исключением того, что принес в мир человек – я, ты, Адам, мы. При небольшом содействии отца лжи. Вините кого угодно, хоть Господа Бога, только не меня, так, доктор Корс? Единственное зло мира, доктор, в данный момент заключается в том, что мира больше нет. Что сотворила боль?

Он слабо рассмеялся, и перед глазами поплыли чернила.

– Я, ты, Адам, но Иисус. Человек, не Иисус… Знаешь, Пэт, они… не против, чтобы их распяли, но не в одиночку… когда они истекают кровью… нужна компания. Потому что… Потому что потому… По той же причине, по которой сатана хочет, чтобы человека наполнил ад. Чтобы ад наполнился людьми. Потому, Адам… и все-таки Иисус… Послушай, Пэт…

На этот раз разгонять тьму пришлось дольше, но он должен был все объяснить Пэту, прежде чем нырнуть в нее с головой.

– Послушай, Пэт, потому что… потому что я сказал ей, что малышку нужно… вот почему я. То есть… То есть, черт побери, ведь Иисус никогда не просил человека о том, чего не сделал бы сам. Как и я. Пэт?..

Он несколько раз моргнул. Пэт исчез. Тьма рассеялась, и вновь возник мир. Каким-то образом Зерки выяснил, чего он боялся. Надо кое-что сделать, прежде чем Тьма сомкнется над ним навеки. Боже милостивый, дай мне прожить, чтобы успеть. Он боялся умереть, прежде чем примет на себя столько страданий, сколько досталось тому ребенку, который ничего не понимал, ребенку, которого он пытался спасти для новых мук – не для, а вопреки им. Он приказал матери именем Христа. Он не совершил ошибки. Но теперь боялся ускользнуть в Темноту, прежде чем вытерпит столько, сколько Бог поможет ему вытерпеть.

Quem patronum rogaturus,

Cum vix justus sit securus?[133]

Пусть тогда это будет ради девочки и ее матери. То, что я требую, я должен принять и сам. Fas est[134].

Решение, казалось, заставило боль немного утихнуть. Он немного полежал, затем осторожно оглянулся на груду камней. Там не просто пять тонн, там восемнадцать веков. Зерки заметил среди обломков несколько костей – взрывная волна разломала крипты. Он пошарил свободной рукой, нашел что-то гладкое и, приложив некоторые усилия, вытащил из-под камней и уронил на песок рядом с дароносицей. Челюсть отсутствовала, но в остальном череп остался неповрежденным, если не считать сухой, наполовину истлевшей щепки, которая торчала изо лба. Щепка была похожа на кусок стрелы.

– Брат, – шепнул Зерки, ведь в этих криптах хоронили только монахов ордена.

«Что ты сделал для них, Череп? Учил их читать и писать? Помогал им восстанавливать разрушенное, подарил им Христа, содействовал возрождению культуры? Ты не забыл предупредить их о том, что рая здесь никогда не будет? Ну конечно, не забыл. Благослови тебя Бог, Череп, – подумал он и перекрестил его, проведя по лобной кости большим пальцем. – И за все твои муки тебе отплатили стрелой меж глаз. Потому что там не только пять тонн и восемнадцать столетий камня. Там примерно два миллиона лет – со времен первых Homo inspiratus[135].

Зерки снова услышал голос – нежный голос-эхо, ответивший ему совсем недавно. На этот раз он словно напевал детскую песенку: «ля-ля-ля, ля-ля-ля…»

Это, казалось, был тот же голос, что и в исповедальне, но он, конечно, не мог принадлежать миссис Грейлс. Она простила бы Бога и побежала домой – если бы успела выбраться из церкви. И, Господи, прости за то, что роли поменялись. Или не поменялись?..

«Слушай, Череп, может, именно это следовало сказать доктору Корсу? Дорогой Корс, почему бы вам не простить Бога за то, что он допустил существование боли? Ведь если бы Он так не сделал, то человеческое мужество, благородство, самопожертвование – все это утратило бы смысл. И, кроме того, Корс, тогда бы вы остались без работы.

Может, именно об этом мы забыли упомянуть, Череп. Бомбы и вспышки гнева – вот что бывает, когда люди ожесточаются, когда мир по какой-то причине оказывается непохожим на почти забытый Эдем. Фактически люди ожесточаются против Бога. Слушайте, люди, вы должны отказаться от ожесточенности – «пусть Бог простит», как сказала бы она – еще до всего, до любви.

Но бомбы и вспышки гнева… они не прощали».

Он немного поспал – не провалившись в жуткое, парализующее разум небытие Тьмы, а обычным сном. Дождь прибил пыль. Когда аббат очнулся, он уже был не один. Трое сидели на груде обломков и смотрели на него торжественно, словно на похоронах. Он пошевелился. Они расправили черные крылья и зашипели. Он бросил в них камень. Двое взлетели и стали кружить над ним, третий же остался на месте, переступая с лапы на лапу и мрачно поглядывая на аббата. Темная и уродливая птица, но совсем не такая, как та, другая Тьма. Этой нужно только его тело.

