Book: Ачи и другие рассказы



Ачи и другие рассказы

Давид В. Барлен

АЧИ

Сборник фантастических произведений


Ачи и другие рассказы
Ачи и другие рассказы

П. Маричев. Ибн-Али-Бей. Страница пережитого

Со страницы иллюстрированного журнала взглянуло на меня знакомое лицо.

Темные, проницательные, немного грустные глаза…

Высокий лоб…

Сосредоточенное, серьезное выражение…

Нос, губы, ухо, подбородок пронизаны булавками…

«Ибн Али Бей, молодой русский, недавно приехавший в Берлин, из Азии, в течение ряда лет, практически изучивший факиризм и йогу», гласит текст под удивительным портретом…

Сомнений нет — это он… Неужели. Неужели нам суждено встретиться в третий раз?..

* * *

Помню — это было летом 191… года.

Наш теплоход, шедший из Марселя в Шанхай, в Индийском море неожиданно повернул на север и направился в, Рангун за грузом риса.

Немногочисленные пассажиры не скрывали своего неудовольствия по поводу такого удлинения маршрута.

«Не унывайте», утешал нас капитан: «в Рангуне вы увидите много интересного».

Действительно, обещание капитана вполне оправдалось.

Незадолго до входа в порт он созвал нас на верхнюю палубу.

«Видите вдали блестящую точку: это знаменитая золотая пагода Шуэ-Дагон, величайшая святыня буддийской Индии… В Рангуне стоит побывать только для того, чтобы осмотреть эту пагоду…».

По мере приближения к порту, контуры золотой пагоды вырисовывались все яснее и рельефнее.

Огромный золотой конус, вершиной кверху, высоко поднимался над окружающей его зеленью.

«Величайшая святыня буддизма… Ежегодно — тысячи паломников… Вся покрыта чистым золотом… На самой вышке — масса вделанных драгоценных камней… Побываете — не пожалеете» — давал краткие объяснения капитан.

На следующий день мы получили разрешение сойти на берег и решили первым долгом осмотреть замечательною пагоду. Сели в миниатюрные экипажики (пагода находится за городом) и поехали.

Стояла тропическая жара. Солнце жгло немилосердно…

Мы с восхищением осматривались крутом, любуясь живописными картинами, встававшими перед нами.

В городе, как и во всех, впрочем, восточных городах, смешение древней и новой культуры: шикарные лимузины рядом с голыми рикшами: кинематографы — и заклинатели змей; рентгеновские кабинеты — и уличные знахари…

Вокруг города чудная тропическая растительность, сады парки…

Вот мы и у пагоды…

К нам подходит смуглый бирманец-проводник…

«Two rupies, sig…». За пару рупий он покажет нам все уголки пагоды, даст все нужные объяснения…

Мы подходим к высокой лестнице.

Необходимо разуться — в святом месте можно ходить только босиком…

С трудом, перепрыгивая с ноги на ногу, мы поднимаемся по раскаленным плитам каменной лестницы.

На площадках, по сторонам расположились торговцы благоухающими травами, жертвенными свечами, статуэтками Будды… Настоящий базар…

С грустью вспоминаю аналогичную картину из Евангелия…

Но вот — мы в святилище… Сотни, тысячи статуй Будды во всех положениях, всех размеров, форм и цветов…

Вот — Будда сосредоточенный, Будда радостный. Будда скорбный, Будда в лежачем положении, опять Будда сосредоточенный…

Сосредоточенье, самопогружение, самосозерцание — играет большую роль у восточных народов…

Перед статуями с глубоким благоговением преклоняются молящееся.

Вокруг — блеск самоцветных камней, кружев разных украшений…

— «Russian jogi», — указывает нам проводник на одинокую фигуру, неподвижно сидящую перед статуей Будды.

Ачи и другие рассказы

— «Russian jogi»— указывает нам проводник на одинокую фигуру…


Русский йог! Мы все заинтересовались и закидали нашего проводника вопросами.

«Неизвестно, откуда он пришел… Его проводник, тибетский лама, не отвечает ни на один вопрос… Сам он неподвижно сидит уже неделю и просидит ещё столько же, погруженный в медитацию… Так поступают только раджа йоги…»

Мы подошли ближе к загадочной фигуре… Бледное, изнеможённое лицо «не от мира сего». Глаза закрыты — но чувствуется, что не спят. Руки с переплетенными пальцами сложены на коленях. На левой — неподвижная нить четок…

К нам приблизился сидевший неподалеку монах и сказал пару слов нашему гиду.

«Это лама, его проводник… Он охраняет его покой и просит не мешать ему в медитации».

«Узнайте хотя бы имя русского», обратился я к бирманцу… Тот поговорил с ламой и кратко ответил:

«У него нет имени…»

Разочарованные, мы медленно удалились… Тяжелое впечатление произвел на нас этот русский, медитирующий перед статуей Будды… Чем-то мистическим веяло от этого человека без имени…

Но судьбе, было угодно, чтобы я впоследствии узнал его… Это был Ибн-Али-Бей.

* * *

Полтора года прошло со дня нашего пребывания в Рангуне. В сутолоке и тревоге деловой шанхайской жизни начали забываться путевые впечатления — и померк странный образ загадочного «russian jogi».

Я узнал, что за толстыми стенами мрачных буддийских монастырей находится в настоящее время не мало русских, ушедших навсегда в уединение… Никакого общения с внешним миром — лишь вывешенные на дверях полинявшие фотографии говорят о тех европейцах, которые вступили навек в эти молчаливые покои…

Очевидно, одним из таких был и русский, встреченный нами в Рангуне… На мгновение, по-видимому, скрестились наши пути — и разошлись снова в вечность…

* * *

Я сидел со знакомыми в ложе одного из многочисленных шанхайских варьете. Огромный зал, сверкавший огнями, был до нельзя переполнен шикарной публикой.

Сегодня, среди блестящих номеров разнообразной программы — совершенно особенный «гвоздь».

«Суами-Ра, подлинный индусский заклинатель змей и факир».

Публика, склонная здесь, как и повсюду, ко всему таинственному и экзотическому, с нетерпением ожидает выхода Суами…

Поверхностно и вяло смотрятся прочие номера… Вот заканчивается первое отделение… Вот публика расходится — и сходится опять на места… Вот начинается второе отделение… Вот на эстраду выходит Суами-Ра…

Высокий смуглый индус в национальном костюме… С ним рядом — молоденькая индуска.

Суами обнажает верхнюю часть тела до пояса… Помощница подает ему с небольшого столика булавки, крюки, цепи…

Факир вонзает десятки булавок и крюков себе в руки, грудь, лицо. На крюки он подвешивает цепи; к последним привязывает гири… В таком виде он сходит в зал и просит внимательного осмотра.

Дамы ахают… Кто-то падает в обморок… Некоторые зрители покидают зал…

Суами снова на эстраде… Снимаются гири, с лязгом падают цепи… Вот он спокойно извлекает из своего тела булавки и крюки — и снова возвращается к зрителям.

На теле — ни капли крови… Лишь небольшие темноватые пятнышки и ссадинки указывают на только что пронзённые места.

Бешенные аплодисменты потрясают зал… Аплодисменты, которым, кажется, конца не будет…

Теперь факир переходит к следующему номеру. Босыми ногами ступает он по битому стеклу, прыгает с высокого стола на утыканную гвоздями доску.

Публика напряжено смотрит — и снова, по окончании, гром аплодисментов вознаграждает факира.

Наконец, последний номер… Суами гипнотизирует спою помощницу… Он проделывает над нею удивительные эксперименты, то придавая её телу воскоподобную мягкость или железную твердость, то приводя ее в состояние физической анестезии… Вот он разбудил ее — и предлагает любому из зрителей, желающему подвергнуться гипнозу, подняться на эстраду…

В публике смущённое молчание… Факир со сдержанной улыбкой повторяет свою просьбу…

Несколько человек медленно поднимаются и нерешительно направляются к эстраде.

Индус любезно встречает их, усаживает на стулья… Через минуту все они спят… Они не чувствуют пожатий и уколов, они пьют воображаемое вино из пустого стакана, они улыбаются, смеются и плачут по приказанию гипнотизера… Вот они разбужены и смущенно возвращаются в зал.

Публика неистовствует… Факир с самодовольной улыбкой спрашивает, нет ли в публике еще желающих.

«Да, я!», — раздастся спокойный голос из задних рядов… Вслед затем неизвестный молодой человек быстро поднимается на эстраду…

Суами пожимает ему руку, усаживает его, делает ему подготовительные внушения, усыпляет… Но, юноша, очевидно, не поддается чарам факира…

Проходит минута… вторая… третья… Гробовое молчание царит в зале… Слышно только тяжелое дыхание утомленного гипнотизера.

Вот проползла еще минута… еще одна… Факир сидит против неподатливого юноши, сжимая его руки своими и делая ему внушения… Вот глаза последнего медленно закрываются… вот они сомкнулись совсем…

«Спите», — приказывает Суами, — но в тот же миг глаза молодого человека снова открываются…

«Нет, я не сплю», — спокойно заявляет он…

Деланная улыбка покривляет лицо знаменитого Суами… «Закройте глаза», — командует он повелительно.

Незнакомец исполняет приказание… Факир начинает медленно и равномерно поглаживать ему руки…

Публика, чувствуя, что на эстраде происходит нечто необычайное, затаила дыхание и ждет… Коса, очевидно, нашла на камень…

Перед нашими глазами, в обманчивом образе двух спокойно сидящих фигур, незримо боролись две железные воли…

Мало-помалу движения Суами становятся все медленнее и спокойнее… По-видимому, юноша начал подаваться его магическому влиянию.

По что это? Факир утомительно прислоняется к стенке стула. Вот голова его медленно опускается на грудь… руки бессильно свисают по сторонам… Гипнотизируя, он уснул сам!..

Молодой человек, встает… «Великий факир и заклинатель змей, Суали-Ра», говорит он: «Спи! Спи спокойно! Через пять минут, ты проснешься и ничего не будешь помнить о происшедшем…». Затем он спокойно сходит с эстрады…

Невозможно описать поднявшего шума, аплодисментов, криков, оваций… Цветы, деньги засыпают эстраду… десятки рук подхватили юношу… Энтузиазм толпы, забывшей спящего факира, грозил разорвать его…

Наконец, он вырвался из рук бесновавшихся зрителей и медленно направился к своему месту… Что-то знакомое мелькнуло в чертах его лица… Да… да… Где-то я видел его… Но где… когда?..

Внезапно воспоминание молнией озарило меня… И сорвался с места и, расталкивая локтями возбужденную толпу, бросился к юноше…

«Вы русский… Я видел вас в погоде… в Рангуне… (Вы человек без имени… Мне бы хотелось поговорить с вами…»

«То жестокое время миновало», отвечал он с улыбкой: «теперь у меня не только мое законное имя, но и псевдоним… Ибн-Али-Бей — честь имею представиться… Завтра я читаю в Теософском Обществе лекцию о перевоплощении. Приходите — потолкуем… Теперь я очень утомлен и отправляюсь домой…»

Конечно, на другой день я был в переполненном зале Теософского Общества. «Перевоплощение, как научная гипотеза и как сверхчувственный факт», гласила тема лекции…

Ибн Али Бей спокойно и уверенно манипулировал естественно-научными данными и философскими положениями… Ни на мгновение не отрывался он от твердой почвы реальной действительности… Временами казалось, что перед вами стоит убежденный материалист… Однако, к концу лекции «перевоплощение, как сверхчувственный факт» было доказано и решительно принято всеми слушателями…

С трудом удалось мне дробиться к лектору сквозь и окружающую его толпу, засыпающую его вопросами… Он ласково протянул мне руку, прося немного повременить…

* * *

Понемногу мы сблизились и подружились… Али-Бей не рассказывал никогда о своей прошлой жизни, о своих учителях, — факирах и ламах, но с удовольствием излагал свои взгляды на многие вопросы и проблемы жизни…

«Ничего не может быть хуже и вреднее профессионального факиризма», — говаривал он мне: — «факиры нередко совершенно невежественные люди, порою — подонки общества… Они лишь возбуждают в массах нездоровое любопытство и отчасти способствуют росту суеверий…»

— «Конечно, и мне приходится экспериментировать по лекциям», — отвечал он на мои возражения: «но мои эксперименты носят характер наглядных иллюстраций к сказанному, а не зрелища, как самоцели… Так, преподаватель химии спускается, по временам, со своими учениками в лабораторию, чтобы продемонстрировать все то, о чем он говорил им на уроках…»

Наше доброе знакомство с Ибн-Али-Беем продолжалось несколько месяцев… Вскоре пути наши снова разошлись — он уехал куда-то на север, я направился икать счастья в Югославию…

* * *

Но вот, со страницы иллюстрированного журнала выглянуло на меня его знакомое лицо… Ибн-Али- Бей в Берлине… Будет читать лекции… Очевидно — мне суждено встретиться с ним в третий раз…

Ибо, понятно, что я буду среди слушателей первого ряда в его аудитории…

Примечание редакции. Поставленный в известность о содержании печатаемой о нем статьи, Ибн Али Бей, проживающий в настоящее время в Берлине, обратился в редакцию со следующей запиской:

«Не отрицая, по существу, описанных моим молодым другом фактов, я хотел бы, однако, подчеркнуть, что большую роль в моей легкой „гипнотической“ победе над Суами-Ра сыграло, несомненно, то обстоятельство, что знаменитый факир и гипнотизер был уже чрезвычайно утомлён предыдущими трудными экспериментами.

Ибн-Али-Бей».



АЧИ

Мы молча сидели на песчаном берегу Ганга и задумчиво следили за мутными волнами священной реки. Светало — и все бледнее становились мерцавшие издалека огни спящего Бенареса. Берег вокруг нас и черневшие вдали купальни постепенно усеивались темными силуэтами: то верующие индусы спешили запастись местами поближе к воде, чтобы при первых лучах восходящего солнца погрузиться в прохладные струи, утоляющие грехи, болезни и страданья.

Последнюю ночь проводил я со своим спутником, философом — санниази[1] в совместной медитации. Пути наши, волею судеб скрестившиеся в болотистом Непале, вновь расходились у ворот священного города. За время совместных скитаний, проделав вдвоем не мало миль по северной Индии, пережив много лишений и опасностей, мы подружились и породнились друг с другом. И вот — каждый из нас по-своему, но тяжело и печально, переживал канун расставанья…

— Я достиг теперь конечной цели моих странствий, — говорил мне Инарада. — Здесь, у священной реки, проведу я остаток своих дней в молитве и созерцании. Эти воды, снова сворачивающие здесь к северу, к своим истокам, напоминают человеку об Истоке его существованья и жизни. Тут расстанусь я со своей бренной оболочкой, прах которой будет предан священным волнам…

Кроткая улыбка озарила лицо старого индуса. Подобного счастья — умереть в святом городе — удостаивается в Индии далеко не всякий верующий.

— Пусть будет так, дорогой друг, — медленно проговорил я. — С тяжелым сердцем расстаюсь я с тобою, — но Карма[2] влечет меня далее… Спасибо тебе за все, что ты сделал для меня; спасибо и за знания, которые ты дал мне… Прими от меня на память это кольцо — единственное, что может оставить тебе твой преданный ученик…

— Не надо благодарности, — тихо ответил Инарада, — все в мире идет по своему предначертанному пути… Если нити наших жизней переплелись теперь, то значит, что они и раньше были где-то связаны… Возьми от меня, в обмен за кольцо, этот зуб Ачи, с которым я не расставался в течение всей своей жизни… Она была мудрейшей из змей — и на прощанье я расскажу тебе её историю…

С этими словами он вынул из кармана и протянул мне небольшую косточку, в которой нетрудно было узнать ядовитый зуб крупной кобры, и после минутного молчанья начал свое повествованье…

* * *

Это было давно, очень давно, когда я еще не постиг всей призрачности обманчивой Майи[3] и не отказался от её ядовитых соблазнов, уйдя от мира и предавшись философии. Я был тогда молодым юношей, с гибким телом и упругими мускулами, с горящим взором и избытком жизненных сил. В качестве преданного челы[4] следовал я за великим Урвази, проникаясь от него мудростью Йоги и практикуясь в заклинании змей. Вдоль и поперек исходили мы всю Индию, от Арабского и до Бенгальского моря, от Адамовой горы на знойном Цейлоне и до северного Пенджаба, обрамленного темными хребтами оснеженных Гималаев. Всюду встречал великий Урвази почтительный прием — и никогда не было у нас недостатка в чем-либо. В европейских кварталах больших городов он давал представления, как факир, и относил все собранные деньги в кассу храма, жрецом которого он состоял. Я носил за ним наши чашки и рис, а также большую плетенную корзину со змеями, уход за которыми входил в мои обязанности.

Помню, с каким ужасом открывал я первое время корзину, в которой находилось несколько кобр и гремучих змей. Ведь они тогда не были скованны властным взором и ритмической музыкой Урвази, и я мог ежеминутно погибнуть от их ядовитых укусов.

— Напрасно ты так боишься, Инарада, — говорил мне Урвази, — змеи никогда не тронут расположенного к ним человека. Они ощущают любовь так же, как чуют и ненависть — и отплачивают людям теми же чувствами. Чутье их в этом отношении необычайно и никогда не обманывает их.

И он любовно вынимал своих питомиц из корзины, нежно гладил их по блестящей чешуе, клал их на колени и на грудь. Они сонно сворачивались калачиком или, томно потягиваясь, ласкались к своему господину, облизывая его лицо и руки.

Впоследствии я привык к змеям и полюбил их, как и мой учитель. Сколько красоты и грации находил я потом в этих извивающихся телах, в стрельчатой переливчатой чешуе и острых пронзительных глазах! Сколько мудрости и кротости было в их поведении, и сколько внимания и ласки уделяли мне эти необыкновенные, чудесные создания!.. По малейшему шороху, по мимолетному взору угадывали они мои мельчайшие желания и старались жить самостоятельно и разумно, не затрудняя меня уходом за ними.

Среди всех змей была у нас общая любимица. — Ачи, огромная кобра, необычайно умная и подвижная. Когда я вынимал ее из корзины, и она обвивалась вокруг моих рук и плеч, кладя свою голову мне на грудь и внимательно смотря на меня своими зеленоватыми лучистыми глазами, мне казалось, что она читает мои мысли — и, проводя так долгие вечера в её объятьях, я мысленно разговаривал с ней целыми часами. Когда же, на представлениях, среди всех прочих змей показывалась наша любимица, грациозно и величественно покачиваясь в такт монотонным звукам флейты, в среде очарованных зрителей проносился вздох восхищения — и даже европейские дамы, ненавидящие и боящиеся змей, не скрывали своего восторга и любовались её плавными ритмическими движениями.

Так бродили мы с места на место, заходя в большие города и мелкие селения. Время шло — быстро и незаметно проносились месяцы и годы… Я старательно работал под руководством Урвази и быстро подвигался вперед. Уже начал я пронизывать своим духовным взором блестящее покрывало соблазнительной Майи, уже открывались мне понемногу глубокие тайны высших миров. Дух мой достиг полного владычества над телом, и искусство факиров было изучено мною в совершенстве… Проходя как-то по Бенгалии, мы решили посетить Калькутту, поклониться грозной супруге могучего Шивы[5].

Мы сидели за городом у ограды храма, отдыхая от долгого пути. Нас окружала небольшая группа любопытных, внимательно слушая наши рассказы и разъясняя нам наш дальнейший маршрут. Вдруг мы услышали неподалёку веселый смех и громкий говор, и шумная компания европейцев подошла к храму. Все они были вооружены биноклями и аппаратами, и внимательно осматривали и фотографировали интересные места. Неподалеку медленно подвигалась пара пустых экипажей, в которых они, по-видимому, прикатили из города.

— Факиры! — воскликнула вдруг, всплеснув руками, одна дама, указывая на нас — и вся компания немедленно подошла к нам. — Смотрите, у них в корзине змеи, — сказал кто-то.

— Факиры… Змеи… Змеи… — послышались голоса со всех сторон.

Урвази продолжал сидеть неподвижно. Окружавшие нас индусы с любопытством переводили взоры с него на прибывших и обратно. Наконец, один из последних подошел поближе и спросил, обращаясь к Урвази, факир ли он и согласен ли он дать представление.

— Факир. Согласен — отвечал тот, по обыкновению. Радостные восклицания и аплодисменты среди европейцев были ответом на эти слова.

— Но не сейчас, — продолжал европеец, — теперь у нас нет времени — да, к тому же, здесь только небольшая часть моих гостей. Не согласитесь ли вы придти ко мне вечером, чтобы в присутствии всех приглашенных показать свое искусство?

— Согласен. Приду. — ответил Урвази, принимая протянутую ему визитную карточку.

* * *

Недоброе предчувствовал Урвази, собираясь на это злополучное представление… Недоброе чуяли и змеи, беспокойно ворочавшиеся в корзине… И мне было как-то тяжело — но мои просьбы и уговоры не ходить в город оставались безрезультатными.

— Все мы подчинены железным законам Кармы, — сурово говорил Урвази, — и ни единый волос наш не упадет без повеления владык её. Не нам с тобой, Инарада, противоречить или противодействовать им…. Не так ли, Ачи, милая? — спрашивал он, вынув из корзины и поглаживая ее… — Ты снова покажешься сегодня, родная, во всей своей ослепительной красе и очаруешь собою зрителей… А в случае чего — ты не дашь в обиду своего старого друга, не правда ли?

И Ачи, казалось, понимая, преданно смотрела на него своими бездонными загадочными глазами…

* * *

Ровно в восемь часов подходили мы к указанному дому. Портье был уже предупрежден и немедленно по предъявлении карточки повел нас наверх, откуда раздавалось пение, веселый смех и громкий говор. Общество, по-видимому, было большое и сильно навеселе.

Нас ввели в огромную комнату, богато убранную. Блеск многочисленных огней, сверканье серебряных вещей и хрустальной посуды в первое мгновенье ослепили нас.

За столами, уставленными всевозможными яствами и горами бутылок, сидели веселые гости, нарядные дамы и шикарные мужчины. Празднество было в полном разгаре. Звон бокалов и хлопанье пробок примешивались к общему шуму. Внезапно, как по мановению волшебного жезла, все стихло.

— Факиры!

— Факиры пришли!

Все обернулись в нашу сторону. Все глаза внимательно и вопросительно впились в нас. Прислуживавшие индусы почтительно расступились, давая нам дорогу.

— Мир вам, — громко произнес Урвази. — Смиренный йоги покажет вам силу и могущество Всевышнего, ничтожным рабом которого он является.

Он опустился на разостланный мною коврик и взял в руки флейту. Я поставил перед ним корзину со змеями и уселся возле него. Зрители сидели неподвижно, затаив дыхание. Наступила полная тишина…

И вот — нежный звук флейты пронесся по залу.

Глубокий и тоскливый — он повторился снова, и опять, и вновь… — и заплакала, и зарыдала флейта под дрожащими пальцами старого йога… Неземную мелодию, небесные мотивы извлекал Урвази из своего инструмента. Безбрежная скорбь надтреснутого сердца и радостное пенье ликующей природы, торжественная молитва величественного жреца и бессвязные выкрики кликующего бесноватого — все это связывалось и переплеталось, переходя, перекрывая, пересекая, перехватывая одно — другое, и чаровало слушателей своей необычайной прелестью.

Никогда еще не слыхал я такой дивной мелодии из-под пальцев Урвази — и сидел окаменевши, подобно всем зачарованным зрителям. Я очнулся от своего оцепенения лишь под строгим взглядом Урвази — и тут только заметил, что дивная музыка перешла уже в обычную монотонную мелодию, своим однообразным ритмом гипнотизирующую змей. Я с трудом поднялся и, ломая ногти, поспешно открыл корзину… Магические звуки уже начали свое действие — и из корзины медленно, в такт музыке, выползло несколько змей, покачивавшихся на вытянутых хвостах.

Урвази продолжал играть. Вот заворочалась и выползла вторая кобра, вот появилась гремучая змея. Теперь очередь за Ачи.

Я напряженно ждал, как вдруг что-то блеснуло в воздухе — и одним прыжком выскочила на середину ковра наша красавица. Отражая падавший на её чешую многокрасочный блеск, сверкая и переливаясь всеми цветами радуги, самая большая и самая грациозная из всех змей— она немедленно приковала к себе всеобщее внимание. И когда остальные змеи, широким кольцом расположившиеся вокруг неё, опустились на ковер, предоставив ей одной красоваться во всем великолепии — зрелище получалось, поистине, необычайной красоты.

Я украдкой взглянул на зрителей — и заметил в их лицах те-же переживания. Побледневшие дамы, судорожно прижав руки к груди или опершись о плечи мужчин, следили расширенными зрачками за каждым движением Ачи и, казалось, всем своим существом извивались вместе с нею. Сосредоточенные взгляды мужчин выдавали такие же чувства.

Между тем, звуки флейты становились все тише и спокойнее и замерли, наконец, совсем. Змеи неподвижно растянулись на ковре — и я быстро подскочил и уложил их в корзину. Аплодисменты и громкие восклицания восхищения и восторга показали, какое впечатление произвело представление на зрителей.

— Мошенничество! Там нет никаких змей! — раздался вдруг резкий крик, и высокий мужчина поднялся из-за стола. — По-моему, это сплошной обман!.. И прежде, чем мы успели остановить его, он подбежал к корзине и толкнул ее ногою.

— Вильямс! Ради Бога! — послышались испуганные голоса, и несколько человек бросилось удерживать его. Но было уже поздно — корзина опрокинулась и открылась, и несколько змеиных голов показалось наружу, с недоумением оглядываясь вокруг. Две змеи выпали из корзины и извиваясь поползли по ковру.

— Осторожно! Змеи ядовиты! — вскрикнул я, бросаясь к корзине и хватая выползших змей. Поднялся страшный переполох. Дамы в ужасе повскакали на стулья, мужчины тесной группой столпились за столом. Что-то с дребезгом разбилось. Кто-то бился в истерике.

— Такие шутки совершенно недопустимы, — возмущенно сказал я, обращаясь к Вильямсу, когда змеи были водворены на место. — Благодарите Бога за то, что змеи еще не очнулись, и вы не поплатились жизнью за свою выходку… А хозяину дома, пригласившему нас, следовало бы оградить своих гостей от подобных экспериментов.

Волнение среди присутствующих еще более усилилось. Каждый громко высказывал свое мнение о происшедшем инциденте. Шум в комнате стоял невообразимый.

— Не тебе делать мне выговоры, бродяга, — крикнул подошедший ко мне хозяин. — Браво, Вильямс! На твоем месте я поступил бы так же!

— Господа! — ревел Вильямс, стараясь перекричать всех. — Господа, в этом нет ничего страшного! Если змеи и оказались настоящими, то они, во всяком случае, не ядовиты… Подай сюда змею, — обратился он ко мне.

Я посмотрел на Урвази и уловил его утвердительный взгляд.

— Какую прикажете, сагиб? — спросил я, открывая корзину.

— Безразлично. Давай самую большую.

— Ачи?! — Я снова взглянул на Урвази. Он одобрительно кивнул головой.

Я опустил руку в корзину и вынул Ачи. Она была еще утомлена от представления и недружелюбно взглянула на стоявших рядом хозяина и Вильямса… Остальные гости понемногу, успокаивались и с интересом следили за происходящим.

— Видите ли, господа, — продолжал Вильямс, — у этих змей либо вовсе нет ядовитых зубов, либо вырезаны ядовитые железы.

— Вы ошибаетесь, сударь, — отчетливо произнес я, — у наших змей и ядовитые зубы и железы в полном порядке. Смею вас уверить, что только счастливый случай избавил вас от верной смерти.

Я взял Ачи за шею и осторожно открыл её рот. Ослепительно сверкнули на ярком свете её блестящие, словно точенные из слоновой кости, ядовитые зубы.

— Но яда они, во всяком случае, не вырабатывают! Сейчас мы испробуем, — не уступал Вильямс, — держите змею покрепче.

Он взял со стола бутылку и обернул ее салфеткой. Затем дымящейся сигарой начал дразнить змею.

Я уже понял, в чем дело, так как неоднократно проделывал такие эксперименты. Когда змея была достаточно раздражена, я отпустил её голову, рванувшуюся к руке Вильямса. Тот поспешно отдернул ее, подставив бутылку. Зубы Ачи звякнули о стекло — и темная струя яда брызнула на белоснежную салфетку.

— Видите, сударь, вы были неправы, — сказал я, укладывая раздраженную Ачи в корзину. — Смиренные йоги никогда не были обманщиками.

Мои слова были покрыты громкими аплодисментами. Несколько иронических замечаний послышалось по адресу Вильямса. Последний побледнел от злости.

— Ну, покажите нам теперь чудо с манговым деревом, — потребовал он, — я уверен, что этим вы меня уже не надуете!

Но тут медленно поднялся с ковра Урвази, — Довольно, сагиб, — тихо сказал он, — вы достаточно видели сегодня, а мы уже утомлены представлением… Другие сумеют показать вам больше — а нам позвольте откланяться.

— Вот видите, они боятся, они боятся, они боятся! — торжествовал Вильямс. — Я прошу тебя, я приказываю показать нам манго.

— Нет, сагиб, я не могу этого.

— Не разговаривай, собака! Тебе говорят — садись и делай, что тебе приказывают!

— Не могу, сагиб! Прощайте, господа, — обратился Урвази к гостям, — мир с вами.

Он повернулся и направился к двери. Я последовал за ним.

— Собаки! Они смеют не повиноваться! — и тяжелая бутылка, брошенная Вильямсом, просвистала в воздухе и с треском разбилась о голову Урвази.

Страшный крик пронесся по комнате. То кричали слуги-индусы, упав на колени и закрывая лицо руками. Несколько мужчин схватило Вильямса за руки и оттащили его к столу. Не успел я бросить корзины и подскочить к Урвази, как он пошатнулся и медленно опустился на пол. Лицо его было покрыто кровью, струившейся из многочисленных ран.

— Горе тому дому, в котором дерзкая рука осмелилась подняться на йога! Горе человеку, ударившему йога! — прокричал я, вытирая кровь с лица Урвази и перевязывая его раны.

— Горе, горе, — всхлипывали индусы в ужасе приникшие к полу.

— Они еще грозятся, собаки! — загремел хозяин, — выбросите вон этих бродяг!

Но индусы оставались неподвижны — и после повторенного окрика начали друг за другом на корточках выползать из комнаты… Они никогда не осмелились бы пальцем дотронуться до великого йога.



— Не беспокойся… сагиб, мы… уходим… сами, — тихо прошептал Урвази, пытаясь подняться, — спасибо… тебе… за госте… приимст… т…

Но тут он снова пошатнулся. Кровь густой струей хлынула у него из носа, и я должен был снова опустить его на пол.

— Так ты… приняла… меня… грозная… Кали… — хрипел он — о… могу… чий Ши… и… ва…

Губы его покрылись кровавой пеной. Я низко наклонился над ним, стараясь облегчить его страдания.

— И… на… а… ра… да… Бе… на… рес… — услышал я предсмертный хрип… Затем все стихло. Несколько судорожных подергиваний всего тела — и Урвази остался лежать неподвижно.

— О, Всевышний, Ты видишь всё это! — громко прокричал я, поднимая руки к небу. — Горе этому дому!.. Горе этим людям!

Я оглянулся… В комнате никого не было. Рядом со мною лежала Ачи и лизала руку своего мертвого господина.

* * *

Мне остается досказать еще немногое…

Не помню, как я выбрался из этого злополучного дома, как машинально брел по улицам города. Два индуса несли за мной мертвое тело Урвази, и только у ограды храма я пришел в себя… Через день, предав сожжению тело учителя, я направился с его прахом в Бенарес, чтобы поспеть в священный город к концу недели.

Но казалось, что все несчастия обрушились на мою голову. Ночью, открыв корзину, чтобы накормить змей, я обнаружил, что Ачи исчезла.

Горе мое было неописуемо. Я сразу потерял все, что было у меня дорогого в жизни. Как автомат добрел я до Бенареса и тут, в священнейшем месте священной реки, погрузил в волны прах незабвенного Урвази…

* * *

— А Ачи? — спросил я, — что стало с Ачи?

— Ачи?! Через три недели я вернулся в Калькутту, надеясь напасть на её след… Ведь всем индусам она была известна по имени! Один из жрецов Калихата[6] остановил меня и передал мне небольшой сверток.

— Мы не знали, когда ты вернешься, Инарада, — смущенно сказал он, — иначе мы обождали бы твоего возвращенья… Через три дня после твоего ухода прибежал сюда один из тех слуг-индусов, где вы давали свое последнее представление… Он принес мне труп Ачи, прося передать его тебе… Оказывается, она пробралась к гостям и смертельно искусала хозяина и Вильямса, — за что и поплатилась жизнью… Мы с почестями предали ее огню, как верную служительницу Кали… Вот это осталось тебе на память…

Я стоял ошеломлённый и убитый, медленно разворачивая сверток… В нем лежали оба больших зуба Ачи, мудрейшей из змей… Всю жизнь я не расставался с ними — сохрани один из них на память обо мне…

Инарада умолк… Я благоговейно спрятал полученный подарок, задумавшись о неисповедимых путях справедливой Кармы.

Между тем, первые лучи солнца уже золотили узкую полоску горизонта… Утренний туман понемногу рассеивался — и верующие индусы готовились погрузиться в прохладные струи, утоляющие грехи, болезни и страданья…

МЕСТЬ ИДОЛА

I

Не успел я сойти с кафедры, как, расталкивая локтями поднявшихся слушателей, ко мне подбежала взволнованная женщина.

— Вы — и только вы… — проговорила она, задыхаясь, — ради Бога… во имя всего святого… ради науки… едемте со мной… ко мне…

Видя её необычайное возбуждение, я не решился противоречить, и через несколько минут мы уже мчались в автомобиле.

Дорогой г-жа Г. успела рассказать мне, что она ищет спасения для своего помешанного сына. Выброшенный мутными волнами революции и гражданской войны в Сибирь, он долго скитался по степям Монголии и забрел, наконец, в Ургу, где она, благодаря случайному знакомству, отыскала его.

За время своих скитаний Александр совершенно потерял человеческий облик… Страдания и волнения помутили его рассудок… Дни и ночи проводит он не то в полусонном, не то в каталептическом состоянии… Временами на него находит буйство, и он, хватая первые попавшиеся под руку предметы, швыряет их в стены с душераздирающими воплями: «Проклятый идол! Возьми свое золото!».

Несчастная мать обращалась к видным врачам — психиатрам и невропатологам… Каждый давал свой совет, каждый стоял на своей особой точке зрения… Но ни холодные, ни горячие ванны, ни свежий воздух, ни электризация не принесли никакой пользы… И вот, прослушавши лекцию о неведомых силах природы, г-жа Г. решила, что именно я могу и должен спасти её сына…

Автомобиль остановился у подъезда. Мы поднялись, вошли в квартиру. Отворивший двери китаец — бой сказал, что «мастер» был совершенно спокоен в течение всего вечера.

— Слава Богу, — облегченно вздохнула бедная женщина, — может быть, вам удастся поговорить с ним!

Она приоткрыла дверь в соседнюю комнату, и я увидел молодого человека, лет двадцати пяти, который неподвижно сидел, вяло развалясь в глубоком кресле. Голубые глаза его бессмысленно смотрели в пространство. Светлые волосы беспорядочно обрамляли высокий лоб.

— Вот — он всегда так, — вздыхая сказала г-жа Г., снова закрывая дверь. — Должно быть, бедный мальчик пережил что-либо ужасное…

Глаза её наполнились слезами… Я постарался успокоить ее и, как обычно, начал расспрашивать о наследственности в их семье.

Но не успел я задать ей двух — трех вопросов, как страшный стук и крик в соседней комнате заставил нас вздрогнуть… Хриплый голос, более похожий на звериный рев, надрываясь, рычал: «Проклятый идол! Возьми свое золото!».

Моя собеседница побледнела… «Господи! Опять!»… В комнату вбежал великан — бой.

Между тем, за стеной что-то трещало, ломалось, разбивалось… Раздумывать было некогда; надо было что-либо немедленно предпринять…

Я поспешно отцепил огромный обеденный гонг, висевший на буфете и еще раньше привлекший мое внимание старинной китайской резьбой, знаком пригласил боя следовать за собой — и осторожно открыл дверь…

— Проклятый идол… — неслось нам навстречу — и мы успели заметить, как стул, брошенный сильной рукой в стену, разлетелся в щепки.

Безумный стоял к нам спиной и не заметил нашего появления. Быстро подкравшись к нему сзади, я поднес огромный гонг к самому его уху и изо всех сил ударил по металлу привешенным к гонгу молотком.

От громового удара у меня зазвенело в ушах: я не предполагал в этом гонге такой силы звука… Но на помешанного он оказал желаемое действие: руки его внезапно опустились, тело размякло, он покачнулся и упал на руки подскочившему бою.

Я успокоил встревоженную мать, объяснив ей теперешнее состояние сына, как легкую степень гипнотического сна. Затем, уложив больного на диван и переведя его соответствующими манипуляциями и пассами в летаргическое состояние, я сделал ему первоначальные внушения… Он должен быть совершенно спокоен и завтра, с моим приходом, быстро и легко уснуть…

Возвращался я домой усталый, но довольный… Обычно, не малых трудов стоит усыпление душевнобольного.

II

В течение нескольких недель навещал я своего пациента, ежедневно углубляя степень его искусственного сна и делая нужные внушения. В гипнотическом состоянии от него нетрудно было вытягивать ответы — и понемногу, на основании его отрывочных фраз, мне удалось найти исходный пункт его болезни.

* * *

Отстав от своего отряда и заблудившись в степи, Александр, после продолжительных скитаний, обессиленный и умирающий от голода, добрел до Урги. Там он случайно встретил своего бывшего товарища по гимназии, Владимира. Последний, состоя студентом Восточного Института во Владивостоке, отправился в Ургу для практики в языке, но застрял там надолго и существовал кое-как уроками и переводами.

Владимир накормил, одел и приютил своего бывшего товарища, перезнакомил его со своими друзьями и всячески старался пристроить его. Но все его усилия оставались бесплодными, да и собственные его дела, к тому же, пошатнулись. Однажды он заперся с Александром в своей комнате и, со странной улыбкой на лице, спросил:

— Слушай, Саша. Ты не находишь, что, имея возможность вести богатую и обеспеченную жизнь — глупо и просто преступно влачить жалкое, полуголодное существование?…

— Да… но…

— Ты спросишь, конечно, какие есть у меня возможности вести богатую и обеспеченную жизнь?… Так вот — выслушай… Я давно искал случая и возможности высказаться, поделиться с кем-либо своими мыслями, давно искал себе надежного товарища для тайного дела, которое я предпринимаю… Тебя, просто, сам Бог послал — мы знакомы с детства, мы друзья с малых лет, мы не предадим друг друга… И мы можем разбогатеть в несколько часов, почти ничем не рискуя… Слушай…

— Возле Урги одиноко стоит мрачный буддийский монастырь Хандалг… Несколько раз сталкивался я с монахами и ламами, живущими в нем, и один из них, которому я оказал несколько услуг и с которым сошелся поближе, рассказал мне… Слушай…

— Недалеко на запад, почти до самого берега реки Селенги, подходят отроги горного хребта Хингана, образующего крутые обрывы, скалы, пещеры… В одной из них, углубленной и увеличенной человеческими руками, находится идол главного монгольского божества, Хэрлик-Хана, которому поклоняются все северо-монгольские племена, исповедующие шаманизм… Ежегодно верховный шаман, единственный человек, знающий вход в пещеру и имеющий право доступа в нее, относит богу жертвы, собранные им за год среди верующих, для умилостивления истукана… Мой знакомый монах, буддист, ненавидящий шаманистов, выследил как-то главного шамана и выяснил положение пещеры… Он подробно описал мне… вот… Владимир вынул из бокового кармана план, — видишь… Здесь Селенга… вот Хинган… кружком отмечена человекоподобная скала… а вот, стрелой и красным крестом — заветная пещера истукана…

— Подумай только, — продолжал Владимир воодушевляясь, — шаманы верят в мистическую силу своего идола и в то, что он сам может защитить от нескромного взора свои сокровища… Поэтому, пещера никем не охраняется, и перед деревянным истуканом валяются груды золотых и серебряных вещей… Что потеряет великий Хэрлик-Хан, если мы заберем, — нет, не все — Боже упаси! — а только частицу, микроскопическую частицу тех бесполезных богатств, которые лежат у его ног… Помнишь — Сакия-Муни… Один я не решался отправиться в пещеру — доступ к ней очень труден, — и нужен верный друг и товарищ, который будет помогать при спуске и подъеме — и следить за входом в пещеру, пока я буду внутри… Бог свел нас — мы должны решиться на это!..

После некоторых колебаний, Александр согласился на предложение друга — и через два дня молодые люди, верхом на выносливых монголках, с револьверами в карманах и палатками за спиной, с мешками и веревками у седла, запасшись фонарями и провиантом на несколько дней, тронулись в путь на запад…

III

Ориентируясь по плану Владимира, друзья к следующему вечеру достигли предгорий Хингана… Вот ущелье Чжин-Хе, отмеченное на плане синими штрихами… За ним начинаются крутые подъёмы и обрывы, недоступные для лошадей… Друзья стреножат их и оставляют на свободе. Через час — другой они будут у заветной пещеры, и во столько-же времени успеют вернуться обратно…

Вот, наконец, и человекоподобная скала… Еще два три поворота, подъем, опять поворот— и они у глубокого обрыва, перед вожделенным входом…

— Не удивительно, что сокровища лежат без охраны, — сказал Александр, указывая на обрыв, — тут сам чорт себе ногу сломит, пытаясь добраться до пещеры…

— Напрасно ты так думаешь, — возразил Владимир, — монголы привыкли к таким крутизнам и ходят по ним, как по паркету… Носит же сюда верховный шаман тяжелые мешки! Поверь, что лишь глубочайшее суеверие — или религиозное чувство, — страх, что наказание за проступок одного обрушится на все племя, — удерживает их от расхищения богатств… К тому же, ловкие шаманы создали и распространили легенду, что ни один смертный не может выйти из пещеры, взяв с собою хоть что-нибудь из драгоценностей… Но к делу — теперь не время философствовать…

Обрыв был настолько крут, что спуститься можно было только по веревке. Так как хрупкий и не вполне еще окрепший Александр не смог бы удержать на веревке рослого и тяжелого Владимира, то, после краткого совещания было решено, что последний останется наверху, а Александр спустится в пещеру.

— Вход, кажется, не особенно просторен, — заметил Владимир. — Тебе, с твоей гибкой фигурой будет, пожалуй, легче и удобнее пробираться, чем мне… Вот, рассмотри еще раз план, на всякий случай… Ошибки быть не может… Входя в пещеру, ты сворачиваешь направо — и сразу попадаешь в сокровищницу… Наполняешь мешок — и немедленно обратно… Лучше не жадничай слишком. В случае чего — стреляй.

Веревка наглухо привязана к поясу, мешок укреплен за спиной, револьвер и фонарь в кармане… С Богом…

Александр медленно и осторожно спускается. Владимир крепко и уверенно держит веревку. Медленно отпускает он ее, вершок за вершком, аршин за аршином… Вот, веревка ослабла в его руках, — Александр достиг крайнего выступа и остановился. Теперь он готовится к прыжку — надо освободить две-три веревочные петли и устроиться попрочнее, на случай неудачного прыжка. Впрочем, там расстояние не больше аршина…

Кончено!.. Александр на площадке, у входа в пещеру… Вот он вынимает фонарь и револьвер, кивает рукой другу — и решительно направляется во тьму…

IV

— Однако, здесь тесновато немного, — подумал Александр, войдя в пещеру… — Верховный шаман должен быть изрядно худ, чтобы пролезть в эту скважину, да еще с полными мешками… Вот и поворот направо, за которым находится сокровищница…

Александр повернул — но вместо сокровищницы увидал в полумраке темные ступени уходящей в черную бездну лестницы. Осторожно ступая, держась о выступы и шероховатости стен, спускался он вниз… Дальше… Ниже… Жуткая тьма охватила его… Фонарь бросал тусклые блики на каменную массу, давившую на него со всех сторон… становилось сыро… скользко… Вот лестница внезапно сворачивает влево, затем вправо… Вот ступени оканчиваются, — он стоит в узком проходе…

Дальше… дальше… Проход снижается и суживается… Александру приходится подвигаться согнувшись, почти на четвереньках… От волненья у него пересохло в горле… От неудобного положения и спертого воздуха начинает кружиться голова, звенит в ушах… В глазах пошли зеленые и красные круги…

Свет фонаря скользнул по чему-то, блестящему… вот блеснуло что-то еще раз… Теперь под лучами фонаря все блестит и сверкает… Золото, серебро, драгоценные камни… Наконец-то он у цели!..

Перед ним высился огромный истукан, окруженный меньшими идолами. — Это Хэрлик-Хан, окруженный тенгриями, — вспомнилось объяснение Владимира. — Но Володя ждет… Не надо медлить…

Мрачно сверкнули глаза истуканов при свете направленного на них фонаря… Драконы оскалили зубы… Они, вероятно, поставлены для охраны этих богатств…

На полу пещеры раскиданы, в полном беспорядке, груды золотых и серебряных вещей, монет, слитков, амулетов…

Александр поспешно берется за мешок… Однако, руки не хотят повиноваться ему… Пальцы онемели… В ушах шумит и звенит… В висках стучит так, что вот, кажется, голова лопнет…

Но вот — мешок снят и разостлан… Скорее за дело… Как бы удобнее устроиться…

Александр с трудом опускается на колени… Ноги и руки ломит… в пояснице тупая боль… Как, однако, кружится голова!..

— Что это?.. Браслет, серьги?.. Все без разбора в мешок…

— Странно, на коленях перед идолом, — мелькнула мысль… — Повернуться спиной к нему…

Однако, попытка не удалась… Он остался в прежнем положении…

— Какая духота… и сырость вместе с тем… Силы на исходе… скорее… Мешок уже наполовину полон… Еще немного… еще… Да мне и так не поднять его…

Юноша с трудом поднялся, но покачнулся и упал… Лучи фонаря снова скользнули по идолу… Насмешливо блеснули его бриллиантовые глаза…

— Он еще смеется, проклятый Хан, — крикнул Александр, придя в ярость… — Так вот же тебе!..

Вскочив на ноги, он схватил груду металлических вещей и швырнул их в истукана… Что-то звякнуло, треснуло…

— Вор, — прошептал тихий голос… — Вор, — вздохнул идол… — Вор, — повторили драконы…

Жуть охватила юношу… Скорей мешок… вон отсюда…

Напрягая последние силы, он взвалил мешок на плечи… Фонарь упал и погас…

— О, чорт! Как же выбраться отсюда в такой темноте!..

Мешок оттягивает плечи… Нет, надо выбросить кое-что… — Не жадничай слишком, — припомнились слова Володи.

Несколько предметов выпало из мешка на пол… — Вор! — прозвенел браслет… — Вор! — звякнули серьги… — Вор! — брякнул золотой слиток. — Вор, вор, вор, вор!! — затрещали вещи под ногами…

Что это — истукан? Но, ведь, здесь был выход… И тут истукан!.. А с этой стороны?.. — Драконы!.. А тут?.. — Опять идолы проклятые!..

Надо выбросить еще что-нибудь из мешка… немного… пустяк…

— Вор, вор, вор, вор! — прозвенели выпавшие вещи…

— Сами воры! — крикнул Александр… — Вот вам, вот вам…

Он выхватил револьвер… Выстрелы глухо разнеслись под скалами…

— Не смей! — зарычал идол и приблизился к Александру…

— Отдай золото, — прошипели драконы, щелкая оскаленными зубами…

— Вот вам… вот вам… — в исступлении повторял юноша… Выстрелы продолжали гудеть в пещере… — Выход, где выход, — хрипел он.

— Вяжите вора… вяжите вора, — повторял идол…

— Вяжем… вяжем, — отзывались драконы… Веревка обвилась вокруг ног Александра… Холодный ужас охватил его… Мороз пробежал по коже…

— Вор, вор, вор, вор, — звенело золото под ногами…

— Вяжите вора, вяжите вора, — повторял истукан…

— Вяжем, вяжем, — хором отвечали драконы… Вот веревка крепче стянула ноги дико метавшегося юноши… Вот зубы дракона впились в его руку… Вот кто-то дернул мешок…

— Проклятый идол! Возьми свое золото! — в смертельном ужасе прохрипел Александр, швырнул мешок и опрометью бросился из пещеры…

V

Когда Владимир по судорожному подергиванью веревки понял, что Александр возвращается обратно, он вздохнул, с облегчением…

Наконец-то долгожданная цель достигнута!..

Но что это… Выстрел!.. Еще и ещё… Засада!..

Шаманы стерегут сокровище своего истукана!?

Владимир выхватил револьвер… В черном отверстии показался Александр…

Боже!.. Что это?!..

— Проклятый идол!.. Возьми свое золото!.. — хрипит Александр, пятясь спиной к пропасти…

— Боже!.. Саша!.. Обрыв!.. — кричит Владимир, но друг не слышит его… Господи!.. Еще шаг… он падает!.. Веревка!., веревка!..

Изо всех сил схватил Владимир веревку и уперся в скалу… Резкий толчок ожег ему руки и едва не сорвал его в бездну… Однако, он удержался на месте, — и благополучно вытащил своего друга из пропасти…

В Ургу он привез душевнобольного…

* * *

По выяснении всех обстоятельств дела, мне нетрудно было рядом постгипнотических внушений освободить юношу от мучивших его призраков… Через два месяца после нашего первого знакомства он был совершенно здоров…

Что это было?.. Бред расстроенного воображения, голос… совести, припадок удушья от спертого или отравленного ядовитыми испарениями воздуха? Или истукан и его сокровища, действительно, охранялись таинственными флюидами, собранными и сконцентрированными в пещере магическим искусством шаманов?..

У меня нередко является желание побывать в этой таинственной пещере, но исполнение его приходится отложить до того времени, когда в Монголии будет снова водворен порядок, и путешественники не будут рисковать жизнью за свои политические или религиозные убеждения… К тому же, мне передавали, что шаманы, опасаясь, по-видимому, реквизиций ценностей, засыпали вход в пещеру и замаскировали его до неузнаваемости.

ЭКСПЕРИМЕНТ

I

— Все это, конечно, замечательно! Но, по-моему, все удивительные достижения науки теряют свою ценность, если они перешагнули через трупы бесчисленных живых существ, извивающихся в муках на вивисекционных столах. Не понимаю, как это у вас поднимается рука, чтобы истязать такие чудесные создания?

С этими словами Анна Андреевна нежно погладила и поцеловала дремавшего у неё на коленях крошечного фокса.

— Но цель… Вы упускаете из виду цель, к которой мы стремимся, — спокойно возразил профессор. — Разве страдания и муки тех животных, которые принесены в жертву экспериментам, не окупаются одной человеческой жизнью?.. А сколько таких жизней спасено уже, благодаря новейшим достижениям науки!

— Конечно, это так… Но все же дрожь пробирает при мысли о том, какие ужасные муки переносят под вашим ножом эти кроткие существа, растянутые на ремнях, с продырявленными желудками, вынутыми мозгами или со снятой кожей… Бр..р..р…

— Но, ведь, без этого невозможно. Наука должна иметь какие-либо предварительные данные, прежде чем приступить к опытам над людьми…

— Что вы говорите! Разве может представиться надобность в экспериментах над человеком?

— А то как же… И ежедневно производятся тысячи их… Разве вам неизвестно, что, только пройдя через стадию наблюдений над животными, начинают осторожно применять все новые медицинские составы и к людям? И нередко случается, что новое средство или новый вид операции, приносившие, по-видимому, на первых порах несомненную пользу и облегчение, оказывались, при дальнейшем наблюдении, вредными для человеческого организма — и вскоре выходили из употребления. Таким образом, все те, которые применили их на себе, явились объектами эксперимента, в данном случае отрицательного…

— А не может случиться, что то лекарство, которое было полезно для животного, окажется ядовитым для человека?

— На это у экспериментаторов имеются многочисленные данные и соображения. Но не всегда возможно проделать предварительные опыты над животным. Нередко приходится приступать непосредственно к людям… Помню один эксперимент, произведенный моим покойным другом, профессором Поповым, психиатром.

До сего времени, при воспоминании об этом опыте, я чувствую себя как-то не по себе…

— Вы… вы?!..

— Да, представьте себе… Когда я оперирую над живым организмом, вскрываю различные полости и вынимаю органы; когда обнажаю белые нити нервов, пульсирующие артерии, упругие ткани мускулов; когда наблюдаю над извилинами и буграми в мозговом веществе вскрытого черепа, тогда для меня все просто и ясно, — и нет места для сомнений и колебаний… Но когда соприкасаешься с темной областью человеческой психики, с загадочными функциями и процессами его внутреннего существа, то наталкиваешься на такие неожиданности, на столь необычайные факты, что начинаешь сомневаться во всем, чувствуешь себя окончательно выбитым из колеи, и надолго теряешь душевное равновесие и спокойствие… Такое именно действие оказал на меня эксперимент Попова, ближайшим ассистентом которого пришлось быть мне…

Профессор умолк и задумчиво опустил голову, неподвижным взором следя за догорающими углями в камине, возле которого мы пристроились.

— От ваших слов веет чем-то мистическим, — проговорила Анна Андреевна. — Уж не расскажете ли вы нам об этом ужасном эксперименте, который произвел на вас такое сильное впечатление?