– Обед еще не готов, брат гриф, – раздраженно сказал аббат. – Придется подождать.

«Недолго ему еще обедать, вскоре он сам станет пищей для кого-то другого», – подумал аббат. Перья грифа были обожжены, один глаз не открывался. Птица намокла под дождем, а ведь и дождь был наполнен смертью.

– Ля-ля-ля, ля-ля-ля, подожди-подожди-подожди, пока он умрет, ля…

Снова этот голос. Галлюцинация? Однако птица тоже слышала голос. Она глянула на то, что находилось за пределами поля зрения Зерки, и с яростным шипением поднялась в воздух.

– На помощь! – слабо крикнул он.

– …на помощь… – повторил странный голос.

Из-за груды обломков вышла двухголовая женщина. Она остановилась и посмотрела на Зерки.

– Слава Богу! Миссис Грейлс! Постарайтесь найти отца Лейхи…

– …слава богу миссис грейлс постарайтесь найти…

Аббат сморгнул кровавую пленку и вгляделся в нее.

– Рейчел, – выдохнул он.

– …рейчел… – ответило существо.

Она опустилась перед ним на колени и села на пятки. Посмотрела на него холодными зелеными глазами и невинно улыбнулась. Ее глаза были живыми, в них читалось удивление, любопытство и, возможно, что-то еще, – но она, похоже, не замечала, что ему больно. Что-то в ее глазах полностью привлекло его внимание. Потом он заметил, что голова миссис Грейлс крепко спит на другом плече, а Рейчел улыбается. У нее была юная, застенчивая улыбка человека, который хочет подружиться. Зерки предпринял еще одну попытку:

– Послушайте, кто-нибудь выжил? Идите…

Торжественным и мелодичным был ее ответ:

– …послушайте кто-нибудь выжил… – Она наслаждалась словами, четко, с улыбкой их произносила. Ее губы молча повторяли слова, когда голос уже умолк. Это не просто рефлекторная имитация, решил он, она пытается что-то сообщить. Повторяя его слова, она передает мысль: «В чем-то я такая же, как и ты».

Но она только что родилась.

«И в чем-то ты другая». Зерки вспомнил, что миссис Грейлс страдала от артрита, однако существо сидело рядом с ним на пятках, в гибкой позе юного человека. Более того, кожа старой женщины стала менее морщинистой, чем раньше, – словно ткани регенерировали. Внезапно он обратил внимание на ее руку.

– Вы ранены!

– …вы ранены…

Вместо того чтобы посмотреть туда, куда показал аббат, она повторила его жест: глядя на его палец, она коснулась его своим – пальцем раненой руки. Крови было очень мало, но Зерки заметил не менее дюжины порезов, и один из них – глубокий. Он потянул за палец, чтобы приблизить руку, а затем вытащил из нее пять стеклянных осколков. Она либо разбила рукой стекло, либо, что вероятнее, оказалась рядом с окном, когда его выбило ударной волной. Только один раз на руке появилась кровавая полоска – когда он извлек стеклянное «копье» длиной в дюйм. От других оставались только крошечные синие следы. Это напомнило аббату демонстрацию гипноза, на которой он когда-то присутствовал; тогда он решил: надувательство.

Он вновь посмотрел ей в лицо, и его благоговение усилилось. Она продолжала улыбаться ему, словно удаление осколков прошло совершенно безболезненно. Зато лицо миссис Грейлс стало серым, превратилось в маску человека, находящегося в коме. Губы побелели. Почему-то он был уверен в том, что она умирает; рано или поздно она отпадет, словно струп или пуповина. Кто же тогда Рейчел?

После дождя на камнях еще оставалось немного влаги. Зерки намочил кончик пальца и знаком попросил ее приблизиться. Кем бы она ни была, она получила слишком большую дозу радиации и долго не проживет. Мокрым пальцем он начал чертить крест на ее лбу.

– Nisi baptizata es et nisi baptizari nonquis, te baptizo…[136]

Закончить он не успел – Рейчел быстро отстранилась. Ее улыбка застыла, затем исчезла. Она отвернулась, вытерла со лба влажный след, закрыла глаза и опустила руки на колени. На лицо легло выражение абсолютной пассивности; поза со склоненной головой наводила на мысли о молитве. А затем, постепенно, вновь проявилась улыбка. Рейчел открыла глаза и посмотрела на него с прежними открытостью и теплом. И огляделась, словно искала что-то.

Взгляд Рейчел упал на дароносицу. Не успел он ее остановить, как она взяла сосуд в руки.

– Нет! – захрипел Зерки и попытался вырвать у нее дароносицу, но Рейчел быстро убрала ее. Из-за приложенных усилий аббат потерял сознание. Когда он пришел в себя и поднял голову, перед глазами стояла пелена. Наконец он смог рассмотреть, что Рейчел держит в левой руке золотую чашу, а в правой – аккуратно, между большим и указательным пальцем – облатку. Она предлагала облатку ему? Или он просто вообразил все это так же, как раньше – разговор с братом Пэтом?

Зерки ждал, когда спадет пелена, но на этот раз она полностью не исчезла.

– Domine, non sum dignus… – прошептал он, – sed tantum die verbo…[137]

Он принял облатку из ее руки. Она накрыла дароносицу крышкой и аккуратно поставила под выступавший камень. Рейчел не делала полагающихся в таких случаях жестов, однако благоговение, с которым она обращалась с дароносицей, убедило его в одном: она почувствовала скрытое Присутствие. Та, которая не знала слов и не умела их произносить, в ответ на его попытку провести условное крещение вела себя так, словно действовала по прямому указанию.

Зерки попытался вновь посмотреть в лицо существу, которое безмолвно говорило ему: «Я не нуждаюсь в твоем первом причастии, Человек, но я достойна того, чтобы передать тебе Причастие Жизни». Поняв, кто она, он заплакал, потому что уже не смог сфокусировать взгляд на холодных зеленых безмятежных глазах родившейся без греха.

– Magnificat anima mea Dominum… Величит душа Моя Господа, и возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моем, что призрел Он на смирение Рабы Своей… – Последним своим действием перед смертью он хотел научить ее этим словам, ведь у нее есть что-то общее с Девой, которая произнесла их первой. – Magnificat anima mea Dominum et exultavit spiritus meus in Deo, salutari meo, quia respexit humilitatem…[138]

На середине фразы дыхание перехватило, в глазах помутилось, и он уже не видел ее силуэт. Но холодные кончики пальцев коснулись его лба, и она сказала одно слово:

– Живи.

А затем ушла, и звук ее голоса стихал среди новых развалин: «ля-ля-ля, ля-ля-ля»…

Воспоминание о холодных зеленых глазах осталось с ним на всю жизнь. Он не спрашивал, почему Бог решил вырастить изначально невинное существо из плеча миссис Грейлс, и почему Бог подарил ей сверхъестественные дары Эдема – дары, которые человек пытался отнять у небес с тех пор, как их лишился. Он видел изначальную невинность в ее глазах и обещание воскрешения. Один лишь взгляд уже был щедрым даром, и Зерки плакал, плакал слезами благодарности. А потом лежал лицом в мокрой грязи и ждал.

Он больше ничего не видел, не слышал и не чувствовал.

30

Они пели, поднимая детей на корабль. Пели старые песни первопроходцев космоса и передавали детей сестрам. Пели с чувством, чтобы успокоить малышей. Когда горизонт взорвался, пение смолкло. И последний ребенок попал на корабль.

Когда монахи пошли по лестнице, горизонт ожил – на нем появились вспышки. Вдали, там где только что было чистое небо, возникло облако. Монахи отвернулись, чтобы не видеть вспышки; когда вспышки погасли, монахи оглянулись.

Отвратительный облик Люцифера вырос в гигантский гриб – титан, вышедший из многолетнего заключения под землей.

Кто-то выкрикнул приказ. Монахи снова полезли наверх и вскоре оказались на борту корабля.

Последний монах остановился у открытого люка и снял сандалии.

– Sic transit mundus[139], – прошептал он, глядя на зарево. И постучал подошвами сандалий друг о друга, выбивая грязь.

Сияние поглотило треть неба. Монах почесал бороду, в последний раз взглянул на океан, затем сделал шаг назад и закрыл люк.

Вспыхнул свет, послышался тонкий воющий звук, и звездный корабль ушел в небеса.

* * *

Волны монотонно бились о берег, выбрасывали на сушу топляк. На поверхности моря дрейфовал брошенный гидроплан. Вскоре волны поймали его и вместе с топляком швырнули на берег. Самолет накренился и сломал крыло. В волнах веселого жестокого моря резвились креветки, мерлузы, которые ими питались, и акула, которая с удовольствием закусила мерлузами.

Ветер пролетел над океаном, накрыл его пеленой белого пепла. Вместе с топляком волны вынесли на берег мертвых креветок, затем выбросили туда же мерлуз. Акула ушла на глубину и там, плавая в холодных чистых течениях, предавалась размышлениям. В тот сезон ей пришлось голодать.

Сноски

1

Да будет человек (лат.).

2

Изыди, сатана! (лат.)

3

И не введи нас во… (лат.)

4

Книжечка Лейбовица (лат.).

5

В оригинале: Fallout Survival Shelter (англ.) – радиационное убежище.

6

От духа разврата, о Боже, избавь нас (лат.).

7

От вечного небытия, о Боже, избави нас (лат.).

8

Грешные, молим Тебя, услышь нас (лат.).

9

Здесь: фактически (лат.).

10

Блаженный Лейбовиц, молись за меня! (лат.)

11

Святой Лейбовиц, молись за меня! (лат.).

12

Чтобы только твоей воли жаждал я и только твоему голосу внимал, когда удостоишь мя… (лат.).

13

Возводящий в сан (лат.).

14

Ангел божий, лети с вестью к Марии (лат.).

15

Мой учитель (лат.).

16

Благодарение богу (лат.).

17

Повелеваю