— Мне не хотелось бы оживлять воспоминания об этом жестоком опыте, — тихо сказал профессор. — Но, зная вашу любовь и тяготение ко всему таинственному и потустороннему, я согласен снова пережить те кошмарные минуты. Тем более, что и для вас, — обратился он ко мне, — это может представить некоторый интерес…

II

— Это было лет десять тому назад, когда я занимал кафедру физиологии в Н. университете. Из всех коллег я наиболее близко сошелся с Поповым, психиатром, директором собственной санатории.

Нас сблизила друг с другом сначала просто симпатия, как это бывает обычно, а затем — общее тяготение, общий интерес к некоторым научным проблемам, в частности, к вопросу о психической жизни человека.

Должен сказать, что взгляды наши были диаметрально противоположны. В то время, как я стоял на чисто физиологической точке зрения, считая душевную жизнь человека функцией его физического организма, Попов непоколебимо держался того мнения, что человек обладает еще чем-то, независимым от физического тела, хотя и находящимся в постоянной связи с ним.

Называйте это, как хотите, — говорил он мне, — словами и терминами вы не измените сути дела. Это второе человеческое тело столь же материально, как и физическое, хотя и построено из материи иного рода и состава, чем нам известная. Оно так тесно скованно с физическим организмом, что самостоятельную его деятельность можно установить лишь в те моменты, когда связь эта ослабевает.

— Ни один физиолог не может согласиться с вами, — возражал я. — Хотя многие процессы в человеческом организме представляются еще загадочными для нас, но у нас есть бесчисленные доказательства того, что вся психическая жизнь является продуктом мозговой деятельности… Вам, как психиатру, следует знать лучше кого-либо иного, что малейшее повреждение мозга ведет к тяжелым психическим расстройствам и душевным заболеваниям.

— В том то и дело, что этого нельзя считать доказанным, — отвечал Попов. — Я не решился бы утверждать, что повреждение головного мозга является также повреждением для этого внутреннего человеческого существа. Но если мозг является тем единственным инструментом, посредством которого оно проявляется во вне, — то понятно, что каждая порча этого инструмента должна отразиться на том, что воспринимается нами, как проявление этого существа. Ведь, если вам исковеркать инструмент, которым вы пользуетесь для речи, то-есть истерзать язык, сломать челюсти и небо, вырезать голосовые связки, — то вы, несмотря на ясность и логичность ваших мыслей, никак не сможете выявить этого во вне, предполагая, что в вашем распоряжении нет других возможностей…

— Это, конечно, очень милое сравнение!.. Но данные… данные… Как жаль, что в этой области невозможен эксперимент!

— Но зато возможно систематическое наблюдение и изучение. Достаточно поинтересоваться этим вопросом, ознакомиться с литературой…

И он дал мне сначала одну небольшую книжку, затем другую, третью… Понемногу, я перечел массу книг по этому вопросу и, должен сознаться, что многое заставило меня призадуматься.

Особенно поразительными показались мне явления, получившие уже специальное название «призраки умирающих», сущность которых заключается в том, что в моменты смерти или смертельной опасности призрак умирающего является кому-либо из близких родственников, сообщая о трагическом событии. Количество установленных фактов было столь велико, и проверка каждого была столь тщательно произведена первоклассными учеными и наблюдателями, что всякая возможность ошибки, случайности, обмана или самообмана была безусловно исключена.

— Эти явления умирающих служат лучшим доказательством самостоятельности внутреннего существа, — говорил Попов. — В те моменты, когда оно сбрасывает оковы физического тела, делаясь совершенно свободным, оно, под влиянием страшного потрясения и неотступной мысли о покидаемых родных — матери, сестре, брате — в одно мгновение переносится через многомильные пространства и предстает перед ними… Как видите, факт этот можно считать установленным…

Я не знал более, что возразить. В душе моей происходила борьба, непрерывная, мучительная борьба. С одной стороны — наша точная, определенная, положительная наука, с другой — туманная метафизика, призраки, астральный план. Я находился в тяжелом сомнении, в непрестанном колебании. Сотни прочитанных книг не дали мне ничего положительного. Как жаль, как безумно жаль, что в этой области невозможны никакие эксперименты!

Когда я трепанировал череп для операции, обнажал мозговое вещество и любовался его влажной блестящей поверхностью, запутанным узором глубоких извилин и паутиною нервных нитей, нередко снова возвращалась ко мне уверенность, что именно здесь, в этом сложном лабиринте и скрыта загадка человеческой психики. — Но если теперь, — говорил мне другой голос, — ты глубоко вонзишь скальпель в эту серую массу — и этим вызовешь моментальную смерть, — а его призрак в то же мгновение явится кому-либо из родных, находящихся в другой части света, — что это будет тогда? Какая частица его перенесется за тысячи миль, отыщет определенного человека и предстанет перед ним в виде призрака??.. Чепуха!.. Вздор!!

— А сотни проверенных фактов? — говорил мне другой голос. — А заверения выдающихся ученых, всю жизнь проведших над изучением этих проблем. А прочитанные тобою книги? А Попов?!..

Сознаюсь, что мои сомнения были так мучительны, и мой душевный разлад был столь велик, что я был недалек от возможности действительно вонзить нож в мозг или сердце человека, лишь бы проделать решительный эксперимент. Одно время я серьезно опасался, как бы мне самому не попасть в санаторий Попова…

— Вы счастливы, — говорил я ему. — Вы верите в существование этого самостоятельного тела — и на этом построили свое миросозерцание. Я же — физиолог, впитавший в плоть и кровь противоположные взгляды, не могу так легко изменить их в пользу какой-либо необоснованной теории…

— О той вере или о той теории, как вы их понимаете, не может быть и речи, — отвечал Попов. — Мои взгляды построены на внимательном наблюдении и серьезном изучении… Знаете ли вы, что у многих больных, большую часть своей жизни проведших во мраке безумия, за несколько часов до смерти проясняется рассудок, и они начинают все вспоминать и на все реагировать, как нормальные люди?..

— Это можно объяснить также и тем, что повреждённые части мозга отмирают раньше других и перестают тормозить функции здоровых центров…

— Ну, а призраки умирающих? — спрашивал он полуязвительно, зная, что на этот вопрос у меня не найдется ответа, и я должен буду уступить поле сражения.

— Как бесконечно жаль все-таки, — повторял я, — что эта область недоступна для экспериментальной проверки. Одно личное наблюдение, произведенное при безупречных условиях, дало бы больше, чем тысячи прочитанных страниц и сотни разговоров и споров!..

— Кто знает, мой друг, — говорил он, — может быть возможность экспериментальной проверки находится ближе, чем вы предполагаете…

— Вы шутите… Это немыслимо!..

— Кто знает… Кто знает… — повторял он с загадочной улыбкой.

III

И вот, в один прекрасный день, Попов намекнул мне, что у него скоро все будет готово для эксперимента, но что он не решил еще, кого привлечь себе в ассистенты.

— И вы можете еще колебаться! — горячо воскликнул я. — И вам в первую же минуту не пришла в голову мысль, что самым лучшим ассистентом и помощником буду я, не меньше вашего интересующийся этим экспериментом!.. И не думайте о ком-либо другом!..

Он с улыбкой похлопал меня по плечу, пожал мне руку и сказал, что никогда не сомневался в этом, и что предыдущими словами лишь испытывал меня.

Через несколько дней он пригласил меня к себе и, запершись со мною в кабинете, окутанный густыми клубами табачного дыма, посвятил меня в свой план.

— Эксперимент будет заключаться в опытной проверке того явления, которое вам уже известно под названием «призраков умирающих». Мы постараемся установить факт явления такового кому-либо из родных.

Как вы знаете, призрак может проявиться лишь в тот момент, когда внутреннее существо человека освобождается от уз физического организма, т. е. в предсмертные минуты. Особенно резко и рельефно происходит явление в том случае, когда психика субъекта получает неожиданный страшный толчок в моменты смертельной опасности.

Итак, я решил подвергнуть человека такой опасности, показать ему, как говорят, смерть в глаза, чтобы потом, конечно, снова вернуть его к жизни.

Но как знать, к кому из родных метнется психика субъекта? Перед кем именно предстанет его призрак?.. Нужно было найти такое сочетание, чтобы также и в этом не оставалось никакого сомнения.

После долгих поисков мне посчастливилось натолкнуться на одну женщину, вдову, мою бывшую пациентку. Страшно нервная и впечатлительная, предрасположенная к разного рода вещим снам и предчувствиям, она болезненно привязана к своему единственному сыну, здоровому и крепкому мальчику двенадцати лет, который, в свою очередь, как-то не по-детски боготворит свою мать…

После продолжительных размышлений и наблюдений, взвесив все данные за и против, я решил произвести эксперимент над ними…

Я поближе познакомился с Верой Петровной, ввел ее в свой дом, и её малыш Сергей быстро подружился с моим младшим сыном. По воскресеньям мы вместе выезжаем за город, — словом, сделались, как говорится, своими людьми.

И вот — в это воскресенье, то-есть через три дня, я решил произвести окончательный опыт следующим образом: Вера Петровна с сыном, по обыкновению, придут к нам, чтобы отправиться на обычную прогулку. Но моя жена, под предлогом головной боли, откажется — и, таким образом, мы все останемся дома.

Детей, однако, мы отправим гулять под наблюдением моего старшего сына. Они пойдут за город — и там к ним присоединится еще компания, которая уговорит их покататься на лодке.

Все будет обставлено так, что в назначенную минуту лодка перевернется, и все очутятся в воде.

Оба мои сына прекрасно плавают, остальная молодежь также будет состоять из первоклассных пловцов… Лишь один Сергей не умеет плавать.

На всякий случай неподалеку будет следовать вторая лодка с доктором Ильиным, который также отчасти посвящен в суть дела.

Все, конечно, займутся своим спасением — Сергея же предоставят самому себе и позволят ему тонуть.

Но два наблюдателя будут барахтаться в воде рядом с ним — и, в последний момент, он будет спасен. Доктор Ильин немедленно возьмет его к себе в лодку, примет надлежащие меры — словом, все окончится благополучно.

Мы же с вами будем дома, наблюдая за поведением Веры Петровны, и затем, по окончании эксперимента, составим и подпишем протокол.

Итак, прошу вас в воскресенье к завтраку…

* * *

Не скрою от вас, господа, что у меня мурашки бегали по коже во время этого ужасного монолога… Когда, наконец, Попов кончил и, затянувшись сигарой, вопросительно посмотрел на меня, — я сидел, как онемевший, и не в силах был произнести ни одного слова.

— Знаете, что, — наконец пробормотал я, — не лучше ли будет, если вы… поищете… кого-нибудь другого… себе… в ассистенты… Боюсь, что мне… что мне не удастся справиться с моей задачей…

Он расхохотался.

— С какой задачей?! Выпить у меня чашку чаю и понаблюдать за тем, что произойдет!.. Неужели вы струсили? Вы?!.. Вы?..

Да, господа, я струсил, и притом так, как никогда в своей жизни… Но я, конечно, постарался не показать этого. К тому же, я живо представлял себе свои ужасные сомнения, свои мучительные колебания — и после нескольких минут нового молчания протянул Попову руку.

— Хорошо… В воскресенье я буду у вас…

— Давно бы так… Итак, я жду вас…

С этими словами мы расстались.

Вы представляете себе, конечно, в каком ужасном состоянии находился я эти три дня… И теперь, при воспоминании об этих пытках, меня мороз пробирает по всему телу.

Нечего и говорить, что я не мог ни на минуту уснуть в эти мучительные ночи. Едва я закрывал глаза, как передо мною вставала потрясающая картина тонущего ребенка, захлёбывающегося и судорожно барахтающегося в воде… А рядом с ним хладнокровные наблюдатели, позволяющие ему тонуть!! А вдруг они не успеют спасти его! А вдруг они упустят нужный момент!.. А вдруг будет слишком поздно, и Ильину не удастся вернуть его к жизни!..

— Так что же, — старался я себя успокоить, — будет принесена еще одна жертва для блага человечества. Мало ли выдающихся людей погибло от взрывов, отравлений, от неудачных или ядовитых самопрививок… Что потеряет мир, если к ним присоединится еще одна крошечная жизнь, не успевшая даже расцвести?..

— А мать?! — проносилось у меня в мозгу. — Сознательно отнять у матери единственного обожаемого сына!.. А если даже ребенок и уцелеет — то не сможет ли это потрясение оказаться гибельным для него… или для неё… или для обоих…

Я ходил, потеряв голову, сам не свой, не узнавая знакомых, не посещая университета… Несколько раз подходил я к телефону, чтобы звонить к Попову и отказаться от участия в эксперименте, но каждый, раз пересиливал себя.

В таких пытках дотянул я до воскресенья и в назначенное время отправился к Попову.

Вера Петровна с сыном были уже там, и у меня сердце упало, когда Попов представил меня, и я заглянул в огромные грустные глаза этой бледной, нервной женщины.

— Как жалко, что наша прогулка сегодня расстраивается, — говорила она с грустной улыбкой… — Представьте себе, что я предчувствовала что-то недоброе, и даже сказала об этом Сереже…

— Да, мама вечно со своими предчувствиями. Она даже вовсе не хотела идти сегодня к вам, но я уговорил ее…

— Мы, однако, не лишим ребят долгожданного удовольствия, — сказал Попов. — Мои дети пойдут погулять без нас… Может быть, вы отпустите с ними и Сергея?

— Сережу?.. Нет, ни за что… Сережа останется с нами…

— Почему же… Ведь, он сидит всю неделю за книгами…

— Нет… нет… нет… Никоим образом. Без меня Сережа не сделает ни шагу…

Что и говорить — немало усилий стоило убедить Веру Петровну отпустить сына. Очевидно, материнское сердце чуяло беду, но доводы и авторитет Попова одержали верх, — и дети отправились.

— В половину второго… А в три четверти они будут уже здесь… Там дожидается автомобиль… — успел шепнуть мне Попов, улучив удобную минуту.

Боже мой, как медленно тянулось время, какие муки разрывали мое сердце!.. С натянутой улыбкой попытался я принять участие в разговоре, но сказал что-то невпопад — и извинился, сославшись на головную боль…

— Вы тоже чувствуете себя неважно? — обратилась ко мне Вера Петровна. — Сегодня, вообще, какой-то неудачный, тяжелый день… У меня словно камень на сердце… Что это дети так долго не возвращаются?

— Позвольте, да ведь они только что ушли… К обеду они, во всяком случае, вернутся…

— Как? Что вы сказали?.. Мне что-то совсем не по себе стало… Уже четверть второго…

— Да успокойтесь же, Бог с вами… Что это вы разнервничались без всякой причины…

— Как бы они не вздумали еще на лодке кататься, — побледнев, как смерть, прошептала Вера Петровна. — Боже мой, я уверена, что они катаются на лодке…

— Не понимаю, что за вздор приходит вам в голову, — стараясь казаться спокойным проговорил Попов. Но я чувствовал, что он волнуется не меньше моего.

— Господи, они катаются! — хватаясь за голову и вскакивая со стула прокричала Вера Петровна. — Я этого не выдержу. — Я бегу за ними!..

— Куда вы… Да это же невозможно! Вот — примите валериановых капель…

Скажу вам, господа, откровенно, что и я с удовольствием принял бы в тот момент эти спасительные капли. Взглянув украдкой на часы, я весь похолодел. Еще четыре минуты… три… две…

— Пустите… пустите! — хрипела несчастная женщина. — Я не могу больше… Они все в воде… Он тонет! Он тонет!

И вдруг — страшный, нечеловеческий крик, вопль разбитого сердца, который и теперь еще звучит у меня в ушах:

— Сережа!.. Сереженька!!..

И Вера Петровна, судорожным движением рук прижимая к груди невидимое нам существо, без сознания упала на пол…

Несмотря на все наши усилия привести ее в чувство, она продолжала оставаться в глубоком обмороке и лишь резкий звонок и громкий крик «мама!» привел ее в себя.

В комнату ворвался мокрый, бледный — но с веселым лицом — Сережа, и смеясь и плача бросился на грудь своей матери. За ним вбежали дети Попова, также мокрые еще, и наперебой начали рассказывать о происшедшем.

Не буду вам описывать подробно этой потрясающей сцены — свидания матери со спасенным сыном; не буду говорить о бесконечных поцелуях и слезах радости. Скажу вам лишь, что, глядя на них, и я украдкой смахнул слезу — а Попов также подозрительно часто отворачивался в сторону.

Но через полчаса все было кончено.

Бедная Вера Петровна лежала на диване и, гладя голову переодевшегося и успокоившегося Сережи, еще более побледневшая, словно прозрачная, говорила с печальной улыбкой:

— Ну, что… Будете ли вы по-прежнему смеяться над моими предчувствиями?…

— Э… предчувствия… предчувствия… — перебил ее Попов. — Но скажите, Вера Петровна, что пережили вы в тот момент, когда так напугали нас своим ужасным криком?

— Что я пережила? — При этих словах её чудные глаза наполнились слезами. — Я увидела Сережу, барахтающегося в воде, протягивающего мне руки. А потом… у меня было ясное ощущение, что он хватается за мою грудь… Вот — за это место. — Боже! Что это?!..

С остановившимся взором обнажила она свою грудь — и все мы окаменели…

— Что? — перебила профессора побледневшая Анна Андреевна, хватая его за руку… — Что?..

— Представьте себе, господа, — при этих словах глаза рассказчика потемнели и голос его опустился до тихого шёпота. — Представьте себе, что на прекрасной белой груди мы все ясно увидели, багрово-красные отпечатки судорожно скрюченных детских пальцев…

ЗВЕЗДЫ СКЛОНЯЮТ

Звезды склоняют, но не принуждают, и мудрец господствует над ними.

Астрологический афоризм.

I

По мере того, как жизнь становилась все труднее, и возможность дальнейшего существования делалась все проблематичнее, Игнатьев начал чаще и серьезнее задумываться над непонятными изгибами своей судьбы. В долгие часы молчаливой борьбы света со тьмою, когда хмурые сумерки тяжело вползают в комнату, и черные тени выдвигаются изо всех углов, — он неподвижно сидел в кресле и тщательно старался высвободить нить воспоминания из того запутанного клубка, в котором переплелись и перемешались переживания прошедших лет. Неужели после всего пережитого и перечувствованного, после всех потрясений и бедствий мировой и гражданской войны, чудесно уцелевший в кошмарные дни эвакуации и благополучно перебравшийся в Европу, — он должен будет погибнуть теперь, когда все, казалось, начало уже складываться к лучшему?.. Неужели судьбе угодно будет, проведя его целым и невредимым через все опасности, погубить именно тогда, когда самая незначительная крупица счастья, или удачи только, могла бы кардинально изменить все течение его жизни и снова сделать из него человека? Задумчиво следя за тающими в воздухе струйками табачного дыма, Игнатьев старался восстановить в памяти все этапы, через которые он так счастливо прошел, незатронутый и незадетый ничем… Вот он принят в военное училище и по окончании немедленно отправляется на фронт. Вот он обнаружен неприятельской артиллерией и попадает под обстрел тяжелых орудий. Легкий холодок и теперь еще пробирает его по коже при воспоминании о том, как пала под ним смертельно раненная лошадь, как взлетел на воздух в двух шагах от него разорванный на части Орлов, как была уничтожена большая часть его отряда… Он же сам, словно заговоренный, вышел цел и невредим, и притом не делая каких-либо усилий для собственного спасенья, а лишь честно выполняя свой солдатский долг… А в другой раз, когда в щепы разнесло мельницу, на которой он сидел в качестве наблюдателя, и были искромсаны все, кроме него одного, — что это было тогда? Не чудом ли спасся он, заблудившись со своей ротой в лесу и уйдя в противоположную сторону от той, где находилась, как потом выяснилось, неприятельская засада, изрешетившая пулеметным огнем отряд капитана Александрова? Что увлекло его из землянки за минуту до того, как она была уничтожена — со всеми в ней находившимися — разрывом бризантного снаряда? Многие ли из его товарищей уцелели в адском пламени этой нечеловеческой борьбы? Многие ли, сохранившие даже свою жизнь, не остались инвалидами, уродами, калеками?

А затем, в перипетиях гражданской войны, не был ли он волей Провиденья спасен от всех опасностей? Не произошло ли чудо в тот день, когда он в полной форме и на виду у всех, под градом пуль вырвался из деревни, занятой уже красноармейцами, в то время, как его товарищи, переодетые и попрятавшиеся, были обнаружены и расстреляны? Не выздоровел ли он от тифа, к удивлению всех врачей, приговоривших его к смерти, — и не была ли самая болезнь эта к спасению, так как его часть, отправленная в это время в обход красных, была дочиста уничтожена кавалерией Буденного?

Игнатьев вспоминал о кошмарных днях эвакуации и ясно чувствовал, что какая-то невидимая рука, помимо его собственной воли, руководила им и охраняла его… Когда, в дни константинопольского сиденья, все казалось погибшим, и не было видно никакого просвета из наступившей нищеты, — неожиданная встреча со старым другом, случайно попавшим туда же, спасает от голодной смерти и позволяет перебраться в Прагу. А там — победа за победой, возносящие его на вершины успеха и славы… Картины его восторженно принимаются художественными и общественными кругами и раскупаются нарасхват; со всех сторон засыпают его заказами и просьбами; он входит постепенно в моду; журналы и газеты считают за честь поместить у себя репродукции его картин или даже пустяшные наброски — словом, кажется, он достиг верха благополучия… Но вдруг — все резко переменилось.

С чего именно и как началась эта полоса в его жизни — Игнатьев не мог ни понять, ни припомнить. Как будто по мановению волшебного жезла интерес к нему и к его произведениям стал быстро остывать, пока не упал до полного безразличия. Выставки его посещались с каждым днем все слабее, картины оставались непроданными. Количество заказов быстро падало, и все реже появлялись на страницах журналов его работы… И со всем этим снова приблизились материальные затруднения, и снова надвинулись призраки жестокой нужды.

Теперь, восстанавливая в памяти этот тяжелый период своей жизни, так внезапно сменивший эпоху постоянного везения, Игнатьев снова переживал то чувство внутренней пустоты, и бессилия, которое охватило его при первой же неудаче… Словно какое-то смертное дуновение пронизало все его существо, и иссякла в нем всякая энергия и жизненная сила. Он не мог отделаться от неясного ощущения, что прекратилось какое-то благодетельное руководительство, оберегавшее и спасавшее его прежде, что он соскользнул с ковра-самолета, проносившего его, бывало, над всеми опасностями и несчастиями… И когда с необычайной сдержанностью и холодностью была принята его новая картина, на которую он возлагал все свои надежды, он ясно почувствовал, что оборвалось нечто у него внутри, что ледяным холодом обвеяло его душу, — и что наступил конец всему.

— Может быть, эта безнадежность, охватившая меня тогда, явилась предвозвестником моих дальнейших неудач? — задавал он себе мысленный вопрос — и для ответа на него снова восстанавливал в своей памяти и снова анализировал сложные и запутанные переживания тех тяжелых дней.

Вот он работает в своем ателье над картиной «красные всадники», задуманной им еще в России… Всю силу своего творческого воображения, весь огонь своего вдохновения вложил он в эту картину, которая должна была сгладить предыдущую неудачу и снова сконцентрировать на его имени внимание критики и общества. Несколько месяцев исключительно упорного труда, глубочайшей сосредоточенности на сюжете и полной оторванности от всякой внешней жизни, от всего, что могло бы так или иначе отвлечь его внимание в сторону. Работа быстро подвигалась вперед… Незаконченная еще картина производила страшное впечатление на всех, заходивших к Игнатьеву и видевших создающийся шедевр. Мужчины хмурили брови и отворачивались. Женщины отшатывались, бледнея… И все единогласно признавали, что это наиболее сильное, наиболее цельное, эффектное и значительное произведение художника, что это полотно сделается гвоздем весенней выставки и создаст ему мировое имя. Однако, ощущение мертвящей пустоты, чувство бесплодности и безнадежности не покидало Игнатьева; и оно нашло себе полное оправдание, когда выяснилось, что картина прошла на выставке совершенно незамеченной.

А потом, за что бы он ни принимался — всегда преследовало его то же чувство внутренней пустоты и та же мысль: ни к чему… По прошествии года он, движимый собственным желанием и по совету друзей, решил покинуть опротивевшую ему Прагу.

Незадолго до отъезда счастье улыбнулось ему снова. Прощальная выставка его картин прошла очень удачно. Те же «красные всадники», которых он выставил вторично по настоянию знакомых, произвели полный фурор, появились во многочисленных репродукциях и вызвали оживленные дебаты в печати… На блестящем банкете в честь уезжающего были единогласно признаны необычайные заслуги и выдающееся дарование художника. Несмотря на это, он по-прежнему переживал ставшее ему привычным чувство безнадежности и бесцельности, и по-прежнему думал, что все это ни к чему…

В таком настроении и с такими мыслями покинул он Прагу и прибыл в Берлин.

II

Очарование большого города изменило к лучшему его настроение, а новые лица и свежие знакомства рассеивали понемногу хандру. Имя его было достаточно известно для того, чтобы перед ним открывались все двери, — и в головокружительной смене впечатлений старался он уничтожить тот тяжелый осадок, который остался в нем от Праги. Ему становилось все легче овладевать самим собой, и все чаще мелькало в нем бодрое ощущение, будто энергия и трудоспособность снова возвращаются к нему.

Прошло еще несколько недель. Игнатьев нашел в себе достаточно сил и мужества, чтобы опять приступить к работе. Он снял себе небольшое ателье и обставил его всем необходимым… Но он видел, что тяжелый период не прошел для него бесследно, что осталась безграничная душевная усталость, и поблекла жизненность тех образов, которые прежде с такой силой овладевали его воображением… И вдохновение, бывшее когда-то частым гостем художника, навещало его все реже и реже.

Теперь он периодически переживал то прилив то упадок энергии, мешавшие ему доводить работы до конца. С большим жаром и рвением брался он за дело, — но вскоре настроение падало, интерес к разрабатываемой теме сменялся полным равнодушием — если не отвращением, — которые не позволяли ему закончить картину… И хотя он, в моменты депрессии, удивлялся потом, как могли заинтересовать его подобные сюжеты, — все же в глубине души оставалась у него уверенность в том, что все эти незаконченные полотна, в беспорядке нагроможденные и развешанные по стенам, будут со временем доведены до конца…

Уверенность эта постепенно возрастала в нем с каждым днем. Он смутно чувствовал, что все неоконченные темы разрабатываются где-то в глубинах его подсознания, и что интерес к ним должен когда-нибудь возвратиться. Но, подходя к какой-либо начатой картине, он не мог принудить себя приступить к дальнейшей работе.

— Вы больны — обратитесь к врачу, — слышал он советы со всех сторон, но пренебрежительно пропускал их мимо ушей. Он не мог допустить, чтобы переживания, с такою силой овладевшие всем его существом, могли поддаться какому-либо воздействию лекарства… Тем более, что предчувствие полного выздоровления усиливалось и возрастало в нем с каждым днем.

Однажды, сидя в опере, он вдруг ощутил первые импульсы начинающегося обновления. Под влиянием ли вагнеровской музыки, которая всегда производила на него сильное впечатление, или всего исполнения вообще — но Игнатьев был растроган и потрясен до самой глубины души…

— Вот оно… вот оно… начинается, — думал он, чувствуя, как жизненная сила сначала медленно, капля за каплей, а затем полной струей вливается в его душу, переполняя ее и переплескивая через края… И по мере этого внутреннего возрождения преображался перед ним театр, исполнители, зрительный зал… Все это, казавшееся прежде мертвым, безжизненным, сухим — начало оживать, светиться и искриться переливами внутренней жизни.

Игнатьев не мог справиться с нахлынувшей на него волной новых ощущений… Он не мог перенести той душевной полноты, которая внезапно охватила его и грозила его затопить… ему стала душно — и не дожидаясь окончания «Парсифаля» он выбежал на улицу.

— Теперь в ателье, работать, — мелькнула мысль — и через несколько минут он уже взбегал по лестнице. В порыве обуревавших его переживаний схватил он палитру и кисти, и так же, как театр только что преобразился в его сознании, — начали преображаться и оживать под энергичными ударами его кистей незаконченные картины, как будто на полотна переливался избыток жизненной силы, переполнявшей художника…

Так работал он в исступлении, повинуясь охватившему его вдохновению, беря то одно, то другое полотно, отбрасывая и возвращаясь то к одному, то к другому, оживляя одновременно различные части разных картин… Все незаконченные темы с необычайной яркостью и жизненностью предстали в его сознании, теснясь перед ним в виде готовых образов, пронизанных одухотворяющей их и пульсирующей жизнью. И то, что казалось прежде бездушной копией мертвой модели, внезапно оживало, распускалось и расцветало, передавая свою жизненность всему остальному…

Уже светало, когда Игнатьев очнулся, наконец, от своего восторженного состояния и с чувством тихого удовлетворения окинул взором разбросанные по комнате полотна… В полубессознательном состоянии бросил он палитру и кисти, и в изнеможении опустился на диван…

Солнце стояло уже высоко на небе, когда он проснулся и вскочил от неожиданного внутреннего толчка. Он окинул взглядом картины и, посмотрев на часы, направился к двери. Чувство необычайной легкости и беспричинной радости переполняло его… Ему нужно было поделиться с кем-либо своими переживаниями, и он с юношеской легкостью быстро спускался с лестницы.

— Простите, пожалуйста! — Перед ним стояла молодая девушка, которую он чуть не сбил с ног. Он мельком взглянул на нее и приподнял шляпу — но вспомнив, что еще не мыт и не брит сегодня, поспешно отвернулся. Она улыбнулась и вошла, в дверь.

Не успел Игнатьев пройти нескольких шагов, как новая мысль осенила его; он повернулся и бегом бросился обратно… Большими прыжками, перескакивая через несколько ступеней, поднимался он по лестнице — и догнал девушку у входа в свое ателье.

— Я так и знал, — задыхаясь произнес он. — Я знал, что вы идете ко мне!..

— К вам… то-есть — вы, ведь, художник Игнатьев?.. Да — теперь я узнаю вас по портретам, — мило улыбаясь ответила она.

Он извинился за свой вид и открыл дверь. Она, оказывается, много слышала о нем, видела его картины — и хотела бы совершенствоваться у него в живописи. Его техника и манера письма очаровывают ее, а сюжеты захватывают… Но, Боже, какой у него беспорядок!

Он с восторгом рассматривал свою прелестную гостью, и захлебываясь рассказывал ей о своих переживаниях… Он и сам не поверил бы прежде, что может пережить подобный порыв вдохновенья и проработать всю ночь, не покладая рук… Вот — краски еще не высохли— он сделал это, и это… и это вот!.. Впрочем, вероятно, вчерашний «Парсифаль» так подействовал на него.

Что? Разве он был вчера на «Парсифале»? Как это странно! Она тоже вчера была в опере…Это было прекрасно, божественно… Она не могла удержаться от слёз — и все еще не пришла в себя от восхищения… А как он?

— Он ничего не помнит… Он знает только, что со вчерашнего дня он чувствует себя перерожденным, что какая-то новая сила низошла на него, что он сделался другим человеком… Может-быть, это случилось именно в опере потому, что и она была там… Он чувствует и теперь какой-то особый ток, какие-то связывающие их нити…

Она серьезно смотрела на него своими лучистыми глазами, и видно было, что его бессвязные слова волнуют ее, что его лихорадочное возбуждение передается и ей…

— Что же! Он рад и счастлив заниматься с нею… Если она хочет… если она не имеет ничего против — они могут начать сейчас же… Вот тут же — на этих полотнах…

Он придвинул второй мольберт и укрепил полотно, она сбросила шляпу и жакетку. Через минуту оба, надев халаты, перебрасываясь отрывистыми фразами и словами, погрузились в работу… Он делал кое-какие указания, она вставляла свои замечания, — и реплики её были метки и верны… Сюжеты картин ей родственны и понятны, — но она выразила бы то же другим способом… а это — вот так…

Он был поражен… Действительно то, что он с таким усилием выражал сложной композиции, у неё выходило просто, ясно и легко… Только родственная и близкая душа могла так быстро вникнуть и вжиться в его идеи… Что-же, пусть она продолжает самостоятельно…

В дверь постучали… Как, уже четыре часа? Нет — он сегодня не принимает… Нет, нет, это невозможно… — Послезавтра — в это же время…

Он бросился обратно… Она не отходила от мольберта… Кто она? Нина Николаевна, дочь инженера Жукова… Да — училась в Польше… Хочет совершенствоваться. Недавно приехала в Берлин…

Они продолжали лихорадочно работать… Игнатьев чувствовал себя пронизанным новыми вибрациями, исходящими от этой прелестной девушки… Он ясно ощущал, как крепнут связывающие их невидимые нити, уплотняясь, укрепляясь, приковывая их друг к другу…

Стемнело — он зажег электричество… Прошел еще час… другой… Он изредка поглядывал на нее, поражаясь её красотой, вдохновеньем, упорством в работе…

Наконец, он отложил палитру и отошел… Она, не оглядываясь, продолжала работать в упоении… Он, все еще дрожа от возбужденья, приблизился к ней… — Будет, Нина Николаевна… довольно… Уже восемь часов… Это наважденье какое-то!..

В горле у него пересохло, и голос звучал неуверенно и хрипло. Да, — он, ведь, еще ничего не ел сегодня!..

Она слегка улыбнулась — но продолжала работать… Благоуханной свежестью покрывались полотна в тех местах, где она касалась их кистью… Она была бледна и слаба от волнения и усталости…

— Довольно, Нина Николаевна… Да, ведь, так нельзя же… Ну — будет… довольно… милая… родная… — Он слегка коснулся рукою её плеча…

Радостная улыбка снова озарила её лицо…

— Да, вы правы… Наваждение какое-то…

Со вздохом отложила она палитру и опустилась на диван. Боже, как она устала!.. Шутка ли, работать шесть часов подряд… Но она переживает что-то совершенно необычайное… какое-то новое чувство…

— Он тоже… Он объясняет это всецело её присутствием… Он интуитивно воспринял это влияние еще в опере… Вчера она вернула ему жизнь, а сегодня — вдохновение…

Он задыхался и захлебывался от восторга…

— И она — она тоже, словно завороженная… Это он околдовал ее… Какие у него страшные глаза… какое пылающее лицо!..

— Что он? Он ничтожество… нуль… Она же богиня, сошедшая с неба, чтобы вернуть ему жизнь, вдохновенье, славу… Он готов молиться на нее… боготворить ее… Он счастлив ползать у её ног… обнимать её колени…

Он опустился перед ней на колени и покрыл поцелуями её руки.

В ту же ночь они принадлежали друг-другу, и повенчались две недели спустя.

III

Полгода находились они во власти охватившего их наваждения, сжигая свои тела и души в пламени страсти и творчества. Они были игрушками овладевшей ими стихии, то взметавшей их на высоты вдохновенья, то низвергавшей в пропасти животного сладострастия… Это было время сильнейших переживаний, глубочайших вдохновений и интенсивнейшего творчества.

Пара полотен, созданных в этот период, доставили Игнатьеву мировую славу и большие деньги, позволившие им обоим спокойно отдохнуть, когда наступила, наконец, неизбежная реакция… Всякое упоминание о работе, о красках, о картинах — сделалось невыносимым… Они покинули Берлин и совершили продолжительное путешествие в Египет, которое должно было рассеять и подкрепить их… К весне возвратились они в столицу… Тяжелый кризис, пережитый в то время страной, отразился и на них — и вскоре же ясна стала необходимость снова приняться за работу для дальнейшего существования…

Но, в первый же раз войдя в свое ателье, Игнатьев сразу ощутил, прилив той душевной пустоты, которая когда-то так сильно им владела… На этот раз она была еще более полной, еще более холодной и мертвящей… Он взглянул на мольберт, на палитру… Боже, как далеко, чуждо и невозвратимо все это… Он почувствовал, что до конца перегорел на пожиравшем его огне — и ничего, кроме безжизненного пепла, не осталось в его душе…

Нина Николаевна поняла его переживания — и для неё также ясно стало, что художественная карьера Игнатьева закончилась навсегда…

С того времени потянулись серые дни жалкого существованья, погони за случайной работой в журналах, рисование плакатов и обложек… Имя Игнатьева давало ему доступ повсюду, но мизерный гонорар едва покрывал расходы на материалы… Гении никому не были нужны в то время — простой ремесленник мог исполнить ту же работу, и Игнатьева держали лишь из уважения к его прошлому. Вначале Нина Николаевна помогала ему — но вскоре количество работы сократилось настолько, что у него самого оставалось достаточно свободного времени…

Так проходил день за днем, нередко не принося никакого заработка. Игнатьев давно передал свое ателье, переменил свою городскую квартиру на две скромные комнатки за городом. Жена его занималась хозяйством, и он нередко удивлялся её ухищрениям, спасавшим их до сего времени от голода… Все её усилия вернуть мужа к жизни оставались бесплодными, — он продолжал слоняться бесцельно и бессмысленно, живым трупом… И по мере того, как жизнь становилась все труднее, и возможность дальнейшего существованья делалась все проблематичнее, — Игнатьев начинал чаще и серьезнее задумываться над непонятными изгибами своей судьбы…

Окидывая мысленным взором прожитые годы, он ясно различал периоды, когда вторгавшаяся в его жизнь посторонняя сила увлекала его то в одну, то в другую сторону, то благоприятствуя всем его начинаниям, то ставя непреодолимые преграды на каждом шагу. Он снова и снова переживал мысленно обе войны, в которых принимал участие, константинопольское сиденье, Прагу, Берлин… Он вспоминал о своем внезапном возрождении в опере, о нахлынувшей страсти, о творчестве — и о новом упадке… Он воскрешал в памяти переменчивые ощущения, нередко предвещавшие ему наступление того или иного периода — то необычайной ясностью и легкостью, каким-то бестелесным парением над землей, — то мертвенной пустотой, жесткостью и скованностью…

— Должны существовать какие-то силы, под влиянием которых мы находимся, — пришел он к окончательному выводу. — Они воздействуют на нашу внутреннюю жизнь, а через нее проецируются и во вне… Но чем вызываются и где образуются эти влияния — вот вопрос…

Мысль его настойчиво и упорно работала в этом направлении, и он вспомнил, что учение о подобных периодических влияниях существует в астрологии, о которой рассказывал ему один из знакомых… Тогда Игнатьев написал известному астрологу, подробно рассказав о своих сомнениях и прося о помощи.

Обстоятельный ответ не заставил себя долго ждать, и в нем Игнатьев нашел подтверждение своих мыслей и предположений. В письме были перечислены, в общих чертах, главные этапы его жизни, наступление счастливых и несчастных периодов. Неожиданный ряд неудач в Праге соответствовал различным тяжелым сочетаниям планет. Встреча с Ниной была точно рассчитана по его гороскопу. Дальнейшее движение планет влияло на дальнейшие успехи и позднейшие неудачи… И теперешнее состояние его вызвано соединением враждебных планет в седьмом доме, что, кроме того, предвещает ему тяжелую семейную трагедию…

После всего пережитого Игнатьев не был удивлен полученными указаниями, хотя ему и показалась обидной слабость и ничтожество человека, являющегося игрушкой неизвестных ему стихий. «Но звезды склоняют, а не принуждают», — вспоминал он многократно подчеркнутую фразу, — «и мудрец господствует над ними».

Чем выше стоит человеческая индивидуальность в своем внутреннем, духовном развитии, тем менее подчиняется она планетным влияниям — и нередко выходит даже победительницей в борьбе с ними… Низко же стоящий человек является марионеткой неведомых ему сил…

Игнатьев вспоминал, что всегда легко поддавался настроениям, что ему и мысли не приходило в голову бороться с теми переживаниями, которые, казалось, беспричинно овладевали всем его существом и порабощали его… Может-быть, в борьбе с ними он окреп бы внутренне, закалился бы — и вырвался со временем из того заколдованного круга, который символизируется поясом зодиака…

Единственное, что смущало его — было предсказание «тяжелой семейной трагедии», которое так уверенно делал астролог. Поразительная точность предыдущего анализа говорила за то, что и здесь не могло быть ошибки, — и для Игнатьева было ясно, что соответствующие влияния уже образуются. «Но теперь», — думал он, — «зная причину и суть их, я должен противопоставить им свою волю, не допуская их претвориться в действительность»…

С этого дня он стал особенно тактичен и внимателен к Нине Николаевне, непрестанно наблюдая за каждым своим словом и жестом и радуясь тому, что он находит в себе силы противиться губительному влиянию планет… И многое из его прошлого, раньше казавшееся ему непонятным и загадочным — и прежде всего то наваждение, которое охватило их обоих при первом знакомстве в Берлине — озарилось теперь светом ясного понимания… Ибо тогда они попросту предоставили себя безраздельному влиянию планетных сил, кинувших их в объятья друг-другу, — и плыли затем, безвольно и безрассудно, по течению, захлебываясь от счастья и упиваясь восторгами своих переживаний… Но влияние изменилось — или прекратилось вовсе — а с ним кануло в вечность и то, что заполняло душу, что так освещало и украшало жизнь…

— Что же осталось от всего этого, — спрашивал он себя, — неужели только перегоревшая зола в погасшем камине души? И было ли это любовью — то чувство, которое с такой стихийной силой овладело тогда нами обоими?

Анализируя себя все глубже и глубже, он чувствовал, что это не была любовь в обычном смысле этого слова. Он представлял себе теперь их встречу, как столкновение двух наэлектризованных полюсов, причем в вихре страшного разряда оба они потеряли себя… Но затем — все понемногу пришло в равновесие — и всякая притягательная сила должна была исчезнуть…

— Но я же люблю, я люблю ее, — повторял он себе и чувствовал, что не ошибается. — Она явилась для меня спасением, когда я заживо разлагался и был на краю окончательной гибели… Но я… чем был я для неё?

На этот вопрос он не мог найти удовлетворительного ответа… Ему казалось теперь, что она поступала тогда, лишь бессознательно и слепо повинуясь импульсам планетных влияний, и что некрасиво и неблагородно было с его стороны, так легко забыться, отдавшись первому порыву, и увлечь за собою в пропасть чистую прекрасную девушку, честно и просто доверившуюся ему… И с каждым днем становилось ему яснее, что она не могла любить, не любила и не любит его по-настоящему, и лишь внешние обстоятельства удерживают ее возле него и заставляют ее играть тяжелую комедию…

В каждом её слове, в каждом взгляде и движении находил он теперь подтверждение этому, и удивлялся лишь тому, как искусно и последовательно играет она свою роль… И он радовался своей проницательности и гордился тем самообладанием, с которым он, зная уже и понимая все, ничем не выдавал себя, хотя и чувствовал, как все сильнее натягиваются и дрожат в предельном напряжении все струны его души по мере того, как он нечеловеческими усилиями воли старался сохранять внешнее спокойствие…

IV

Игнатьев все более погружался в анализ своих душевных переживаний, пока, наконец, не замкнулся окончательно в себе. Внешний мир и все окружающее сделались для него лишь призрачным фоном, на котором разыгрывалась его титаническая борьба с сокрушительными влияниями планетных сил.

Его восприимчивость обострилась настолько, что он мог уже ясно ощущать в себе импульсы раздражения против Нины Николаевны, нараставшие и скоплявшиеся в глубине его души. Но зная теперь, что все это является лишь продуктом космических воздействий, он всеми силами искоренял их, решив добиться победы ценою любых усилий.

С удовлетворением и гордостью мог он констатировать, что борьба его подвигается успешно, и что непрестанно крепнут и закаляются его душевные силы.

Наблюдая за каждым словом и движением жены, видя её лживость и притворство и чувствуя, как волны гнева и ненависти поднимаются в нем против этой женщины, он понимал, насколько прав был астролог, предсказывая ему «тяжелую семейную трагедию» в ближайшем будущем. Он сознавал, что прежде, не умея разобраться в своих переживаниях и не зная природы их, он давно обратился бы в их безвольную игрушку и дал бы волю своей злобе против Нины Николаевны… Но теперь, в сознательной борьбе противопоставляя им свою волю, он господствовал над собою — и с каждым днем утверждал это господство.

Нина Николаевна, со свойственной ей чуткостью и наблюдательностью, не могла не заметить перемены в поведении мужа и видела, что какая-то новая тяжесть угнетает его. Нередко сличалось, что целыми днями он не произносил ни одного слова, и временами ей становилось жутко оставаться с ним наедине. На все её ласковые и нежные попытки вызвать его на откровенность, которая могла бы облегчить его душу, он отстранял ее и цедил сквозь зубы непонятную фразу: «Оставь меня, я борюсь со звездами»…

Несмотря на все усилия, Нина Николаевна не могла понять смысла и значения этих загадочных слов, — но все её старания вырвать из него еще что-либо оставались бесплодными… И нередко мелькала у неё мысль о том, что тяжелые переживания помутили разум несчастного художника. Неподвижно сидя в кресле, с бессмысленно устремленным в пространство взором, пожелтевший и похудевший до неузнаваемости, он делался страшен, когда отрывался от своих размышлений и впивался в нее горящими безумными глазами. Она старалась теперь побольше времени проводить вне дома, чтобы реже испытывать это ужасное чувство страха и отвращения перед когда-то близким ей, а теперь совершенно чужим и далеким человеком, который борется со звездами.

Эта внутренняя борьба становилась для Игнатьева все легче, и он с удовлетворением чувствовал, что преодолел уже враждебную силу планет… Он отлично сознавал, что теперь предсказание астролога не может уже исполниться, потому что рассчитанные влияния сокрушены уже могучими усилиями его воли… Он ощущал, как слабеют и разрываются нити, связывавшие его с Ниной, как все дальше отодвигается от него эта лживая притворщица, и как его охватывает полное равнодушие к ней, к себе, ко всему миру… Отныне никакая внешняя сила не в состоянии толкнуть его на какой-либо поступок, и лишь мотивы, рожденные в глубине его бессмертной индивидуальности, могут руководить им в будущем…

Эта победа, одержанная над самим собою, наполняла его безграничной радостью и гордостью… Теперь он старался всячески проверить себя и убедиться в том, что все остатки прежней восприимчивости искоренены из его души. Но придя к заключению, что ничто в мире уже не в состоянии взволновать или тронуть его, — он внезапно почувствовал острую жалость к самому себе, живому трупу, прозябающему еще на земле, в тягость себе и окружающим.

От Игнатьева не могло укрыться, что Нина начала тяготиться его присутствием, что она всячески избегала его и все реже стала показываться в доме… И это еще более укрепило в нем презрение и ненависть к этой фальшивой женщине, но над всем этим господствовало полное и абсолютное равнодушие…

Он пристально вглядывался в её изменившееся, постаревшее лицо, в глаза, исполненные глубокого животного ужаса, когда она оставалась с ним наедине… Он видел, как дрожали её руки, как внимательно следила она за ним, внезапно вскакивая и бросаясь к двери при каждом его резком или неожиданном движении. И эти мелочи начинали все сильнее раздражать его, и он не мог постигнуть, как смеет она, это ничтожество, нарушать своими выходками торжественное и незыблемое спокойствие великого победителя планет…

Однажды вечером она вернулась бледнее обыкновенного и после обычного приветствия сообщила, что завтра приезжает её отец… Игнатьев усмехнулся, пораженный её дерзостью… Как будто его могли еще занимать мелкие интересы этих ничтожных созданий!..

— Передай ему, что звезды побеждены, — угрюмо произнес он, — и ему забавно стало её испуганное и расстроенное лицо, и звериный страх, струившийся из её расширенных зрачков… И ему захотелось еще сильнее напугать эту глупенькую женщину, которая почему-то боится его, и он изо всех сил застучал кулаком по столу, так, что все в комнате задребезжало… И громко засмеялся видя, что она вскочила, побледнев и схватившись рукою за сердце.

Беспричинное веселье охватило его, и он поднялся с кресла. Она же, окаменевши, не трогалась с места, но он видел, как дрожали её руки и подгибались колени… И вдруг больно ему стало, и жалко сделалось этой ничтожной, слабой, трепещущей женщины, которую он все еще, несмотря на все, любил, из-за которой прошел через такую суровую школу и сделался победителем планет.

Он подвигался к ней все ближе и ближе, желая успокоить и приласкать ее… Не бойся — они побеждены, — прохрипел он, — но она с безграничным ужасом, дрожа всем телом и уставившись в него окаменевшим взором, медленно пятилась к двери. — Стой же, стой! — дико прокричал он, одним прыжком подскакивая к ней и хватая ее за руку.

— Спасите! — раздался её нечеловеческий вопль… — На помощь!..

— Молчи же! — хрипел он, — молчи, не бойся!

Но она продолжала кричать не своим голосом, — и эти крики раздражали его и нарушали его великое спокойствие… Где-то в подсознании мелькнула у него мысль, что могут сбежаться люди, поднять шум, тревогу — нарушить его покой и испортить всю проделанную работу…

Тогда он нежно, чтобы не сделать ей больно, пытался рукой зажать ей рот, но она отбивалась, кусаясь и царапаясь. Не видя другого исхода и сознавая всю важность своего невозмутимого спокойствия, он бросил ее на постель и придавил ей голову подушками. Его раздражало её извивающееся тело, и он навалился на него локтем, — но крики уже понемногу слабели и перешли в тихое хрипенье, замолкшее вскоре совсем…

Он встал, поправил на себе костюм и прическу — и, величественно взирая на испуганные бледные лица толпившихся у входной двери людей, с недоумением спросил:

— Что вам нужно от великого победителя планет?

Д. Барлен. Русские былины в свете тайноведения

Изучение былин человеком, оснащенным знанием духовной науки, открывает совершенно неожиданную для традиционных методов толкования, грандиозную панораму развития русской Народной Души. В этой панораме находится место каждой былине и каждому герою, как выразителю Народной Души в соответствующую культурную эпоху: Святогору, Вольге Всеславьевичу, Микуле Селяниновичу, Илье Муромцу, Василию Буслаеву, Садко, Ставру, Соловью Будимировичу и другим. Для всех, интересующихся русскими былинами и духовной историей человечества.


Автор предлагаемых строк отлично сознает, что появление их в свет может быть встречено с недоумением в кругу лиц, знакомых с существующей уже обширной и богатой литературой по данному вопросу. Не оспаривая ее общепризнанного значения и ценности для изучения всего, касающегося русских былин, он должен, однако, со всей своей скромностью указать, сколь обременительной и бесполезной оказывается эта литература при всякой попытке применить ее для понимания сущности былин или для проникновения в смысл их содержания. Вместе с тем автор хотел бы подчеркнуть, что он очень далек от намерения сделать какой-либо новый «вклад» в существующую уже по данному вопросу литературу, в виде еще одной новой теории или формулы для толкования былин.

Не все, вообще, поддается толкованию, и менее всего доступны ему окутанные туманом минувших веков и овеянные сказочностью пленительные и загадочные образы русских былин. Они блекнут и увядают при первом вторжении в сферу их миражеобразной зыблющейся жизни четких и угловато-острых интеллектуальных понятий, и схем, подобно нежному цветочному венчику, насильно раскрытому грубой рукой. Они требуют бережного и нежного отношения, не допуская точных формулировок и определенных толкований. Единственно возможный метод — это «представить истинные оккультные факторы и попытаться затем понять картины, возникшие из них и перешедшие в сознание людей»[7].

Следуя этому принципу, автор пытается, в узких рамках настоящего скромного труда, дать основные штрихи грандиозной панорамы, раскрывающейся при изучении былин в свете Тайноведения. Он стремится показать, что в основу их содержания положена не мифология, не история и не образы иноземных литератур, но духовные факторы и реальности, отраженные и преломленные в сознании поколений, принадлежавших к периоду возникновения былин.

Подвергая критике общепринятые теории и гипотезы, автор отнюдь не пытается умалить глубокой ценности существующих трудов. Он преклоняется перед настойчивостью, трудоспособностью, упорством и прозорливостью людей, бродивших, правда, в потемках, но давших наиболее ценное и наиболее высокое из всего, что было доступно в то духовнотемное время. Он отлично сознает, сколь неизмеримо более ценный труд по сравнению с предлагаемым мог бы быть создан каждым из них, будь им доступен уже в то время свет Тайноведения.

В заключение автор считает своим долгом выразить благодарность всем, содействовавшим появлению в свет настоящей брошюры.

ВВЕДЕНИЕ

О русских былинах известно очень немногое. Вернее, о них неизвестно почти ничего.

Происхождение их теряется во мраке древности. Об авторах их можно только догадываться. О личности «сказителей» идут бесконечные споры. Содержание былин подверглось многократному искажению. Многие из них, несомненно, затеряны, вообще. Самое название «былина» поставлено под знак вопроса.

Первым собирателем русских народных былин был англичанин Ричард Джемс, оксфордский бакалавр, священник при английском посольстве в России, на пути в Англию задержанный кораблекрушением возле Архангельска. В рукопись его, начинающуюся с 1619 года, вошли одни былины московские. Только в начале следующего XVIII века, Киршею Даниловым[8] были записаны и наиболее известные былины киевские и новгородские, которые, таким образом, по рукописному своему возрасту на сто лет моложе московских. В печати же рукопись Кирши Данилова, под названием «Древния Российския Стихотворения» появилась впервые в 1804 году. Кроме этого, до второй четверти прошлого столетия былины, а именно московские, печатались, также с рукописей, лишь в песенниках Чулкова (1770–1776), Попова (1792), Макарова (1803) и др. Но с этого времени начинается прилежное записывание былин с уст народа несколькими ревностными собирателями народной старины, преимущественно П. В. Киреевским (10 томов «Песен», изд. 1860–1874 гг.), П. Рыбниковым (4 тома «Песен», изд. 1861–1874 гг.) и А. Ф. Гильфердингом (1 том «Онежских былин» в 1336 страниц убористой печати, изд. 1873 г.).

«Хотя былины поются в настоящее время и „каликами“, певцами по ремеслу, специальность которых „духовные стихи“, говорит В. Авенариус в своем „Введении к былинам“, „но настоящими носителями и рачителями неродного эпоса являются „сказители“, не промышляющие своим пением, а занимающиеся им, как истинные художники, из любви к искусству. Они, обыкновенно зажиточные крестьяне“ 1. По меткому замечанию другого собирателя былин, Гильфердинга, „былины, по-видимому, укладываются только в таких головах, которые соединяют природный ум с порядочностью, необходимою и для практического успеха в жизни“ 19. Кроме крестьян, „хорошие рапсоды“[9] встречаются и между некоторыми перехожими ремесленниками, именно, между занимающимися портняжным и сапожным ремеслами» 1.

Эта точка зрения разделяется и В. Миллером, который, впрочем, неоднократно противоречит самому себе. «У нас подобного (профессионального) обучения не было», указывает он в одном месте: «Если мы видим, что былины передаются от деда к сыну и внуку, то это передача не школьная, не основанная на внимательном специальном изучении, а лишь механическое усвоение при случае, насколько хватает памяти и усердия. При такой случайности в традиции, обусловленной отсутствием профессиональных певцов, можно еще удивляться, что и в современном своем виде наши былины сохранили так много старины в именах, древних бытовых чертах и во всем складе и ладе» 2. В другом месте, однако, он приходит к обратному заключению: «Совершенно естественно мы приходим к мысли, что у нас, как у большинства народов, имеющих эпические сказания, были профессиональные их хранители, обрабатывавшие их, исполнявшие их в народе и передававшие их в своей среде новым поколениям профессиональных певцов» 2. «На участие профессиональных петарей указывают традиционный прибаутки, которые мы нередко находим либо перед началом, либо после конца былины… Я предположил, что такими певцами были, главным образом, древнерусские скоморохи» 2. П. Рыбников находит компромисс, указывая, что «главные хранители былин в Заонежье и на Пудожском побережье сказители, а в Каргопольской стороне — калики. Сказители поют по охоте, по любви к искусству, а калики по ремеслу» 3.

Можно считать установленным, что «хранителями этого чудного наследия старины являются исключительно крестьяне; высшие классы уже в XVIII в. порвали свою связь с народным эпосом и утратили к нему живой интерес» 3. Особенно замечательно, что «зовут их слепцами, хотя бы они были совершенно зрячие: явное указание, что это остаток древних слепых Калик Перехожих 8, равно как и то, что лишь самая незначительная часть певцов грамотна» 1. Это обстоятельство, особенно в связи с тем, что былины нигде не записывались, не могло, конечно, содействовать сохранению былин в чистом виде. Хотя «исполнитель не должен был вовсе стремиться к оригинальности, а, напротив, должен был ставить традиционность, как одно из непременных условий своего замысла» 4 и, хотя «крестьяне были только хранителями старины в былевой поэзии, но не развивали ее новыми сюжетами» 2 — все же «народная поэзия оттого неустойчива, что иною не могла удержать ее человеческая память, иною не могло сохранить ее и лелеять дальше сознание безкнижного и бесписьменного народа» 4. Поэтому, вполне естественно, что «при передаче подобного произведения многое в нем переделывалось и изменялось, многое применялось к известным условиям быта; но оно становилось известно всем, и, передаваясь из поколения в поколение, переживало века» 5.

Подобного же мнения придерживается и А. Пыпин. «Ни древность былин, ни древность богатырей не подлежит сомнению. Другой вопрос, в каком виде эта древность дошла до нашего времени. Она, без сомнения, в течение веков сильно подновлена по форме и содержанию эпоса, по самим характерам и историям богатырей, — но в том и другом должна была уцелеть на дне древняя основа, послужившая для дальнейших наслоений и видоизменений, — эти последние нередко до сих пор очевидны для наблюдения» 12. Или в другом месте: «Внешние судьбы народной поэзии, изгнание ея из книги, отсутствие записей, имели то следствие, что в настоящее время мы имеем перед собой только сравнительно позднюю форму народно-поэтического предания, — а именно, хотя в современной песне уцелели нередко отголоски весьма далекой древности, но, с другой стороны, мы не имеем и того, что знал еще, напр., XVIII век… На народной песне отразились разнообразные влияния, более или менее глубоко, или поверхностно касавшиеся целой судьбы народа — внешние и внутренние политические события, изменения хозяйственного быта, народно-бытовое действие церкви, школы и книжности, международные встречи и т. д.» 12.

К этому мнению А. Пыпина присоединяется И. Порфирьев. «Т. к. произведения народной словесности весьма долго оставались незаписанными, то, очень естественно, многие из них совершенно утратились, а сохранившиеся подверглись порче и искажению. Передаваемые устно от одного поколения к другому людьми, незнакомыми с образованием, они дошли до нас с разными ошибками и разными изменениями и дополнениями, какие они получили в разные времена при переходе от одних людей к другим. В них много анахронизмов или смешения разных эпох, лиц и событий».

Кроме этих искажений, оправданных в известной мере самим характером исполнения и передачи былин, необходимо учесть ряд изменений, сознательно или бессознательно внесенных в них собирателями. «В своем собрании песен Чулков поместил произведения народной поэзии рядом с песнями разных стихотворцев», указывает А. Бороздин 4, причем не стеснялся вносить поправки в текст народно поэтических созданий, как это видно из следующих слов его «Предуведомления»: «Сколько я трудился в собрании сих песен, о том ведают те люди, которым известны безграмотные писцы наши, кои пишут, а что пишут, того не разумеют. Их неискусство находил я почти во всякой песне, так что инде ни стиха, ни рифмы, ниже мысли узнать мне было не можно; да я чаю, что они и сами растолковать бы мне не умели; для того принужден был употреблять догадку». — «Таких „догадок“ или, вернее, произвольных исправлений без всяких оговорок», продолжает А. Бороздин, «было особенно много в „Русских сказках“[10], которые часто представляются самостоятельным переложением Чуйкова».

«Ещё более произвола обнаружил сотрудник Чуйкова, Михаил Попов, составивший сборник „Российская Эрата, или выбор наилучших новейших российских песен“, вышедший в свет в 1792 г. Перемешав всевозможные старые и новые песни, Попов откровенно объяснял: „Со старинными песнями поступал я таким образом: по учинении оным из преогромные стаи очень малого выбора, потщался в некоторых исправить не токмо разногласие и меру во стихах, но и переставлял оные в иных с одного места на другое, дабы связь их течения и смысла через то сделать плавнейшею и естественнейшею, чего в некоторых из них недоставало“» 7.

Другой издатель песен, Макаров, считал удобным издавать песни «и совсем переделанные, но которые, по его словам, во всем согласовались бы с правилом, и которые, так сказать, заключали бы в себе одно и то же существо, только в лучшем привлекательнейшем виде» 7.

Если добавить ко всему вышесказанному, что, вероятно, не все собиратели столь откровенно предваряли о допущенных ими переделках, особенно, если последние не казались им значительными, то придется, к сожалению, признать, что одна часть былин утеряна для нас окончательно, другая же, за небольшими исключениями, дошла до нас в искаженном виде.

Тем не менее «ни древность былин, ни древность богатырей не подлежит сомнению» 12 и «можно еще удивляться, что и в современном своем виде наши былины сохранили так много старины в именах, древних бытовых чертах и во всем складе и ладе» 4.

Былинами, в широком смысле, называются песни о богатырях. «По характеру содержания в нашем былинном репертуаре намечаются два крупные отдела: а) былины богатырского характера, в которых изображаются подвиги богатырей… б) былины не воинского характера, напоминающие иногда новеллы… Есть былины смешанного характера» 2. Былины богатырские в свою очередь могут быть разделены на несколько главных групп или «циклов»: 1) древнейший цикл — о полумифических героях довладимирской эпохи, так наз. старших богатырях, 2) киевский или Владимиров цикл, и 3) новгородский 1. Былины позднейшего происхождения «московско — петровские, как и примыкающие к ним казацкие, могут быть названы также историческими песнями. Но песни эти, как по содержанию, так и по духу, и по форме своей, уже значительно разнятся от песен древней Руси — киевских и новгородских».

Происхождение слова «богатырь» до сего времени остается невыясненным. Некоторые считают его заимствованным из тюркских языков (багхадур, багатур, батур) или с санскритского (baghadhara — счастливый, удачный). 9 Халанский производит первоначальную форму богатырь от «багатырь» — татарский воевода 10. Щепкин, Буслаев и другие, кладут в его основу корень «Бог», «Богатый», т. е. «одаренный высшими божественными качествами, полубог» 1. Это тем более правдоподобно, что в правильном ритмическом напеве былины слово «богатырь» чаще всего произносится «богатырь».

Столь же противоречивы мнения о происхождении самого слова «былина». С одной стороны, существует взгляд, что «эти эпические песни, несмотря на свой гиперболический характер, несмотря на все преувеличения и фантастические вымыслы, которыми они украшены, представлялись народу былью, потому что они, действительно, могли быть, в древнейшей основе своей приурочены к живым лицам и действительным событиям. В этом именно смысле эти эпические песни и называются в народе былинами» 3. Ф. Буслаев считает, что «эпос в старину именовался у нас словом, в народе былиною или былью, потому что, по пословице: „сказка — складка, а песня — быль“ 1. Это мнение разделяет и И. Порфирьев: „Поэтому народ и называет эти песни „былью“: „сказка — складка (вымысл), а песня — быль“, говорит одна народная пословица, а некоторые песни, именно богатырские, прямо и называются былинами“ 7.

Эта точка зрения жестоко оспаривается в других исследованиях. „Самое название „былина“ в народе неизвестно и, как говорит Е. Барсов, искусственно придано богатырским песням, и обычное их народное название — старина или старинка“ 4. „Ученые начала столетия не знали, не слыхали, что богатырские песни народ называет былинами“, говорит В. Миллер 2. Или в другом месте: „Просто от частого повторения укоренилось убеждение, что свою богатырскую песню называет былиною сам народ“. Есть даже указания, что единственным источником этого термина является „Слово о полку Игореве“, — „которого выражение — по былинам сего времени, неверно истолкованное, послужило для обогащения научной терминологии по части народной песни“ 2. Но „удачно или неудачно название былина, оно приобрело за последние десятилетия право гражданства, установилось за эпическими песнями т. наз. киевского и новгородского цикла и может с удобством быть употреблено для различия их от песен исторических. Нужно только помнить, что это название в применении к этим песням придумано не самим народом, а пущено в оборот собирателями и исследователями русского эпоса“ 2.

Еще более разноречивы существующие точки зрения по вопросу о происхождении и содержании былин. В зависимости от положенных в основу теорий и гипотез образовалось три различных направления или „школы“ в изучении былин:

1. Мифологически-поэтических олицетворений.

2. Исторических отражений.

3. Иноземных заимствований.[11]

Первая школа, мифологических олицетворений, видит в былинах, главным образом, отголоски русско-славянской мифологии и олицетворение природных сил. „Афанасьев всюду, кстати и некстати, объяснял мифы небесными явлениями, и особенно грозовой тучей, и молнией“, указывает А. Пыпин 12. По мнению А. Афанасьева, „в образе Соловья-Разбойника народная фантазия олицетворила демона бурной грозовой тучи. Имя Соловья дано на основании древнейшего уподобления свиста бури громозвучному пению этой птицы… Эпитет „разбойник“ объясняется разрушительными свойствами бури“ 12.

Для представителей этой школы богатыри являются мифологическими существами. О. Миллер в старших богатырях видит враждебные людям силы природы. Для него Святогор — облегающие небо тучи; младшие богатыри — благотворные явления природы; калики — бродячие тучи, проливающие дождь 9. Микула Селянинович олицетворение небесного грома; кобылка его — громовая туча» 13. «Пиво, которое пьет Илья Муромец», говорит Афанасьев, «старинная метафора дождя. Окованный зимней стужей, богатырь громовник сидит сиднем (не заявляя себя в грозе), пока не напьется живой воды, т. е. пока весенняя теплота не разобьет ледяных оков и не превратит снежные тучи в дождевые; только тогда зарождается в нем сила поднять молниеносный меч и направить его против темных демонов 14. Или в другом месте: „Тридцатилетняя расслабленность Ильи Муромца должна означать замирание солнца зимой в течение тридцати недель; силы же, полученные им от питья, заставляют видеть в этом питье… дождевую живительную влагу. Носителями ея обыкновенно являются в сказках птицы, мифически означающий дожденосные облака… Калики могут быть признаны новым уже антропоморфическим мифом для того же облака… Конь Ильи может означать и гром, и ветер. Дорога залегла ровно тридцать лет — ровно столько же, сколько сиднем сидит Илья Муромец. Соловей-Разбойник означает бурную тучу: свист и шип и рев Соловья — это нескончаемое звучание сплошных, докучных, осенних и зимних, убийственных бурь“ 12.

Для представителей школы исторических отражений- в былинах отражается „опоэтизированная история народа, рассказанная им самим“ 1. Л. Майков считает, что „былины по своему содержанию соответствуют нескольким постепенно сменявшимся периодам исторической жизни русского народа“ 15. Безсонов видит, в богатырях „отражение действительно живших лиц или персонификацию бытовых и исторических явлений в жизни русского народа“ 16. Для представителей этого направления „деятельность дружины, выраженная в подвигах ея представителей — богатырей, и есть предмет былин“ 15. Соловей Разбойник, это „разбойники, бывшие в русских лесах“ 4. А. Брюкнер считает, что, „несмотря на отсутствие исторических подтверждений, в этих былинах отражается дух истории“ 17. Он пытается даже установить, по былинным описаниям, типичные черты древних славян, причем на первое место ставит их демократичность: „Греческий или германский герой уже своим божественным происхождением выделяется из массы. Славянский же — сливается с ней“ 17.

Между этими двумя крайними течениями — мифологическим и историческим, — могут быть помещены т. и. смешанные. Ф. Буслаев, например, считает, что „в былинах и стихах воспеваются лица и события — или мифологические и баснословные, вообще вымышленный, сказочный, напр. Святогор; или исторический, напр., князь Владимир“ 11. О. Миллер считает доказательством древности былин то обстоятельство, что „в них изображается политика оборонительная, а не наступательная“ 9.

Представители третьей школы полагают, что былины не являются результатом самостоятельная творчества русского народа, но отражением типов иностранных литератур, более или менее замаскированным заимствованием, привившимся на русской почве и принявшим русский облик в отношении имен, обычаев и проч. 16 Эти утверждения подкреплены целым рядом параллелей, иногда очень удачных, между подвигами русских и иноземных богатырей. Такова „параллель между Владимиром Красным Солнышком и княгиней Апраксеевной, с одной стороны, и персидским царем Кейкаусом и его супругой Судабэ — с другой“ 4. „Святогор напоминает собою знаменитого богатыря персидскаго эпоса, Рустема, который был так силен и тяжел, что не мог ходить по земле: как ступит, так и начнет проваливаться“ 7. Для представителей этой — восточной теории заимствований, к которой принадлежит В. Стасов 16, первоисточником былинных сюжетов является Индия и Персия, откуда монгольские и тюркские племена занесли их в Россию.

Но те же параллели могут быть проведены между богатыми русского и германского или скандинавского эпоса. Встрече Ильи Муромца со Святогором соответствует похождение Тора с великаном Скримиром и т. д. 7 Таким образом, может быть оправдана и теория заимствований с запада или с севера. Наконец, „гораздо ближе к нашему эпосу были влияния славяновизантийские“ 4. И Греция знала уже образ „бога“, одарённого способностью принимать любую форму», подобно Локи, скандинавскому богу 18. Но этим даром обладает и русский богатырь Вольга Всеславьевич. Так могла возникнуть и теория заимствования с юго-запада или юга!

О. Миллер находит и здесь компромисс, указывая, что иноземныя влияния отразились только на тех былинах, «которые и всем своим бытовым складом отличаются от древне-русского» 9. И. Порфирьев также полагает, что «замечаемое сходство в эпических сказаниях разных народов не всегда может быть доказательством происхождения их из одного источника, а весьма часто может быть следствием единства основных законов, лежащих в основе развития жизни каждого народа… Следовательно, несправедливо было бы объяснять все в былинах из индоевропейской мифологии» 7.

Неудивительно поэтому, что все существующий противоречия привели А. Брюкнера к следующему заключению: «Эти русские эпические песни успели подвергнуться всевозможным толкованиям: то в них находили мистический элемент, и Илья оказывался воплощенным богом грома, в то время, как Владимир и Добрыня — солнечными богами; то их объявляли строго историческими, видя в них описание побед и поражений „вещего“ Олега или галицких и волынских князей; то в них открывали скрытые социальные символы и аллегории, переход от каменного века к металлическому или победу над дикими элементарными силами природы посредством сохи и культуры. Там, где один исследователь видел чистейшее и правдивейшее воплощение славянского духа, другой находил лишь осколки различных восточных мотивов, один — кавказских, другой — монгольских или тюркских племен» 17.

Если даже расширить допущенный Ф. Буслаевым «мифологическо-исторический» компромисс, равно как и предложенный О. Миллером — «частичных заимствований», если даже допустить, что в некоторых случаях правы представители мифологической гипотезы, в других — последователи исторической школы и, наконец, в третьих — приверженцы теории заимствований с востока, запада, севера или юга; если даже разбить былинное сказание о каждом богатыре на ряд отдельных эпизодов и применить к каждому из них отдельно одну из существующих теорий — то полная несостоятельность всех их, даже при самой поверхностной критике, становится вполне очевидной для любого непредвзятого исследования.

«В каждой былине есть две составные части», говорит А. Гильфердинг: «места типические, по большей части описательного характера, либо заключающие в себе речи, влагаемый в уста героев, и места переходные, которые соединяют между собою типические места и в которых рассказывается ход действия» 19. К этим типическим местам, остающимся почти неизмененными во всех вариантах, относится прочно установившийся образ богатыря и характер главных его подвигов, укоренившийся настолько, что уже «нет надежды познакомиться с каким-нибудь новым типом богатыря» 2. При этом так называемая типическая часть былин осталась издревле незатронутой; ни время, ни народная фантазия не могли пошатнуть ее. Этот «скелет» богатырской песни исполняется теперь так же, как в старину. Если спросить у сказителя, что может означать то или иное темное место, то получают лаконический ответ: «мы не знаем этого — это так поется» 20.

Теория мифологических олицетворений базируется на одном основном признаке, главным образом, по внешнему сходству или аллегорическому сближению, нередко весьма отдаленному и искусственному (см. выше у А. Афанасьева — «громозвучное» пение соловья). При этом основное содержание былины, развитие действия, достигающее временами чрезвычайного драматического напряжения — остается вовсе без рассмотрения. Согласно мифологической теории (см. выше):

Святогор, живущий на святых (т. е. небесных, облачных) горах 14, является олицетворением либо горных сил, либо облегающих небо туч.

Микула — олицетворение небесного грома; кобылка его — громовая туча.

Илья Муромец — богатырь громовник.

Калики — бродячие тучи, проливающие дождь.

Младшие богатыри — благотворные явления природы.

Соловей-Разбойник — осенняя или зимняя вьюга и т. д.

Попытка приложения этих обозначений к тексту былин обнаруживает всю несостоятельность мифологической теории с полной очевидностью.

СВЯТОГОР

На крутых горах, на святых Горах,

Великан-богатырь Святогор сидел,

Да не ездил он на святую Русь:

Не носила его мать сыра-земля.

Захотелося раз богатырю

Погулять во раздольице чистом поле —

Заседлал он коня богатырскаго,

Выезжает на путь-дороженьку.

Встрепенулося сердце молодецкое,

Заиграла силушка по жилочкам,

Так вот живчиком и переливается;

А и грузно ему от этой силушки,

Грузно, будто от тяжкаго бремени:

Не с кем силой-то богатырю померяться.

И выкидывает он палицу булатную

Выше облака ходячаго из виду вон,

На белы руки опять подхватывает;

«— Кабы мне да земную тягу найти,

Утвердил бы в небеси кольцо,

Привязал бы к кольцу цепь железную,

Притянул бы небо к земле-матушке,

Повернул бы землю краем вверх,

И смешал бы земных со небесными!»

Усмотрел он тут во чистом, поле

Добра молодца пехотою идучи;

За плечами у добра молодца

Была малая сумочка переметная.

Как припустит скакать он добра коня

Во всю силу лошадиную —

Добрый молодец идет пехотою.

Не нагнать его коню богатырскому.

Как поедет лихою вольготою —

Добрый молодец вперед не наступывает.

И окликнул Святогор добра молодца:

«Гой еси ты, прохожий добрый молодец!

Ты постой-ка, постой немножечко,

Как скакать припущу добра коня

Во всю силу, во лошадиную —

Ты идешь вперед пехотою,

Не нагнать тебя коню богатырскому.

Как поеду тихою вольготою —

Ты идешь, вперед не наступываешь».

Обождал его прохожий добрый молодец,

Полагал со плеч со могучих

На земь малую сумочку переметную.

Говорил Святогор добру молодцу:

«А скажи-ка мне, добрый молодец,

У тебя что за ноша в этой сумочке?»

Отвечает ему добрый молодец:

«Ай же славный ты великан-богатырь!

Попытайся-ка взять мою ношицу

На свои на плечи на могучия,

Побежать с ней по раздольицу чисту полю».

Опущался славный великан-богатырь

Со добра коня к малой сумочке,

Принимался за малую сумочку;

Принимался сперва одним перстом —

Эта малая сумочка переметная

На сырой земле не сворохнется.

Принимался тогда одной рукой

— Эта сумочка все не сворохнется.

Ухватил обеими руками —

Все-то с места она не сворохнется.

Принимался всею силою великою,

Припадал белой грудью богатырскою

К этой малой сумочке переметноей,

Захватил всей силой великою —

Во сыру землю угрязнул по коленочки,

По белу лицу не слезы — кровь течет…

Уходилось сердце молодецкое,

Только малый дух подпустить успел

Под ту малую сумочку переметную,

Говорит сам таковы слова:

«Не вздымал я такой ноши от роду!

Много силы во мне, а не под силу.

Что в сумочке твоей понакладано?

Кто ты сам есть, удалый добрый молодец,

Как зовут тебя именем, отечеством?»

Отвечает удалый добрый молодец:

«В моей малой сумочке переметноей

Вся земная тяга понагружена,

А я сам — Микула Селянинович».

Где угряз Святогор, тут и встать не мог,

Тут ему было и кончание.

Такова была, согласно мифологической теории, встреча «облегчающих небо туч» с «небесным громом». Какое отношение имеют эти «облегающие небо тучи» к земной тяге и к смешению «земных с небесными»; каким образом эта тяга земная оказывается в «сумочке переметной» у грома; каков смысл этой былины вообще, и что означают все приведённые в ней частности — вот вопросы, на которые мифологическая теория бессильна дать какой-либо удовлетворительный ответ. Еще яснее сказывается это бессилие в следующей былине.

ИЛЬЯ МУРОМЕЦ И СВЯТОГОР

Ой ты гой еси, лихой охотничек,

Старый богатырь Ильюша Муромец!

Полевал он, старый, во чистом поле,

Люта зверя на копье ловил,

Соболей-куниц да на низок низал.

Подъезжает старый ко Святым Горам,

Въехал старый на Святы Горы,

Услыхал тут превеликий шум:

Всколебалась мать сыра-земля,

Зашатались темны лесушки,

Замутились быстры реченьки,

Выливалися из берегов крутых.

Видит старый: на добром коне

Едет шагом богатырь-гора,

Ростом выше дерева стоячаго,

Головою в небо упирается,

Едет, сам подремывает сидючи.

«Что за чудо?», говорит Илья:

«Богатырь да на коне заснул?

Мог бы выспаться в белом шатре.

Знать, не русский богатырь то, а неверный есть»…

По мере приближения богатыря Илью Муромца все более охватывает страх, пока, наконец, он не отпускает своего коня и не взбирается сам на высокий дуб. Оттуда он успел заметить, как Святогор разбил шатер и завалился спать. Красавица-жена Святогора, которую он обычно возил с собою в хрустальном ларце, вышла «и высмотрела Илью на сыром дубу. Говорит она таковы слова: „Ай же ты, дородный добрый молодец! Сойди-ка со сыра дуба, сойди, любовь со мной сотвори; буде не послушаешься, разбужу Святогора богатыря и скажу ему, что ты насильно меня в грех ввел“. Нечего делать Илье: с бабой не сговорить, а с Святогором не сладить; слез он с того сыра дуба и сделал дело повеленое» 3.

Святогор просыпается. Жена его наскоро прячет Илью в ларец (по другим вариантам — в карман Святогору). Все трое пускаются в путь. Три дня сидит Илья в плену, пока, наконец, конь Святогора, обремененный непосильной ношей, не рассказывает человечьим голосом обо всем. Святогор убивает жену, вынимает Илью и братается с ним.

Тут они крестами поменялися,

Братьями крестовыми назвалися,

Стали вместе разъезжать по щелейкам,

Разъезжать-гулять да по Святым Горам.

И наехали они на чудо чудное,

Чудо чудное да диво дивное:

Осередь пути великий гроб стоит,

Красным золотом обложен весь, повыложен,

А на крышке подпись да подписана:

«На кого состроен сей великий гроб,

На того он и поладится».

Илья опускается в гроб:

«…Не по нем широк и долог был великий гроб…»

Тогда Святогор опускается в гроб:

«Как по нем состроен был великий гроб»

Говорит богатырь таковы слова:

«На меня состроен сей великий гроб;

Хорошо здесь во гробу-то жить!

Ты послушай-ка, мой меньший брат,

Ты возьми-ка да закрой меня

Тою крышкою дубовою гробовою».

Отвечает братцу Илья Муромец:

«Не закрою я тебя, мой больший брат,

Тою крышкою дубовою гробовою.

Шутку шутишь ты не малую:

Во живых собрался хоронить себя».

Как берет тут сам богатырь, накрывается

Тою крышечкой дубовою гробовою —

А та крышечка изводом Божиим

Сораслась со гробом во одно место.

И воззвал из гроба Святогор Илье:

«Ты послушай-ка, мой меньший брат,

Как ни бьюся, как ни силюся,

Не могу я крышки над собой поднять!

Ты берись-ка за те доски, за дубовыя,

Отрывай-ка по одной доске».

Брался старый за те доски за дубовыя,

Оторвать не может никакой доски:

«Ты послушай-ка, мой больший брат,

Не могу открыть я никакой доски».

«Так бери-ка ты мой славный, богатырский меч,

Разруби-ка крышку острыим мечом».

Брался старый за тот славный Святогоров меч,

Со сырой земли не мог меча поднять.

«Ты послушай-ка, мой больший брат,

Не могу меча я и с земли поднять».

«Ты послушай-ка, мой меньший брат,

Наклонись ко крышке ко гробовоей,

Припади ко малой щелочке:

Дуну на тебя я духом богатырскиим».

Наклонился он ко крышке ко гробовоей,

Припадал ко малой щелочке:

Дунул Святогор на стараго

Тем могучим духом богатырскиим,

И почуял старый, как в нем силушки

Втрое против прежняго прибавилось;

Приподнял с земли он богатырский меч,

Стал рубить по крышке по гробовоей,

От ударов, от великих искры сыплются,

А куда ударит богатырский меч —

Там железный обруч ставится.

Воззывал богатырь Святогор опять:

«Душно, душно мне, мой меньший брат!

Ты руби-ка вдоль по крышке по гробовоей».

Рубит старый вдоль по крышке по гробовоей,

От ударов искры сыплются,

А куда ударит богатырский меч —

Там железный обруч ставится.

«Задыхаюсь я, мой меньший брат!

Наклонись ко крышке, ко гробовоей,

Припади ко малой щелочке:

Дуну на тебя всем духом богатырскиим,

Передам тебе всю силу богатырскую».

Отвечает братцу Илья Муромец:

«Будет силушки с меня, мой больший брат.

Передашь ты мне всю силу богатырскую —

И меня носить не станет мать сыра-земля».

Говорит богатырь Святогор Илье:

«Хорошо ты сделал, меньший брат,

Что последняго наказа не послушался:

Мертвым духом бы я на тебя дохнул,

Мертвым сам бы ты у гроба лег.

А теперь прощай, мой меньший брат!

Видно тут мне Бог и смерть судил.

Богатырский меч возьми себе,

А добра коня оставь хозяину,

Привяжи ко гробу богатырскому,

Никому не сладить с ним, опричь меня».

И прошли из ясных очушек

Слезы у него горючия,

И сложил он руки богатырския

На белы груди, на богатырския,

И принял себе он смерть великую,

И пошел из гроба мертвый дух.

Тут простился старый со богатырем,

Святогорова добра коня

Привязал ко гробу богатырскому,

Опоясал славный Святогоров меч,

И поехал во раздольице чисто поле.

Тут ли Святогору и славу поют.

Примечание: Святогор возит жену в хрустальном ларце (метафора облака) и отмыкает золотым ключам (молнией) 14.

Или, перефразируя: «Облегающее небо облако (Святогор) возит в облаке же (хрустальном ларце) свою жену (вероятно, также облако), отпирая тучу молнией (золотым ключом) и убивает ее молнией же (мечом)».

Попытки мифологической школы дать истолкование этой былины лишь подтверждают ея полную беспомощность. «Святогорова жена отдается Илье Муромцу, как представителю Перуна, и погибает от меча-кладенца, т. е. умирает, пораженная молнией.

Здесь мифологическое толкование совершенно уничтожает всякий смысл всего события. Или в другом месте: „Гроб, окованный железными обручами, — метафора дождевого облака, на которое зимняя стужа наложила свои крепко-сжимающие цепи“ 14. Тут Святогор обращается уже в дождевое облако[12], а Илья Муромец в „зимнюю стужу“, в то время, как прежде он был „богатырём громовником“ или олицетворением Животворной солнечной силы.

(По поводу обозначения „богатырь-громовник“ интересно отметить мнение Д. О. Шейпинга: „Если нет сомнения, что Илья-Пророк, по сказанию народных легенд и суеверий, заменил у нас древнейшее божество грома языческого периода, из этого еще не следует, что совершенно во всем можно отождествлять Илию с Перуном. Подобные бесцеремонные извращения народных преданий, переходя из одного учёного сочинения в другие, более популярные книги и учебники, совершенно искажают самое предание“ 21).

Еще яснее обнаруживается вся несостоятельность мифологической теории в приложении к былинам о „младших“ богатырях. Все многообразные события и сложные интриги при дворе князя Владимира, любовные похождения Апраксин, наделы богатырей между собою, борьба их друг с другом и с врагами — все это не может быть истолковано при помощи туч, грома, молнии и еще небольшого набора природных сил. При подобном голословном произволе, и убийство Цезаря может быть перенесено в облака, причем кинжал сыграет роль молнии; и освобождение крестьян окажется возрождением природы (или растительного мира) от зимней спячки, не говоря уже о жизни знаменитых людей (напр., Наполеона), где самого героя можно заменить солнцем, его друзей и родственников — планетами, сражения — грозой и бурей, где каждый пленник будет представлять собою природу, „скованную зимней стужей“ и т. д.

Применение мифологической теории может быть допущено и отчасти оправдано лишь по отношению к отдельным аллегорическим образам, независимым, замкнутым в себе, установившимся, статическим, напр., в загадках[13], в поговорках и в некоторых песнях. Для истолкования же былин и сказаний — не только русских, но и иноземных, — с их сложной динамикой и драматикой, с их нарастающими и развертывающимися событиями, — если даже и допустить наличие в них некоторого мифологического налета, — то все же приложение к ним мифологической теории, как таковой, в ея целом, ввиду полной ея несостоятельности, должно быть безоговорочно отвергнуто.

То же можно сказать и о теории исторических отражений, хотя на первый взгляд она кажется более обоснованной и устойчивой: с одной стороны — в былинах нередко попадаются действительные географические или исторические названия; с другой — имена былинных героев изредка упоминаются в летописях или современных хрониках. Эта теория видит в былинах „опоэтизированную историю народа“, причем содержание былин соответствует „нескольким, постепенно сменявшимся периодам исторической жизни русского народа. Для неё Святогор-представитель грубой физической силы кочевого периода, которая, как самостоятельная стихия, в строгом строе одухотворенной нравственным началом гражданской жизни не имеет уже места и должна умереть“ 1. Микула Селянинович —:представитель земледельческого быта, выносливости» 9. Вольга Всеславьевич — «полубог охотник и воин, побеждающий всю одушевленную природу» 1. Князь же Владимир, княгиня Апраксия, младшие богатыри, новгородские удальцы — все это «отражение действительно живших лиц или персонификация бытовых и исторических явлений в жизни русского народа».

Несостоятельность этой теории выясняется при первой же попытке приложения ея к одной из вышеприведенных былин. Почему Святогор оказывается представителем «грубой физической силы кочевого периода»? Древняя Русь вообще не имела в своих пределах высоких гор 1, и образ кочевого племени невозможно связать с типом богатыря, которого и «земля не носит», который «нашел себе гору и лежит на ней». Что может означать «подремывание» Святогора на коне и признание его, что«…Не дано мне ездить на святую Русь».

История древней Руси не знает периода, который мог бы быть символизирован Святогором. И если допустить, что Микула Селянинович, действительно, является отражением «земледельческого быта и выносливости» 9, то образ Вольги Всеславьича, который, будучи пяти лет от роду,

«…Обучался всяким хитростям-мудростям:

Обучался первой хитрости-мудрости —

Обертываться ясным соколом;

Обучался другой хитрости-мудрости —

Обертываться серым волком;

Обучался третьей хитрости-мудрости —

Обертываться туром — золотые рога…»

— этот образ остается вполне загадочным, и попытка видеть в нем отражение личности и деятельности «вещего» Олега лишь подчеркивает все бессилие исторической теории.

Столь же непонятной фигурой остается и Соловей — Разбойник, «олицетворяющий собою главных внутренних врагов возникающего государства — шайки разбойников. Кто не испытывал невольной дрожи темной ночью в глухом месте при неожиданном резком свисте, служащем обыкновенно условным знаком для злоумышленников? Неудивительно, что народное воображение одарило прототип русских разбойников убийственным соловьиным свистом, от которого он и получил свое имя» 1. Подобное толкование оказывается при ближайшем рассмотрении совершенно необоснованным: Илья Муромец не раз встречался с такими «внутренними врагами», для которых в былинах имеется совершенно определенный термин:

«…Наехали на стараго станишники,

По нашему русскому — разбойники…».

Остается непонятным отличие Соловья-Разбойника от «станишников». Правда, он свистит по-соловьиному, но ведь и

«…Шипит да по-змеиному,

Кричит да по-звериному»,

«отчество же его „Рахманович“ производится от слова рахман или брахман, т. е. брамин — индийский жрец и кудесник. Иногда он называется и „Птицей Рахманной“ 1. Кроме того, „соловей сидит в гнезде на дубах, и его дом, где живет вся его семья, назван здесь гнездом. Дети Соловья тоже мифические личности; его дочери вещие, обладают богатырской силою; самое имя старшей из них, Невея, дается, в старинных заговорах на трясавицы, или лихорадки, старшей из сестер-трясавиц“ 25; сыновья Соловья оборачиваются в черных воронов, притом „с железными клювами“ 22.

Из дальнейшего изучения былин обнаруживается с еще большей ясностью, что образ Соловья-Разбойника, приближающийся скорее к типу колдуна чародея, очень далек от вышеупомянутых станишников-разбойников и представляет собою загадочную фигуру, недоступную для толкований исторической теории.

Окончательно беспомощной оказывается эта теория при попытках применения к драматическому развитию действия в былинах (напр., эпизод с женой Святогора, смерть Святогора в гробу и др.). Если даже в былинах о младших богатырях попадаются географические и исторические имена, то на проверку они все оказываются далекими от действительности. „Чернигов“, действительно, лежит на пути из Мурома в Киев», говорит Ф. Буслаев; в этом случае былина как будто заключает в себе исторический элемент. Но в других вариантах вместо Чернигова называют Бежегов, Бекетовец, Кидишь, Кряков и другие 1, и тот же Ф. Буслаев должен признать, что «здесь уже смешивается Чернигов с каким-нибудь другим городом» 11. То же можно сказать и о реках Сафате, Израе, Смородине и друг., о Латырь-море, о Фавор-горе, о князе Владимире, о княгине Апраксин и т. д. Уже А. Бороздин замечает, что в характере самого былинного князя Владимира, равно как и его супруги можно найти гораздо более «сказочных» черт, чем соответствующих исторической действительности 4. При внимательном изучении и сопоставлении географических и исторических имен, упоминаемых в былинах, возникает уверенность, все более укрепляющаяся и находящая себе подтверждение по мере изучения текста, что сказители брали для нужных им обозначений первые приходившие им на ум имена, пользуясь наиболее известными и популярными в силу их исторического или географического значения. Таким образом, хотя в былинах и нельзя отрицать наличия некоторого исторического элемента — подобно вышеупомянутому мифологическому налету, — но приложение к их истолкованию исторической теории, как таковой, в ея целом, должно быть столь же безоговорочно отвергнуто.

Теория иноземных заимствований базируется на неоспоримом сходстве между некоторыми типами и подвигами русских и иноземных богатырей. В силу того, что русский эпос является, сравнительно, самым молодым, не могло возникнуть сомнений в том, что он является субъектом, а не объектом заимствования, хотя «остается народной тайной, к которой и сам народ теперь не имеет ключа, каким образом Индийский Кришна и некоторые другие образы превратились потом в Добрыню и т. д.» 22.

Эта теория неоднократно подвергалась жестокой критике, находившей, что «замечаемое сходство в эпических сказаниях разных народов» может быть с успехом приписано не столько позднейшим заимствованиям, сколько доисторическому происхождению их из одного источника. А. Котляревский полагает, что «эти сказания (о русских богатырях) были плодом всей предыдущей жизни народа, лебединою песнью… неродного творчества, еще питавшегося соками старинного предания. Отделив в них все случайное, привнесенное последующими веками и образовавшееся под влиянием исторических обстоятельств, можно понять их настоящий характер: мы встретим здесь глубокую старину, еще не успевшую получить резкого характера исключительно русской народности, старину, прямо указывающую на доисторическую эпоху единства индоевропейских племен» 22. Для И. Порфирьева вышеуказанное сходство вытекает даже не из наличия общего первоисточника, а из «единства основных законов, лежащих в основе развития каждого народа». Ф. Буслаев придерживается того же взгляда: «общие всему человечеству законы логики и психологии, общие явления в быту семейном и практической жизни, наконец, общие пути в развитии культуры, естественно, должны были отразиться и одинаковыми способами понимать явления жизни и одинаково выражать их в мифе, сказке, предании, притче, пословице» 24.

Если добавить к этому, что подобное сходство встречается также в религиозных и проч. сказаниях (о рае, потопе и пр.) равно как в обрядах и обычаях различных народов, причем невозможность заимствования во многих случаях может считаться вполне доказанной, и что каждый народ по-своему переживает свою историю — в зависимости от духовных, психологических, этнографических, географических и проч. условий; что подавляющая часть былин носить национально-русский, и притом глубоко христианский характер, чего нет в предполагаемых первоисточниках; что теория заимствования произвольно пытается умалить или лишить именно русский народ способности самостоятельного эпического творчества, в то время, как все другие виды творчества бьют в народной жизни полной струей; что, наконец, некоторые незначительные иноземные влияния, наравне с мифологическими и историческими, могут все же быть в известной мере допущены — то придется прийти к заключению, что и теория заимствований, как таковая, в ея целом, наравне с теорией мифологической и исторической, должна быть отвергнута, и что былины остаются великой, глубокой и необъяснимой тайной русского неродного творчества.

Несмотря на то, что многие былины вовсе не дошли до нас, а дошедшие подверглись многократным искажениям; несмотря на то, что они носят на себе несомненные следы мифологического, исторического и иноземного влияний, и что ни одна из существующих теорий не может быть приложена к ним — есть, все же, один, источник, проливающий яркий свет на существо былин, на фигуры богатырей, на смысл и значение их подвигов, освещающий в равной мере как общие места, так и частности. Источник этого света — Тайноведение д-ра Рудольфа Штайнера, и приложение данного им метода к русским былинам, воссоздаёт шаг за шагом этапы духовного пути русского народа[14].

РАЗВИТИЕ МИРА ДО АТЛАНТИДЫ. «НИСХОЖДЕНИЕ С ГОР» СВЯТОГОРА

В трудах и лекциях Рудольфа Штайнера неоднократно дается описание различных состояний земли, пройденных ею на пути своего становления и предуготованных для ея развития в будущем. Пронизывая своим духовным взором мрак прошлого и туман будущего, он подводит нас к духовным первоисточникам мироздания, воплощая в доступные для обычного сознания образы результаты своих наблюдений, и давая возможность каждому составить себе представление — а затем и знание — об отдаленнейших временах и эпохах 36.

Довременная благоговейная жертвенность высочайших духовных существ, изливающих из себя часть собственной субстанциональности, создает, согласно мудрому и благому предначертанию, изначальную духовную первооснову для материального мироздания. С началом времен и с присоединением к начавшемуся миросозиданию еще ряда духовных существ, духовная субстанциональность, оставаясь таковою же в глубочайшей своей сущности, начинает пронизываться физическими законами, уплотняясь и сгущаясь до состояния субстанциональной теплоты 36, проявляющей впоследствии, в виде мерцания и свечения, первые проблески внутренней жизни. В эти безмерно отдалённые времена (эпоха древнего Сатурна)[15] было положено начало зачатку человеческого тела, духовнофизического машинообразно-действующего фантома, проявляющего и отражающего переживания изживающихся в нем высших существ. — Затем все снова возвращается к первоначальному состоянию чистой духовности, растворяясь в ней для долгого промежуточного состояния покоя.

По прошествии времен, снова начинается образование сгущенно-уплотняющихся элементов, достигающих прежней степени уплотнения и могущих, вследствие новых благоговейножертвенных импульсов духовных существ и благодаря пребыванию в чистой духовности во время вышеописанного периода покоя, быть доведенными до еще более материального состояния. Субстанциональное тепло уплотняется до парогазообразного состояния, и человеческий зародыш, воспринимая изливающияся в него силы, развивается до возможности проявления признаков самостоятельной жизни[16], все более определяющейся к концу этого периода (древнего Солнца). — Затем все снова растворяется в изначальной духовности для нового периода покоя.

По прошествии этой второй паузы процесс физического миростановления снова вступает в свои права. Снова повторно проходятся с начала уже прежде достигнуть степени уплотнения, но процесс не останавливается на этом и продолжается до сгущения вплоть до жидко-газообразного и тягуче-жидкого состояния. Человек поднимается до возможности внутренних переживаний, симпатий и антипатий, радости и страдания[17], причем эта внутренняя жизнь его находится в сложной зависимости от окружающих его духовных существ. — Понемногу все снова начинает возвращаться к духовному состоянию, и этот — третий период космического становления (древней Луны) также заканчивается периодом покоя.

По окончании и этого периода материализующиеся элементы начинают снова выделяться из духовности, образуя впоследствии то, что составило собою нашу теперешнюю Землю[18]. Первый период ея развития — Полярная эпоха, представляет собою ускоренное повторение на более высокой ступени периода древнего Сатурна — с образованием зачатка физического человеческого тела. Второй период — Гиперборейская эпоха, повторяет таким же образом состояние древнего Солнца — с возникновением в человеческом зародыше жизненных процессов (эфирн. тело). Третий период — Лемурийская эпоха, является аналогичным же повторением древней Луны, причем человек получает способности ощущения и сознания (астральн. тело). Четвертый период — Атлантическая эпоха, не служит более повторением предыдущих состояний и знаменует собою зарождение в человеке самосознания, — сознания собственного «Я».

За все время этой космической эволюции человек в точности следует за всеми превращениями родственной ему Земли. Как в настоящее время тело его строится из присущих земле минеральных и проч. веществ, так во времена древнего Сатурна, когда наиболее материальным элементом было субстанциональное тепло, — тело человека было построено из этого теплового элемента; на древнем Солнце — оно было парогазообразным; на древней Луне — жидко-газообразным и тягучежидким. Через аналогичные превращения проходит оно в эпоху Полярную, Гиперборейскую и Лемурийскую, являющиеся повторением на более высокой ступени древнего Сатурна, древнего Солнца и древней Луны.

Рудольф Штайнер дает следующее описание первых периодов Атлантической эпохи: «В то время человек не существовал еще в форме, доступной наблюдению наших современных органов чувств. Вам представилось бы, правда, зрелище некоторых областей на земной поверхности, выступающих в виде островов из жидкой еще земли, покрытой водами или укутанной парами… Но эти области не были еще столь твердыми, сколь наша теперешняя земля, а представляли собою глыбы мягкой земляной массы, с бушевавшей между ними огневой стихией… Вы нашли бы, что в некоторых уже существовавших областях, до известной степени остывших, жили предки нашего теперешнего животного царства… Но человека Вы не увидели бы, т. к. в то время человек не обладал еще таким плотным, твердым физическим телом. Вы должны были бы искать человека совсем в других местах, так сказать, в водяной и парообразной массе… Вы нашли бы тогдашнее человеческое физическое тело в области водяных паров… Чем дальше возвращаетесь вы назад, тем прозрачнее становится человек этой эпохи, все более походя на окружающие его парообразные и водяные массы. Лишь в течение атлантического времени он сгущается все более; и если бы можно было глазами проследить весь процесс становления, то можно было бы увидеть, как человек все более сгущается из вод и все более нисходит на землю[19]. Так что, в действительности, совершенно верно, что физический человек сравнительно поздно вступил на поверхность нашей земли» 37.

Этот период в истории человечества, еще не опустившегося на твердую почву, нашел удивительно точное и картинное отображение в лице Святогора. Нисхождение же его с гор и угрязание в землю соответствует нисхождению вниз человека с воздушных высот. Это — изгнание из рая, переданное русской былиной. Ибо библейское сказание о грехопадении и потерянном рае представляет собою ничто иное, как картинное изображение именно этого момента. «Несмотря на все поиски», говорит Рудольф Штайнер, «рай лежит не на земной поверхности, но в окружности земли. Человек лишь впоследствии спустился из рая на землю, после того, как получил свою законченную форму» 38.

Подобным событиям и превращениям физического характера сопутствовали и изменения в области человеческого сознания. «…В то время, до атлантического потопа, еще не существовало столь резкой грани между дневным и ночным состоянием сознания. Когда человек того времени погружался в сон, его внутренние переживания не были так темны и бессознательны, как теперь; но, когда во мрак погружались картины дневной жизни, перед ним открывались картины духовной жизни, и он находился в области духовного мира; а когда он по утрам снова погружался в свое физическое тело, во мрак уходили переживания и истины божественно-духовного мира, и перед ним представали картины современной действительности, современное минеральное, растительное, животное царство и т. д.» 37.

Описываемый период атлантической эпохи был переходным для состояний сознания. До этого времени человек был совершенно слеп для физического мира, но вполне сознателен в мире духовном; после этого, т. е. ближе к нашему времени, он, наоборот, сознателен в физическом мире и слеп для духовного. В упомянутый переходный период человек терял духовное сознание, в той же мере приобретая физическое. Но последнее могло развиваться лишь по мере отмирания духовного, — и бодрствование Святогора, не вполне еще утратившего таковое, не было, поэтому, столь полным, сколь в позднейшие времена. Его сознание, не будучи еще совершенно слепым в духовном мире, не достигало также степени полного бодрствования в мире физическом, в котором оно находилось еще в полубодрственно-полусонном состоянии. — Вот почему Илья Муромец встречает Святогора, дремлющим на коне.

Задачей атлантической эпохи было ввести в человека способность самосознания, сознания своего «Я» 37. Для этого в человеке вырабатывались различные органы, главным образом его мозг. Последний должен был сделаться носителем бодрственного сознания, теперешнего интеллекта, который в настоящее время наглухо прикован к мозгу. Но в то переходное время сознание погружалось в мозг не столь глубоко и лишь днем, во время бодрственного или полубодрственного (у Святогора) состояния. Во время сна оно снова освобождалось, погружаясь в образы и переживания духовного мира[20]. Этот мозг в своей черепной коробке представлен в виде хрустального ларца Святогора; духовное сознание его (жена) заключено в ларце во время поездок по горам, т. е., во время односильного бодрствования Святогора, и освобождается в периоды его сна. — В конце же атлантической эпохи, когда, с развитием бодрственного состояния сознания, способность духовного сознания должна была исчезнуть, Святогор убивает свою жену. А затем, с гибелью Атлантиды, погибает и он сам.

ПОСЛЕАТЛАНТИЧЕСКОЕ ВРЕМЯ. САМСОН, МИКУЛА, ВОЛЬГА И ИЛЬЯ

Как известно из Тайноведения, незадолго до гибели Атлантиды великий Посвященный, именем Ману, с группой своих учеников покинул обреченный материк и ушел в уединенную область средней Азии, чтобы приготовить из них руководителей для будущих культур послеатлантической эпохи. Семь Посвященных из его учеников сделались впоследствии учителями и руководителями тех людей, которые в первый период послеатлантической эпохи жили в южной области Азии — древней Индии 36. Там была создана величественная древне-индусская культура, культура семи святых Риши, позднейшим отголоском которой являются удивительные книги Вед 37. Основным настроением этой культуры было устремление обратно в духовный мир. Люди «чувствовали, что в том мире находилась их родина… Сверхчувственный мир ощущали они как истинный… и стремились всеми силами открыть себе возможность прозрения в этот истинный мир». Ибо люди знали из легенд и преданий, что «было время, когда предки их взирали в духовный мир, когда они жили в кругу духовных существ и богов, когда они находились в сфере глубокой духовной действительности» 37. И неотразимое внутреннее устремление, основанное на живом воспоминании о недалеком прошлом, влекло человека туда, в этот духовный мир, заставляя его пренебрегать физическим миром, чуждаться его, избегать его, как обманчивый мираж, иллюзию, Майю.

Отражением этой древне-индусской культуры семи великих Риши является в русских былинах богатырь Самсон Самойлович, с его «семью золотыми власами на голове». К сожалению, о нем известно очень немногое; так, он «ездит, хотя и неохотно поляковать» 1. В былинах его постоянно смешивают со Святогором; соединение Святогор-Самсон нередко встречается и в исследованиях. Это тем более естественно потому, что все помыслы и взоры древне-индусской культуры были устремлены назад, к прошлому, к минувшей эпохе Святогора; эта культура стремилась снова пережить его, воплотиться в его личности. — Неудивительно, поэтому, что в былинах некоторые черты Самсона оказались перенесенными на Святогора, в частности, вышеописанное основное устремление древне-индусской культуры обратно в духовный мир, выразившееся у Святогора в желании «повернуть землю краем вверх, смешать земных с небесными». — При всех вышеуказанных возможных искажениях в тексте былин, подобное частичное смешение двух смежных эпох представляется по меньшей мере безобидным.

Но смысл дальнейшего развития состоит в том, что человек привыкает понемногу оценивать по достоинству физический мир, в который он был поставлен в послеатлантическую эпоху. «Шаг вперед по сравнению с древней Индией представляет собою вторая культурная эпоха, также доисторическая, которую мы называем по имени тех народов, которые впоследствии населяли эти области, древнеперсидской культурой, имея снова в виду не позднейшую персидскую, но доисторическую культуру» 37.

Своим настроением, своим мироощущением этот второй период существенно отличается от древне-индусского. В то время, как индусы стремятся уйти от иллюзорного мира, бежать от него, персы «начинают ценить Майю или иллюзию, и она становится для них полем деятельности. Правда, они еще считают его чем-то враждебным, что нужно преодолеть, но у них появляется надежда, что они смогут внедрить в него силы добрых божеств… пронизать его божественно духовными силами. Так люди древнеперсидской культуры начинают ощущать реальность физического мира и работать над ним» 37.

Представителем этой древнеперсидской культуры в русских былинах является Микула Селянинович. Грандиозная картина физического мира, как поля для деятельности, для пронизывания его светлым божественным началом, выразилась в образе земледельца, обрабатывающего землю, причем внедряющиеся в землю, разворачивающие и раскидывающие ее омешики и присошек сделаны из «чиста серебра и красна золота», символизирующих духовные силы. Этот мотив внедрения золота и серебра в землю очень близок русскому народному духу, чувствующему свою родственную связь с древнеперсидской культурой, и попадается очень часто, как в песнях,

Уж я золото хороню, хороню,

Чисто серебро хороню, хороню…

так и в сказках, наравне с мотивами похищения золота.

Затем наступает третий культурный период, приближающий нас все более к историческим временам халдейско-египетская культура. Снова сделан шаг вперед в смысле завоевания физического мира. Люди более не считают его только враждебным или ненужным. «Человек уже устремляет свои взоры к звездам и говорит себе: „Эти звезды не только Майя, не только видимость“. И он углубляется в созерцание звездных путей, он изучает движения светил, изменения, происходящие в созвездиях. И он говорит себе: „Это — внешнее выражение управляющих миром богов, это письмена, начертанные богами“. Внешнее, наблюдаемое чувствами, не есть только видимость, оно — откровение богов 38. То, что прежде казалось иллюзией, Майей, обманчивым миражем, начало подвергаться внимательному изучению. Таким образом возникает внешняя наука.

Человек изучает помыслы богов, и он чувствует, что должен создать связь между своей собственной деятельностью и тем, что находится в материи в виде божественных письмен, что должна существовать гармония между происходящим на небе и на земле» 37.

Это настроение замечательно точно передано в образе богатыря Вольги Всеславьича, являющегося представителем этого (третьего) культурного периода. В начале былины, при описании событий, сопутствующих его рождению, ясно указывается на связь между небесными и земными явлениями:

Закатилося красное солнышко,

Закатилось за горушки высокия,

За моря глубокия широкия,

Разсаждались часты звезды по светлу небу,

Нарождался на матушке святой Руси

Молодой богатырь Вольга Всеславьевич…

Не менее ясно указывается на возникновение внешней науки в том месте былины, где упоминается об изучении молодым Вольгой всяческих «хитростей-мудростей», применяемых затем для деятельности в физическом мире. В оборотничестве его отражается уже позднейший период упадка халдейско-египетской культуры, выразившийся в пышном расцвете наихудших проявлений черной магии 39.

Таким образом, люди «все более спускаются в Майю и пронизывают материю тем, чего может человек достигнуть. В четвертый культурный период, греко-латинский, человек выносит свое внутреннее существо во внешний мир… Человек объективирует себя в материи, в формах… Он сам выступает в физический мир и создает в нем свое отображение… В римской культуре человек создает его в государственных учреждениях… Человек спускается до понимания материи, до брака между Майей и духом… В этот четвертый культурный период послеатлантической эпохи человек находится в полной гармонии с окружающим миром. С этим периодом совпало появление христианства. Ибо только это время, когда человек как бы сросся с внешней действительностью, было в состоянии постичь, что божественное может проявиться в отдельном человеке… Всякое предыдущее время легко могло бы понять что угодно, кроме этого; оно чувствовало бы, что божественное является слишком высоким и возвышенным для того, чтобы проявиться в отдельном человеке… Но Христианство могло возникнуть также лишь тогда, когда люди не настолько внедрились еще в материю, чтобы переоценить ее, чтобы погрузиться в нее с головой, как в наше время, но еще были в состоянии одухотворить ее… Поэтому вся история человечества распадается для христианского сознания на дохристианское и на христианское время. Богочеловек мог быть постигнут человеком лишь в определенное время» 37.

Представителем этой греко-латинской культуры является в былинах Илья Муромец. Это вытекает уже из слов калик-перехожих, перечисляющих и характеризующих Илье Муромцу опасных для него богатырей:

«…А только не выходи драться

С Святогором богатырем:

Его и земля на себе через силу носит;

Не ходи драться с Самсоном богатырем:

У него на голове семь власов ангельских;

Не бейся и с родом Микуловым:

Его любит матушка сыра-земля;

Не ходи еще на Вольгу Всеславьича:

Он не силою возьмет,

Так хитростью-мудростью…»

Четвертая культура эпоха. Илья Муромец «в центре времен».

Достойно внимания, что калики-перехожие (сам Иисус Христос, два Апостола) перечисляют богатырей в полческом согласии с порядком представляемых ими культур:

КОНЕЦ АТЛАНТИЧЕСКОЙ ЭПОХИ[21]: СВЯТОГОР. ПОСЛЕАТЛАНТИЧЕСКАЯ ЭПОХА

1. Древне-индусская культура: Самсон Самойлович.

2. Древнеперсидская культура: Микула Селянинович.

3. Халдейско-египетская культура: Вольга Всеславьич.

4. Греко-латинская культура: Илья Муромец.

Эти же указания калик-перехожих были в свое время использованы исследователями для разделения богатырей на старших — до Ильи Муромца, и младших — после него. Можно сказать, что, подобно тому, как «история человечества распадается на дохристианское и христианское время», так и «история богатырей распадается на период до Ильи Муромца и после него». Тем более, что Илья Муромец, как первый христианский богатырь, представляет в своем лице и эпоху возникновения христианства, т. е. былины с удивительной точностью относят его к тому именно периоду в человеческой истории, когда

… Сам Исус Христос, два апостола…

действительно исторически впервые ходили по земле. К этому же периоду исторически относится и основание Руси. Поднимаясь со своего ложа милостью калик-перехожих одновременно с зарождением русского государства, Илья Муромец тем самым оказывается представителем русского народа, просветляемого импульсом Христа.

Встречи старших богатырей между собою являются отражением переходных стадий от одного культурного периода к другому. То, что происходит на протяжении веков, сгущается в былинах в кратковременную встречу. Народ противопоставляет в своем сознании различные культурные периоды, давая им соответствующую характеристику, поразительную по своей глубине и меткости.

Встреча Святогора-Самсона с Микулой Селяниновичем противопоставляет древне-индусскую культуру древнеперсидской.

Основное устремление древне-индусской культуры было направлено вверх, прочь от земли, от физического мира, представлявшего собою для мировоззрения этой культуры лишь обманчивый мираж, иллюзию, Майю. Настроение это прекрасно передано в строках:

…Повернул бы землю краем вверх,

И смешал бы земных со небесными!..

Следующая, древнеперсидская культура была проникнута совершенно иными настроениями: не бежать нужно от земли, от физического мира, но преодолевать его, преображать его с помощью светлого божества. Элемент этого начавшегося преодоления отразился в былинах в образе сумочки переметной заключавшей в себе тягу земную, которую свободно носит представитель древнеперсидской культуры, но бессилен поднять представитель культуры древне-индусской, бежавшей от физического мира и, потому, остававшейся бессильной в его пределах.

Встреча Микулы Селяниновича с Вольтой Всеславьичем изображает переход древнеперсидской культуры в халдейско-египетскую. Древнеперсидская культура одухотворяла физический мир, взрывала и вспахивала землю серебром и золотом, духовными импульсами преодолевала инертность материальной массы. Эта культура ощущала еще живое веяние духовности; в миросозерцании ея жило еще ясное переживание взаимодействия между духовным и физическим мирами.

Не то было уже во времена следующей, халдейско-египетской культуры, Процесс погружения в материальный мир безостановочно продолжался. Вместе с тем понемногу утрачивалось столь живое ощущение духовных реальностей, которое было еще возможно для предыдущей культуры. Древнеперсидская культура еще только внедряла духовное в землю, стремилась одухотворить физический мир; для нея духовное было еще отдельно и отделимо от физического. Халдейско-египетская культура нашла уже это духовное глубоко в физическом; она ощущала, что дух глубоко проник в физический мир, что он неотделим от него, слит с ним, как бы прикован к нему 38.

Сошка у Микулы Селяниновича, с серебряными омешиками и с золотым присошком, изображает духовное начало, взрыхляющее, преодолевающее физическую материальность. Для эпохи Микулы еще не представляло никакой трудности разделить эти два начала: Микула свободно выдергивает сошку из земли, подбрасывает ее под облака и закидывает за ракитов куст. Представитель же следующей культуры, Вольта Всеславьич, со всей своей дружиной, не в силах уже сдвинуть ее с места.

Как видно из вышеизложенного, большинство старших богатырей является представителями различных культурных периодов в их наиболее характерных и общих проявлениях. Не то Илья Муромец: восставая с ложа милостью калик-перехожих — самого Иисуса Христа и двух апостолов — одновременно с зарождением христианства и образованием русского государства, он является не столько представителем тогдашней греколатинской эпохи, сколько носителем чисто русского народного христианского элемента. Также и следующие за ним младшие богатыри, сохраняя соответствие дальнейшим культурным периодам, приобретают все более и более русские национальные черты.

Жизнь и подвиги Ильи Муромца и младших богатырей дают яркую картину духовного пути русского народа в прошлом и будущем. Особая трудность для понимания этих былин заключается в том, что они изложены совершенно особым способом, свойственным творческому сознанию древнего времени: речь может идти о чисто внешних фактах и событиях, и незаметно переходить затем на внутренние душевные переживания, без того, однако, чтобы тон изложения как-либо изменился или чтобы был какой-либо внешний намек на то, что подобный переход имеет место 40. С другой стороны, «для оккультиста не существует ничего только внешнего, только материального. Все материальное является для него выражением душевно-духовного» 37… Поэтому многие события в жизни Ильи Муромца могут быть поняты лишь при одновременном изучении их с самых различных точек зрения.

Об Илье Муромце известно, что он тридцать три года «сиднем сидел» без рук и без ног, днем и ночью усердно молясь Богу, Но постоянно

…и во сне и въявь

Соловей разбойник представлялся —

И молиться окаянный не давал ему!..

Этими словами былина ясно указывает с первых же строк, какую значительную роль в жизни Ильи Муромца играл этот зловещий Соловей-Разбойник.

Затем появляются калики-перехожие, «Иисус Христос с двумя апостолами». Происходит исцеление Ильи. Он вскакивает, потчует калик пивом, отпивает затем сам, чувствует «здравие в себе великое», подносит каликам вторично, отпивает и сам опять, после чего чует в себе

силушку великую:

Кабы столб был от земли до небушка,

Во столбу утверждено золото кольцо —

За кольцо бы взял — святорусску поворотил!

Говорят калики промеж себя:

«Много силушки дано Илье!

Не снесет его мать-сыра земля,

Надо будет поубавить ему силушки…»

Илья потчует калик в третий раз и отпивает снова. Он чувствует при этом, что его сила

…убавилась будто на половинушку…

После этого калики дают ему указания, как достать богатырского коня, с какими богатырями бороться и кого избегать, открывают ему кое-что из его грядущей судьбы. Илья Муромец выполняет все сказанное, достает себе коня, берет благословенье у отца и отправляется в Киев

…Заложиться за князя Владимира,

Послужить ему верою, правдою,

Постоять за веру христианскую…

Дорогой он освобождает Чернигов и берет в плен Соловья-Разбойника, которого убивает затем во дворе князя Владимира. После этого происходит его вышеописанная встреча со Святогором.

Как бы ни рассматривать тридцатитрехлетнее сиденье «сиднем» Ильи Муромца: с точки ли зрения физической — считая его больным паралитиком, с точки ли зрения духовной — в смысле его полной беспомощности и бездеятельности в духовном мире, или допуская одновременное сосуществование того и другого, параллелизм духовных и физических явлений, согласно принципу Тайноведения, что все материальное, физическое является лишь внешним выражением, внешним откровением духовного — то все же не подлежит никакому сомнению, что Илья поднимается со своего ложа для активной деятельности именно в силу изливающегося на него импульса Христова, воспринимает его всем своим существом — ибо импульс Христа пронизывает всего человека — и следует за ним. В чем заключается этот импульс?

Миссия Христа состоит в том, говорит Рудольф Штейнер, чтобы «принести человеку в душу внутреннюю самостоятельность, полную силу „Я“[22]. Отдельное „Я“ должно почувствовать себя вполне самостоятельным и обособленным, вполне само-в-себе-стоящим, и сближать человека с человеком должна только любовь, приносимая в виде свободного дара. Через Христов принцип должна войти в земную миссию любовь, все более и более возвышающаяся над материальностью и все более возносящаяся в духовное. Любовь произошла из низших форм, связанных с чувственностью. В первые времена человечества те любили друг друга, кто были связаны кровными узами[23], и считалось чрезвычайно важным, чтобы любовь имела этот базис кровного родства. Христос пришел, чтобы одухотворить любовь — чтобы, с одной стороны, вырвать ее из уз, коими стягивает ее кровное родство, с другой — чтобы дать силу, импульс для духовной любви. В среде последователей Ветхого Завета мы видим в полной мере выраженным то, что можно назвать: принадлежность к групповой душе, как основа отдельных „Я“ в коллективном „Я“. Мы видели, что выражение „я и отец Авраам — одно“ имеет большое значение для последователя Ветхого Завета; оно обозначает погруженность в сознание, что та же кровь, которая текла в жилах отца Авраама, течет и в нем, последователе Ветхого Завета; он чувствовал себя погруженным в целое» 37.

Эту характерную принадлежность древнего сознания к коллективному «Я», к общей групповой душе, с замечательной прозорливостью уловил А. Котляревский. «В эпоху юности народов», говорит он, «когда они не перешагнули еще своего природного состояния, человек почти на сознает себя, как отдельную личность, но спокойно и без намерения, без истинного знания и воли — действует, как член великого целого и живет только им, только в нем и с ним. Личность совпадает с совокупностью всего народа, исчезает в ней, а потому — как сознание человека, так и сами чувствования его являются не в особенной единичной форме, а коллективно: что сознает и чувствует он, то сознают и чувствуют все его соплеменники» 23.

Это пребывание в лоне групповой души особенно скреплялось и углублялось недопущением в сферу ея пришельцев, т. е. людей, не принадлежавших к ней по своему происхождению. Эта сопринадлежность выражалась в принадлежности к одному племени, в наличности общей крови в жилах каждого соплеменника; отсюда- строгое соблюдение чистоты крови, браки в пределах узкого круга. — В самом начале человеческого развития на земле браки совершались, вообще, лишь в самых узких кругах, в кровородственных семьях. «Близкий брак был тем, чего придерживались в начале человеческого развития» 37.

Но приносимая в виде свободного дара, чисто-христианская любовь человека к человеку, развитие которой является миссией Земли, могла возникнуть лишь при условии полного отрыва человека от коллективного «Я»… «Там нет истинной любви, где различные „Я“ связаны друг с другом рамками групповой души. Лишь после разъединения, имевшего место в человечестве, после которого одно „Я“ предстоит перед другими „Я“, как самостоятельная единица, лишь после него сделалась возможной любовь, как свободный дар одного „Я“ другому „Я“. Таким образом на земле должен был начаться все более усиливающийся индивидуализм…» 38.

«В силу этого», указывает Рудольф Штайнер в другом месте, «единичное человеческое „Я“ высвобождалось понемногу из групповой души, из группового „Я“; человек постепенно подходил к осознанию своего индивидуального „Я“… Дать людям то, в чем они нуждались, чтобы чувствовать себя уверенно и твердо в этом единичном индивидуальном „Я“ — вот в чем состояла миссия Христа. В этом смысле должны быть приняты слова, которые так легко понять превратно: „Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто не берет креста своего и следует за Мною, тот недостоин Меня“[24]. Это следует понять в том смысле, что древнее кровное родство должно, благодаря принятию Христова импульса, перейти в новые формы человеческих взаимоотношений, распространяющихся независимо от материальной основы от души к душе, от человека к человеку» 38.

Эта борьба за индивидуальное «Я», — борьба, ибо импульс дается Христом, но «Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» равно как и борьба за преображение, посредством сил одухотворённого индивидуального «Я», низшей человеческой природы — составляет содержание былин об Илье Муромце и о младших богатырях. Хотя эта борьба, ведущаяся с чередующимися победами и поражениями, происходит, главным образом, в душевно-духовном мире — тон повествования в былинах не меняется при переходе от описания событий физического мира к внутренним переживаниям, и лишь данные Тайноведения помогают провести грань между теми и другими.

Высвобождение Ильи Муромца, под влиянием Христова импульса, от уз кровного родства обрисовано в былинах с необычайной точностью и с сохранением всех деталей. В физическом мире оно выражается в том, что, получив силу от калик-перехожих, Илья покидает родительский дом, дорогою переступает данные им обеты и отцовскую заповедь и тем самым окончательно порывает с прошлым:

…Не хотелось бы отцу быть супротивником,

Не хотелось бы и заповедь переступить;

Да хоть всякий заповеди кладывал,

А не всякий заповеди сдерживал…

Но главное поле борьбы отнюдь не лежит в физическом мире. Первоисточник кровного родства, заключающийся в принадлежности к групповому «Я» (групповой душе), находится в ином месте. Наиболее ярко выраженным представителем группового «Я» является в настоящее время животное царство, с его групповыми душами, заключенными во внефизическом мире 37; человеческое же индивидуальное «Я» находится в мире физическом. Процесс развития самосознания у отдельных индивидуальностей состоит в вылущивании своего самосознающего зачатка из преодолеваемой групповой души и врастания его в физический мир. Процесс этот происходит медленно и постепенно; но уже древние народы чувствуют свою принадлежность к групповой душе отнюдь не столь интенсивно, сколь это имеет место в животном царстве; они ощущают начинающееся расслоение и распадение связывающих их уз и поддерживают свою групповую связанность кровородственными браками. — В большей или меньшей глубине погружения в материю индивидуализированного человеческого «Я» и заключалась степень отличия человека от живот-наго. Но еще до окончательного отрыва от групповой души и полного нисхождения в материю зачаток индивидуального «Я» должен был быть пронизан Христовым импульсом, дабы не погибнуть в ней окончательно.

Где должен был произойти решительный бой между Ильей Муромцем и сковывавшими его кровородственными силами? Где проявляются они с наибольшей интенсивностью и полнотой? — В той области, где человек вырывается из группового «Я», на границе физического и сверхфизического мира, где животное царство перекрещивается с человеческим.

Тайноведение указывает на характерное отличие в пространственном взаимоположении человека, животного и растения. Растение получает питание, главным образом, через корни. «Этот орган оно направляет к центру земли; к солнцу поднимает оно свои органы оплодотворения, вбирая целомудренный солнечный луч. Представим себе теперь человека: в нем нетрудно видеть перевернутое растение — вообразите себе растение в перевернутом положении, и вы получите человека. Органы оплодотворения обращены у него к центру земли, а корни — в мировое пространство. Животное находится посредине. Таким образом, возникает крест»38.

Ачи и другие рассказы

Этот знаменательный крест, стоящий на границе двух миров, неоднократно встречается в былинах в виде «креста Леванидова». Возле него «обыкновенно братаются богатыри, и от него начинаются их богатырские поездки. Затем он оказывается вообще повсюду, где начинается какое-нибудь знаменательное действие» 1. Нередко именно это значение Леванидова креста еще более подчеркивается тем, что былины помещают его на берегу «реки Смородины» (Самородины), представляющей собою, как и многие другие былинныя реки, границу между физическим и духовным мирами.[25]

Какая опасность подстерегает Илью Муромца у реки Смородины, возле креста Леванидова? Былина ясно говорит об этом:

…У той славной речки у Смородиной,

У того креста у Леванидова,

Вор сидит на трех дубах да на семи суках,

Соловей Разбойник сын Рахманович;

Как засвищет он по-соловьиному,

Зашипит, разбойник, по-змеиному,

Закричит, собака, по-звериному —

От того от посвисту соловьяго,

От того от пошипу змеинаго,

От того от покрику зверинаго

Все то травушки-муравы уплетаются,

Все лазуревы цветочки отсыпаются,

Темны лесушки к земле все приклоняются,

А что есть людей — то все мертвы лежат…

С этим страшным врагом придется сразиться Илье Муромцу у реки Смородины, возле креста Леванидова.

Соловей-Разбойник представляет собою могучую силу групповой души, кровородственных уз, преграждающих человеку прямую дорогу к его высшему «Я» (стольному Киеву — князю Владимиру — Забаве Путятичне). Дерево, на котором сидит Соловей-Разбойник, есть ничто иное, как родословное, генеалогическое древо; он концентрирует свою силу на древовидных разветвлениях кровеносной системы, в крови.

На это особенно могучее проявление его силы именно в крови ясно указывает имя одной из его дочерей — Невея: этим словом называли лихорадку «в старинных заговорах на трясавицы, или лихорадки» 25; последняя же имеет в крови свою основную точку проявления. Самое обозначение жилища Соловья-Разбойника словом «гнездо» очень характерно для родового, семейного гнезда. Былина указывает также вполне определенно на кровородственную связь:

…Он сынка то выростит, за него дочь отдает.

Дочь то выростит, отдает за сына,

Чтоб Соловейкин род не переводился…

Поэтому былины называют его дочерей «вещими» 11 и рассказывают, что «сыновья или зятья его (т. к. они женаты на своих родных сестрах), оборачиваются в воронов с железными клювами» 22.

По поводу близких браков у Рудольфа Штайнера можно найти следующее замечание 41: «Чем дальше возвращаемся мы в глубь времен, тем более мы находим, что люди состоят под сильным влиянием этого кровного родства. Благодаря тому, что в жилах людей текла однородная кровь, в древние времена возможны были большие магические силы. Человек, который жил в те времена и мог далеко проследить ряд своих предков, находя в их жилах лишь родственную кровь, имел в своей собственной крови магически действующий силы»[26].

Этим объясняется чародейски-магический элемент, характерный для Соловья-Разбойника и всей его семьи. Страшная сила его магического действия пронизывает все существо человека: соловий свист — материальные элементы физического тела; звериный рев — всю систему жизненных процессов (эфирн. тело); змеиный шип — весь комплекс сознательных и подсознательных ощущений (астральн. тело). Поэтому, борьба с ним оказывается столь опасной, а победа над ним столь трудной. Но Илья Муромец, силою воспринятого Христова импульса и собственной твердости, одолевает Соловья-Разбойника и убивает его перед лицом своего высшаго «Я» — во дворе князя Владимира, тем самым сознательно делая первый решительный шаг на своем христианском духовном Пути.

Этот трудный Путь изобилует соблазнами и опасностями, коренящимися как в душе самого человека, так и в окружающих его сферах духовного мира. Все то, что затаенно таится и неслышно дремлет в глубочайших пластах душевной организации, лишь изредка отдаленным эхом отдаваясь в сознании, внезапно просыпается и встает во всей своей величине перед человеком, вступающим на духовный Путь. Все то, что окружает человека в духовном мире, недоступное прежде его восприятию и враждебное его духовному развитию — внезапно обрушивается на него со всей своей силой, устрашая, соблазняя, уничтожая плоды его усилий.

На первых ступенях духовного Пути, когда импульс Христов еще недостаточно полно и глубоко воспринят человеком, его молодое и неокрепшее индивидуальное «Я», вылупившееся из групповой души, чувствует себя болезненно одиноким в холодной пустыне окружающего мира. И первым порывом его бывает желание бежать из этого мира, вернуться в покинутое им привычное лоно, возвратиться вспять к древним временам Святогора, чего так жаждала в свое время древне-индусская культура. Это настроение прорывается также у Ильи Муромца, в виде первого же импульса после чудесного исцеления. В его восклицании о желании «поворотить Святорусску» нетрудно узнать отголосок Святогоровых слов о повороте «земли краем вверх и смешении земных с небесными». Это устремление, как в корне противоречащее правильному пути человеческой эволюции, является особенно соблазнительным и опасным.

Илья Муромец, после уничтожения Соловья Разбойника, должен занять определенное положение также по отношению к этим атавистическим зовам древности. В глубинах своей души он должен пережить встречу со Святогором и его женой, — древним, атавистическим, ночным ясновидением. Илья Муромец оказывается слишком слабым, чтобы противоборствовать ей; она даже не соблазняет, а насильно заставляет его подчиниться.

Правда, вскоре она погибает; но плоды этой слабости сказываются затем в виде страшной, смертельной опасности в лице Сокольника, продукта этой насильственной, мимолетной связи, возросшего незаметно для самого Ильи Муромца в глубочайших тайниках его души[27]. Лишь при помощи пронизанных Христовым импульсом сил земли («…Лежа силы у Ильюши втрое прибыло…») удалось ему справиться с этим страшным врагом.

Что касается самого Святогора, то его кончина была предуготована самим ходом нормальной земной эволюции. Поэтому он и находит построенный по нем гроб. Но Илья Муромец не убивает его; наоборот, он пытается даже освободить Святогора. Но силы его окрепшего «Я» (меч-кладенец) начинают уже проявляться и действовать независимо от его низшей воли и сковывают заключающий Святогора гроб. И настолько глубока заложенная в былинах скрытая духовная мудрость, что и в этом драматическом месте подчеркивается победа не мечом, но крестом: сковавшие гроб железные обручи образовали на нем очертание креста[28].

Из борьбы с атавистическими зовами древности Илья Муромец вышел победителем, в значительной мере закаленным и укрепленным, в обладании меча-кладенца и переданной ему части Святогоровой силы. Отныне он поворачивается лицом к будущему, прокладывая себе дорогу к грядущему Свету и неся навстречу ему духовное наследие, полученное от Святогора[29].

В бранных подвигах и в хмельном разгуле коротали время русские богатыри при дворе ласкового князя Владимира. В их среде находился также старый Илья Муромец, восприемник древних старших богатырей, «Двух главных старших богатырей, о которых имеются отдельные былины, Вольги Всеславьевича и Микулы Селяниновича нет уже в живых; другие доживают кое-как свой век, не совершая никаких богатырских подвигов». Время их активной деятельности давным-давно миновало, и слабый голос их, как отдаленное эхо прошедших древних периодов, терялся в общем хоре живых богатырских голосов.

Главными представителями окружающей Илью Муромца плеяды младших богатырей являются Добрыня Никитич, Алеша Попович и Михайло Потык. Каждый из них идет собственным духовным Путем, самостоятельно ведя борьбу с противоборствующими силами, и лишь в особо важных случаях соединяются богатыри вместе, чаще всего под водительством Ильи Муромца, для совместной борьбы с особенно сильными врагами.

Наиболее важными подвигами младших богатырей являются победы их над демоническими существами: Добрыня Никитич убивает Змея Горынчища, а Алеша Попович — Тугарина Змеевича. Змеиное происхождение обеих враждебных сил ясно указывает на их истинную природу: это внутренние душевные силы, препятствующие правильному развитию человека, вступившего на духовный Путь (Змей Горынчищ похищает и держит в плену Забаву Путятичну — высшее духовное начало в человеке). Одно из ужасных проявлений мощи Соловья — Разбойника также заключалось в змеином шипении. Сверхфизический характер этих сил подчеркивается еще тем, что былины помещают их за сферой физического мира: Тугарин Змеевич обретается за Сафат-рекой, Змей Горынчищ — за Пучай-рекой 1. Алеша Попович и Добрыня Никитич правильно распознали истинную природу этих чудовищ, смогли, поэтому, справиться с ними и дальше идти своей дорогой. Споткнулся на своем Пути Михайло Потык, не уничтоживший враждебной силы, которую он не распознал, а давший ей приют в своей душе (женитьбой на Авдотье Лиходеевне). Былина подробно рассказывает о жестоких испытаниях, явившихся результатом этой ошибки[30].

Но время шло своим чередом, и процесс эволюции неизменно продолжался. Четвертая послеатлантическая культура — греколатинская, должна была понемногу уступить свое место пятой, германо-англо-саксонской, теперешней. Надвигалось время рацио-материализма, с его полной духовной слепотой, с решительным игнорированием и отрицанием всего духовного, постепенно уходившего на задний план; знание о нем стиралось, любовь к нему утрачивалась. В душах младших богатырей — представителей этого уходящего культурного периода, равно как и в душе самого Ильи Муромца, этот процесс потускнения духовности развивался с полной силой. Характерные признаки его приведены в былине о ссоре Ильи Муромца с князем Владимиром, обидевшим своего старого богатыря.

…Старому казаку Илье Муромцу

За досаду показалось то великую,

И он не знает что ведь сделати

Супротив тому князю Владимиру.

И он берет-то как свой тугой лук разрыватый,

А он стрелочки берет каленый,

Выходил Илья он да на Киев град,

И по граду Киеву стал он похаживать

И на матушки божьи церквы погуливать.

На церквах-то он кресты вси да повыломал,

Маковки он золочены вси повыстрелял.

Да кричал Илья он во всю голову,

Во всю голову кричал он громким голосом:

«Ай же пьяницы вы голюшки кабацкие!

Да и выходите с кабаков домой питейныих

И обирайте-тко вы маковки да золоченый,

То несите в кабаки в домы питейные,

Да вы пейте-тко да вина досыта» 19.

Здесь Илья Муромец, этот поборник веры христианской, жертвователь и строитель храмов, настолько уже опускается, что выламывает кресты и обирает маковки золоченые, чтобы пропить их с «голью кабацкой».[31] Но окончательное завершение вышеупомянутого процесса описано в былине «Как перевелись богатыри на святой Руси».

Семь богатырей, в числе которых находился и Илья Муромец, выехали на заставу на Сафат-реку и заметили через некоторое время полчища «Силы неверной»:

…Добру молодцу той силы не объехати,

Серу волку не обрыскати,

Черну ворону не облететь…

Богатыри сполна уничтожили врагов и начали похваляться своей силой.

…И возговорит Алешенька Попович млад:

«Подавай нам силу хоть небесную:

Мы и с тою силой, братцы, справимся!»

Только молвил слово неразумное,

Появились двое супротивников,

Крикнули им громким голосом:

«А давайте-ка вы с нами бой держать!

Не глядите, что нас двое, а вас семеро».

Не узнали супротивников богатыри[32],

Разгорелся на слова их млад Алешенька,

Разгонял коня ретиваго,

Налетел на супротивников,

Разрубает пополам их со всего плеча:

Стало восьмеро — и живы все.

Налетел на них Добрынюшка Никитич млад,

Разрубает пополам их со всего плеча:

Стало вдвое боле — и живы все.

Налетает старый Илья Муромец,

Разрубает по-полам их со всего плеча:

Стало вдвое боле — и живы все.

Бросились на силу все богатыри,

Стали силушку колоть — рубить —

А та сила все расте — растет,

На богатырей боем идет…

Билися три дня и три часа,

Намахалися их плечи молодецкия,

Притупились их мечи булатные —

Уходились их кони добрые.

А та сила все растет-растет,

На богатырей боем идет.

Испугалися могучие богатыри,

Побежали к каменным горам,

Ко пещерушкам ко темныим;

Первый только подбежал к горе,

Как на месте и окаменел;

Другой только подбежал к горе,

Как на месте и окаменел;

Третий только подбежал к горе,

Как на месте и окаменел.

С тех пор могучие богатыри

И перевелися на святой Руси!..

ПЯТАЯ КУЛЬТУРНАЯ ЭПОХА. ВАСИЛИЙ, ЧУРИЛО И САДКО

Таким образом закончился четвертый — греко-латинский культурный период, сменившийся пятым, теперешним, германо-англо-саксонским. Богатыри, сохранившие в себе какое-либо знание или воспоминание, пусть даже весьма смутное, о духовном мире должны были исчезнуть и уступить свое место другим, не имевшим о нем никакого сознательного представления. Наступало время полной духовной слепоты, из которой, к концу этого пятого периода, человек снова сможет подняться к духовному, на этот раз в качестве самостоятельной, пронизанной христианскими духовными импульсами индивидуальности. — Представителями этого пятого культурного периода в былинах являются, главным образом, Василий Буслаев, Чурила Пленкович и Садко, богатый гость.

В этих былинах попадаются совершенно новые мотивы, которых не знали прежняя времена. Младшие богатыри греколатинского периода, в силу увлекавшей их эволюции, постепенно отворачивались от духовного мира; но время от времени они получали весть о нем и влияние его импульсов через людей, опередивших их в своем развитии и поднявшихся уже снова на известную ступень духовного познания. Люди эти, бездомные калики — перехожие, отражают в себе образ тех людей, которые называются в Тайноведении «людьми без родины» 37. Смысл этого обозначения заключается в том, что они, на пути своего духовного развития, переросли рамки, налагаемые на человека принадлежностью к какому-либо одному народу или расе, и поднялись до общечеловеческой христианской любви, которую они разносили по всему свету. На это символически указывалось в древности тем, что они должны были предпринимать далёкие путешествия 37. В былинах киевского цикла эти калики-перехожие оказываются всегда сильнее младших богатырей, одалживают им свои одежды и «шелепугу подорожную», когда богатыри начинают робеть и опасаются предстать перед врагом в своем обычном виде.

Ничего от этого не осталось уже к началу пятого, теперешнего культурного периода. Представитель его, Василий Буслаев, замечательно точно отражает характер современной духовной жизни. Он не верует «ни в сон, ни в чох», с издевательствами убивает «Старчище-Пилигримище» (отголосок древних калик-перехожих), кощунствует и, наконец, погибает, при попытке насильственно ворваться в духовный мир (в силу которого он, впрочем, не верит и с законами которого не считается) с своим собственным произволом, вытекающим из его буйной натуры. Лишь перед самой смертью переживает он момент просветления.

…Заезжали на Фавор-гору…

Увидали камень превеликий тут,

Превеликий бел-горюч камень…

На камне подпись да подписана:

«Кто у камня станет тешиться,

Тешиться да забавлятися,

Камень вдоль да перескакивать —

Тому буйну голову сломить».

Разгорелось сердце молодецкое,

Говорит Василий сын Буслаевич:

«Уж давайте-ка вы, братцы, тешиться,

Тешиться, да забавлятися:

Вы скачите поперек камня,

Поперек камня да на перед лицом,

Сам я вдоль скачу назад лицом».

Этот превеликий бел-горюч камень есть ничто иное, как камень-Алатырь 4, изображающий собою высшие сферы духовного мира[33]. Попытка прыгать через него вдоль — не только вопреки сделанной на нем надписи — но ещё «лицом назад», прекрасно характеризует устремления и отношения к духовному миру нашего культурного периода, с одной стороны — не желающего считаться с духовными закономерностями и пренебрегающего ими, но пытающегося — с другой стороны — овладеть ими по собственному произволу и вслепую. Эта попытка стоит Василию Буслаеву жизни:

…Сам Василий разбежался вдоль камня скочил,

Вдоль камня скочил назад лицом —

И задел за камень чоботом сафьяныим,

О сыру землю головушкой ударился,

А и тут же ли кончаться стал.

Умирая, братии наказывал:

«Вы скажите, братцы, родной матушке,

Что сосватался Василий на Фавор-горе,

Что женился на том бел-горючем камешке…»

Так в конце пятого культурного периода происходит примирение, мистическое воссоединение, брак человека с духовным миром.

Более поздний период этой культуры нашел свое правдивое отображение в образе Чурилы Пленковича. С одной стороны, в столкновениях с киевскими мужичками, он ясно проявляет черты буйного удальства, сближающие его с Василием Буслаевым:

…Тут толпа мужичков появилася,

Все-то мужички-рыболовщички,

А и все-то избиты — изранены,

Булавами головы пробиваны,

Кушаками буйныя завязаны[34];

Кланяются князю, поклоняются,

Бьют челом, жалобу творят:

«Здравствуй, солнышко Владимир князь!

Дай, государь, нам праведный суд,

Дай на Чурилу сына Пленковича»…

Этот период деятельности последнего относится еще к началу пятой культуры, знаменуемой драками и боями также в былинах о Василии Буслаеве. Мужички жалуются князю Владимиру на Чурилу Пленковича и его друзей, которые

…Белую рыбицу повыпугали,

Щук, карасей повыловили,

Мелкую рыбицу повыдавили…

…Всех ясных соколов повыхватали,

Всех гусей-лебедей повыловили,

Всех серых утушек повыстреляли…

…Кунку да лиску повыловили,

Чернаго соболя повыдавили,

Туров, оленей повыстреляли…

Из данных Тайноведения известно, что пятая культура является в известном смысле родственной третьей, халдейско-египетской, представителем которой в былинах служит Вольта Всеславьич[35]. Эта родственность недвусмысленно подчеркнута в былинах тем, что вышеуказанные «подвиги» Чурилы Пленковича в точности повторяют таковые Вольги Всеславьича, который

…Загонял в тенета куниц и лисиц,

Всяких диких зверей и черных соболей;

Ни медведю, ни волку спуску нет…

…Заворачивал в сети гусей-лебедей,

Серых уточек и малых пташечек…

…Из глубоких станов рыб повыпугал,

Заворачивал рыбу-семжинку, белужинку,

Дорогую рыбку осетринку,

Брал и щученьку, малую плотиченьку…

Правда, в то время, как Вольга Всеславьич прибегал для этого к оборотничеству, оборачиваясь то «лютым зверем», то «ясным соколом», то «рыбой-щучиной», Чурила Пленкович применял более соответствующие его культурному периоду методы, т. е. избивая мужиков и пробивая им головы.

Но, с другой стороны, в нем отчасти замечается уже влияние приближающегося следующего культурного периода. Чурила Пленкович не восстаёт против духовных законов, подобно Василию Буслаеву; наоборот, он строго согласуется с ними:

Солнце на небе — солнце и в тереме,

Месяц на небе — месяц и в тереме,

Звезды на небе — звезды и в тереме.

По небу звездочка покатится —

В тереме звездочки посыплются —

Все по небесному в тереме…

Тем не менее, Чурила Пленкович не поднялся еще настолько высоко, чтобы обрести окончательно свое духовное «Я». Он не может даже удержаться при дворе князя Владимира, а становится лишь вестником грядущего культурного периода, делаясь «ласковым зазывателем» и зазывая гостей «во почестей пир» ко князю Владимиру. — Так на перевале пятого культурного периода духовный мир обращается с призывом к миру физическому.

БУДУЩЕЕ РАЗВИТИЕ. СТАВР, СОЛОВЕЙ И ДЮК

При дальнейшем нормальном ходе эволюции. Шестой послеатлантический период знаменует собою пышный расцвет славянской культуры и представляет собою, известным образом, возрождение на более высокой ступени древне-персидского периода, отражённого в лице Микулы Селяниновича. На связь этих двух периодов ясно указывает тот факт, что представитель наступающего шестого культурного периода, Ставер Годинович, женат на дочери Микулы Селяниновича, Василисе Микуличне. Она уже в значительной мере преображена духовно и высоко развита интеллектуально:

…Как во лбу то у нея светел месяц,

По косицам — звезды частыя…

Всех вас, князей-бояров, продаст, да выкупит;

А тебя, Владимира, с ума сведет.

Благодаря этому ей удается спасти мужа из холодной темницы, куда князь Владимир заключил его за похвальбу.

(Не то представляла собою другая дочь того же Микулы Селяниновича, Настасья Микулична, жена Добрыни Никитича. Она не поднялась до уровня развития своей сестры, Василисы. Сам муж ея, Добрыня Никитич, отзывается о ней с пренебрежением:

…Не дивуюсь разуму я женскому:

Волос бабий долог, ум-то короток…

Несмотря на просьбу Добрыни Никитича выходить, в случае его смерти, замуж за кого угодно, кроме Алеши Поповича, она все же выходит за последнего. В ея личности отражается еще необработанный, атавистический отпрыск духовности второго культурного периода; поэтому она и не в силах спасти Добрыню Никитична от окаменения).

Дальнейший расцвет шестого культурного периода отображен в лице Соловья Будимировича, богатыря преображённого и одухотворённого, разносящего по всему миру великие духовные импульсы (Будимир). Прямой путь приводит его ко двору князя Владимира, за племянницей последнего, Забавой Путятичной. Соловей Будимирович строит для нея волшебный терем:

…Солнце на небе — солнце и в тереме,

Месяц на небе — месяц и в тереме,

Звезды на небе — звезды и в тереме,

Зори на небе — зори и в тереме,

А и вся красота поднебесная…

То, что было еще недоступно для других богатырей, удается ему без особого труда. Соловей Будимирович добивается руки Забавы Путятичны. Они

…Золотыми перстнями обручалися,

Золотыми венцами повенчалися…

и уехали затем вместе

…Ко тому лукоморью зеленому,

Да во славную землю Веденецкую.

Таким образом, шестой — славянский культурный период призван воплотить на земле великий духовный идеал.

Представителем седьмой после-атлантической культуры является Дюк Степанович. Согласно данным Тайноведения, эта культура состоит в известном родстве с древне-индусской, на что ясно указывают первые же строки былины:

…Как во той во Индии богатоей…

Не ковыль-трава по ветру колыхается,

Да не белая березка погибается —

Сын со родной матушкой прощается,

Молодой боярин Дюк Степанович

Со честной вдовой Мамельфой Тимофеевной…

О величии и красоте этого культурного периода, носящего, правда, несколько своеобразный характер, можно составить себе представление по описанию тех необычайных сказочных богатств, коими располагает Дюк Степанович. Являясь зрелым плодом всех предыдущих культур, этот период, замыкающий цикл послеатлантической эпохи, не содержит более в себе новых принципов дальнейшего духовного развития.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Таким образом, в свете Тайноведения ясно обрисовываются очертания заложенной в былинах грандиозной проблемы общечеловеческого вообще — и русского в частности — духовного Пути. Весь цикл былин слагается в одно стройное и величественное целое, в котором каждая былина и каждый богатырь находят себе подобающее место, в котором все составные части гармонируют как друг с другом, так и со всем целым, еще более подчеркивая слабость существующих рацио-материалистических теорий и гипотез. — Несмотря на все проникшие в текст былин искажения, несмотря на все отразившиеся в них многообразные влияния — не только не пострадала цельность заложенного в них духовного миросозерцания в своих основных чертах, но и существенны я детали сохранились, в большинстве случаев, в своем правильном освещении: но это доказывает, насколько глубоко сроднился народ с внутренним существом былин, отражающих в картинной форме непреходящие духовные реальности. В этом смысле становится понятным и замечаемое сходство эпических сказаний у различных народов; все они проходят через сходные, в известной степени, этапы духовного развития, которые запечатлены в более или менее сходных формах, в зависимости от характерных свойств преломляющего их сознания, присущего данному народу, и от особенностей его творческого гения.

Но изначальный, основной процесс созидания былин, композиции всего былевого эпоса, отнюдь не может быть приписан народу в целом, как некоторому коллективу. На первых ступенях человеческого развития, когда людям было еще свойственно картинное сознание, духовные Учителя и руководители человечества излагали доступные их непосредственному созерцанию духовной реальности и закономерности в образах и картинах, соответствовавших ступени общего развития и характеру сознания народных масс; эти поучения глубоко внедрились в народную толщу и дошли до нашего времени в виде былин, легенд, преданий, некоторых апокрифов, сказок и т. п. Но нашему интеллектуальному времени свойственны другие формы познания; оно зиждется не на картинных описаниях, но на интеллектуальных понятиях; духовный мир должен раскрываться человеческому сознанию не в картинно-драматических формах, но в виде Духовной Науки.

Эту Духовную Науку, открывающую каждому человеку путь познания, стремящийся привести духовное в человеке к духовному во вселенной 43, составной частью которой является Тайноведение, создал д-р Рудольф Штайнер. Труды его, охватывающие мир, известны в настоящее время сравнительно небольшому кругу его учеников и последователей; но число их непрерывно растет и будет возрастать с каждым годом, по мере проникновения в массу понимания целей, указанных Рудольфом Штайнером 43, и по мере углубления и расширения в человечестве сферы духовных исканий, неудовлетворенных и неудовлетворяемых современным рацио-материализмом. И те из нас, которые серьезно задумываются над значением происходящих в настоящее время событий, в частности — над занимающей центр общественного внимания трагической судьбой России, и ставят притом во главу угла не стремление выразить тем или иным способом свое личное отношение к происходящему, но желают добиться его понимания, — могут достигнуть этого лишь при помощи того же источника света, который так ярко освещает всю глубину духовной мудрости, заложенной в русских былинах.

БИБЛИОГРАФИЯ

1. В. Авенариус. «Книга былин». Москва. 1893.

2. В. Миллер. «Очерки русской народной словесности». Москва. 1897.

3. П. Рыбников. «Русския народныя песни». Москва, 1861.

4. «История русской литературы», под ред. Е. Аничкова, А. Бороздина и Д. Овсянико-Куликовскаго. Москва. 1908.

5. П. Полевой. «История русской словесности». Москва. 1900.

6. В. Миллер. «Ассирийския заклинания и русские народные заговоры».

7. И. Порфирьев. «История русской словесности». Казань. 1913.

8. И. Безсонов. «Калики-перехожие». Москва. 1,861.

9. О. Миллер. «Опыт историческаго обозрения русской народной словесности». Москва. 1897.

10. В. Халанский. «Великорусския былины киевскаго цикла». Варшава. 1885.

11. Ф. Буслаев. «Русская хрестоматия». Москва. 1888.

12. А. Пыпин. «История русской литературы». СПБ. 1898.

13. О. Миллер. «Илья Муромец и богатырство киевское». СПБ. 1869.

14. А. Афанасьев. «Поэтическия воззрения славян на природу», Москва. 1868.

15. Л. Майков. «0 былинах Владимирова цикла», СПБ. 1863.

16. В. Стасов. «Происхождение русских былин».

17. А. Брюкнер. Духовное развитие России в зеркале ее эпоса. Тюбинген. 1908.

18. А. Рембо. Русский эпос. Париж. 1876.

19. А. Гильфердинг. «Онежския былины». СПБ. 1893.

20. А. фон Рейнгольд. «История русской литературы». Лейпциг. 1886.

21. Д. Шеппинг. «Наши письменные источники о языческих богах русской мифологии». Воронеж. 1889.

22. «Русския народныя былины». СПБ. 1883.

23. А. Котляревский. Сочинения. СПБ. 1889.

24. Ф. Буслаев. «Русская народная Поэзия». СПБ. 1861.

25. Л. Ветухов. «Заговоры, заклинания, обереги и другие виды народнаго врачевания, основанные на вере в силу слова». Варшава. 1907.

26. А. Веселовский. «Южнорусския былины». СПБ. 1881.

27. Кирша Данилов. «Дрсвния российския стихотворения», Москва. 1878.

28. М. Сперанский. «История древне-русской литературы». Москва. 1921.

29. Б. Соколов, «О былинах, записанных в Саратовской губернии». Саратов. 1921.

30. А. Веселовский. «Розыскания в области русскаго духовнаго стиха». СПБ. 1889.

31. «Песни, собранный П. Киреевским». Москва, 1868.

32. А. Веселовский. Собрание сочинений. СПБ. 1913.

33. «Былины» под ред. А. Чудинова. СПБ. 1893.

34. А. Галахов. История русской словесности.

35. Г. Потанин. Восточный основы русскаго былиннаго эпоса.

36. Р. Штайнер. Очерк тайноведения. Дорнах. 1925. (Библ. № 13).

37. Р. Штайнер. Евангелие от Иоанна. Дорнах. 1928. (Библ. № 103).

38. Р. Штайнер. Мир, Земля и Человек. Дорнах. 1930. (Библ. № 105).

39. Р. Штайнер. Евангелие от Марка. Дорнах. 1930. (Библ. № 139).

40. Р. Штайнер. Переломные пункты духовной жизни. Дорнах.

1927. (Из библ. №№ 60 и 61).

41. Р. Штайнер. Евангелие от Иоанна в отношении к трем другим Евангелиям — особенно к Евангелию от Луки. Дорнах.

1928. (Библ. № 112).

42. Р. Штайнер. Египетские мифы и мистерии. Дорнах. 1931.

43. Д-р К. Унгер. «Что такое Антропософия?». Париж. 1932.

Биография

Ибн-Али-Бей (Давид В. Барлен)

Антропософ, прозаик. В эмиграции жил во Франции. Окончил Политехнический институт в Гренобле. В 1928–1935 в Париже читал лекции по проблемам антропософии в Русском антропософском кружке, Русской антропософской группе, Кружке молодых инженеров. Профессор. Опубликовал книгу прозы «Ачи и другие рассказы» (Париж, 1927) и труд «Русские былины в свете тайноведения» (Париж, 1932). Перевел Р. Штейнера «Задача духовного здания и здание его в Дорнахе».

Библиография издания

Барлен, Д. (Ибн-Али-Бей). Ачи и другие рассказы. Париж: издательство Я. Поволоцкого и Ко., 1927.

Ачи и другие рассказы

Давид Вениаминович Барленъ. Русскія былины въ свѣтѣ тайновѣдѣнія. Париж: Водолей, 1932.

Ачи и другие рассказы

В. Маричев. Ибн-Али-Бей «Иллюстрированное приложение к газете „Эхо“» 1925 г. № 2.

* * *

На обложке фрагмент картины: «Сампурии или заклинатели змей» Уильяма Тейлера.

Примечания

1

Санниази — нищенствующий монах-аскет.

2

Карма — судьба.

3

Майя — воспринимаемая нашими чувствами картина мира, не соответствующая истинному миру.

4

Чела — ученик.

5

Кали — супруга Шивы, является покровительницей гор. Калькутты (Кали-кутта).

6

Калихат — храм богини Кали у Калькутты.

7

См. «Библиография», № 42. В дальнейшем изложении цифры в тексте относятся к соответствующим номерам в «Библиографии».

8

Первый собиратель русских былин, известный под именем Кирши Данилова (вероятно, казак сибирский) жил, как некоторые думают, в начале XVIII века.

9

Этим термином В. Авенариус обозначает «вдохновенного носителя народной поэзии; рапсод — греческое название слагателей эпических песен, принятое во всех литературах».

10

«Русская сказки, содержащая древнейшие повествования о славных богатырях».

11

В дальнейшем также для краткости: 1) мифологическая, 2) историческая, 3) заимствований.

12

В другом месте предполагается, что дождевые тучи представлены в былинах в лице калик-перехожих.

13

Что горит без огня? — Заря.

14

Автор всецело берет на себя одного полную ответственность как за применение данного метода к русским былинам и за полученные результаты, так и за перевод с немецкого цитат и выдержек из трудов Р. Штейнера. — По приведенным ниже отрывкам, применительно к данной теме, невозможно, конечно, составить себе представления о Тайноведении в целом.

15

Из Тайноведения известно, что принадлежащая к нашей солнечной системе планета Сатурн образовалась в результате процесса, сходного, в известной мере, с таковым, имевшим место в эпоху древнего Сатурна. Этим объясняется то, что этой древней эпохе и современной планете присвоено одно название. Аналогичное замечание можно сделать по поводу древнего Солнца и древней Луны.

16

Физическое тело человека, как таковое, представляет собою труп, который, будучи предоставлен самому себе, распадается на составные элементы, под влиянием внешних законов и сил природы. При жизни оно пронизано жизненными силами, обусловливающими в нем возможность жизненных процессов и предохраняющих его от распадения. Этот комплекс жизненных сил носит в Тайноведении название жизненного или эфирного тела.

17

Физическое тело, пронизанное жизненными процессами (эфирным телом), характеризует, главным образом, современное растительное царство. Человеку (как и животному) доступен уже сложный комплекс ощущений, носящий в Тайноведении назв. ощущающегося или астрального тела. Кроме того, человек, в отличие от животного, обладает способностью самосознания, т. е. сознания своего индивидуального «Я» 36.

18

Вернее: нашу теперешнюю солнечную систему.

19

Здесь не место для доказательств того, что Тайноведение не противоречит основоположениям современной науки, но углубляет и дополняет их. Компетенция науки, вообще, ограничивается рамками описания и изучения наблюдаемой данности; неоднократные попытки её установить a priori принципиальную возможность или невозможность какого-либо явления, неизменно подчеркивали ея близорукость в этом отношении. — С другой стороны, данные Тайноведения неоднократно находили себе подтверждения со стороны науки и практической жизни.

20

Атлантида постепенно разрушалась под влиянием грандиозных воздушно-водных сейсмических катастроф. Окончательное исчезновение ея в водах современного Атлантического океана относится к X веку до Р. X.

21

К более отдаленным периодам атлантической эпохи могут быть отнесены богатыри Дунай Ивановичу Сухман и Колыван (былины нередко величают Святогора по отечеству Колывановичем). К сожалению, более детальное ознакомление с фигурами этих богатырей невозможно за недостатком места.

22

По приведенным здесь отрывкам, освещающим с известной точки зрения миссию Христа, применительно к пониманию былин, — нельзя, конечно, создать себе полного представления о Христософии в свете Тайноведения.

23

В этом смысле нужно понимать кн. Левит, XIX, 18: «Не имей злобы на сынов народа твоего; но люби ближнего твоего, как самого себя».

24

Мф. Х, 37.

25

Подобно этому, в образе гор отражаются представления о возвышенных сферах духовного мира. Не опустившись на твердую почву, Святогор жил в воздушно-водном окружении земли. Вместе с тем, сознание его находилось в духовном мире.

26

Приобретение подобных сил путем кровородственных браков невозможно уже в наше время.

27

В этом месте следует еще раз напомнить, что Илья Муромец является представителем русского народа.

28

Просьба Святогора, заключенная уже в гробу, рубить «вдоль по крышке по гробовой», указывает на то, что первые удары Ильи Муромца были сделаны поперек. Сочетание продольного обруча с поперечными дает очертание креста.

29

Илья Муромец получает заложенный в атлантическую эпоху зачаток человеческого «Я», чтобы одухотворить его, пронизать силами Христова импульса, высшего «Я». См. стр. 29.

30

К сожалению, более глубокое изучение деталей невозможно за недостатком места.

31

Потребление алкоголя усиливает процесс потускнения духовного мира для человеческого сознания.

32

Очень характерное место, ясно указывающее, насколько духовное зрение было уже атрофировано в то время.

33

См. А. Блок: «Этот Алатырь, Латырь или Алатр-камень, белый, горючий, светлый, синий, серебряный — светится в центре массы заклинаний и обладает чудодейственной силой. Лежит он на Море-Оксане, на острове Буяне…» 4. Автору посчастливилось установить, что в образе камня Алатыря, в былинах, сказках и т. п., отражаются высшие сферы духовного мира, отображающимся в мире физическом в виде дневного или ночного светила. «Остров Буян» — есть ничто иное, как круг зодиака, отображающий в физическом мире некоторым низшие сферы сверхчувственного мира (астральный план). «Море-Окиан» есть небесная — космическая ширь.

34

Затем в столь же плачевном виде появляются с аналогичными просьбами «мужички-птицеловщички» и «мужички-звероловшички»!

35

Тайноведение не разделяет взгляда, свойственного некоторым восточным школам, что процесс миростановления представляет собою цикл ритмических повторений, в виде постоянного возвращения к исходным точкам. — Внутренняя связь между будущим, настоящим и прошлым заключается в том, что импульсы, заложенные в виде нежных ростков в течение одного культурного периода, восходят, в виде зрелого плода, в соответственном родственном периоде.

Ачи и другие рассказы

Из этой схемы, указывающей последовательность культурных периодов в после-атлантическую эпоху, становится наглядной родственность третьего периода с пятым, второго — с шестым и первого — с седьмым. Но в каждом из последних периодов созревают ростки, заложенные в первых. Это — прохождение, аналогичных состояний, но на более высокой ступени.

Ачи и другие рассказы

home | Ачи и другие рассказы | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу