Book: История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов



История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Сьюзен Уайс Бауэр

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Посвящается Бену

Серия «История в одном томе»

Susan Wise Bauer


THE HISTORY OF THE MEDIEVAL WORLD

From the Conversion of Constantine to the First Crusade


Перевод с английского В. Гончарова


Серийное оформление и компьютерный дизайн В. Воронина

Печатается с разрешения издательства W.W. Norton & Company, Inc. и литературного агентства Andrew Nürnberg.

Благодарности

Моему редактору в издательстве «Нортон», Старлинг Лоуренс, которая первой предложила мне этот проект и поддерживала его профессиональными советами, подбадривала меня, а однажды убедила спуститься с лестницы и вернуться к рукописи. Также я не устаю благодарить Стар и Дженни за то, что каждый раз, когда я бываю в Нью-Йорке, они предоставляют мне место, где можно работать и думать.

Спасибо чудесному коллективу издательства «Нортон» за их профессионализм, преданность работе и – в первую очередь – за доброжелательность. Благодарю всех, кто был так добр и подбадривал меня, работая со мной над разными проектами; отдельная благодарность – Молли Мэй, Нидью Пэррис, Голде Рэйдемахер, Дозье Хэммонд, Эуджении Пакалик, Биллу Русину и Дженн Чан.

Я в неоплатном долгу перед библиотекарями и архивариусами моей родной библиотеки, библиотеки Свема при колледже Вильгельма и Марии. Спасибо также терпеливым сотрудникам библиотеки Олдермена при Вирджинском университете, читального зала Восточной Азии при Колумбийском университете и Лондонской библиотеки.

Также хочу выразить благодарность моему агенту, Ричарду Хэн-шоу, которому удавалось справляться со всё более сложными задачами.

Здесь, в Вирджинии, Сара Парк создавала удивительно сложные карты, на которых видна вся многоликость средневековых государств. Я благодарю её за терпеливое отношение к моим изменчивым нуждам. Внимательный к деталям Джастин Мур смог отловить удивительное количество ошибок, прежде чем они дошли до читателей; его умение проверять факты на достоверность до сих пор меня восхищает. (Все оставшиеся в книге ошибки – на моей совести).

Ким Нортон, Джеки Вайлет и Молли Бауэр вели мои дела в Пис-Хилл, принимали звонки и электронные письма и экспромтом отвечали на вопросы, давая мне возможность спокойно уехать и поработать. Сюзанна Хикс упорядочивала график моих поездок, и они протекали без запинки.

Чжэ Цюань, Кевин Стилли и Том Джексон читали ранние версии рукописи и делились со мной своими ценными мнениями. Джонатан Гандерлах проверил все узкие места, одновременно взяв на себя трудоемкий процесс получения разрешений на публикацию.

Мой корейский издатель, «Теори энд Праксис», принял в Корее меня с двумя старшими сыновьями, позволив мне заняться исследованием их корейской истории на месте. Искренне благодарю их за щедрое гостеприимство, как и Ей Лан Хан из Корейского Литературного агентства за ее неоценимую помощь и дружбу.

Борис Фишман присоединился к команде почти в конце проекта, когда мои нервы были на пределе – и совершил чудеса, распутывая остававшуюся неразбериху с разрешениями.

Мои родные и близкие не только пережили создание еще одной книги по мировой истории, но также сделали всё возможное, чтобы и я дожила до ее завершения. Спасибо Мэл Мур, Диане Уилер и Сьюзен Канингем за то, что я осталась (относительно) вменяемой. Боб и Хэзер Уайс взяли на себя бремя других моих публикаций, когда средневековье поглотило мою жизнь. Без моих родителей, Джея и Джесси Уайс, мой дом давно превратился бы в руины. Вырастая, мои дети – Кристофер, Бен, Дэн и Эмили стали моими соавторами, помогая маме делать работу. Я нечасто говорю им «спасибо», но сейчас я им благодарна.

Но более всего я признательна своему мужу Питеру, который поддерживает меня, давая мне возможность делать любимую работу и одновременно жить реальной жизнью.


Sumus exules, vivendi quam auditores.

(Мы изгнанники, но живем и дерзаем.)

Часть первая

Единство

Глава первая

Единая Империя, единый Бог

Между 312 и 330 годами император Константин I Великий властвует в Римской империи и прилагает усилия, чтобы упрочить фундамент христианской церкви.


Утром 29 октября 312 года римский военачальник Константин вошел во врата Рима во главе своей армии.

Ему было сорок лет, шесть из которых он боролся за корону императора. Менее суток назад он наконец победил правящего Римом 29-летнего Максенция в битве у Мильвийского моста[1]. Воины Константина пробили себе путь к Риму через мост, а побежденные сломали строй и бежали. Максенций утонул, утянутый на илистое дно реки весом собственного доспеха. Христианский историк Лактанций писал, что солдаты Константина вошли в Рим с символом Христа на каждом щите; римский[2] же писатель Зосима добавляет, что распухшую от воды голову Максенция несли надетой на копье. Константин выудил тело бывшего императора и обезглавил его.1

Константин вошел в императорский дворец, чтобы инвентаризировать свою новую империю. Первым делом он взялся за бывших пособников Максенция, сразу же отдав приказ о немедленных казнях – впрочем, в разумных масштабах: жертвами нового режима2 стали лишь «ближайшие друзья» Максенция. Константин уничтожил преторианскую гвардию – личную гвардию римских цезарей, поддерживавшую Максенция на троне. Кроме того, он упаковал голову Максенция и отправил ее на юг, в Северную Африку, в качестве послания тамошним сторонникам молодого правителя, показывая, что пришло время поменять союзников. Затем он взялся за соправителей бывшего императора.

Победа над Максенцием принесла ему корону – но не всю империю. Тридцатью годами ранее его предшественник Диоклетиан ввел должность соправителя для совместного управления обширными римскими владениями, и эта породило сложный порядок преемственности власти. Двое соправителей и поныне вели дела империи. Лициний происходил из семьи крестьян и сделал карьеру в армии; теперь он боролся за титул императора в центральной части империи, на восток от Паннонии и на запад от Черного моря. Максимин Даза, также крестьянин по рождению, правил на востоке, постоянно находясь под угрозой со стороны агрессивной Персидской империи[3].

Будучи идеалистом, Диоклетиан разработал систему, ограничивавшую возможность сосредоточения всей власти в одних руках. Но он не учел, сколь велика может быть жажда власти. Константин не желал делить свои полномочия с кем-либо, но был слишком умён, чтобы развязать сразу две войны. Он договорился с более могущественным Лицинием, чьи земли находились ближе, чем территории Максимина, и сделал его своим союзником. В свою очередь, почти шестидесятилетний Лициний должен был жениться на сводной сестре Константина, восемнадцатилетней Констанции.

Лициний с радостью откликнулся на предложение. В качестве первого шага навстречу будущему шурину он сошелся в бою с Максимином Дазой 13 апреля 313 года, через пол года после вступления Константина в Рим. В войске Лициния было менее 30 тысяч солдат, а Даза собрал 70-тысячную армию. Но, как и воины Константина, люди Лициния шли под знаменами христианского Бога. Эта идея вдохновляла солдат; поскольку Максимин Даза поклялся именем Юпитера вымести христианство из своих владений; присутствие христианских символов превратило борьбу за власть в священную войну.


Войска встретились в местности под скромным названием Кампус Серенус («Чистое поле»), за чертой города Адрианополя, и меньшая по численности армия Лициния победила армию Максимина. Даза бежал переодетым, но Лициний последовал за ним в его азиатские владения и наконец нагнал в городе Тарсе. Не видя возможности спастись, Максимин Даза принял яд. К несчастью, перед этим он съел обильный последний ужин, и это растянуло действие яда. Историк Лактанций пишет, что император умирал четыре дня:

«Действие яда было отторгнуто вследствие переполненности желудка, и он не мог подействовать сразу, но вверг его в длительный недуг, сходный с чумой, так что прежде чем испустить дух, он испытал разнообразные и жестокие страдания… От мучений столь тяжких он бился головой о стены, и глаза его вылезли из орбит. Только тогда, утратив зрение, он начал видеть Бога, осуждающего его, в сопровождении свиты, одетой в белое…. Затем, вопя так, как будто его жгли, он испустил свой нечестивый дух, приняв ужасную смерть».3

Но это была не последняя ужасная смерть. Лициний убил двух младших детей Максимина Дазы (обоим не было и девяти лет) и утопил их мать, а также приказал казнить трех других возможных кровных наследников восточного трона. Все они были детьми умерших императоров.

Константин счел благоразумным проигнорировать эту резню. Оба правителя встретились в Медиолануме (нынешний Милан), чтобы отпраздновать свадьбу Лициния и Констанции и узаконить христианство во всей империи. Это было необходимо, поскольку оба императора доказывали своё право на власть, прикрываясь именем Божьим.


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Римская и Персидская империи


На деле во всех частях империи, кроме востока, христианство было разрешено уже несколько лет. Однако официальный документ – Миланский эдикт – распространил покровительство христианству и на бывшие земли Максимина Дазы.

«Никому нельзя отказывать в возможности по велению сердца следовать соблюдаемой христианами вере, и отныне каждый из желающих соблюдать религию христиан может делать это свободно и беспрепятственно, без всякого для себя стеснения и затруднения… Другим также предоставлена, ради спокойствия нашего времени, подобная же полная свобода в соблюдении своей религии, так что каждый имеет право свободно избрать и почитать то, что ему угодно; это нами постановлено с тою целью, чтобы не казалось, что нами нанесен какой-либо ущерб какому бы то ни было культу или религии».

Имущество, ранее отнятое у христиан, следовало возвратить. Все христианские храмы отдавались во владения христианской церкви. «Да будет повеление наше выполнено, – говорилось в заключение эдикта, – дабы, как выше замечено, Божественное к нам благоволение, в столь великой мере уже испытанное нами, и впредь содействовало нашим успехам и благополучию державы».4

По заявлению Лактанция, Константин был слугой Божьим, а его враги были низвергнуты самим Божьим судом. Евсевий, христианский священник, написавший биографию Константина, разделял эту точку зрения: Константина он считал «возлюбленным чадом Божьим», несшим знание о Сыне Его народу Рима.5

Евсевий был другом Константина, а Лактанций преподавал риторику и чуть не умер от голода, пока Константин не нанял его придворным учителем и не изменил его судьбу. Но творения этих историков продиктованы не только желанием выслужиться перед императором. Оба понимали, возможно, даже раньше, чем к этому пониманию пришел Константин, что христианство – наилучшая для империи возможность выжить.

Константин смог возвыситься при наличии нескольких императоров; он уже избавился от двух соперников из трёх, а дни Лициния были сочтены. Но над империей нависла более серьезная угроза. Столетиями она была государством, провинции, округа и города которого придерживались собственных традиций, сохраняя свою идентичность. Таре был римским – но также и азиатским городом, где греческий звучал на улицах чаще латыни. Северная Африка была римской – но Карфаген являлся в первую очередь африканским городом, населенным африканцами[4]. Галлия принадлежала Риму – но германские племена, занявшие эти земли, говорили на своих языках и почитали своих богов. Римская империя позволяла людям это двойное гражданство – римское и другое, – но центробежная сила другого была столь сильна, что границы империи едва сдерживали его напор.

Константин украсил свои флаги крестом не затем, чтобы завоевать верность христиан. Как заметил русский историк А.А. Васильев, было бы смешно строить политическую стратегию на «одной десятой населения, в то время не принимавшей участия в политических делах».6 Константин не менял вероисповедания. Он продолжал чеканить на своих монетах изображения «Непобедимого солнца» – солярного божества; он до самой смерти оставался великим понтификом, верховным жрецом государственного культа Рима; он противился крещению вплоть до 336 года, когда понял, что умирает.7

Но в христианстве Константин видел новый удивительный способ познания мира, а в христианах – то, какими должны стать римляне, объединенные верностью чему-то большему, чем их народные обычаи, но не противоречащему им. Практически невозможно быть одновременно римлянином и вестготом, или же всем сердцем быть и римлянином, и африканцем. Христианином же можно быть, сохраняя своё национальное самосознание. Христианин мог быть и греком, и латинянином, и рабом, и свободным человеком, и евреем, и гоем. Христианство началось как религия без политической родины – а это означало, что его с легкостью могли принять в империи, которая периодически поглощала чужие родины. Внедрив христианство в Римскую империю, Константин мог объединить раздробленное государство именем Христа, которое могло помочь ему одержать победу там, где терпели поражения такие фигуры, как Цезарь и Август.

Намереваясь получить желаемое, Константин полагался не только на имя Христа. В 324 году Лициний предоставил ему чудесный повод для устранения соправителя: восточный властитель обвинил христиан своего двора в шпионаже на западного коллегу (а так оно, без сомнения, и было) и прогнал их вон. Константин немедля объявил, что Лициний преследует христиан – а это, согласно Миланскому эдикту, было противозаконно, – и двинул армию на восток.

Императоры встретились дважды: в первый раз в Адрианополе, где сам Лициний когда-то одержал победу над бывшим восточным императором Максимином Дазой, и – в последний раз – двумя месяцами спустя, 18 сентября, под Хрисополем. В этой финальной битве Лициний был полностью разгромлен и согласился сдаться.8 Константин пощадил его жизнь, поскольку за мужа вступилась Констанция; вместо казни Лициния выслали в Фессалоники.

Так Константин стал единоличным правителем Римской империи.

Первое, что он сделал в роли единого императора – постарался обеспечить единство христианской веры. Христианство послужило бы дурным подспорьем власти, если бы раскололось на враждующие фракции – а такая опасность существовала. Уже несколько лет подряд среди руководителей христианской церкви в разных частях империи споры о природе вочеловечивания Иисуса Христа велись во всё более резком тоне, и этот спор достиг своей пиковой точки[5].

С начала своего появления христианская церковь утверждала, что Иисус соединяет в себе и людскую, и божественную природы: фраза «Иисус есть Бог», как пишет Дж. И. Д. Келли, была самым ранним и основным символом веры в христианстве. Христос, если верить раннехристианским теологам, был «неделимым целым», «совершенным Богом и совершенным человеком».9 Это всё равно что наполнить бокал до краев одновременно двумя разными жидкостями. Христиане боролись с этим парадоксом с самого начала существования христианства. Игнатий Антиохийский, погибший на римской арене около 110 н. э., создал кафолическую доктрину христианства, сведя воедино несовместимые противоположности: «…есть только один целитель, телесный и духовный, рожденный и не рожденный, Бог во плоти, в смерти истинная жизнь, от Марии и от Бога, бестелесный в теле, бесстрастный в страстном теле, бессмертный в смертном теле, живой во тлении».10

Но другие голоса предлагали другие варианты. Уже во II веке эбиониты предположили, что Христос, в сущности, был человеком, а его «божественность» заключалась лишь в том, что он был избран стать еврейским Мессией. Друга ересь, известная как докетизм, переняла греческую идею о неотъемлемой нечистоте материи11 и настаивала на том, что Христос не мог по-настоящему воплотиться в бренном теле – он был духом, лишь кажущимся человеком. Гностики превзошли докетов: они верили, что бог-Христос и человек-Иисус заключили кратковременный союз, чтобы спасти человечество от нечестивой хватки материального мира[6]. А пока Константин и Лициний сражались за корону, христианский священик по имени Арий начал проповедовать еще одну доктрину: поскольку бог един, «до и после Бога нет и не было других богов, Бог всемогущ, Бог знает все, Бог всеблаг, Бог суверенен», то Сын Божий должен быть творением его. Возможно, он отличался от других творений – но не мог быть носителем божественной сути.12

Арий, служивший в египетском городе Александрии, собирал вокруг себя последователей, крайне досаждая местному епископу[7], который в итоге отлучил Ария от церкви. Это создало потенциально серьезный раскол, который мог отделить большое количество христиан от основной массы верующих. Константин, узнав о расколе, послал в Египет письмо, в котором настоятельно советовал двум спорщикам успокоиться и разобраться со своими разногласиями. Он написал: «Верните мне мои тихие дни, мои беззаботные ночи, и пусть жизнь отныне будет радовать меня покоем».13



Но ни епископ, ни Арий не собирались уступать, и Константин в отчаянии созвал совет руководителей церкви, чтобы обсудить этот вопрос. Сначала он хотел провести этот совет в городе Никомедии, но, когда епископы были уже в пути, в городе случилось сильное землетрясение. Многие дома были разрушены, сотни людей погибли на месте, огонь от очагов и жаровен перекинулся на сухие деревянные конструкции домов и распространялся так быстро, что вскоре город стал, по словам Созомена, «сплошной массой огня».14

Столь внезапное и разрушительное событие натолкнуло многих на мысль о том, что Бог недоволен грядущим советом, и епископы приостановили свое странствие, отправив императору: запрос: отменит ли он совет? Следует ли им продолжить путь?

Убежденный богословом Василием в том, что землетрясение было не карой Божьей, но попыткой дьявола помешать съезду священнослужителей и решению вопросов церкви, Константин ответил, что епископам следует направиться в Никею, куда они и прибыли поздней весной 325 года, готовые к переговорам.

Решение теологических вопросов на соборе не было для христианства чем-то новым. Еще со времен апостолов местные христианские общины считались лишь частями целого, а не отдельными объединениями. Но никогда прежде император, даже столь толерантно настроенный, не созывал представителей церкви, пользуясь собственными полномочиями.15 В 325 году в Никее христианская церковь и правительство Запада объединили усилия.

Можно удивляться, почему Константин, спокойно совмещавший веру в Аполлона и открытую декларацию христианства, столь беспокоился о точном определении божественности Христа. Скорее всего, его интерес в этом деле был не религиозным, а сугубо практическим: он не желал допустить раздробленности церкви. Раскол мог стать угрозой христианской модели общества, в которой Константин видел возможность удержания вместе разных групп людей под знаменем верности чему-то всеобъемлющему. Если это всеобъемлющее начало даст трещину, модель станет бесполезна для империи[8].

Возможно, этим и объясняется его решение выступить против арианства. Изучив настроения наиболее влиятельных церковников, император понял, что самые уважаемые епископы не согласны с верованиями Ария. Арианство создавало пантеон божеств с Богом-Отцом во главе и Богом-Сыном в роли демиурга, стоящего в небесной иерархии на ступеньку ниже. Таким образом, анафема была объявлена и иудейским корням христианства, и греческому платонизму, процветавшим почти во всей восточной части империи.

Под руководством влиятельнейших епископов и самого императора священнослужители, подталкиваемые к анти-арианству, составили формулу вероисповедания, почитаемую в христианской церкви до сих пор – Никейский символ веры, утверждавший христианскую веру

«во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца всех видимых и невидимых; И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия единородного, рожденного от Отца, то есть из сущности Отца, Бога от Бога, Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, не сотворенна, единосущна Отцу, Им же вся быша, яже на небеси и на земли».

Эта формула настаивала на божественной природе Христа, делая арианство неприемлемым для канона.


На этом документе стояла императорская печать. Поставив свой знак на христианстве, Константин изменил его. Необъяснимый мистический опыт Константина на Мульвийском мосту очень помог ему. Но необъяснимый опыт мало чем мог помочь при объединении людей во имя одной цели на долгое время – а империя в те дни держалась на тонкой паутине связей и нуждалась в христианской церкви для улучшения внутренней организованности, порядка и рациональности.

Христианам, в свою очередь, не было чуждо ничто человеческое – а Константин предлагал им печать имперской власти. Константин давал церкви все возможные преференции. Он признал христианских священнослужителей равными жрецам римской веры, избавил их от налогов и государственных обязанностей, которые могли помешать исполнению религиозного долга. Также он предписал, что любой человек может передать свою собственность церкви; по мнению Васильева, это сразу превратило «христианские общины» в «юридические лица».16

Еще плотнее связав свою власть с будущим церкви, император также начал возводить новый город, где с самого начала должны были стоять церкви, а не римские храмы. Константин принял официальное решение перенести столицу империи из Рима с его богами в старый Византий, прибрежный город, отстроенный по христианскому образцу и стоящий на пути в Черное море.17

Неожиданно понятие «христиане» стало чем-то большим, нежели религиозная принадлежность. Оно стало юридическим и политическим объединением граждан, – чем не было, когда Константин впервые решил выйти на бой под знаменами с крестом. Как и империя Константина, христианская церковь собиралась надолго задержаться на этой земле; как и Константин, она желала обезопасить своё будущее.

После осуждения на Никейском соборе Арий решил не испытывать судьбу и укрылся в Палестине, на далекой восточной окраине империи. Однако неожиданно родная сестра Константина стала поборницей доктрины Ария, не подчинившись приказу брата принять Никейский символ веры как единственный ортодоксально христианский.18

Возможно, поступая так, она руководствовалась обидой. Ведь в 325 году, через несколько месяцев после Никейского собора, Константин нарушил данное её мужу Лицинию обещание быть к нему милосердным и повесил его. Не желая оставлять живых претендентов на свой трон, Константин отправил на виселицу даже десятилетнего сына Констанции, собственного племянника.

Четыре года спустя он официально объявил Византий новой столицей – Новым Римом своей империи. Несмотря на протесты римлян, он снял памятники из великих городов старой империи – Рима, Афин, Александрии, Антиохии, Эфеса – и установил их среди новых церквей и улиц. Он приказал высокопоставленным римлянам переехать в новый город вместе с домочадцами, имуществом и титулами.19 Он создавал Рим заново таким, каким его видел, под сенью креста. Фигура Даниила во львиной яме – человека, столкнувшегося лицом к лицу со смертельной опасностью во имя своего Бога – украшала фонтаны на городских площадях; изображение Страстей Христовых, инкрустированное золотом и камнями, было размещено на фронтоне императороского дворца.20

К 330 году стремление Константина установить единую империю, единую правящую семью и единую религию возымело успех. Но пока Новый Рим праздновал, старый Рим кипел от негодования из-за утраты своего статуса. Кафолическая церковь, созданная Константином в Никее, держалась вместе лишь за счет тонкой нити императорского указа. Трое сыновей Константина не сводили глаз с империи отца – и ждали его смерти.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ I

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава вторая

В поисках Небесного мандата

Между 313 и 402 годами династия Цзинь настойчиво стремится удержать Небесный мандат, а варвары с севера пытаются завладеть им


В то время как Константин объединял свои земли на западе, на востоке распадалось государство Цзинь. Его император, Цзинь Хуай-ди, был захвачен в плен и вынужден прислуживать своим захватчикам. В 313 году, двадцати шести лет от роду, он наливал вино своим хозяевам на их варварском празднестве, и жизнь его висела на волоске[9].

Государство Цзинь было молодо, ему едва исполнилось пятьдесят лет. В течение столетий старая династия Хань объединяла китайские провинции в единое простирающееся во все стороны целое. Это был восточный аналог Римской империи. Но в 220 году н. э. старая династия пала вследствие мятежа и смуты. Империя распалась натрое, и три царства – Цао-Вэй, Шу-Хань и Дун-У («Троецарствие») – переняли наследие Хань. Но между ними шла постоянная борьба за власть, а границы их были нестабильны и крайне изменчивы.


Самым северным государством Троецарствия, Цао-Вэй, управляли военачальники. Правители, сидевшие на троне Цао-Вэй, были молоды, их было легко запугать, и они делали всё, что им скажут. В 265 году 29-летний генерал Сыма Янь решил заполучить корону Цао-Вэй. Всю жизнь он смотрел на то, как множество людей дергает за ниточки правителя-марионетку. Командующие армией Цао-Вэй, включая его отца и деда, уже захватили соседнее царство, Шу-Хань, сократив количество царств до двух. Теперь Цао-Вэй доминировало на севере, но его диктатор все еще оставался некоронованным.

В отличие от своих предшественников, Сыма Янь не собирался удовлетвориться карьерой кукловода. Он уже имел власть, но ему хотелось стать законным властителем, чтобы титул подкрепил силу меча.

Согласно «Троецарствию», наиболее известной хронике времен после падения династии Хань, Сыма Янь опоясался мечом и пошел на встречу с императором – юным Цао Хуаном (он же Вэй Юань-ди), внуком основателя государства.

– Чьими усилиями государство Цао-Вэй сохранило целостность? – спросил он, на что молодой император, осознав, что его зал для аудиенций полон сторонников Сыма Яня, ответил:

– Мы всем обязаны твоему отцу и деду.

– В таком случае, – сказал Сыма Янь, – понятно, что вы не можете защитить государство самостоятельно, а потому должны уйти и назначить на своё место того, кто сможет.

Возразить осмелился лишь один придворный; как только он замолчал, сторонники Сыма Яня избили его до смерти.

«Троецарствие» – это роман, хроника полная вымыслов и бесшабашных выходок, написанная многие столетия спустя. Однако хроника эта отражает реальные события, сопутствовавшие восхождению династии Цзинь. Цао Хуан согласился уступить Сыма Яню, и тот воздвиг башню для церемонии отречения. Был проведен тщательно подготовленный формальный обряд, в процессе которого Цао Хуан поднялся на башню с императорской печатью в руках, передал её сопернику и спустился на землю обычным человеком.

В тот день все чиновники страны вновь распростерлись перед алтарем, чтобы принять это отречение, и громко воскликнули: «Да здравствует новый император!»1

Церемония сделала Сыма Яня законным правителем, посланным богами императором, носителем Небесного мандата. Цао Хуан, лишившись мандата, зажил обычной жизнью. Он тихо скончался через несколько лет.

Сыма Янь взял императорское имя Цзинь У-ди и стал основателем новой династии, Цзинь. К 276 году он настолько уверился в своей власти над империей, что начал захватническую кампанию против оставшегося царства, Дун-У.

Силы царства Дун-У истощались, поскольку его правитель был неразумен, а с годами стал нестерпимо жестоким. Его любимой игрой было пригласить во дворец на пир множество чиновников и напоить их – а у дверей поставить евнухов, которые всё записывали за придворными. На следующее утро он собирал несчастных чиновников, мучимых похмельем, в зале для аудиенций и наказывал их за каждое неосторожное слово.2 Когда войска Цзинь подошли к столице царства Дун-У, Цзянь-Е, – местные жители были готовы радостно приветствовать завоевателей.

Эта история, взятая из официальных хроник династии Цзинь, возможно, говорит нам больше о самом Цзинь У-ди, нежели о его противнике. У-ди, отчаянно жаждавший быть законным правителем, знал историю. Он был в курсе, что в течение тысячелетий династии поднимались в добродетели и нисходили в пороке. Императоры правили по воле Неба, но, если они становились деспотичными и безнравственными, воля Неба порождала другую династию, чтобы та заняла их место. У-ди хотел, чтобы не столько сила, сколько закон помог ему править в царстве У.


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Троецарствие


Но всё же в город его провела именно сила. Войска Цзинь, планируя сделать последний переход до Цзянь-Е по реке, обнаружили, что их путь преграждают железные цепи. Тогда они отправили по реке к этой преграде горящие плоты, связанные из просмоленных бревен. Цепи расплавились и порвались – и солдаты Цзинь наводнили Цзянь-Е.3 Деспотичный правитель сдался. Эпоха Троецарствия подошла к концу, к 280 году весь Китай был объединен под эгидой династии Цзинь.4

Эта империя едва просуществовала полвека.

Цзинь У-ди умер в 290 году, оставив трон в наследство старшему из сыновей, которого подданные с отвращением называли «даже не полудурок». Еще неразумнее было то, что он оставил в живых остальных сыновей, которых набралось двадцать четыре (поскольку чрезмерно увлекался общением с женами и наложницами), и каждому из них пожаловал тот или иной титул.5 Не удивительно, что тотчас же вспыхнула война. Жена, тесть, названный дедушка, дядья, двоюродные и родные браться – все стремились контролировать недоумка, сидевшего на троне.

Хаос, поглотивший империю Цзинь с 291 по 306 год, позже стал известен как Война восьми князей. Хотя за власть боролось значительно больше августейших родственников императора, лишь восемь из них добились должности регентов при сущеглупом императоре, фактически передававшей корону в их руки.

Среди этого хаоса сам император дожил до 306 года. В конце концов неизвестный наемный убийца оборвал его ничтожную жизнь с помощью тарелки с отравленными пирожными.6

После его смерти фракция, поддерживавшая его самого младшего сводного брата, смогла короновать своего кандидата. Новый император, Хуай-ди, начитанный, образованный и разумный молодой человек, не намеревался потакать своим страстям и устанавливать тиранию. Но он оказался в суровых условиях. Война восьми князей источила его империю до чрезвычайной хрупкости, а всевозможные претенденты на трон всё еще крутились неподалеку, и за их спинами стояли личные армии. Имелась также угроза с севера, где объединение крохотных государств, управляемых военачальниками, смогло завоевать крупную соседнюю страну. Китайцы Юга именовали этот конгломерат «Шестнадцатью варварскими царствами», хотя количество стран в нем постоянно менялось.

В итоге одно из варварских царств, Северная Хань, уничтожило истерзанную империю Цзинь. Войска Северной Хань упорно двигались на юг, разграбляя земли Цзинь. К 311 году они подошли под стены столицы Цзинь, города Лоян. Измученный гражданской войной Лоян не был готов противостоять захватчикам. За пределами городских стен воины Цзинь с десяток раз сходились в отчаянном бою с воинами Северной Хань – но в городе люди умирали от голода, и в итоге городские ворота были, открыты.

Цзинь Хуай-ди бежал в надежде найти убежище в городе Сиань, но был пойман по дороге и в качестве военнопленного доставлен в новую столицу разросшейся Северной Хань, город Пинъян.7

Там Лю Цун, правитель Северной Хань, одел его в одежды раба и заставил прислуживать и подносить вино на царских пиршествах. Хуай-ди провел два горьких года в положении раба, но гостей дворца шокировало то, что человек, владевший Небесным мандатом, вынужден прислуживать. Правда, мандат этот достался ему путём силы и интриг, но это не имело значения: осененность волей Небес все еще оправдывала его. При дворе Лю Цуна ширилось мнение, что Цзинь Хуай-ди нужно освободить. В ответ Лю Цун, уже доказавший, что его меч сильнее мандата Хуай-ди, просто казнил императора Цзинь.8 Три года спустя он двинулся на Сиань, где собрались уцелевшие придворные династии Цзинь, и захватил его.

Так закончилось короткое владычество Цзинь. Но сама династия Цзинь выжила. Сыма Жуй, еще один отпрыск рода Цзинь, командовал сильным орядом Цзинь, размещенным в городе Цзянкан. Он был самым могущественным их всех полководцев империи, и после гибели императора Цзинь солдаты провозгласили его императором. Он взял императорское имя Цзинь Юань-ди. Хотя правление самого Сыма Жуя оказалось недолгим, его сын и внуки создали непрерывную родовую линию императоров, правивших из Цзянкана сильно усохшими юго-восточными территориями[10].

Ни Северная Хань, ни другие варварские государства не пытались добить династию Цзинь – возможно, потому, что земли на юг от Янцзы не были пригодны для верховой езды (любимый способ передвижения северян, унаследованный ими от предков-кочевников). По мнению же людей Цзинь, отныне границу между настоящим Китаем и северными варварскими землями отмечала река.

Хотя история империи Цзинь была коротка, её императоры пытались доказать, что Небесный мандат принадлежит им, тщательно поддерживая огонь в очаге древней китайской цивилизации. Этикет при цзянканском дворе строился на традициях народа Хань. Были восстановлены обычаи предков, сошедшие на нет в хаосе гражданской войны. В фаворе оказались философы, проповедовавшие конфуцианство и традиционно учившие, что просветленным станет тот, кто осознал свои обязанности и достойно их выполняет. По словам Конфуция, добродетельный правитель будет завоевывать всё больше власти над своим народом – а власть морали, как учил Конфуций, будет, как ветер, разлетаться от благочестивого правителя, склоняя его подданных в смирении, как ветер клонит травы.


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Династия Цзинь




В соответствии с этими поучениями правители Восточной Цзинь стремились жить праведно и чтить древние ритуалы. «Если править людьми при помощи добродетели, – утверждали «Аналекты» Конфуция[11], – и поддерживать порядок при помощи ритуалов, люди… изменятся».9 Вера в то, что благочестивое правительство будет всегда побеждать, поддерживала двор Цзинь даже после победы северных варваров.

Само определение «варвар» было относительным. Чем сильнее представители Цзинь пытались обособиться от нецивилизованных северных народов, тем сильнее эти дикие воины стремились стать похожими на представителей Цзинь.

Во второй половине IV века самым амбициозным из северных варваров был Фу Цзянь II, император Ранней Цинь. Фу Цзянь II хотел стать истинным китайцем. Он основал в своем государстве конфуцианские школы и реформировал правительство по китайским законам. Его столицей был древний китайский город Чанъань, а его главный министр, безжалостный Ван Мэн, был китайцем.10

Унаследовав трон в Чанъане в 357 году, Фу Цзянь II тут же начал последовательные действия против соседей из других Шестнадцати царств. После двадцати лет борьбы он захватил их почти все, практически объединив север Китая под единой властью; он намеревался также поглотить и Цзинь.

В 378 году армия северян вышла из Чанъаня и двинулась к границам государства Цзинь. Император Цзинь, Сяо У-ди, оказал сопротивление, но постепенно в течение нескольких лет по одному потерял все свои приграничные города. В 382 году Фу Цзянь II был уже готов нанести из Чанъаня решающий удар. Он выступил на юг с войском колоссальных размеров – если верить летописям тех дней, в нём было 600 000 пехотинцев и 270 000 конников; в любом случае эта историческая гипербола указывает на армию небывалых размеров.11

Правитель Цзинь, Сяо У-ди, повел на север значительно уступавшую в размерах армию, собираясь отчаянно защищать сердце своей страны. Армии столкнулись на ныне высохшей реке Фэй-шуй в легендарной битве, ставшей одной из самых известных в китайской истории. «Мертвых было так много, – пишет одна из хроник, – что павшие служили подушками друг другу».12

К взаимному изумлению обоих правителей, победила меньшая армия Цзинь. Это поражение положило конец попыткам Фу Цзя-ня II воссоединить Китай. Ему так и не удалось переделать свое государство на китайский манер, оно держалось лишь благодаря мечу. Каждая завоевательная кампания все больше истощала страну. «Вы вели так много войн, – сказал императору один из его советников перед вторжением в земли Цзинь, – что ваши люди недовольны; им противны даже мысли о борьбе». После того, как Фу Цзянь II впервые потерпел поражение, он стал терять захваченные территории из-за бунтов и мятежей. Через два года после поражения на реке Фэйшуй он был задушен одним из собственных подчиненных.13

Убийцу звали Тоба Гуй. Как и Фу Цзянь, он был северянином. Его предки были кочевниками из племени сяньбэй. Само имя Тоба свидетельствовало о его «варварском» происхождении. Его родное государство, Дай, было завоевано Фу Цзянем II десятью годами ранее; дед его был местным князем, пока Фу Цзянь II не сделал Дай частью своей, в то время разраставшейся, северной империи.

Теперь Тоба Гуй провозгласил независимость Дай. Он сменил название страны с Дай на китайское Бэй Вэй[12], а вместо родового имени Тоба взял китайское имя Юань. Обзаведясь китайскими регалиями, он начал собственную кампанию по завоеванию и объединению севера.

А тем временем армия Цзинь на своих границах столкнулась с еще одним вызовом. Около 400 года разбойник по имени Сунь Энь начал набирать команду из моряков и рыбаков, живших на побережье.14 В течение двух лет этот пиратский флот бороздил прибрежные воды, нападая и грабя, чем заработал себе среди населения побережья имя «армии демонов». Император Цзинь возложил задачу уничтожения пиратов на своих военачальников, которым в 402 году удалось-таки разбить «армию демонов», но в процессе подавления мятежа военачальники получали всё больше власти.

Ослабление трона Восточной Цзинь, возрастающий уровень хаоса на северных границах и непрерывная смена власти на севере… Китай находился в состоянии постоянных перемен. Начало набирать силы монашеское движение, последователи которого демонстрировали отстраненность от царивших вокруг беспорядков.

Движение это восходило к самому Будде; считалось, что именно он создал первую общину монахов, отринувших то, что мешало их «пути к внутреннему совершенствованию».15 В начале V века монашество в основном сосредотачивалось вокруг нового культа Амитабхи. К 402 году два почитаемых ученых мужа – китайский философ Хунь-юань и индийский монах Кумараджива – уже широко распространили учение о Будде Амитабхе, «Безграничном Свете», что жил в Западном раю, в земле счастья, «в неоскверненном царстве, где возродятся все, кто верил в Будду».16

По сравнению с неопределенным и неприглядным настоящим Западный рай казался особенно чудесным. Он находился в стороне от воюющих северных государств и распадающейся Цзинь; монашеские общины, которые стали появляться в начале V века, старались отгородиться от всякой придворной политики. Вступить в монашескую общину означало отречься от мирской жизни, отдать всё своё личное имущество, отбросить все социальные связи, интересы и амбиции, соединяющие человека с культурой, обществом или государством за пределами монастыря. Но монастыри также представляли собой и убежище. Можно было не стремиться к самосовершенствованию – но обрести мир.

Последователи культа Амитабхи не имели ничего общего с мирской властью; сам Хуэй-юань редко покидал пределы монастыря – и его ученики разделяли с ним это бегство от внешнего мира.17 Их обычаи в корне отличались от обычаев христиан на Западе. Христианство начало служить нуждам императора. Но в стране Цзинь Хуэй-юань добился того, что буддийские монахи были избавлены от требования кланяться императору. Они избрали бытие в другой реальности, где ни северные битвы, ни южные войны не имели никакого значения.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ II

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава третья

Империя Мудрости

Между 319 и 415 годами династия Гупта превращает Индию в империю и дает вторую жизнь санскриту, дабы на нем воспевалось ее величие.


Пока правители Цзинь пытались восстановить своё государство на значительно уменьшившихся землях, а Константин управлял страной из нового города у Черного моря, Индия сама являлась морем войн между мелкими царствами и дикими племенами. Никакая религия или идея, ни один правитель не были в состоянии объединить эту мозаику из крошечных государств. Маурья, последняя династия, подчинившая себе большую часть полуострова, давно канула в Лету. Север Индии многократно завоёвывали чужеземцы – греки, жители Центральной Азии и парфяне.1

Целостность государства несколько дольше продержалась на юге, где династия Сатавахана контролировала Декан – пустынные земли на юг от реки Нарбада. К третьему веку государство Сатавахана также погибло, и на их место пришел целый ряд сражающихся за власть династий. Еще южнее относительно долго правила династия Калабхра, свыше трехсот лет удерживая власть в своих руках и подчинив себе весь южный край полуострова. Однако от этого царства не осталось ничего, кроме немногих надписей – никакой задокументированной истории. В остальных частях Индии мелкие государства теснились плечом к плечу, не совершая попыток заполучить больше земель, чем есть у соседа.2

В 319 году мелкий царек одного из множества подобных государств передал трон своему сыну. Нам известно имя отца – Гха-токача, но не вполне ясно, где находились его земли – возможно, в древней стране Магадха, в устье реки Ганг, либо чуть дальше на запад.

Единственным и главным достижением Гхатокачи было заключение брака между его сыном Чандрагуптой и принцессой из рода Ликчави, некогда правившего собственным небольшим государством и до сих пор контролировавшего земли к северу от владений Гхатокачи.3 Поэтому когда в 319 году Чандрагупта унаследовал трон отца, его владения оказались больше, нежели у прочих мелких царьков Индии – у него было не только собственное государство, но и союз с семьей супруги. Этого оказалось достаточно. Он начал войну и в следующие несколько лет прошел по Магадхе с боем через древние страны Косол и Ватса, создав небольшую империю со столицей на берегу Ганга. В награду за это он сам пожаловал себе титул maharajadhiraja – «Великий властитель над властителями», хотя эта формулировка несколько опережала реальные события.4

В 335 году Чандрагупта умер, и корона перешла к его сыну Самудрагупте. Под управлением Самудрагупты эта маленькая империя достигла того критического размера, который был необходим, чтобы попытаться расширить пределы ее власти на все земли Индии. За сорок пять лет своего правления Самудрагупта значительно увеличил владения, доставшиеся ему от отца, включив в своё царство почти все течение Ганга. Также он организовал военные походы на юг, в страны династий, еще не вошедших в полную силу. Эти династии (Паллава на юго-восточном побережье, Сатавахана в Декане, Вакатака на западе) были недостаточно сильны, чтобы дать отпор Самудрагупте, и одна за другой были вынуждены становиться его вассалами.

Правя из своей столицы Паталипутры, стоявшей там, где Ганг разбивается на рукава, Самудрагупта высек имена завоеванных им стран на одной из древних каменных колонн, установленных в прежние времена самим Ашокой Великим. Ашока поставил такие колонны по всей своей империи; на них были выбиты списки законов, позднее известных как «надписи Ашоки». Самудрагупта увековечил свои победы поверх слов Ашоки.

Самудрагупта явно нуждался в связи со славным прошлым. Он столкнулся со сложнейшей задачей – удержать обширную империю, населенную множеством мелких военачальников, царей и племенных вождей, упрямо державшихся за свою власть, свои родословные и свои национальные особенности. Константин пытался справиться с аналогичной проблемой, собрав свою империю воедино под знаком креста. Самудрагупта же разработал двухуровневую стратегию. Во-первых, он не настаивал на той степени власти и контроля, которой жаждал Константин. Он назвал себя «завоевателем четверти мира»5, – но чем ярче хвастовство, тем бледнее правда. Самудрагупта и вправду правил большими территориями, нежели владел до него любой индийский правитель – но он не был властелином в своей империи. Большинство «завоеванных» земель не подчиялись непосредственно ему: на севере и западе он выбивал дань из покоренных правителей, а после отзывал армии, позволяя местным царям и дальше править на своих землях, лишь номинально признав его владычество. Он даже не пытался подчинить наиболее упрямых полководцев независимых стран, например, завоевать земли племени Шака в Западной Индии, которыми владели потомки скифов, кочевых племен с северных берегов Черного моря.

Земель, на которых Самудрагупта имел полную власть, было совсем немного – при том, что его государство в самом деле являлось самым крупным со времен падения империи Маурья четырьмя столетиями ранее. Но в дни правления самого могущественного царя этой династии, Ашоки Великого, Маурьи контролировали почти весь полуостров. В противоположность этому империя Самудрагупты, занимавшая едва ли пятую часть земель на юг от Гималаев, представляла лишь бледную тень былой славы.

Однако когда Самудрагупта посчитал данников – соседние государства, согласившиеся ежегодно откупаться от него, – частью своих владений, его царство выросло втрое. Поэтому он решил не замечать разницы между понятиями «империя» и «страна, собирающая дань». Он счел, что покорил своих южных и западных соседей. Если бы Индии грозило чужеземное вторжение, такая империя, скорее всего, быстро развалилась бы. Но под защитой северных гор Самудрагупта мог позволить себе роскошь не держать завоеванные земли в кулаке. Он мог называться «императором» и не иметь из-за этого никаких проблем.

Под властью Гуптов в Индии настали времена, которые иногда называют золотой, а иногда – классической эпохой индийской цивилизации. Это название отсылает нас ко второму пункту стратегии Самудрагупты, частью которой были уже упомянутые древние колонны Ашоки Великого: царь сознательно использовал ностальгию по прошлому, пытаясь построить на этом основу притяжения между разными концами империи.

Правители династии Гуптов и раньше уже обращались к прошлому для подкрепления своей власти. В десятилетия, предшествовавшие правлению Самудрагупты, древний язык санскрит находил всё более широкое применение у философов, придворных, правительства и даже в сфере экономики. Санскрит появился в Индии давно – он просочился через горы от воинственных центральноазиатских племен, проникших на полуостров (их сородичи отправились на восток, в Персию, и стали персами)[13]. Как это случается с языками, санскрит видоизменился и смешался с другими наречиями, став родоначальником «бытовых языков», таких как магадхи и пали. Оба эти языка относятся к так называемым пракритам, или «простым наречиям».6 Но давно изменившийся язык неожиданно вернулся в своей изначальной архаической форме. К 300 году н. э. санскрит стал всеобщим языком письменности; во времена завоеваний Самудрагупты санскритом пользовались придворные, он был почитаем философами и учеными.7 Индуистские писания (Пураны), своды законов, эпические произведения «Рамаяна» и «Махабхарата» – все они были написаны на санскрите.

Хранителями санскрита были брахманы, образованные жрецы-индуисты, высший класс общества империи Гуптов. Буддизм также бытовал в Индии: буддисты ставили памятники и рыли пещеры, оставляя свой след на индийских ландшафтах. Но преобладание санскрита указывает на то, что брахманы обретались на вершине мира – по крайней мере, в Северной Индии.

Здесь важно объяснить, почему эпоха правления Гуптов, начавшаяся при Чандрагупте и достигшая пика при Самудрагупте, столь часто называется «золотой эрой» и «классическим периодом» индийской культуры. Ромила Тапар указывает, что использование обоих понятий одновременно представляется сомнительным, так как каждое из них имеет свое историческое определение. «Золотая эра» наступает, когда «буквально каждое проявление жизни достигает вершины совершенства», а «классический период» означает определенный уровень, после которого культура идет на спад. Чтобы подтвердить ту или иную из этих характеристик прошедшей эпохи, нужно, чтобы историки дали определение понятиям «совершенство» и «высота». Индуистские хронисты называли тот период временем расцвета индуизма и санскрита. Так что в этом смысле действительно была золотой.8

По сути, сами Гупты были не совсем индуистами – этот термин описывает более позднюю и сильно усовершенствованную систему мировоззрений. Они строили индуистские храмы и писали на санскрите, но также возводили буддийские ступы и поддерживали буддийские монастыри. Индуизм и буддизм, два религиозных учения, еще не враждовали, и Самудрагупта, довольствуясь номинальной властью над приграничными землями, политически не нуждался в жестком насаждении единственно верной религии.

Но официальные тексты двора Гуптов писались на санскрите, и Самудрагупта, проводивший индуистские обряды в походах, в ознаменование победы, использовал их в качестве элемента власти. Ему пригодилась связь своего правления и славного прошлого страны – известного, чтимого, победоносного. Правление Самудрагупты было отмечено ностальгией и консервативностью.

Как и многие ностальгические консервативные периоды, этот период был основан на полном непонимании прошлого. Обратим внимание на надписи, прославляющие его победы. Завоевания Ашоки невероятно расширили границы империи Маурьев, но во время его военных кампаний погибли сотни тысяч людей (особенно на юге) – и, как только государство стало стабильным, царя начали мучить угрызения совести и сожаление. Отрешившись от войны и побед, он провел оставшиеся дни своего правления, стремясь к добродетели и праведности. В качестве покаяния он поставил колонны по всей своей земле, написав на них: «Захват ещё не покорённой страны неизбежно сопровождается убийством, гибелью или угоном людей. И от этого терзают любимца богов печаль, горестные и тяжелые мысли».9

Самудрагупта тоже хотел стать великим правителем. Он надеялся встать в один ряд с Ашокой-завоевателем, отмечая собственные достижения рядом с победами императора династии Маурьев. Но похоже, что он использовал эти колонны, не вчитываясь в слабый след уже написанных на них слов. Неосознанно он записал свои триумфы и победы рядом с сожалениями и раскаяньем Ашоки.10


После смерти Самудрагупты примерно между 375 и 380 годами последовала краткая борьба за власть. Монеты того периода свидетельствуют, что нормальный порядок наследования титула от отца к сыну был нарушен появлением совсем другого царского имени – некоего принца Рамагупты. Двумя столетиями позже в пьесе «Деви Чандра Гупта» (от которой сохранилось лишь несколько абзацев) было высказано предположение, что Рамагупта задумал убить своего младшего брата Чандрагупту, названного так в честь основателя государства. Юный Чандрагупта произвел смелую атаку на врага – народ Шака на западе. Он проник ко двору правителя Шака в женском платье и убил его. Из-за этого он стал столь популярен в своей стране, что Рамагупта решил избавиться от него. Раскрыв заговор, Чандрагупта ворвался во дворец, вступил с братом в схватку и убил его в пылу борьбы.11


Так или иначе, но в 380 году Чандрагупта стал царем Чандрагуптой II. Через восемь лет после восхождения на престол он добавил страну Шака в список тех, кто платил дань династии Гуп-тов. Как и его прадед, он устроил династический брак своей дочери Прабхавати с выходцем из Вакатака, мелкого царского рода западного Декана. Такая стратегия привела к частичному вливанию династии Вакатака в империю Гуптов: муж Прабхавати умер вскоре после брака, и она стала регентшей и царицей, правившей землями Вакатака под руководством отца. Став властелином еще двух индийских стран, Чандрагупта II ознаменовал это, присвоив себе имя «Викрамадитья» – «сын доблести».12


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Эпоха Гуптов


Как и его отец, Чандрагупта II никогда не пытался добиться чего-то большего, чем номинальная власть над приграничными территориями своей империи. Как и отец, он отказался сделать индуизм единственной религией. Китайский монах Фа-сянь, путешествуя в поисках буддийских рукописей для своего монастыря, прибыл в Индию между 400 и 412 годами. Его изумили мир и процветание, которые принесла эта политика толерантности:

«Люди многочисленны и счастливы; им не нужно записывать [т. е. регистрировать] своих домочадцев и владения, вступать в магистрат и следовать его правилам; лишь те, кто возделывает царские земли, должны отдавать в казну [часть] зерна. Если они хотят уйти – они уходят; если хотят остаться – остаются. Царь правит, не рубя голов и не назначая других телесных наказаний. С преступников взимают штрафы – мелкие или крупные, в зависимости от условий [каждого преступления]. Даже тем, кто многократно был пойман на разжигании бунта, всего лишь отрубают правую руку. Личная охрана и слуги царя получают жалование. По всей стране никто не убивает живых существ, не пьет хмельных зелий, не ест лук и чеснок».

Попав в Паталипутру, столицу Гуптов, он был еще более впечатлен зажиточностью и духовностью её жителей: «Местные жители богатеют и процветают, – писал монах, – и соревнуются друг с другом в доброжелательности и благочестии». Сам город, где располагался дворец Чандрагупты II, Фа-сянь назвал «городом, где правил царь Ашока», и высоко отзывался о царе – ибо Чандрагупта II занимал относительно буддизма ту же позицию, что и древний правитель: «Закон Будды чтили повсеместно, и последователи других конфессий никак и ничем не могли обидеть монаха».13 Чандрагупту II, как и его отца, ассоциировали со славным и частично мифологизированным прошлым.

Чандрагупта II правил почти сорок лет. После смерти в 415 году он стал легендой: мудрый Викрамадитья, центральная фигура героических преданий и мифов. После него осталась империя. По сути, она была немногим больше владений Самудрагупты, но имела номинальную власть над юго-востоком, западом и севером Индии, – то есть контролировала весь полуостров за исключением юго-западной его части. То была империя, в которой не прибегали к жесткому контролю, не насаждали единой религии и не требовали верности – империя мудрости.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ III

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава четвертая

Персидская угроза

Между 325 и 361 годами царь Персии Шапур II бросает вызов Римской империи, Константин планирует первый поход против неверных, а его наследники сражаются друг с другом за власть.


Перенеся столицу на восток, Константин столкнулся лицом к лицу с самым опасным врагом – царем Персии.

Шапур II стал царем еще в материнской утробе. Его отец, Ормиз II, умер за месяц до рождения Шапура, после чего персидская знать и жрецы государственной религии, зороастризма, короновали живот беременной царицы. До того, как Шапуру II исполнилось шестнадцать, и его самого, и империю контролировали регенты, заинтересованные более приумножением собственной власти, нежели благом Персии. Поэтому во время прихода Константина к власти Персия не была готова вести захватническую войну.

На деле стране приходилось самой обороняться против захватчиков с юга: это были кочевые племена арабов, не имевшие своих царей и жившие на Аравийском полуострове веками. Теперь они пришли на север из-за истощения своих водных источников. По словам арабского историка ат-Табари, условия их родных земель были столь жестоки, что арабы были «самым нуждающимся из народов», а их набеги причиняли всё больше беспокойства соседям: «Они хватали скот у людей, – пишет ат-Табари, – отбирали их возделанные земли и имущество, совершали множество разрушений… никто из персов не мог противостоять им – ведь они возложили царскую корону на чело младенца»1

Так продолжалось, пока Шапур не достиг статуса совершеннолетнего – а это случилось довольно рано. В 325 году он заявил своем военачальникам, что теперь сам будет руководить военными силами империи. Он выбрал тысячу конников в качестве ударной силы против арабских захватчиков и лично повел их в бой. «Он повел их вперед, – сообщает ат-Табари, – и налетел на тех арабов, которые считали Фарс своим пастбищем… он учинил среди них большую резню, [одних] заключил в тяжелейшее рабство, других обрек на изгнание». Царь стал преследовать арабов, направив флот через Персидский залив в Бахрейн. Флот причалил к берегам восточной Аравии и пролил «столько арабской крови, что она лилась как бурная река, из-за ливней вышедшая из русла».2 Его войска дошли вплоть до маленького города-оазиса Медины, в котором царь взял пленных.

Но не эти военные успехи потрясли ат-Табари более всего. Историк пишет, что мудрость Шапура II впервые проявилась, когда в юности он увидел, как его люди, толкаясь, сплошной толпой переходят мост над Тигром. Царь посчитал этот подход неэффективным.

«Он приказал построить другой мост, чтобы по одному из них люди могли идти в одном направлении, а по другому – в другом… Так исчезла опасность упасть с моста и разбиться, которой подвергались люди, переходившие мост. Ребенок завоевал уважение и прослыл мудрецом за один день, тогда как другим на это требовались долгие годы»?

Управление таким крупным государством, как Персия, требовало большего, нежели ловкое владение мечом; правителю надлежало быть хорошим администратором. Изобретение новой схемы движения было инновацией. Шапур II оказался умен и находчив, и был вполне готов помешать планам Константина завоевать весь известный мир.

Переезд Константина в Византий был молчаливым свидетельством того, что он собирался бороться с Персией за власть над Востоком. Но его первый контакт с Шапуром II был относительно вежливым. Как только тот избавился от своих регентов, Константин прислал ему письмо, в тактичной, но недвусмысленной форме предлагая Шапуру отказаться от преследования христиан в Персии. «Я вверяю [их] тебе, ибо ты столь велик, – писал Константин. – Позаботься о них с обычным своим человеколюбием: от этого знака веры неизмеримую пользу получишь и ты, и мы»?

Шапур II согласился быть милосердным к христианам в пределах своих границ, но со временем быть терпимым становилось всё труднее. Вскоре после прихода письма от Константина африканский правитель, царь Аксума, принял христианство – этот акт был столь же очевидным заявлением о дружбе с Римской империей, сколь очевидна была его надежда попасть в рай.


Этого царя звали Эзана, и его царство лежало на запад от Красного моря[14]. На другом краю узкого пролива, на южном побережье моря, находилась Аравия, а в тридцатые годы IV века эта территория была полна персидских солдат. Выгнав арабских захватчиков из своего южного царства в начале правления, Шапур Великий усердно продолжал кампанию уже на арабских землях. В течение всего своего правления, пишет ат-Табари, Шапур «крайне жаждал убивать арабов и вырывать из суставов руки их военачальникам. Потому арабы прозвали его Dhu al-Aktaf, „Человек суставов“»[15]. То, что Эзана принял христианство, обеспечило ему поддержку Константина на случай, если персидская агрессия перейдет водораздел.5

Ненадолго Шапур II оставил африканское царство в покое. Зато его солдаты наводнили Армению.

Армянское царство, существовавшее уже почти тысячу лет, давно страдало от близости к восточным границам Римской империи. Веками римские императоры то заключали с армянскими царями союзы, то нападали на их государство, пытаясь включить его в свою империю. Восточные царства древних персов и парфян делали то же самое в надежде сделать Армению преградой для римской экспансии.

В те времена Армения была независимой, но она вновь оказалась зажата между двумя большими растущими империями. Армения не вела войны ни с Римом, ни с Персией, но склонялась к дружбе с Римской империей. Царь Армении Тиридат был крещен монахом Григорием в 303 году, еще до того, как христианство стало политически выгодным.6 Когда Константин сделал христианство религией империи, связи Армении с западным соседом стали еще крепче.

Агенты Шапура II Великого, который все более опасался, что христианская Армения никогда больше не станет союзницей Персидской империи, убедили царского мажордома стать предателем. В 330 году мажордом отравил царя. К сожалению для персов, это не отвратило Армению от христианства – напротив, Тиридат стал мучеником и в конце концов оказался причислен к лику святых, а его сын, Хосров III Котак (Короткий), стал царем.

Поскольку эта попытка зайти с тыла не удалась, Шапур II отправил в Армению свою армию. Вторжение в Армению в 336 году провалилось, воины отступили, но Шапур написал Константину недвусмысленное послание, в котором сообщил, что не собирается оставлять приграничные территории Римской империи, даже если эти территории христианские.

Отныне принятие христианства означало политическую позицию – и Шапур решил истребить христианство у себя. Персам христиане всё чаще казались двойными агентами Римской империи. К началу 337 года гонения на персидских христиан стали систематическими, особенно на западных границах.

Об этих притеснениях писал перс-христианин Афраат, живший в монастыре Мар-Маттея на восточном берегу реки Тигр. Шапур, – так сообщал он своему другу-монаху, жившему за пределами Персии, – стал причиной «великого избиения мучеников», но персидские христиане держались стойко; они верили, что им «воздастся свыше», а их преследователи-персы «снискают ненависть и презрение».7

На западе Константин планировал воплотить эти слова в жизнь. Он готовил вторжение, но не просто вторжение, а поход для поддержки христиан Персии, нуждающихся в его помощи. Он собирался взять с собой переносное святилище – шатер, в котором епископы, сопровождавшие армию, проводили бы регулярные богослужения, и провозгласил, что примет крещение (чего до сих пор не сделал) в реке Иордан, как только дойдет до неё. Впервые правитель собирался поднять крест против внешнего врага.8

Но прежде, чем отправиться в поход, он заболел. 22 мая 337 года Константин I Великий умер. После этого столица в его честь сменила имя с Византия на Константинополь. Император был похоронен в мавзолее, который он готовил для себя в церкви Апостолов. В мавзолее было двенадцать символических гробов для двенадцати апостолов, а гроб Константина был тринадцатым. Историки последующих веков называли это деянием великой гордыни – но у такого захоронения была своя логика: Константин, как и апостолы, был поборником веры. «Так как он один из римских императоров с глубочайшим благоговением чтил Бога Вседержителя, – заключил Евсевий, – один столько прославил Церковь Его, сколько никто от века… то от прежних веков до самого нашего времени не упоминается ни об одном подобном». Константин соединил христианство и государственную политику, изменив их навсегда.9


Как только новость о смерти Константина распространилась на восток, Шапур вступил на территорию Армении. В этот раз ему повезло; христианский правитель Армении Хосров III Котак был вынужден, спасая свою жизнь, бежать к границам Римской империи. Вместо него Шапур посадил на престол свою марионетку. Приграничное царство досталось ему – по крайней мере, на некоторое время.10

Римляне среагировали не сразу, поскольку наследники Константина в Константинополе были заняты попытками устранить друг друга. Будучи при жизни толковым политиком, Константин не оставил четких распоряжений относительно наследования. Он словно собирался жить вечно. После его смерти осталось трое сыновей и племянник; каждому из них был пожалован титул цезаря, каждый правил в определенной части империи, каждый мог заявить свои права на трон.

Никто из беспристрастных историков не описал события в первые недели после смерти Константина – но, когда кровопролитие прекратилось, племянник Константина, оба его шурина и множество придворных уже были убиты. Трое сыновей Константина (Константин II, двадцати одного года от роду, семнадцатилетний Констанций II и четырнадцатилетний Констант) договорились по-семейному: пощадить жизни друг друга и уничтожить всех остальных возможных конкурентов.11 Единственное исключение было сделано для их пятилетнего кузена Юлиана, которого воспитывали в замке в Малой Азии, вдалеке от государственной чистки.

В сентябре в Константинополе они провозгласили себя соправителями. Империя вновь была разделена, – на этот раз на три части, или префектуры. Константин II взял себе префектуру Галлию, Констант – префектуру Италию, что включала в себя также Северную Африку, а Констанций II получил всю Восточную префектуру вместе с Фракией – а значит, и Константинополь. Почти мгновенно Констанций II захватил Армению и посадил на трон Хосрова III Котака.

Вскоре, несмотря на юный возраст, четырнадцатилетний Констант показал, что с ним шутки плохи. В 340 году его брат Константин II попытался отнять у него Италию; Констант пошел войной на собственного брата, устроил засаду на севере Италии и убил Константина. Теперь империя вновь была разделена надвое – между Константом на западе и Констанцием II на востоке.

Констант был стойким защитником христианской церкви, однако не снискал популярности у народа. Характер его был столь омерзителен, что даже церковные историки, обычно льстящие всем христианским императорам, его не любили. Он умудрился прожить еще десять лет, но в 350 году, в возрасте двадцати семи лет, был убит собственными военачальниками.12

Вместо того, чтобы поддержать оставшегося брата, Констанция II, военные навязали ему нового соправителя – военачальника по имени Магн Магненций. Констанций II выступил на запад, чтобы устранить узурпатора, но прежде, чем Магненций встретил смерть, потребовалось два года борьбы. Он убил себя сам, чтобы не попасть в руки Констанцию II. В 352 году Констанций II, как когда-то и его отец, стал единоличным правителем всей империи.

Разумеется, в то время он находился вдалеке от своих восточных границ; Шапур II воспользовался его отсутствием, чтобы вновь присвоить Армению. В ней правил сын Хосрова III Котака, считавшийся союзником Римской империи; Шапур II вторгся в Армению, похитил царя, вырвал ему глаза и позволил его сыну взойти на трон лишь при условии, что тот станет делать всё, что скажут персы.13

Констанций II не сразу ответил на этот вызов. У него имелись другие проблемы, самой острой из которых был поиск наследников. У императора не было сыновей, и в 355 году он назначил оставшегося в живых кузена Юлиана цезарем и своим преемником. Двадцатитрехлетний Юлиан, которого предусмотрительно растили в Малой Азии, воспитывался в христианской морали учителем Мардонием.

Констанций II предпочел остаться в Константинополе и назначил Юлиана управляющим делами в западной части империи. Там юноша достиг такого успеха во время военной компании на Рейне, что армия стала поддерживать его с огромным энтузиазмом; когда же он уменьшил налоги, народ также полюбил его.

Популярность Юлиана росла, а популярность Констанция II, наоборот, приходила в упадок. Как и его отец, Констанций был христианином – но, в отличие от отца, он поддерживал арианство, в те дни официально считавшееся ересью. В тот же год, когда Констанций II назначил Юлиана цезарем, он воспользовался властью императора, чтоб избавиться от епископа Римского, антиарианца Либерия, не поддерживавшего мировоззрение Констанция. На место Либерия император назначил лично выбранного епископа.

Дело было серьезное, поскольку епископ Римский был одним из самых влиятельных священнослужителей христианской церкви. Римские епископы считались духовными наследниками апостола Петра, а самого Петра называли основателем христианской церкви. Уже несколько десятилетий епископ Римский претендовал на то, чтобы выносить решения, обязательные для епископов других городов.[16]


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Римляне и персы


Эта привилегия не была неоспорима: епископы Александрии, Антиохии и Иерусалима – городов, которые могли похвастаться христианской традицией того же возраста, что и в Риме – негодовали из-за того, что Рим называет себя центром христианского мира. Несмотря на это, весь клир был согласен с тем, что Констанций II не может по своей воле назначать и снимать с должности ни одного из епископов. Но Констанций II, не обращая внимания на их протест, созвал в 359 году свой собственный синод и провозгласил на нем, что отныне кафоличной является арианская христология. Ни один из Римских епископов – ни смещенный, ни новоназначенный – на синод приглашен не был.

Никто из священнослужителей не был рад такому произволу власти, казалось бы, обусловленному только религиозными симпатиями, поскольку Констанций II не получил никаких политических преимуществ, вмешиваясь в дела церкви. Император впал в немилость – особенно у отцов церкви в западной части империи, где антиарианское движение было сильнее. Поэтому, когда Констанций, встревоженный растущей популярностью Юлиана, потребовал от него уменьшения размеров западной армии путем отправки части войск на восток, Юлиан поставил на возрастающую непопулярность кузена на западе и собственную выдающуюся репутацию – и отказался. Армия, стоявшая на Рейне, оказала ему поддержку и провозгласила Юлиана соправителем Констанция II.

Так в империи снова стало два императора – а этого не желал терпеть ни один из них. Но Юлиан не стремился к тотальной войне против Констанция, который всё же правил Константинополем и всей восточной частью империи. Со своей стороны, Констанций не осмелился оставить свои территории и выступить против Юлиана. Персидская угроза была слишком ощутима, армия Шапура II уже подступала к границам Римской империи.

Римский воин Аммиан Марцеллин, позже описавший историю римско-персидских войн, был тайно послан в Армению (тогда находившуюся под властью Персии), чтобы следить за продвижением персов. С вершины горы он заметил приближающуюся армию: «Вся земля вокруг полна неисчислимыми войсками, – вспоминал он, – их ведет царь в сверкающем облачении».14 Римская армия жгла поля и дома на пути у приближающегося врага, чтобы ему негде было найти пищу. Римляне укрепились на берегу Евфрата, но персы, по совету римского перебежчика, пошли окольным путем на север, к нетронутым полям и садам.

Римляне последовали за ними, и в конце концов две армии встретились у небольшого укрепленного городка под названием Амида, который лежал в римских владениях. Город был хорош для обороны, поскольку (по словам Аммиана Марцеллина) подход к нему был лишь один – узкая тропа в горном ущелье, и римляне заняли в нем оборонительные позиции. Но подразделению персидской конницы удалось обойти город так, что римляне не заметили этого и оказались зажаты своими врагами с обеих сторон. Аммиан, сражавшийся в средине этой толчеи, оказался в ловушке на целые сутки: «Дорассвета мы были обездвижены, – пишет он, – …мы стояли такими плотными рядами, что телам убитых, зажатых в ущелье, было негде упасть. Передо мною был солдат с головой, рассеченной надвое сильнейшим ударом, – его так сильно сжали со всех сторон, что этот обрубок продолжал стоять прямо»15

Наконец Аммиану и другим выжившим римским солдатам удалось пробиться к городу. Персы стреляли по стенам из луков и использовали боевых слонов, «пугавших видом своих морщинистых тел, верхом на которых сидело множество вооруженных людей; жуткое зрелище, выходящее за рамки любого описуемого ужаса». Амида сопротивлялась осаде семьдесят три дня. Улицы были покрыты слоями «тел, в которых копошились личинки»; в городе разрасталось моровое поветрие. Защитники города удерживали деревянные осадные сооружения и слонов на расстоянии с помощью горящих стрел, но в итоге персы смогли выстроить у стен земляные насыпи и взобрались по ним. Жители Амиды были перебиты. Аммиан, бежавший через задние ворота, нашел за ними лошадь, запутавшуюся в чаще, привязанную к своему уже мертвому хозяину Он отвязал лошадь от тела и ускакал прочь.16

Констанций потерял не только Амиду, но и как минимум еще две крепости, а также множество защищенных городов и добрую часть восточных земель. Тем временем Юлиан всё еще грозил Констанцию II с запада. Находясь между двумя врагами, Констанций не осмеливался повернуться спиной к одному из них, чтоб напасть на другого.

Эту дилемму решила лихорадка. 5 октября 361 года Констанций II умер от инфекционного заболевания; тело его было так горячо, что подчиненные не могли его коснуться. Юлиан автоматически стал правителем всей Римской империи.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 4

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава пятая

Отступник

Между 361 и 364 годами Юлиан безуспешно пытается возродить старые римские обычаи.


Как только Юлиан воцарился в Константинополе, стало ясно, что его христианское воспитание оказалось бесполезно. Несколько лет он поддерживал переписку с известным учителем риторики Либанием, который наставлял его в изучении греческой литературы и философии, и большую часть своей сознательной жизни новый император испытывал симпатию к старой римской религии.

Сейчас же Юлиан открыто объявил себя противником христианства. Он заявил, что его крещение было «кошмаром», который ему хотелось бы забыть. Он повелел открыть старые храмы, многие из которых были закрыты во времена правления христианских императоров. Также он постановил, что христиане не могут преподавать литературу, а поскольку знание литературы было необходимо государственным чиновникам, это гарантировало получение римскими государственными мужами сугубо римского обучения.1

Кроме того, это означало, что христиане Римской империи не могут получить полноценного образования. Большинство христиан отказалось отдавать своих детей в школы, где их учили бы по канонам римской античной религии. Вместо этого христианские писатели начали пытаться создать собственную литературу, которую можно было бы использовать в школах. По словам А.А. Васильева, они «переложили псалмы в некое подобие од Пиндара, Пятикнижие Моисея изложили гекзаметром, Евангелие представили в виде диалогов наподобие Платона».2

Большинство этих произведений было столь низкого качества, что их забывали почти сразу; до наших дней их сохранилось очень мало.

Это было очень странное преследование: судя по нему, у Юлиана было много общего с его современниками из династии Гуптов – царями, с которыми он никогда не встречался. Юлиан был консерватором. Он мечтал возродить славное прошлое страны, хотел начертить четкую границу между всем римским и не-римским. Вследствие решения Константина объединить империю на принципе веры, а не гордого самооознания «римского гражданства» это различие стало исчезающе тонким. Юлиан хотел вернуть его. Он хотел восстановить стену римской цивилизации, оградившись ею не только от христиан, но и от всех чужаков. «Ты хорошо знаешь, – писал ему Либаний в 358 году, – что тот, кто уничтожит нашу литературу, поставит нас в один ряд с варварами». Иметь свою литературу означало иметь прошлое. Не иметь прошлого означало быть варваром. По мнению Юлиана, христиане были варварами и атеистами; у них не было своей литературы, и они не верили в римских богов.3

Юлиан понимал, что старая римская религия нуждается в обновлении, если хочет соперничать с объединяющей силой христианской церкви. И он разработал две стратегии. В первую очередь он позаимствовал из христианства наиболее полезные для римской религии элементы. Он изучил иерархию христианской церкви, которая была хорошо приспособлена для руководства разбросанной паствой, и реорганизовал римское жречество аналогичным образом. Кроме того, он приказал священнослужителям вести обряды поклонения римским богам по популярному христианскому образцу, включив в старые римские ритуалы обращения к приходу (аналогичные проповедям) и пение. Еще никогда поклонение Юпитеру не было так похоже на поклонение Христу.

Вторая часть его стратегии была более тонкой: он позволил вернуться всем христианским священникам, отлученным от церкви из-за того, что во время никейско-арианских дебатов они выбрали не ту сторону. Он знал, что христианские теологи не смогут договориться. Естественно, вскоре разгорелись нешуточные теологические споры. То была обратная сторона методов Константина. Юлиан воспользовался способностью христианства разделять, а не его объединяющей силой.4


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Персидская кампания


За всё это он заслужил имя «Юлиан Отступник».

По иронии судьбы, восстанавливая старое понимание «римского», он оказался вынужден по политическим причинам дать варварам те же привилегии, что были у римлян. Не в состоянии вести войну одновременно с Шапуром на востоке и натиском германцев на севере, он был вынужден позволить германским племенам франков поселиться в северной Галлии на правах федератов – римских союзников со многими правами римских граждан.

Устранив франкскую угрозу, Юлиан начал персидскую кампанию. В 363 году он выступил на восток во главе восьмидесяти пяти тысяч солдат – не только римлян, но и готов (германское племя, бывшее федератами Рима со времен правления Константина), и арабов, жаждущих отомстить Шапуру за свои выбитые плечи. Также он взял с собой в поход традиционных прорицателей и греческих философов – вместо священников и полевого храма, как в своё время хотел Константин. Эти две группировки осложняли поход тем, что вступили в ссору друг с другом: предсказатели видели дурные предзнаменования и считали, что армия должна отступить, философы же считали такие суеверия нелогичными.5

На границе с Персией Юлиан разделил войско и послал тридцать тысяч солдат вдоль Тигра, сам же во главе оставшейся армии отправился по Евфрату на судах, построенных в римских владениях на берегах реки и отправленных вниз по течению. Обе части армии должны были встретиться в Ктесифоне – столице Персии, лежавшей на восточном берегу Тигра чуть южнее Багдада, и зажать персов клешнями.

Согласно Аммиану, римский флот представлял собой грандиозное зрелище: пятьдесят боевых галер и тысяча транспортных кораблей с запасами пищи и судостроительными материалами. Шапур, предупрежденный о размере подступающей армии, из предосторожности оставил столицу. Когда туда прибыл Юлиан, царя в городе не было. Армии перебросили мосты на восточный берег Тигра и всё же осадили Ктесифон.

Осада длилась долго. Тем временем Шапур, находясь в безопасности далеко от места боевых действий, начал собирать войска по самым дальним окраинам своего царства. В итоге он вернулся, чтобы сразиться с берущей верх армией. Юлиан был вынужден отступить вверх по течению Тигра, отвоевывая себе путь назад и пытаясь сохранить своих людей живыми, в то время как персы жгли все поля и дома на их пути.

Отступление длилось всю весну. Началось лето, а римские солдаты всё еще не добрались до своих границ. Они страдали от голода и ран, постоянно подвергаясь атакам персов. Однажды в июне, во время очередного нападения персов из засады, Юлиан был пронзен персидским копьем в нижнюю часть живота. Его отнесли в лагерь, и там он медленно истек кровью и умер. Он оказался в числе тех трех римских императоров, кто погиб на поле брани с чужеземным противником.[17]

Аммиан Марцеллин, находившийся в армии, описывает его смерть как красивую классическую сцену: Юлиан, смирившись со своей судьбой, до самой смерти вёл тихую беседу о «благородстве души» с двумя философами. Христианский же историк Феодорит настаивает на том, что Юлиан умер в агонии, слишком поздно осознав силу Христа и воскликнув: «Ты победил, галилеянин!»6

Из двух равно неправдоподобных описаний христианская версия была всё-таки ближе к реальному положению дел. Армия Юлиана осталась без средств к существованию, повержена и нуждалась в руководстве и спасении. После недолгих дискуссий офицеры облачили в императорские одежды одного из командиров, благородного и доброго человека по имени Иовиан, и провозгласили его императором.7 Тридцатитрехлетний Иовиан был христианином.

С этого момента империей правили только христиане. Старая римская религия более никогда не доминировала при императорском дворе. Это не положило конец противостоянию – просто теперь борьба между прошлым и настоящим, старым Римом и новой империей, ушла в подполье.

Иовиан был прагматиком. Вместо того, чтобы сражаться, он надел корону и предложил Шапуру II переговоры. Заключенный между ними договор позволил римской армии мирно уйти домой. В обмен на это Иовиан согласился передать персам все римские земли на восток от Тигра, включая римскую крепость Нисибис.[18] Впоследствии из Нисибиса персы регулярно проводили атаки на римские границы; город более никогда не отходил во владения Запада.8


Под началом Иовиана римская армия с большим трудом вернулась на запад, где солдат ждали презрение и насмешки сограждан. Договор с персами посчитали постыдным, позорным для Рима, неприемлемым исходом смелого и гибельного похода Юлиана.

Иовиан так никогда и не вернулся в Константинополь. Ступив на римские земли, он сделал остановку в Антиохии и начал работать над созданием срединного пути. Он отменил все антихристианские законы Юлиана, но не стал заменять их столь же жесткими указами, ущемляющими римскую религию. Вместо этого он объявил о религиозной терпимости. Сам он был неусыпным последователем Никейского символа веры, но решил удалить религию из основания имперской политики. Христианин, грек, римлянин – все теперь имели равные права прославлять своих богов и занимать места в правительстве.9

Но было уже слишком поздно. Религия и политика – а также религиозная и политическая власть – слишком тесно переплелись в империи. Сильный и харизматичный император (которым добросердечный Иовиан не являлся) мог бы удержать власть, провозгласив религиозную терпимость – но политический авторитет Иовиана был и без того слаб из-за непопулярного договора с персами. Единственную возможность удержаться у власти для него представляло использование религиозного авторитета и установление единоверия как основы правления.

Отказ от подобных действий означал утрату авторитета. В 364 году, спустя восемь месяцев после коронации, он умер в своем шатре, на медленном пути возвращения вместе с армией в восточную столицу. Рассказы об этом событии подозрительно отличаются друг от друга; по разным свидетельствам, он умер, задохнувшись угарным газом плохо проветренной печи, либо от несварения желудка, либо от «распухшей головы». «Насколько мне известно, – замечает Аммиан, – причины его смерти не расследовали». Римский трон опустел и ждал нового претендента.10


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 5

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава шестая

Землетрясение и вторжение

Между 364 и 376 годами природная катастрофа и нападения варваров обрушиваются на Римскую империю.


Смерть Иовиана означала, что за четыре года в Римской империи сменилось три императора. «Из-за жестокости изменчивых обстоятельств», как это называет Аммиан Марцеллин, в те времена официальная религия и государственные границы Римской империи менялись с той же скоростью, что и её правители.

Никто не поддержал юного сына Иовиана в его претензиях на трон. Вместо этого армия (невольно ставшая представительницей всей империи) избрала на должность императора нового военачальника.

Валентиниану, бывалому воину и ревностному христианину, было сорок три; при таком сочетании качеств затруднительно найти его правдоподобный портрет в современных императору источниках. Историк Зосима, преданный старой римской религии, неохотно отмечает, что Валентиниан был «воином отменным, но крайне необразованным». Христианский историк Феодорет воспевает Валентиниана, говоря, что он был «не только человеком великой храбрости, но также благоразумным, дальновидным, сдержанным, обладателем выдающегося роста».1

Империя в те дни нуждалась не в грамотном политике, а в опытном полководце, решения же Валентиниана позволяют предположить, что служба в армии не подготовила его к императорской ответственности. Он находился в Никее, когда войска избрали его; прежде чем отправиться на коронацию в Константинополь, он решил назначить соправителя. Это была военная тактика. Расстаться с жизнью на дорогах в восточных провинциях было просто, а наследников у Валентиниана не имелось.

Согласно Аммиану, он собрал своих армейских товарищей и спросил, что они думают о его младшем брате и однополчанине Валенте.[19] После этого вопроса надолго воцарилась тишина и наконец командующий кавалерией сказал: «Если ты, добрый государь, любишь своих родных, то есть у тебя брат, а если отечество – то ищи, кого облачить в пурпур».2

Валентиниан обошел вниманием этот совет. Он дал брату титул правителя и поставил во главе восточных владений Римской империи вплоть до провинции Фракия; сам же отправился в Италию, но двор свой устроил не в Риме, а в Милане.

Так произошла кратковременная переориентация на Запад. Резиденция старшего императора была в Италии, а младшего – на Востоке, однако Валент II осел не в Константинополе, а в Антиохии, на реке Оронт. Почти сразу же стало ясно, о чем умолчал командующий конницей. Перед империей стояла масса военных проблем. Германские племена наводнили Галлию и пересекли Дунай; римские владения в Британии подвергались нападениям местных жителей; земли в Северной Африке страдали от набегов враждебно настроенных южных племен; персидский царь Шапур II, объявив, что его договор был заключен с Иовианом и аннулирован после его смерти, готовил нападение с востока.3

Но Валент II, поставленный править на Востоке, казалось, был более обеспокоен внутренней чистотой, нежели внешней угрозой. Его старший брат Валентиниан, христианин, придерживался Никейского символа веры, но был терпим к арианам и представителям традиционной римской религии. Самым жестким нововведением Валентиниана был закон, ограничивающий вечерние жертвы богам. Но как только один из проконсулов указал Валентиниану на то, что многие граждане придерживаются этой древней традиции, полагая, что это является частью римской идентичности, император тут же разрешил всем желающим не соблюдать новый закон.4

Но младший брат, Валент II, был арианином, нетерпимым к любой другой религиозной доктрине. Он начал войну за уничтожение никейских христиан в Антиохии: он отправил их лидера в ссылку, изгнал его последователей, а некоторых утопил в Оронте. Это позволило персам еще чаще атаковать восточные границы, поскольку неопытный и не забросивший другие дела Валент не заботился о гарнизонах своих крепостей на востоке. Зосим говорит, что Валент II был столь неопытен в делах правления, что не мог «выдержать бремя государственных дел». Солдат Аммиан пишет еще прямолинейнее: «В это время по всему римскому миру разнесся звук боевых труб».5

Но римлян ожидала и другая катастрофа.

На заре 21 июля 365 года землетрясение, родившееся в глубинах Средиземного моря, распространилось по морскому дну и достигло римских берегов. На острове Крит дома обрушивались на своих спящих владельцев. Киренаику трясло, ее города рассыпались. Ударная волна достигла Коринфа, прокатилась на запад, по Италии и Сицилии, и на восток, по Египту и Сирии.6

Жители римских побережий уже начали выбираться из-под обломков, гасить пожары, раскапывать свои пожитки и оплакивать погибших, когда в Александрии, в дельте Нила, вода отхлынула от южного побережья. Горожане, удивившись, подошли ближе к линии воды. «Рокочущее море отступило от берегов, – пишет Аммиан Марцеллин, – и люди увидели, как отворилась бескрайняя бездна, на дне которой лежали многие морские создания, погрязшие в липком иле; увидели высокие горы и просторные долины… Многие корабли вдруг оказались как бы на суше, а люди без страха спустились на мелководье у кромки моря и стали собирать рыбу и раковины голыми руками».

Это развлечение длилось менее часа. «А затем, – завершает Аммиан, – рокочущее море, как бы в обиде на это вынужденное отступление, подняло великие волны, и, кипя, перехлестнуло через мелководье на острова и прибрежные полосы суши, и сравняло с землей неисчислимое количество домов в городах и прочих местах… Огромные массы воды, вернувшись, когда их вовсе не ждали, погребли под собой и утопили тысячи людей».7

Когда цунами отступило, корабли лежали вдоль берегов в обломках. Человеческие тела валялись грудами на улицах и крышах домов и плавали лицами вниз в заводях. Несколько лет спустя Аммиан, проезжая через соседний с Александрией город, увидел корабль, заброшенный вглубь суши. Он всё еще лежал на песке, и его корпус уже начинал гнить.

Перед лицом разрушения Валент II и Валентиниан пытались удержать свои владения от распада. Валента сверг узурпатор Прокопий, двоюродный брат погибшего Юлиана, умудрившийся убедить готов, служащих в римском войске, поддержать его претензии на восточный трон. Валент направил Валентиниану истеричное письмо, прося о помощи. Но Валентиниан был далеко на поле брани – он сражался в Галлии с алеманнами (еще один союз германских племен), и лишних солдат у него не было.8

Перетянув на свою сторону двух военачальников и часть армии Прокопия с помощью крупных взяток, Валент II сумел разгромить соперника под Фиатирой. Захватив мятежника в свои руки, Валент приказал разорвать Прокопия на части. Заодно он казнил и двух подкупленных им же полководцев Прокопия, благочестиво осудив их за столь своевременное предательство.9

Классические римские историки, такие, как Аммиан, объясняли огромную волну, обрушившуюся на города, именно мятежом Прокопия. В своих хрониках они просто перенесли цунами вперед по времени, поместив его после мятежа и настаивая, что попытка узурпации власти Прокопием нарушила естественный ход вещей. Христианские историки, описывавшие цунами, чаще объявляли виновным Юлиана Отступника – в их изложении Господь наказывал империю за проступки Юлиана. Либаний, старый друг Юлиана, предположил, что Земля оплакивает Юлиана, что землетрясение и цунами были выражением почтения усопшему со стороны Земли или, возможно, Посейдона.10

Представители и христианства, и старой римской веры пытались найти причину этим разрушениям. Такая причина, несомненно, должна была иметься. В языческом и христианском мировоззрениях любое событие воспринималось как прямой ответ на поступки людей – ни в одном из этих миров не было места беспричинному злу.

Вслед за природной катастрофой последовали катастрофы политические: на римские земли все чаще стали нападать варвары, понемногу обгрызая края владений империи.

Начало первой из политических катастроф положил Валент II, развязав войну с готами. Готы в римской армии поддерживали узурпатора Прокопия, и он желал их наказать.

До того времени римляне и готы умудрялись уживаться; готы предоставляли римской армии солдат, а в обмен могли селиться на римских территориях и даже наделялись некоторыми привилегиями римских граждан. За минувшие десятилетия среди них сильно увеличилось количество христиан. Готский епископ Ульфила придумал алфавит, которым записывал перевод Библии на готский язык. Ульфила, как и Валент II, был ревностным арианином – он проповедовал, что никейское христианство – «мерзкое и отвратительное, извращенное и порочное… изобретение дьявола».11

Это не помешало Валенту организовать карательную экспедицию против заселенных готами земель. Эта война началась в 367 году и тянулась целых три года без всяких перспектив. Момент для войны против тех, кто был склонен к дружбе с римлянами, был выбран исключительно неудачно: на западе Валентиниан уже вел бои с алеманнами. В конце 367 года, когда Валент II пошел войной на готов, алеманны перешли Рейн и напали на людей Валентиниана на его собственных землях. Валентиниану удалось победить их в горячей схватке, но он сам потерял столько солдат, что был не в состоянии изгнать захватчиков.

Тем временем римские владения в Британии также страдали от варварских набегов. В данном случае «варварами» были племена, обитавшие на севере острова. Еще в 122 году н. э. римский император Адриан провел здесь черту между цивилизованными и дикими землями, повелев выстроить стену через весь остров. Римская провинция Британия лежала к югу от стены. Шести британским городам был присвоен статус римских.[20] В самом большом из них, Лондинии (Лондиниуме), обитало 23 тысячи граждан; город обладал сложной инфраструктурой римского типа – имел судоходные протоки, купальни, канализацию и военные гарнизоны.12

На севере же, по мнению римлян, была сплошная глухомань. Племена на север от Адрианова вала, как и те, что жили на меньшем острове к западу от Британии, прибыли на британские берега как захватчики около 500 года до н. э… Теперь уже они были местными жителями (за тысячу лет люди странным образом врастают в землю, пуская в неё корни) и объединялись в несколько племенных союзов. Самыми сильными из племен были пикты и каледонцы («рыжеволосые и ширококостные», как описал их римский историк Тацит). На западном острове, который никогда не был под властью римлян, на юг от столичного города Тара обитали фении, тогда как север по большей части контролировали улуты (улады).13


Уже свыше ста лет Британию тревожили вторжения северян-пиктов и пиратские набеги племен с западного острова.[21] В IV веке к этому присоединились рейды еще одного германского племени – саксы, прибывшие из краев, лежащих на север от Галлии, переплыли море и принялись разорять восточные берега Британии.

Римский наместник, отвечавший за оборону Британии, именовался dux Britanniarum – «герцог Британии».[22] Его помощником был особый офицер, Comes Litori – комит, или «защитник побережья»[23]. Его обязанностью было не подпускать саксов к юго-восточным берегам. Но в конце 367 года, пока Валентиниан отчаянно отбивался от алеманнов, а Валент II зашел в тупик, воюя с готами, оборона Британии развалилась, и варвары ворвались в страну со всех четырех сторон.14

Это была тщательно спланированная и согласованная атака. Аммиан Марцеллин назвал её Barbarica Conspirato – «заговор варваров». Римский гарнизон, стоявший у Адрианова вала, годами общавшийся с пиктами на оккупированных территориях, позволил пиктским воинам войти на земли римской Британии. В то же время пираты с западных островов высадились на британских берегах, а саксы наводнили юго-восточную Британию и северную Галлию. В течение нескольких предыдущих десятилетий численность римских войск в Британии медленно убывала: солдат понемногу переводили на континент. Немудрено, что и «дукс», и «комит побережья» были сокрушены.15

Хотя Валентиниан был вплотную занят алеманнами, в 368 году он отправил в Британию опытного военачальника, Феодосия Старшего, дабы тот отвоевал римские провинции. Феодосий Старший повиновался и в качестве первого заместителя взял с собой своего сына Флавия Феодосия[24]. Он обосновался в Лондинии, из которого и повел многолетнюю войну, в итоге вернув Римской империи контроль над Британией. «Он согрел север кровью пиктов, – писал один восторженный римский поэт, – и ледяная Ирландия оплакала многих мертвецов». Вдоль юго-восточных берегов были возведены крепости с башнями, с которых дозорные могли углядеть приближение саксонских кораблей.16

Но не всё шло хорошо. Захватчики разрушили города и сожгли села, стерли с лица земли целые гарнизоны и нарушили торговые связи, прежде существовавшие между Британией и северными племенами. Пиктские деревни около Вала были сожжены, их жители истреблены, римские гарнизоны вдоль границы заперлись в наскоро возведенных изолированных крепостях.17

А на римской части материка венценосные братья были вынуждены заключить мир со своими противниками-варварами. Валент II прекратил попытки побороть готов в 369 году и заключил договор с их вождями. В 374 Валентиниан заключил мир с вождем алеманнов Маркианом. Но почти сразу же началась еще одна война с варварами.


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Британия и Ирландия


Годом ранее Валентиниан приказал строить новые крепости к северу от Дуная, на землях, принадлежавших германскому племени квадов. Квады не представляли большой угрозы («народ, вовсе нестрашный», – так пишет о них Аммиан), и когда началась стройка крепостей, они прислали к местному римскому военачальнику послов с вежливой просьбой оставить их землю в покое. Просьбу проигнорировали; послы продолжали приходить.18

Наконец римский военачальник не придумал ничего лучшего, чем пригласить вождя квадов на пир и убить его. Этот вероломный поступок так поразил квадов, что они объединились с соседними племенами и пошли штурмом через Дунай. Римские земледельцы, жившие у границы, не ожидали нападения: атакующие «перешли Дунай, когда никто не ожидал врагов, и напали на селян, собиравших урожай; большинство земледельцев они убили, выживших же увели домой как пленников»19

Валентиниан, разгневанный бездарностью командира, начавшего эту войну, отозвал Феодосия Старшего и его сына Флавия из Британии и направил их в горячую точку. Сам он вскоре после этого тоже прибыл сюда, изрыгая проклятья и обещая покарать своенравных подданных. Но когда он собственными глазами увидел опустошение, царившее на границах, то пришел в ужас. Он решил не брать в расчет убийство вождя квадов и начал ответную карательную кампанию. Он сам повел войско; Аммиан с неодобрением пишет, что Валентиниан сжигал поселения и «не глядя на возраст, лишал жизни» всех мирных квадов, что встречались ему на пути.20

По сути, его поведение позволяет предположить, что он просто утратил связь с реальностью. Он отсёк руку конюху из-за того, что лошадь, которую конюх держал за поводья, встала на дыбы, когда Валентиниан садился на неё. За несвоевременную шутку он замучил до смерти безобидного младшего секретаря. Он даже приказал казнить Феодосия Старшего, так хорошо послужившего ему в Британии, после того, как Феодосий проиграл одну битву, а его сына Флавия отправил в ссылку в Испанию.

Наконец квады отправили к Валентиниану послов, чтобы договориться о мире. Когда они попытались объяснить, что конфликт начался не по их вине, Валентиниан до того разъярился, что с ним случился удар. «Он стоял как громом пораженный, – пишет Аммиан, – онемевший и задыхающийся, побагровев обликом. Внезапно кровь отхлынула от его лица, и смертный пот выступил у него на лбу». Валентиниан умер, не назначив преемника.21

Западная часть империи временно осталась без правителя, и полководцы на границах остановили войну с квадами. Валент II сообщил, что унаследовать корону должен сын Валентиниана, шестнадцатилетний Грациан, и править ему надлежит совместно со своим младшим братом, четырехлетним Валентинианом II.

Первым делом Грациан – выказав тем удивительную рассудительность – вернул из испанской ссылки Флавия Феодосия, сына казненного Феодосия Старшего, назначив его командующим обороной северных границ. Флавий Феодосий научился сражаться в Британии и показал себя блестящим стратегом. К 376 году, через год после смерти Валентиниана, он стал ведущим полководцем на всех центральных землях империи.

Его опыт очень пригодился. До Рима стали доходить слухи о новой угрозе: с востока неотвратимо приближались кочевники – бесстрашные воины, вырезавшие всех и уничтожавшие всё на своем пути, не знавшие религии и разницы между добром и злом, не имевшие даже настоящего языка. Все народы к востоку от Черного моря были в смятении. Аланы, столетиями проживавшие на восток от Дона, уже покинули свои земли. Вождь готов, «наводивший ужас на соседей», сам был побежден. Беженцы заполнили северный берег Дуная, просясь под защиту Римской империи.22

На далеких границах западного мира объявились гунны.

Римляне, никогда не видевшие гуннов, пуще землетрясения и цунами боялись этой необоримой силы. Историки тех времен не знали, откуда родом эти пугающие пришельцы, но были уверены, что пришли они из кошмарных мест. Римский историк Прокопий утверждал, будто гуннов породили ведьмы, вступившие в близость с демонами: «это низкорослое, грязное племя недолюдей, знающих только один язык, который являл лишь подобие человеческой речи».22.

Но гунны были еще далеко, а поблизости имелась более насущная проблема – беженцы. Валент II принял официальную делегацию от готов, просивших позволения селиться на римских землях по другую сторону Дуная. Валенту уже пришлось заключить с готами мир, и теперь он решил позволить им иммиграцию. В свою очередь, новоприбывшие могли осваивать целинные земли Фракии и поставлять римской армии солдат – как и другие племена готов, населявших земли империи.25

Плотина римской границы рухнула, и новые волны готов хлынули через Дунай. Римские чиновники, занимавшиеся новыми поселенцами, были загружены бумажной работой. Налоговая система работала плохо, начались хищения денег; у новоприбывших истощились запасы пищи, и они голодали. За два года решение Валента II привело к еще одной войне с варварами. Армия голодных готов пронеслась по Фракии, распространяя вокруг себя «ужасающую смесь разбоя, убийства, кровопролития и огня», убивая, сжигая поселения, захватывая пленников – и направляясь в сторону Константинополя.26

Валент II вышел из Антиохии защищать город; юный Грациан поспешил с запада на восток на помощь дяде. Но прежде, чем он с войсками поддержки прибыл на место, пути Валента II и готов пересеклись у города Адрианополя, лежавшего к западу от Константинополя. Этот город был назван в честь Адриана, императора, построившего стену, ограждавшую империю от варваров.

9 августа 378 года Валент II, сражавшийся вместе со своими воинами, был убит. Две трети войска пало вместе с ним; после вынужденного отступления римских солдат мучили голод и жажда. Валент не был облачен в императорский пурпур, и тело его было столь изуродовано, что его так и не опознали. Аммиан пишет, что кровь на земле стояла по щиколотку. Всю следующую ночь люди Адрианополя слышали из темноты стоны раненых и предсмертные крики умирающих, брошенных на поле боя.


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Приближение варваров


Готы окружили город, но они были значительно менее опытны в ведении осад, нежели в открытом бою, и вскоре отступили. То же они попытались сделать в Константинополе – и вновь поняли, что не могут пробиться через стены. Они отступили, но главное стало очевидным: Римская империя перестала быть непобедимой. Землетрясение и потоп оставили её в руинах, далекая орда варваров испугала её, а разъяренные беженцы смогли убить императора.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 6

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава седьмая

Восстановление государства

Между 371 и 412 годами Когурё перенимает буддийские принципы, учение конфуцианства и побеждает своих соседей


Далеко на востоке – вдалеке от Константинополя, Персии и Индии, за Восточной Цзинь и Северной Вэй еще одно царство пыталось восстановить силы после поражения. В 371 году молодой царь Сосурим унаследовал корону правителя Когурё, а вместе с ней – разоренную и раздробленную страну У него не было базы, на которой можно было отстроить государство; армия его была деморализована, военачальники погибли в боях, земля превратилась в пустыню.

Выход из всех его проблем явился в 372 году в обличье монаха.

Царство Когурё располагалось к востоку от Желтого моря. Предки его жителей, вероятно, пришли сюда с дальнего юга, с берегов реки Хуанхэ, однако культуры Китая и Корейского полуострова существовали отдельно уже много веков.[25] Жители полуострова претендовали на древнее и необычное наследие. Согласно их собственным мифам, первым царством на их землях был Чосон[26], основанный божественным Тангуном в 2333 году до н. э. – в эпоху древнейших китайских царств.

До своего падения китайская династия Хань захватила северную часть Корейского полуострова, и там поселились китайские чиновники с семьями. В южной же части полуострова сформировались три независимых царства: Силла, Когурё и Пэкче. А тем временем на самом крайнем юге союз четырех племен – Кая – противостоял попыткам соседей включить их в одно из разрастающихся монархических государств.

Когурё всегда было наиболее агрессивным и более всего беспокоило власти Хань. Но последние надеялись, что смогут контролировать царства, лежащие на юг от ханьских колоний, и проследить, чтобы они не набрались излишней мощи. Как было написано в романе «Троецарствие», «По своему характеру эти люди неистовы и получают наслаждение от разбоя».1


Во времена заката империи Хань её контроль над землями Чо-сон ослабел, под властью ханьцев остался лишь один административный округ – Лолан, столицей которого был старинный город Вангомсон – нынешний Пхеньян.

Лолан пережил своих ханьских правителей и просуществовал до 313 года. В этот год правитель государства Когурё, амбициозный и энергичный Мичхон, двинулся в поход на север и захватил Лолан, присоединив его к своим землям и изгнав остатки китайской армии. Так Когурё под властью Мичхона стало втрое больше любого соседствующего с ним государства. Это было самое сильное и могущественное из трех государств Кореи.

Но это также сделало Когурё самой заметной мишенью. Мичхон умер в 331 году, оставив на троне своего сына, Когугвона. Когугвон не был равен своему отцу в воинском деле, и тридцать лет вел политику бездействия; за это время Когурё захватывали дважды. В 342 году армии шестнадцати варварских государств захватили здесь тысячи пленных и разрушили стены столицы Когурё – Хвандо. В 371 году наследный принц Пэкче со своей армией вторгся на территорию Когурё и дошел до Вангомсона.

Стряхнув привычную апатию, король Когугвон лично прибыл из Хвандо, чтобы сразиться с соседом – и был убит при обороне крепости Вангомсон. Пэкче объявила большую часть земель Когурё своими, а Сосурим, сын побежденного короля и внук великого Мичхона, остался править усохшими останками Когурё.


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Когурё в период расцвета


Вскоре после восшествия Сосурима на трон к его двору явился буддийский монах, пришедший с запада. Этот монах по имени Сундо принес королю в дар буддийские манускрипты вместе с заверением, что буддийские практики помогут ему защитить Когу-рё от врагов. Король Сосурим принял Сундо, послушался его и в 372 году сам принял новую веру В тот же год он повелел открыть Сонгюнгван – национальную школу конфуцианства, созданную по образцу китайских.2

Буддизм и конфуцианство, исходно очень разные, образовали для Когурё полезный синтез. Сундо учил Сосурима и его придворных, что недовольство, несчастье, честолюбивые амбиции и страх – суть самскрита, несуществующие состояния. Согласно его учению, истинно просветленный человек понимал, что нет недовольства, нет несчастья, нет амбиций, нет страха. Королевство Когурё и само было такой самскритой — идеей, не существовавшей в реальности. Если бы король Сосурим и его придворные по-настоящему поняли это, они смогли бы пребывать в мире, признавая (словами мастера Дзен Шэн-яня), что «мира и явлений в нем не существует». Их решения не исходили бы из стремления к выгоде, к безопасности, к счастью.3

С другой стороны, конфуцианство принимало реальность материального мира и учило своих последователей жить в нем достойно, добродетельно и ответственно. Принципы буддизма принесли людям Когурё духовное единство; принципы конфуцианства дали королю Сосуриму испытанную схему для обучения новых полководцев, министров, счетоводов и чиновников – то есть всё, что необходимо для процветания страны. Буддизм был философией монахов, конфуцианство – доктриной в академиях.

Поскольку буддизм не был религией, построенной на письменных догматах, вокруг веры в которые собирались её сторонники, два разных мировоззрения гармонично сосуществовали бок о бок. Сторонники буддизма, в отличие от христианства, никогда не выделяли свою философию как исключительное мировоззрение, требовавшее отказа от других верований. Поэтому, хотя король Сосурим сделал своей верой буддизм, он не превратил его в официальную религию страны. Этим он завоевал исключительные полномочия, не имевшие никакого смысла вне буддистской среды.4

Когурё больше не стояло на грани исчезновения. Сосурим вернул его из небытия и восстановил государство. Но на то, чтобы страна набрала достаточно сил для завоеваний и экспансии, требовалось время.

Тем временем Пэкче оставалось самым влиятельным государством на Корейском полуострове. Правил им Кынчхого, некогда начавший вторжение, во время которого пал отец Сосурима. Границы Пэкче расширялись и поглощали южные земли, и королю Кынчхого, как и его северному соседу, необходимо было ввести обычаи, которые удерживали бы территории Пэкче в рамках единого государства под началом одного короля. Никогда прежде корона Пэкче не переходила от отца к сыну; воины один за другим добывали её силой. Но схватка за наследование, скорее всего, привела бы к утрате части территории Пэкче, поскольку местные военачальники более вкладывались во внутреннюю политику, нежели в экспансию. Король Кынчхого, стремясь защитить завоеванные земли, объявил, что корона перейдет к его сыну. Когда он умер в 375 году, его слово не потеряло силу. Трон перешел сначала к сыну, а потом, после ранней смерти сына, к внуку Чхимрю.5

В 384 году индийский монах Марананта, странствуя по Китаю, пришел из государства Цзинь в Пэкче. Когда король Чхимрю услышал о его приближении, он вышел навстречу Марананте и взял его в столицу, чтобы послушать, что тот говорит. Как и Со-сурим, король тоже принял учение буддизма.6

Для обоих королей буддизм нес в себе отблеск древности, дух старинных китайских традиций. Оба правили относительно молодыми государствами, и в этих государствах все китайское было крайне желанно. За буддизмом летело эхо унаследованных полномочий многосотлетней давности, слабый отголосок (как и в случае с Цзинь) далекого и славного прошлого.

Когда в 391 году на трон взошел Квангэтхо, племянник Со-сурима, основа государства, заложенная его предшественниками, была достаточно крепка, чтобы поддержать завоевательную кампанию, и даже буддийская философия, получившая широкое распространение, не побудила Квангэтхо отказаться от честолюбивых целей и материальной выгоды. Не прошло и года после коронации, а Квангэтхо уже организовал кампанию против Пэкче, в течение десятилетий считавшегося неприступным.

Ему удалось заключить союз с третьим королевством полуострова – Силлой. В 391 году Силлой правил дальновидный правитель Нэмуль. Он уже посылал дипломатические миссии за море, ко двору Цзинь; теперь он дружелюбно ответил на политические реверансы Квангэтхо, радуясь, что обретет союзника против постоянно вторгающихся на его земли войск Пэкче.

Армии Силлы и Когурё объединились и вместе напали на Пэкче. Противостояние было недолгим: Пэкче было оккупировано войсками соседних государств. В 396 году король Пэкче передал захватчикам тысячу высокопоставленных заложников в знак гарантии своего примерного поведения и согласился платить дань королю Квангэтхо.

Оставшаяся часть правления Квангэтхо ознаменовалась столь масштабными завоеваниями, что он заработал себе прозвище «Великий расширитель границ». Между 391 и 412 годами Квангэтхо захватил для Когурё шестьдесят пять городов, защищенных крепостными стенами, и тысячу четыреста незащищенных сел; он вернул стране северные земли, отобранные у нее десятилетиями ранее, и оттеснил Пэкче на юг. Список его деяний высечен на каменной стеле, до сих пор стоящей на его могиле – «Стеле

Квангэтхо», первом документе в истории Кореи. На ней значится: «Этой великой военной силой он охватил четыре моря, как растущий ивняк. Люди его процветали и жили в довольстве, и пять зерен дали большой урожай». Его собственные слова сохранены в храме, который он повелел построить в ознаменование своих побед: «Исповедуя буддизм, – гласит эта надпись, – мы движемся к процветанию».7


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 7

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава восьмая

Католическая церковь

Между 378 и 382 годами Грациан отказывается от старой римской религии, а Феодосий I пытается узаконить братство и единство


Спустя пять месяцев после смерти Валента II император Грациан объявил правителя восточных земель: им стал Флавий Феодосий, взявший императорское имя Феодосий I. Младший брат Грациана, Валентиниан II, формально бывший его соправителем, достиг лишь семи лет от роду и нуждался в компетентном наставнике.

Самая большая угроза с востока – угроза персидского вторжения – тем временем уменьшилась. В 379 году персидский царь Шапур Великий умер после почти семидесяти лет правления; его преемником стал его пожилой брат Ардашир (Арташир) II, более обеспокоенный сохранением своей короны, чем набегами на чужие владения. Теперь оба правителя Римской империи, Грациан и Феодосий I, могли заняться обеспечением выживани своего государства. Готы на севере становились всё более могущественными, но куда более острой была другая проблема – внутренние центробежные тенденции. Мечты Константина о том, что вера сохранит империю единым целым, так и остались неосуществленными.

Грациан, глубоко верующий христианин, очень скоро оказался в конфронтации с римскими сенаторами, которые все еще придерживались традиционной римской религии. Через четыре года после битвы при Адрианополе Грациан объяснил сенату, что не позволит римским богам подточить христианскую веру в империи. В 382 году он убрал Алтарь Победы из здания Сената в Риме. Алтарь стоял здесь со времен победы Октавиана Августа над Антонием и Клеопатрой четыреста лет назад и был посвящен богине победы. Сенаторы протестовали, но Грациан был непреклонен. Также он убрал из списка своих титулов звание Великого понтифика – верховного жреца римской религии; когда ему принесли священные одежды, чтоб он облачился в них, как того требовала традиция, он отказался их надеть.

Так император отрекся не только от римских богов, но и от всего римского прошлого. Зосима резко указывает на то, что титул Великого понтифика римские императоры носили со времен Нумы Помпилия, жившего за тысячу лет до Грациана. Даже Константин Великий носил эти одежды. «Если император отказывается стать понтификом, – проворчал в те дни один из жрецов, – мы сами найдем его».1 Удержит ли Грациан свою власть в условиях враждебности сенаторов, было только вопросом времени.

В свою очередь на востоке Феодосий I столкнулся с разрушительной силой раскола христианской церкви. Арианские догматы относительно божественной природы Христа, противоположные никейской догме, широко распространялись среди низших слоев общества. «Весь город повсеместно полон этой ересью, – сетовал епископ Григорий Нисский, проповедовавший в Константинополе. – В переулках, на площадях, на улицах, в жилищах; они ходят среди купцов и менял, они продают нам пищу. Ты просишь у них сдачи, а они начинают размышлять о рожденном и нерожденном. А если ты спросишь о цене хлеба, они отвечают: „Отец более велик, а Сын подчиняется ему“. Спросишь их – „Готова ли ванна?“ – а они говорят, что Сын происходит от несуществующего. Я не знаю, как называть это зло – воспалением мозга, безумием или эпидемией болезни, вызывающей расстройство ума».2

Чтобы восстановить империю согласно видению Константина о христианском единстве, Феодосий обратился к закону. Он воспользовался законодательной основой римского государства, чтоб поддержать христианскую религию, не обращая внимания на то, что это диаметрально противоречит древним римским традициям; он воспользовался своей властью императора, чтобы придать христианству такую форму, которая позволила бы переформировать империю. Переплетение двух традиций продолжало навсегда изменять их обе.

В 380 году, через два года после того, как Феодосий I занял трон, он объявил никейское христианство единственно правильной верой и угрожал инакомыслящим наказанием по закону Таким образом, он провозгласил существование единой католической (то есть универсальной, относящейся ко всему человечеству) христианской церкви. «Он постановил, – пишет христианский историк Созомен, – что название „католическая церковь“ может относиться только к тем, кто в равной мере воздает почести всей Святой Троице. Тех же, кто имел другое мнение, следовало клеймить как еретиков, относиться к ним с презрением и воздавать им наказание»?

Задолго до Феодосия христианские епископы отделили ecclesia catholica[27] от еретиков, чья вера находилась вне христианской доктрины. Но никогда прежде «еретик» не определялся с точки зрения закона. Теперь у понятия «еретик» было законное определение – тот, кто не придерживается Никейского символа веры. «Все люди должны верить в Бога, принимая идею Святой Троицы, – провозглашал закон, – и называться католическими христианами. Места сбора тех, кто не верит, не будут наделены статусом церквей, и такие люди заслуживают как божественного, так и земного наказания».4

Феодосий действительно верил, что может приказать своим подданным верить только в ту божественность, которую определил Никейский собор. Он был разумным политиком – но его религиозные воззрения были во многом наивны. Например, Созомен сообщает, что на следующий (381) год Феодосий в качестве второго этапа исполнения своего закона созвал церковный собор, и собрал на нем «представителей процветающих сект», чтобы обсудить их различия, «поскольку вообразил, что все могут прийти к единству мнений, если неоднозначные положения доктрины обсудить в свободной дискуссии»?

Это был крайне оптимистический прогноз, и каждый, кто когда-либо занимался церковной деятельностью, мог бы предвидеть, что он не оправдается. Но Феодосий продолжал упорствовать, несмотря на все трудности. Когда его закон был принят, он мог начать унификацию церкви на практике. Он отнял все епископские должности у неникейских христиан и передал их епископам-никейцам, таким образом принеся им материальную выгоду Он угрожал еретикам, упорствовавшим в своем учении, что изгонит их из Константинополя и конфискует их земельные владения. Он не всегда исполнял свои угрозы – Созомен с одобрением отмечал, что, хотя император ввел в закон суровые наказания для еретиков, применялись они не часто: «Он не желал преследовать своих подданных; он стремился лишь укрепить единое понимание Бога посредством угроз»?

Феодосий понимал, что единство проще провозгласить, нежели создать на самом деле. Во многих вопросах иметь дело с готами было проще, чем с еретиками – их было достаточно просто убить. Созывая соборы и создавая доктрины, Феодосий в то же время руководил борьбой против вторжения готов. Готы стали такой серьёзной проблемой, что Грациан согласился передать большую часть населенных готами земель западной половины империи – три епархии в центральной провинции Паннония – под руководство восточной части империи, чтобы Феодосий изгнал оттуда готов.

Увы, его армия не была достаточно сильна, чтобы выполнить это чрезвычайное задание, и Феодосий применил для усиления своих войск новую стратегию: он набирал варваров из одних земель, чтобы бороться с варварами в других. Он вербовал готских наемников из Паннонии и отправлял их служить в Египет, а после переводил из Египта римских солдат, чтобы те воевали с готами. Значение понятия «римский солдат», как и «римлянин» вообще, становилось всё более зыбким – несмотря даже на то, что Феодосию удалось сузить значение слова «христианин».7

То, как тонка грань между римлянином и варваром, стало еще более очевидно в 382 году, когда после четырех лет войны против готов Феодосий решил, что в нее вкладывается слишком много сил, и заключил с ними мир. Согласно договору, готы могли жить на землях Римской империи под началом своего вождя. Вождь готов становился подданным императора, но сами готы не подчинялись римским властям; если они сражались за Рим, то на правах союзников, а не римских солдат из регулярной армии, подчиняющихся римским военачальникам.8


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Передача Паннонии


В 382 году Феодосий мог сказать, что превратил хаос восточных земель в порядок. Христианская церковь была объединена, готы умиротворились, мир пребывал в равновесии.

Но всё достигнутое Феодосием было лишь видимостью, а не настоящей победой. Фактически готы не были укрощены. Арианство (даже не считая других ересей) не было искоренено. Христиане империи не стали единым целым. И даже верховенство над созданной Феодосием католической церковью было предметом споров. В ходе собора 381 года Феодосий провозгласил, что епископ Константинополя равен епископу Рима по влиятельности, «поскольку Константинополь – это Новый Рим».9 Возможно, это решение и имело смысл – но в 382 году, когда Феодосий уже праздновал свою победу, епископы прочих древних центров христианской традиции не пришли в восторг от возвеличивания сравнительно молодой Константинопольской епархии.

Среди возражавших был и епископ Римский, в 382 году созвавший в Риме собственный собор и объявивший, что епископ Римский является главой над всеми епископами, включая выскочку-Константинополь. Священники Рима согласились с этим, и епископ Римский приказал своему секретарю, молодому человеку по имени Иероним, записать это решение. Также римский синод сошелся на том, что Иероним, хорошо знавший языки, должен начать работу над новым латинским переводом Святого Писания.

Это был ответ на попытку приравнять грекоязычный Восток к Западу; римский синод провозгласил, что латынь, язык Запада, – единственно верный язык для Писания и церковных служб. Феодосий объявил, что все христиане должны быть едины – но его католическая церковь уже начала распадаться на восточную и западную части.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 8

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Часть вторая

Раздробленность

Глава девятая

Отлучение от церкви

Между 383 и 392 годами испанец становится королем бриттов, а Феодосий обнаруживает, что недооценил силу церкви


В 383 году римское войско в Британии взбунтовалось и объявило новым императором Магна Максима, своего полководца.

Сначала Магну Максиму присягнули на верность только войска Британии; по сути, он стал королем бриттов, хотя был римским гражданином и испанцем по происхождению. Но скорее всего, он уже несколько лет обладал в Британии вполне королевскими полномочиями. Его имя всплывает в валлийских легендах, где он фигурирует как Максен Вледиг, полулегендарная личность, герой сочинения «Видения Максена Вледига». В этой повести Максен Вледиг восседает в Риме, правит там как император и мечтает, чтоб его женой стала прекраснейшая из девушек; он ищет ее и случайно приплывает в Британию, где находит её и женится на ней. Он проводит семь лет, строя замки и дороги в Британии, и этот срок столь долог, что в Риме узурпатор присваивает себе его трон.

Тонкий след исторической правды в этом мифе состоит в том, что Маги Максим еще в Британии предъявил претензии на звание «императора Рима» – и, без сомнения, провел много времени в качестве римского военачальника, строя дороги и развивая на острове римскую инфраструктуру. Возможно, Маги Максим позволял племенам западного острова (современной Ирландии) селиться на западных берегах Британии, и такое слияние культур стало основой Уэльса. Это может объяснить его образ в валлийских историях о происхождении страны, где Маги появляется так часто, что Джон Дэвис называет его «вездесущим наблюдателем».1


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Раздел империи на три части


В это время Британия еще не была христианизирована. Римская армия в Британии была тесно связана со старой, традиционной римской верой, и выражала недовольство тем, что оба императора, Грациан и Феодосий – христиане. С другой стороны, Максим был ярым приверженцем римской веры; когда войско избрало его императором, он заявил о своей верности Юпитеру, собрал военные силы и направился в Галлию, надеясь завладеть западным троном фактически, а не только на словах.

Отголосок этого похода можно найти в «Истории королей Британии» Гальфрида Монмутского – весьма нереалистической, в которой король Артур с войском приплывает в Галлию и сражается с правящим там римским трибуном. В этой версии истории Артур после своего триумфа, и предварительно опустошив провинцию, создает царский двор в старой римской крепости Лютеции Паризиев[28], лежащей на реке Сена.

В реальности на территорию Галлии вступил именно Маги Максим, и он действительно дошёл до Лютеции Паризиев, где и был встречен Грацианом с боем. Часть солдат Грациана, желавших, чтоб император поклонялся Юпитеру, а не христианскому богу, перебежала на сторону Максима, а оставшиеся были разбиты. Грациан сбежал и вскоре умер – то ли захваченный в плен и убитый солдатами Максима, то ли умерщвленный собственными военачальниками.2

Так Максим захватил контроль над Галлией и объявил себя императором Галлии и Испании, а также Британии. Теперь империя оказалась разделена на три части: на дальнем Западе ею правил Маги Максим, на Востоке – Феодосий, а младший брат и бывший соправитель Грациана, Валентиниан II, всё ещё крепко держал власть над Италией и Северной Африкой.

Контролируя западную часть материка, Максим направил Феодосию официальное послание как император императору, предлагая ему союз и дружбу. Вторжение произошло слишком быстро, и Феодосий не смог противостоять ему, теперь же акт свершился, и восточный император решил, что пойти навстречу предложению Максима будет благоразумно. Как оказалось, они с Максимом были старыми знакомыми, в молодости вместе сражаясь на полях Британии. Феодосий согласился признать Максима законным императором, и в течение четырех лет три императора правили рядом, а Феодосий был среди них старшим Августом. «Однако, – пишет Зосима, – в то же время он тайно готовился к войне и стремился усыпить бдительность Максима всеми видами лести».3

Подготовка к войне включала в себя переговоры с персами – Феодосий не хотел, идя войной на запад, обнаружить, что его восточные границы атакованы. Ардашир II, пожилой брат великого Шапура II, был смещен персидской знатью спустя четыре года неэффективного управления страной; теперь на троне сидел Шапур III, сын Шапура II. Предметом новой войны между Римом и Персией мог стать контроль над Арменией, потому Феодосий отправил посла ко двору Шапура III, чтобы заключить сделку.4

Послом был римский воин по имени Флавий Стилихон, уроженец севера империи. Его мать была римлянкой, а отец вандалом – «варваром» из германского племени, жившего к северу от Карпат. В отличие от готов, вандалы не доставляли проблем Римской империи. Однако в глазах многих римлян Стилихон нес на себе клеймо варвара. Историк Павел Орозий, не любивший Стилихона, ставил ему в вину происхождение, говоря, что тот «происходит из вандалов – не воинственного, жадного, подлого и лукавого народа».5

Но Феодосий ему верил, и в ответ на это доверие Флавий Стилихон, которому в то время еще не было и тридцати, провел впечатляющие переговоры. В 384 году Шапур III согласился разделить власть над Арменией между двумя государствами. Западной частью Армении должен был руководить правитель, назначенный Римом, восточной – правитель, верный Персии. Феодосий был благодарен; когда Флавий Стилихон вернулся, Феодосий произвел его в генеральскую должность и выдал за него четырнадцатилетнюю принцессу Серену, свою племянницу и приемную дочь.

Договор с персами позволил Феодосию продолжить подготовку к войне с узурпатором на западе. Тем временем Магн Максим планировал двинуться на восток, против Валентиниана II. Максим хотел стать истинным владыкой Запада, а пока Валентиниан II правил в Италии, законность его прав на престол оставалась сомнительной.

Валентиниану II было только пятнадцать лет, и действительной властью над Италией обладали его военачальники и мать Юстина. В 386 году Юстина дала Максиму повод вторгнуться в Италию. Сама она была арианкой, а потому враждовала с католическим епископом Милана, Амвросием Медиоланским. Они конфликтовали уже много лет, но в 386 году Юстина (посредством своего сына) выпустила императорский указ, повелевающий Амвросию передать одну из миланских церквей арианам, чтобы у них было место для сборов. Амвросий возмущенно отказался, Юстина же ужесточила свои требования и потребовала другую, более значительную и важную церковь – Новую Базилику[29].

Она отправила представителей власти в Базилику в пятницу перед Вербным воскресеньем (предшествующим Страстной неделе, самой главной неделе церковного календаря), когда Амвросий наставлял небольшую группу новообращенных, готовя их к обряду крещения. Люди Юстины принялись менять драпировки в церкви; Амвросий продолжал наставление, не обращая на них внимания.

Вторжение имперских чиновников в церковь разгневало никейских христиан Милана, и они собрались вокруг церкви в знак протеста. Демонстрантов становилось всё больше. В итоге Страстная неделя оказалась отмечена уличными беспорядками, вооруженные солдаты арестовывали мирных граждан (позже Амвросий написал своей сестре: «тюрьмы были переполнены ремесленниками и лавочниками»), и число императорских солдат всё возрастало. Амвросий не смог выйти из Базилики, окруженной солдатами, поэтому начал вынужденную сидячую забастовку с новообращенными. Он проводил время, проповедуя, что церковь не должна быть под властью императора; церковь являет собой подобие Бога, она – тело Христово, а поскольку Христос – совершенный Бог (что было камнем в огород ариан), то церковь едина и с Отцом.6

Наконец Валентиниан II вмешался и приказал солдатам отступить. Но более, чем неудача попытки ариан захватить церковь, его не устраивала власть Амвросия: «Вы заковали бы меня в цепи, если бы Амвросий попросил вас», – бросил он своим приближенным, и Амвросий сильно опасался, что следующим этапом обострения конфликта будет обвинение его в государственной измене.

Когда до Максима долетел ветер смуты, он привел в действие свой план. «Предлогом, для него — пишет церковный историк Созомен, – было стремление предотвратить искажение древней религии и церковного порядка нововведениями… Он выискивал бреши и плел интриги так, что казалось, будто он взял в руки правление Римом путем закона, а не силой»?

Учитывая, что изначально Максим выступил на Рим с именем Юпитера на устах, его новая личина защитника никейского христианства выглядела несколько фальшиво. Но это показывает, до какой степени христианство в поздней Римской империи стало языком не только власти, но и закона. Максим хотел быть не просто императором. Он хотел стать настоящим, законным императором – и чтобы достичь этого, примкнул к рядам христианской церкви. И хотя Амвросий и проповедовал, что церковь отдельна от власти императора, императоры использовали церковь как оружие друг против друга.

Пока Максим шел к Милану через Альпы, Феодосий со своей армией выступил на запад, а Валентиниан II и Юстина бежали из Италии в Паннонию, взяв с собой Галлу, сестру Валентиниана, и оставив Милан Максиму и его армии. Когда Феодосий пришел в Паннонию, Юстина предложила выдать за него свою дочь Галлу при условии, что тот прогонит Максима. Феодосий принял предложение. По общему мнению, Флавия Галла была очень красива – к тому же брак связал Феодосия, бывшего солдата из Испании, с династией Валентиниана.

Он дошел до самого Милана, позаботившись, чтобы впереди него двигались рассказы о размерах и смертоносности его армии.

Возможно, Максим не ожидал, что Феодосий бросит свои восточные пределы и придет так далеко на запад. В любом случае, когда Феодосий достиг Милана, солдаты Максима были уже так запуганы, что схватили своего предводителя и передали Феодосию.

Война закончилась без единой битвы. Феодосий казнил Максима, положив конец правлению первого короля бриттов. Также он отправил военачальника Арбогаста, которому очень доверял, чтобы тот нашел сына и наследника Максима. Арбогаст нашел юношу в Трире и задушил его.8

Вторжение Феодосия закончилось полной удачей. Отныне его власть на западе сильно возросла; он стал зятем Валентиниана и избавителем империи от захватчика, и во главе триумфальной процессии вошел в Рим. После он со своей прекрасной молодой женой отбыл обратно, а в качестве новой правой руки Валентиниана оставил полководца Арбогаста, уже вернувшегося после удушения сына Максима.

Как и Стилихон, Арбогаст был варварского происхождения, франком по отцу. Поэтому, хоть и сделав блестящую карьеру в армии, он не мог даже надеяться на императорский трон. Так уж вышло, что самыми приближенными к Феодосию были варвары наполовину или более того; они не могли оспаривать корону своего повелителя.

Арбогаст уже был опытным воином, и Валентиниан II, привыкший к тому, что им управляют, даже не думал противиться. Арбогаст возглавил администрацию западной части империи, подчиняясь непосредственно Феодосию на востоке, а Валентиниан II, сидя на имперском престоле, был не более чем марионеткой.

В сущности, теперь Феодосий контролировал всю империю, а потому мог вновь обратиться к своему проекту унификации. Возвращаясь в Константинополь, он стал работать над эдиктом – сводом правил, разработанных с целью введения во всей Римской империи правоверного христианства. Первый эдикт, написанный в 389 году, ударил в самое основание отношений между старой римской верой и римским государством: Феодосий объявил, что старые римские празднества, бывшие всегда государственными, станут рабочими днями. Официальные праздники в те времена, как и ныне, были способом создания мифологической основы нации, напоминания гражданам о самых славных моментах прошедших времен и подмогой в определении будущего страны. Феодосий не только христианизировал империю – он начал переписывать историю.

И в этом он слегка не попадал в такт настроениям Запада. В Риме сенаторы уже три раза обращались к императорскому двору в Милане с просьбой возвратить в сенат традиционный Алтарь Победы, упраздненный Грацианом. Руководил этими обращениями Квинт Аурелий Симмах, префект (то есть высший чин администрации) Рима. Он просил Валентиниана сохранить традиции прошлого: «Мы просим о возвращении той религии, в лоне которой так долго процветала Римская республика, – писал он. – Умоляем вас, позвольте нам в наших преклонных годах передать потомкам то, чему сами научились, когда были мальчиками, ибо велика любовь к традициям».

Но основным доводом Симмаха было его понимание веры. Он не понимал, почему для победы христианства необходимо искоренить любые воспоминания о прежней религии Рима. Далее в своем обращении он писал:

«На чем нам клясться чтить твои законы и указы? Что помешает вероломному уму лжесвидетельствовать? Воистину все места преисполнены Богом, нет ни единого угла, где лжесвидетель был бы в безопасности – но упреждению преступления очень помогает мысль о присутствии священных предметов. Этот алтарь соединяет в себе всё, он обращен к вере каждого, и нет ничего, что давало бы нашим указам больший вес, нежели то, что все наши решения, так сказать, закреплены клятвой… Мы смотрим на те же звезды, у нас всех общее небо, и окружает нас тот же мир. Так какая разница, каким способом каждый из нас ищет правды?»9

Это был главный вопрос, и Феодосий мог бы ответить на него в том смысле, что, пока граждане империи ищут правды разными способами, их не будет объединять верность чему-то единому. Само деление империи на две или три части казалось похоронным звоном по возможности удержать ее с помощью римского самосознания: Западная и Восточная Римские империи уже начали проявлять разные характеры.

Амвросий Медиоланский выступил против этих петиций; в его ответе Симмаху сформулированы те уникальные особенности теологической системы, которые сделали христианство столь полезным для императоров.

«Вы забываете, что глас Божий наставлял нас; с помощью слабых догадок вы пытаетесь достичь того, что пришло к нам с самой Мудростью и Правдой Божьей. Потому наши обычаи расходятся с вашими. Вы просите императора обеспечить мир вашим богам, а мы молим Христа о мире для самих императоров. Вы обожествляете труды собственных рук, мы же считаем кощунством называть Богом любую сотворенную вещь… Император-христианин научился почитать лишь алтарь Христа… Так пусть же голос императора говорит лишь о Христе, пускай он объявит Его единственным, в Кого верит всем сердцем, ибо сердце правителя – в деснице Божией».10

Амвросий был упрямым и бескомпромиссным, однако понимал, сколь высоки ставки. Лишь алтарь Христа был единственной надеждой Феодосия на консолидацию – и эта надежда была очень сильна.

Но единение не прошло для Феодосия даром. В 390 году, через год после выпуска первого эдикта, он столкнулся с противостоянием той самой церкви, из которой пытался извлечь выгоду. Амвросий отлучил его от церкви: впервые в истории христианской церкви монарх был наказан ею за политические действия.

То был вполне прямолинейный, даже жестокий акт возмездия. В Паннонии римский губернатор попал в неприятности; как-то поздней ночью, напившись в одной таверне, он «постыдно обнажился», и колесничий, сидевший рядом с ним, «попытался выразить негодование».11 Простая попойка превратилась в инцидент, после которого пристыженный губернатор арестовал колесничего и бросил его в тюрьму. К сожалению, это был один из самых известных участников колесничных гонок, которые были назначены на следующий день, и когда губернатор отказался выпустить его на время соревнований, поклонники колесничего подняли бунт, ворвались в дом губернатора и убили его.

Феодосий тут же попытался подавить сопротивление и приговорил к смерти всех, кто поднял бунт. Репрессии затронули и просто зевак, наблюдавших за мятежом. Амвросий пришел в ужас от такой несправедливости. Когда Феодосий прибыл в Милан, чтобы проверить, как идут дела в западной части его владений, Амвросий отказался впустить его в церковь ради молитвы и принятия Святого Причастия, символа Тайной Вечери – обряда, отделявшего верующих христиан от язычников.

Христианские историки, описавшие это происшествие, говорят только, что Феодосий покаялся в грехе, получил епитимью и был прощен. Но в числе мелких сносок остается тот факт, что Феодосию потребовалось около восьми месяцев, чтобы исправить положение. Стоя на ступенях храма и глядя на непреклонного Амвросия, Феодосий, должно быть, осознал непредусмотренные последствия своего эдикта. Католическая церковь объединяла его империю именно потому, что была превыше государства, превыше верности своему народу, превыше любого человека.

Она была превыше императора.

В те восемь месяцев, пока Феодосий обдумывал свои дальнейшие действия, будущее христианства, похоже, висело на волоске. Придумай Феодосий лучшую стратегию, он отказался бы выполнить требования Амвросия. Но таким образом он либо отворачивался от евхаристии (обряда святого причастия), тем самым обрекая свою душу на вечные мучения, либо переставал признавать авторитет Амвросия. А последнее повлекло бы за собой вывод, что христианская церковь, по сути, не главнее императора. «Воспитанный на святых наставлениях, – заключает христианский историк Феодорит, – Феодосий прекрасно знал, что дано священникам, а что – императорам».12

Императорам не было дано сделать из империи единое целое. Наконец Феодосий вернулся в Милан, покорился религиозному авторитету Амвросия, принял несколько месяцев епитимьи, наложенной на него Амвросием, и был возвращен в лоно церкви.

Он приказал закрыть и покинуть все храмы римской веры, чтобы христиане могли разрушить их и построить на их месте свои; повелел, чтобы огонь, некогда охранявшийся на Римском форуме весталками, был официально залит водой. Он также объявил, что олимпийские игры будут проведены в последний раз, прежде чем навечно отменить их.

Наконец он провозгласил, что любой акт поклонения римским богам будет актом, направленным против самого императора. Церковь могла стоять превыше императора – но он по-прежнему мог заполучить её преданность и направить в нужное ему русло.13


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 9

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава десятая

Раскол

Между 392 и 396 годами восточная и западная половины Римской империи оказываются в противостоянии друг с другом


В 392 году, после четырех лет «помощи» Арбогаста, Валентиниан II совершил самоубийство в Милане. Ему в это время был двадцать один год.

После его смерти немедленно разгорелась гражданская война. Сестра Валентиниана II, Флавия Галла, жена Феодосия, настаивала на том, что её брат не мог сам убить себя. Феодосий должен был расследовать это дело, и Арбогаст понял, что первым действием императора будет, скорее всего, смещение его с должности. Прежде чем Феодосий начал действовать, Арбогаст отправился в римский Сенат и пообещал сенаторам помочь вернуть Алтарь Победы и защищать римскую религию от угасания. В итоге сенаторы и Арбогаст избрали нового императора западных земель – безобидного и покорного римского чиновника по имени Евгений, христианина, который был склонен поддерживать статус старой государственной религии.

Феодосий, узнав об этом, отказался признать Евгения действительным императором. Вместо него он назначил наследником западного престола своего восьмилетнего сына Гонория и начал готовиться к войне, приступив к найму военной силы – федератов, готских солдат под командованием их вождя Алариха I. Он выступил на запад со Стилихоном, своим военачальником и зятем, и встретил армию Евгения, Арбогаста и римских сенаторов на реке Фригид 5 сентября 394 года.


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Битва на реке Фригид


Павел Орозий настаивает на том, что Феодосий перекрестился перед тем, как броситься в битву, а три разных христианских историка пишут, что божественный ветер подул и повернул стрелы западного войска против него самого.[30] Созомен прибавляет, что во время битвы над церковью, где Феодосий молился перед боем, появился демон и стал насмехаться над христианством, а после пропал, когда армия Феодосия начала выигрывать.

Именно Стилихон и Аларих, возглавившие оба фланга армии, и обеспечили разгром западного римского войска. Евгений был убит в тот же день, Арбогаст, увидев уничтожение своей армии, покончил с собой на следующий день. По словам Павла Орозия, это была битва, «вызванная благочестивой необходимостью».1

Сообщения современников вряд ли могут помочь в восстановлении реальной картины битвы на Фригиде, но история о ветре божественного происхождения показывает: историки знали, что стоит на кону. Это была не просто очередная схватка враждующих императоров, но битва между двумя совершенно разными мировоззрениями. Когда она завершилась, Феодосий обрел контроль над всей империей: над восточной её частью – как старший император, над западной – как регент при своем юном сыне Гонории. В последний раз вся Римская империя собралась под властью единого правителя.

Феодосий умер в 395 году, через год после битвы. Двое сыновей от первого брака разделили его владения как Августы-соправители. Восемнадцатилетний Аркадий взял себе константинопольский престол, Гонорий унаследовал западный. Гонорию было лишь десять, поэтому Феодосий приказал полководцу Стилихону, наполовину вандалу, охранять его.

После смерти Феодосия осталась также пятилетняя дочь Галла Плацидия – от второй жены, молодой и прекрасной Флавии Галлы. Дочь передали на воспитание Стилихону и его жене, римлянке Серене. Стилихон, будучи слишком варварских кровей, чтобы зваться императором, стал таковым на практике.

На востоке Аркадий, мягкий и легкоуправляемый, руководил своими землями с помощью полководца Флавия Руфина. Руфин был главой личной гвардии императора – самого элитного военного подразделения восточной армии, и именно за ним оставалось последнее слово в империи. Как и Стилихон, именно он обладал настоящей властью. «Вся империя легла на плечи Аркадия и Гонория, – пишет Зосима, – и они действительно обладали авторитетом, соответствующим их титулам, хотя всеми делами в империи заведовал Флавий Руфин на востоке и Стилихон на западе». В отличие от Стилихона, Руфин не был варваром по крови, а потому мог лелеять желание однажды стать императором.2

Теперь обеим частям империи угрожал бывший сторонник Феодосия I – Аларих I, возглавлявший подразделения готов в битве на Фригиде. Аларих I надеялся получить после смерти Феодосия титул главы римской армии – магистра армии, но ни один из императоров не удостоил его такой чести. Аларих считал, что причиной тому его готское происхождение. Его войска уже кипели от недовольства. На Фригиде пало огромное количество готов (свыше десяти тысяч); они считали, что их использовали как живой щит для регулярных войск.

Вместо того, чтобы продолжать добиваться римских привилегий, Аларих захватил руководство над армией готов и провозгласил себя их главнокомандующим и вождем. Этим он создал новый народ, став его правителем – вождем вестготов.3

Историки поздней Римской империи (в первую очередь Иордан и Маги Аурелий Кассиодор) делили готов на две различные группы: остготов (остроготов), живших на востоке, и вестготов (визиготов) – на западе. Эти названия не следует считать обозначением наций[31] – они лишь позволяют делать географическое различие между готами, осевшими ближе к Черному морю и теми, кто поселился дальше к западу. До Алариха I народа готов не существовало – существовал ряд непостоянных по структуре германских племен, которые иногда воевали вместе, а иногда друг против друга.

Готская армия Алариха была объединена не тем, что солдаты принадлежали к одному племени (хотя они все были более или менее германских кровей), но тем, что вместе они создали полноценную военную структуру. Когда Аларих провозгласил себя их вождем, они впервые стали чем-то большим, чем армия. Волевым усилием они превратились в народ, объединенный не только племенной историей, но и общей целью. Это новое объединение взяло себе имя территории, где некогда жили многие его члены – западных готских земель, «вестготы». Но это имя распространялось и на племена, обитавшие дальше на север. Историки называют этот процесс этногенезом: племена, объединенные совместной задачей или местоположением, создают один народ, придумывая себе имя, историю и благородную родословную.4

Итак, реакция на тяготившее их презрение римлян сделала визиготов Алариха независимым народом, появившимся посреди римских земель. Этот народ был возмущен и голоден, и вёл его сильный вождь с большим военным опытом. Потому первым побуждением нового народа было напасть на окраинные римские провинции – захватить то, что, как считали готы, причитается им, а затем двигаться на Константинополь.5

Восточный император Аркадий и его стратег и покровитель Руфин не были подготовлены к обороне. Большая часть римской армии находилась далеко на западе, со Стилихоном. Стилихон приказал войскам выступить против Алариха – но тот, избегая решительной битвы (а быть может, и потому, что Стилихон тайно договорился с ним), остановил свое войско и отправился с ним разорять греческие провинции.

Римские же солдаты продолжили свой путь к Константинополю; вероятно, Стилихон приказал им присоединиться к восточной армии – одолжение императору Востока Аркадию. Когда войска подошли к стенам города, Аркадий вышел их приветствовать, и полководец Руфин шел за ним. Поэт Клавдий Клавдиан, современник императора, так описывает последовавшие события: когда Руфин шел за императором вдоль сомкнутых рядов, солдаты

«…заходят тем временем сзади,

Широкою строй изогнув дугой и готовясь нежданно

Оба конца ее сблизить в кольцо. Начинает сужаться

Поле, сдвигается щит ко щиту, все круче и круче

Изгиб, сводящий крыло и крыло постепенно и мерно…

Тут из ратных рядов бросается самый отважный,

Меч наготове, пылает лицо и яростно слово…

Вслед за одним бросаются все – и ударами копий

Тело дробят, острия все в одном согреваются мясе…

Этот рвется ногтями к еще не смеженному взору

Алчных очей, тот схватил, как добычу, отъятую руку,

Третий ногу отсек, четвертый плечо из сустава

Вывернул; этот в спине позвонок с позвонком разымает,

Этот печень, тот сердце, тот полные вздохом последним

Легкие вырвал на свет. Мало места для мести, простора

Для ненавидящих нет!»6

Официальная версия Запада гласила, что все произошло случайно и без приказа. Но Клавдиан настаивает на том, что готский солдат, первым поразивший Руфина, вырвался вперед с криком:

«Это гонимый тобой Стилихон своею десницей

Здесь поражает тебя!»

Не он один приписывал планирование нападения Стилихону. Зосима, которого не приводили в восторг оба деятеля, стоявшие за престолами империи («В вышеназванных городах, – жалуется он, – деньги из всех налогов следовали в сундуки Руфина и Стилихона»), также был согласен с тем, что это убийство заказал Стилихон.7

Если Стилихон и вправду отдал такой приказ, это был его первый шаг на пути к расширению своей власти на всю империю. Но освободившееся место тут же занял другой приближенный слабохарактерного Аркадия – евнух Евтропий.

Если верить Зосиме, Евтропий был не лучше погибшего Руфина. Он был «отравлен благосостоянием, и в своем воображении поднимался выше облаков». Он был опаснее Руфина, поскольку знал своего врага. «Он знал, – говорит Зосима, – что Стилихон всевластен на Западе; потому… уговорил императора созвать сенат, чтобы с помощью закона объявить Стилихона врагом империи»?

Евтропий не был императором, он не мог двинуть армию против мощи Запада. Но вместо этого он мог прибегнуть к закону. Так он и поступил, полностью обнажив всю двойственность Римской империи. Империей правили два императора из двух столиц, и лишь земли, которыми они правили, всё еще носила одно общее имя. Однако трещина, разделившая страну надвое, теперь стала явной: Стилихон, покровитель Запада, на Востоке был объявлен вне закона.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 10

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава одиннадцатая

Захват Рима

Между 396 и 410 годами североафриканская провинция восстает, император западных земель возвращается в Равенну, а вестготы опустошают Рим


Для римских граждан, живших на североафриканских берегах, пертурбации в кругах власти не были чем-то новым. Люди здесь веками жили, находясь одновременно под властью далекого императора и его местного представителя, губернатора провинции. Северная Африка находилась далеко от Рима, и зачастую губернаторы клялись императору в верности, на практике действуя противоположно его приказам.

В 396 году, пока Стилихон и Евтропий боролись за контроль над империей, в деловом прибрежном городе Гиппон Царский (Гиппон Регий) для руководства местной христианской общиной был назначен новый епископ, Аврелий Августин. Он был африканцем по происхождению, родился римским гражданином и учился в римских школах в Карфагене. Стремясь объяснить природу двойственной власти, при которой он жил, он создал столь убедительную трактовку картины мира, что впоследствии и вся христианская церковь, и правители западного мира крепко держались за неё.

Будучи чуть больше двадцати лет от роду, Аврелий Августин переселился в Рим и преподавал там риторику; после тридцати он жил в Милане, где его другом и советчиком стал епископ Амвросий. В те времена Аврелий Августин был манихеем – последователем религии, созданной персидским пророком Мани за сотню с лишним лет до того. Манихейское учение говорило, что Вселенная состоит из двух могущественных начал – Добра и Зла, вечных противников, и материя по сути своей – от Зла, а потому люди могут вернуться к Добру лишь тогда, когда максимально оборвут свою связь с материальным миром.1

Но, послушав Амвросия, Аврелий Августин отрекся от своего манихейского прошлого и, поразмыслив, решил стать оглашенным никейского христианства[32]. Изучая богословские труды, он испытал все возрастающую неуверенность и душевное беспокойство. Однажды Аврелий Августин сидел в саду в Милане, оплакивая никчемность своей души, и услышал детский голос, певший: «Подними и прочти, подними и прочти». Он воспринял это как приказ взять в руки Послание святого Павла к Римлянам, лежавшее рядом с ним. Читая книгу, он всё сильнее наполнялся верой в Христа. «Свет, избавляющий ото всех тревог, наполнил моё сердце, – пишет он в автобиографии, своей «Исповеди». – Все тени сомнений были развеяны».2

Он вернулся домой и сделал быструю церковную карьеру. Но североафриканская церковь, в которую он вернулся, была почти расколота традиционной полемикой – хотя в Северной Африке вместо споров о двойственной природе Христа темой борьбы оказался вопрос о природе самой церкви.

Этот спор тянулся со времен великих гонений на христиан в дни правления Диоклетиана, происходивших сотню лет назад. Император Диоклетиан казнил христиан по всей империи, но в Северной Африке римский губернатор не стал преследовать их. Вместо этого он заявил местным священнослужителям, что, если христиане в знак отречения сдадут свои Священные Писания, они могут быть свободны.3

Некоторые так и поступили; другие отказались. Когда гонения прекратились, христиане, отказавшиеся принять предложение губернатора, с возмущением узнали, что один из священников, которые отдали Священное Писание представителям власти, вот-вот должен быть избран епископом Карфагена. Люди настаивали на том, что любой обряд крещения, проведенный этим человеком, будет ложным, и принятие им сана епископа опорочит всю христианскую церковь.4

Протестующие североафриканские христиане, названные донатистами в честь их лидера Доната Великого, верили, что церковь – это место, где благодать Божья передается верующим через святых людей. Донатисты считали крещение действенным, а святое причастие настоящим только в том случае, если проводящий их священник являлся святым. «Что это за извращение, – вопрошал лидер донатистов, Петилиан, – когда погрязший в собственных грехах должен освободить от вины других?»5

На это Аврелий Августин ответил: «Ни один человек не может освободить другого от грехов, поскольку он не Бог». Его ответ отражал официальную позицию епископа Римского: для него церковь был местом, где благодать Божья нисходила на верующих по воле Божьей, а не благодаря качествам людей, официально руководящих церковью.

Донатисты стали первыми христианскими пуританами — первыми, кто настаивал на том, что церковь должна быть собранием святых и праведников, а неправедные и недостойные должны быть извергнуты из неё. В отличие от них, правоверные, кафоличные церковные философы заявляли, что невозможно (и просто неправильно) человеку пытаться очистить от скверны Божий храм.6

Аврелий Августин под давлением со стороны донатистов определял церковь так, что на земле она всегда будет «смешением» истинно верующих и лживых святош, временно объединенных. «Церковь именует себя пристанищем для тех и других, – заключал он, – поскольку добрая рыба и дурная ныне спутаны в одной сети». Не человеческое дело – отделять добро от зла; только в конце времен, когда Христос вернется и всё расставит по местам, лицемеры будут изгнаны.7

Это была серьезная проблема. Различие воззрений оказалось столь кардинальным, что в конечном итоге смута в Северной Африке породила инквизицию, суды над еретиками и в итоге – английских пуритан. Хотя в основе дискуссии лежал теологический вопрос, не обошлось и без политического аспекта. В дни хаоса, когда значение римского гражданства становилось всё более размытым, донатисты настаивали на создании общности, которую они могли бы контролировать, формальной организации, которая имела бы четкое определение – без двузначностей, без неточностей.

В последующие годы политический хаос усугубился. В 397 году провинция Северная Африка восстала. Руководил восстанием комит Гильдон, главнокомандующий в римской Африке. Северная Африка как часть Римской империи принадлежала к землям, управляемым молодым императором Гонорием и его протектором Стилихоном. Но евнух Евтропий, враг Стилихона, руководивший восточными землями из-за трона молодого императора Аркадия, убедил Гильдона изменить Гонорию. «Он присоединился к империи Аркадия, – пишет Зосима, – и Стилихон был этим чрезвычайно недоволен, не зная, что предпринять».8

Восстание мгновенно породило проблемы для Стилихона, поскольку тучные поля Северной Африки были главным источником зерна для западной части империи. Первым шагом Гильдона было задержание морских караванов, везущих зерно в Рим, и римское население очень быстро оказалось доведено до голода. В ответ на это Стилихон убедил Сенат объявить войну Гильдону. Пять тысяч римских солдат пот командованием Масцезеля, родного брата Гильдона, выплыли в Африку на встречу с Гильдоном и его семьюдесятью тысячами солдат. Масцезель шел мстить не только за Рим: Гильдон убил двух его сыновей, собственных племянников.

То, что могло стать кровавой бойней между римскими солдатами, превратилось в фарс. Столкнувшись с одним из знаменосцев Гильдона, Масцезель ударил его мечом по руке. Знаменосец выронил знамя, и вслед за ним все знаменосцы Гильдона, стоявшие в рядах, подумав, что это сигнал сдаваться, сделали то же самое. Солдаты вслед за ними тоже немедленно сдались. Масцезель объявил о своей победе без единой смерти с обеих сторон. Гильдон попытался бежать морем, но, когда ветер начал относить его корабль обратно к африканским берегам, покончил с собой.


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Вторжение вестготов


Объявив Стилихона врагом Востока, Евтропий выиграл первый раунд битвы за власть; теперь же Стилихон, возвратив Африку Западу, победил во втором. Заговор Евтропия провалился, и это сделало его уязвимым. Вскоре он последовал тем же путем, куда отправился его предшественник Руфин. Готский полководец Гаинас прибыл к константинопольскому двору с армией, требуя у императора предать Евтропия смерти, а после занял место третьего кукловода за спиной Аркадия. Но менее чем за год Гаинас лишился головы, а другой готский воин по имени Флавий Фравитта стал консулом и советником Аркадия.

Тем временем Стилихона и Гонория на западе ждала еще одна кризисная ситуация. В 400 году вождь вестготов Аларих I, возглавлявший свой новорожденный народ, вторгся на север Италии. За воинами вестготов шли их жены и дети. Они собирались осесть в этих землях. У Алариха был народ – и он искал для него родину.

Вторжение вестготов заставило Гонория и его двор бежать из Милана и искать пристанища в Равенне. Равенну окружали болота, что позволяло относительно легко защищать город, но вести оттуда войну с вестготами было невозможно. Западная Римская империя стремительно усыхала в размерах. За два года вестготы расселились по всему северу Италии.

Тем временем на востоке у Аркадия появился сын – будущий император Феодосий II. Для императоров стало традицией назначать малолетних сыновей своими соправителями; таким образом, когда отец умирал, коронованный император уже был готов продолжить его дело. Но Аркадий боялся, что объявление сына соправителем сразу же подпишет ребенку смертный приговор. В случае смерти Аркадия – а ведь он знал, сколь ненадежна нить его собственной жизни – никто не стал бы защищать власть его сына. «Многие неизбежно воспользовались бы одиночеством мальчика и предложили свою цену за империю, – писал римский историк Прокопий, – а достигнув сделки, они легко узурпировали бы трон и убили Феодосия II, не имевшего родственника, который стал бы на его защиту. Он [Аркадий] и думать не смел, что божественный Гонорий поможет ему, поскольку в Италии дела шли очень плохо».9

Вместо этого Аркадий обратился к персам. Персия была в мире с восточной частью империи со времен миссии Стилихона, отправленного отцом Аркадия, и с тех пор прошло уже двадцать лет. Персидским царем после Шапура III, согласившегося на условия Стилихона, стал его младший сын Иездигерд I. Он, по словам Прокопия, «перенял и продолжил политику крепкого мира с римлянами, не прерывая его».10 Дружба, предложенная Иездигердом Аркадию, была столь сильна, что последний, не доверявший никому в собственной империи, попросил Иездигерда стать защитником его маленькому сыну.

«В Италии дела шли очень плохо», – написал Прокопий. Но в действительности дела шли на поправку. В 402 году Стилихону удалось сдержать наплыв вестготов. 16 апреля он встретил армию Алариха и одержал победу в битве при Полленции.

Это была не вполне честная победа: 6 апреля приходилось на Пасху – а Аларих, каким бы варваром он ни являлся, был всё же христианином, считавшим Пасху праздником, когда убийства запрещены. Стилихон же проигнорировал этот религиозный запрет; он двинул свои войска в битву, подбадривая их – если верить поэту Клавдию Клавдиану – кличем: «Одержите победу ныне и верните Риму его былую славу; основы империи пошатнулись: подставьте ей своё плечо!»11

Последовавшая битва была кровавой и дорого далась обеим сторонам, но в конце концов солдаты Стилихона ворвались в лагерь Алариха I и захватили его жену. Полководцы составили договор, согласно которому жену Алариха возвратят мужу, а северную Италию – Стилихону. Аларих отступил назад за Альпы, так и не обретя родины.12

Но хотя Италия и была отвоевана, империя продолжала разрушаться. У Римской Британии тоже возникли серьезные неприятности. Когда Маги Максим переплыл море и высадился в Галлии, стремясь завоевать римский престол, он взял с собой лучшую часть своего войска, и в течение всех последовавших лет оставшиеся солдаты отчаянно отбивались от «диких народов Британии», нагрянувших с севера и из-за моря. В 407 году остатки римской армии в Британии, разгневанные политикой далекой Равенны, провозгласили одного из командиров своим императором – Константином III. Как и Максим, Константин III не довольствовался званием императора одной Британии, которая была всего лишь Сибирью[33] Римской империи; он собрался также завоевать Галлию и Испанию.13

Пока армия Константина III двигалась на восток, Гонорий внезапно проявил своеволие. Ему уже исполнилось двадцать три года, и он, по-видимому, устал от того, что его жизнью и империей руководит Стилихон. До Гонория стали доходить слухи о том, что Стилихон планирует сочетать браком своего сына и сестру Гонория, Галлу Плацидию. После смерти Феодосия её воспитывали Стилихон с женой, и Плацидии уже исполнилось восемнадцать. Очевидно, это был ход в игре за власть: Стилихон не мог стать императором, но его сын, в чьих жилах было меньше варварской крови, взяв в жены девушку августейшего происхождения, мог добиться императорского престола.14

Гонорий послушался придворных, которые обвиняли Стилихона в изменнических умыслах, и арестовал своего бывшего покровителя. 23 августа Стилихон, не дожив до пятидесяти, но прослужив Риму уже более тридцати лет, был казнен в Равенне.

Когда серьезный старый враг Алариха I умер, тот немедля вернулся из своих скитаний по Центральной Европе и взял Рим в осаду. Римский сенат пытался договориться с вестготом о мире, предлагая заплатить выкуп золотом, шелками, кожами и пряностями, если тот отступит. Аларих взял выкуп и отступил – но он жаждал не только богатства. В 409 году он отправил Гонорию послание, угрожая императору снова осадить Рим, если Гонорий не отдаст вестготам под поселения земли Иллирика. Аларих всё еще искал столь труднодостижимую родину.[34]

Гонорий отказался – и Аларих выполнил свою угрозу, вновь повернув свои войска на Рим. В этот раз осада длилась несколько дольше, пока истощенные римляне не начали голодать, а в городе не вспыхнула эпидемия чумы. Аларих отказался уйти, обещая, что дождется, пока город вымрет от голода, если его народу не дадут места для поселения.

От Гонория, сидевшего в безопасной Равенне, не поступило никакой помощи. Он получил послание от римских войск, оставшихся в Британии. После отъезда Константина III они стали просить Гонория о помощи, но тот лишь направил им короткий указ, требующий справляться самостоятельно. У него не было лишних солдат, которых можно было послать в Британию или Рим.

Потому сенат предложил сделку. Римский народ никогда не принял бы Алариха как императора, но сенат мог объявить одного из своих членов, старшего сенатора Приска Аттала, императором вместо Гонория. Аларих же мог стать при нем магистром армии – то есть занять наивысший военный пост. Как прежде Стилихон, он мог стать правителем во всем, кроме собственно титула.

Для подкрепления договора вестготы и сенаторы обменялись заложниками. Эта стратегия гарантировала, что каждая сторона будет придерживаться договора из страха за жизни заложников. Одним из заложников с римской стороны был четырнадцатилетний Аэций, сын римского придворного; в итоге он вырос и возмужал среди вестготов.15

Теперь у западной части империи было три императора: Гонорий в Равенне, Приск Аттал в Риме и Константин III в Галлии. Вскоре в Испании некий высокопоставленный римлянин также провозгласил себя императором. Надежда на то, что христианская вера удержит единство среди этого беспорядка, испарилась. Единственной возможностью воссоединить западные земли для любого императора были новые завоевания.

Вскоре картонный император Приск Аттал и его магистр армии Аларих I рассорились. Когда сенат предложил объединить армии вестготов и римлян под единым командованием вестготского военачальника, Приск Аттал категорически отказался. Он заявил, что поставить вестгота во главе римской армии – позор.

Уязвленный этими оскорбительными для варваров высказываниями, Аларих предложил Атталу встретиться с ним в Ариминии, на северо-западном побережье Италии. Там он силой отнял алую мантию и диадему Приска Аттала и взял его в плен в его собственном лагере.16

После Аларих снова выступил на Рим. В августе 410 года он подошел к городским воротам и без труда вошел в город. Он был зол. Годами он искал признания у традиционных вождей Рима, желая продемонстрировать, что опыт и власть компенсируют его варварское происхождение – но признание ускользало от него. В ярости он разрешил солдатам разграбить город и забрать силой всё, что им было не положено по праву. Вестготы врывались в сокровищницы, хватали золото и драгоценности и поджигали всё, что хотели, хотя Аларих и приказал им пощадить церкви. Сам Аларих I взял в плен Галлу Плацидию, сестру Гонория.

События 410 года стали известны как разрушение Рима готами – хотя в этот раз город пострадал не так уж сильно, он знал и более жестокие нападения. Однако для многочисленных граждан империи, как на западе, так и на востоке, это было большим потрясением. Вечный Город, Рим, который, казалось, будет стоять всегда, ныне столь умалился, что его почти без труда смогла захватить банда вестготов. Ни один отряд чужеземцев не входил в город почти восемь веков, с 387 года до н. э., когда он еще не был столицей империи.

Иероним, некогда молодой секретарь епископа Римского, ныне разменял пятый десяток и жил в отшельничестве в восточной части империи, близ Вифлеема, занимаясь переводом Писания на латынь для западного мира. «Слова застревают у меня в горле, – написал он позже, узнав ужасную новость о Риме, – стенания душат меня. Город, завоевавший весь мир, сам был завоеван»17

В Северной Африке горевал Августин. Под впечатлением от падения Рима он начал писать свой великий труд «О граде божием». Было ясно, что Рим уже не Вечный Город, если даже когда-то им был. Это было земное царство, в свое время послужившее Богу, и теперь его время прошло. Но что же епископ Римский? Означало ли падение города то, что и христианство вскоре исчезнет?

Августин искал ответ тринадцать лет. Он снова вернулся к идее двойного бытия и двойного авторитета. Рим, писал он, был городом человека; во все времена, во всех краях города люди существовали рядом с градом Божьим, поистине Вечным Городом, невидимым царством духа. Люди выбирали, в каком городе им жить – и, хотя иногда интересы двух городов могли пересекаться, а их жители могли общаться друг с другом, обычно они расходились. Город человеческий искал власти; жители же Божьего града жаждали лишь почитать и восхвалять Господа. Рим пал – но град Божий будет стоять вечно.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 11

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава двенадцатая

Одна природа против двух

Между 408 и 431 годами правитель Персии утрачивает популярность, выступая на защиту Восточной Римской империи, а теологические споры приводят к более глубокому расколу


Правитель Восточной Римской империи Флавий Аркадий думал, что умрёт насильственной смертью – но в конечном итоге в могилу его свела болезнь. Он умер от естественных причин в 408 году, оставив корону империи своему семилетнему сыну Феодосию II.

Благодаря защите персидского царя Иездигерда I Феодосий II правил своим государством мирно. Иездигерд очень серьезно воспринял свою задачу – охранять власть в руках маленького мальчика. Он нанял ребенку квалифицированного учителя персидского языка; он написал сенату письмо, где детально описал свои намерения оберегать Феодосия II, и угрожал пойти войной на любого, кто нападет на Восточную Римскую империю. «Йездигерд правил двадцать один год, – повествует восточно-римский историк Агафий Миринейский, – в течение которых он никогда не развязывал войны с римлянами и не приносил им никакого другого вреда, всегда действовал миролюбиво и спокойно».1

Миролюбивый настрой сослужил царю дурную службу у себя дома. Персидская придворная знать была возмущена его мирной политикой. Кроме того, знатные люди с отвращением отнеслись к его терпимости относительно христианства на персидских землях; для них христианство было не столько религией, сколько символом верности римлянам. Иездигерд вызывал хвалебные отклики христианских историков Римской империи, но персы дали ему прозвище «Иездигерд Грешник», а арабские историки всегда рисовали его портрет черными красками. Мусульманский писатель ат-Табари пишет: «Его подданные могли уберечь себя от его жестокости и тирании… только держась за добрые традиции предшествовавших ему правителей и за собственный благородный нрав».

Другими словами, персы с тоской вспоминали старые добрые времена, когда они соперничали с римлянами. Они сопротивлялись политике и законам Иездигерда, пока он не был вынужден пойти на все более и более жесткое подкрепление собственных законов. Это только усиливало дурное отношение к нему. «Дурная натура и скверный нрав заставляли его в незначительных проступках видеть большие грехи, а в малых ошибках – огромные», – осуждающе пишет ат-Табари.2

Наконец Иездигерд не выдержал. Когда в Ктесифоне не в меру ретивый христианский священник попытался сжечь великий зороастрийский храм, Иездигерд санкционировал полномасштабное преследование персидских христиан.

Это вбило клин между Иездигердом и элитой Восточной Римской империи, а в особенности сестрой Феодосия II Пульхерией, которая была старше императора на два года и являлась фанатичной христианкой. В пятнадцать лет Пульхерия уже имела огромный авторитет и уговорила Римский сенат объявить её императрицей и соправительницей брата. В 420 году, когда Пульхерии был двадцать один год, а Феодосию II девятнадцать, она убедила брата объявить войну своему бывшему опекуну.3

Преследования христиан не смягчили персидскую знать. В 421 году Иездигерд I погиб во время путешествия по Гиркании, области на юго-восток от Каспийского моря. В официальной легенде говорится, что его внезапно поразил недуг – но в старых персидских сказаниях содержатся предположения о более жестоком конце: во время путешествия Иездигерда из ручья, протекавшего неподалеку, вышел дух в образе коня, убил царя и снова вернулся в воду. Конь был символом персидской знати; без сомнения, что-то подкараулило и убило царя.4

Наследник престола Персии, которого Иездигерд воспитывал в традициях своей политики, был почти сразу же убит придворными. Второй сын короля, Бахрам, вернулся из Аравии, куда был сослан отцом. Он взошел на престол под именем Бахрама V, заняв место брата. Ат-Табари пишет, что, когда Бахрам V пришел во дворец, бывший советник Иездигерда вышел поприветствовать его и был столь поражен его красотой, что забыл, что должен пасть ниц согласно ритуалу, которым персы приветствовали своих правителей. Священный текст «Авесты», отображающий верования персов, гласит, что на избранного царя нисходит божественная аура царской славы, показывая, что он имеет право властвовать. Правление Бахрама, как и Феодосия I, было санкционировано свыше.5

Чтоб избежать ошибок отца, Бахрам V продолжил преследование христиан. Он также начал кампанию активной обороны ввиду объявленной Феодосием II войны, собрав армию в сорок тысяч человек и отправив её к границам Восточной Римской империи. Это была короткая война. Через год и Феодосий II, и Бахрам V решили, что разумнее будет объявить перемирие. Ни одна из сторон не могла одержать победы, война обещала быть долгой и болезненной. Обе стороны согласились не возводить новых приграничных крепостей и оставить в покое арабские племена на краю пустыни (а каждое государство интенсивно пыталось добиться верности арабских племен: персы – предложением дружбы, римляне – через христианских миссионеров).

«Рассудив так, – заключает Прокопий Кесарийский, – каждая из сторон вернулась к своим делам».6 Для Феодосия II это означало женитьбу на женщине, которую для него выбрала сестра Пульхерия. Все трое – брат, сестра и жена – жили вместе в императорском дворце.

Благодаря первым годам мира с персами двор Феодосия II добился некой стабильности, позволившей Римской империи быть действительно империей, а не военным лагерем, где военачальники пытаются убить друг друга (что и происходило тогда в западной части империи). Феодосий II получил редкую возможность действительно править, а не бороться за выживание. В 429 году он назначил комиссию для сведения всех изменчивых и противоречивых законов в его части империи в единый последовательный свод законов – Кодекс Феодосия[35]. Он поддержал постройку новых стен, получивших название Феодосиевых, которые отныне защищали Константинополь. Он основал в Константинополе школу, где изучали закон, латынь, греческий, медицину, философию и другие научные дисциплины. В итоге эта школа получила имя «Константинопольский университет»[36]; он стал самым древним университетом Европы.

Университет должен был заменить римский университет в Афинах[37] – последний бастион старой государственной религии. Интеллектуальный центр империи начал перемещаться на восток, чему способствовал относительный мир на Востоке и хаос на Западе. Кроме того, в Константинопольском университете было тринадцать «кресел», или мест на факультете, для преподавателей латыни и пятнадцать для преподавателей греческого – маленькое, но значительное преимущество греческого языка и философии над латынью, которая благодаря Библии переведенной Иеронимом Стридонским, продолжала быть в ходу в западной части империи.7

В 431 году Феодосий II столкнулся с очередным теологическим конфликтом, который достиг пика на соборе в Эфесе.

Арианство (доктрина, утверждавшая, что Христос был творением Бога-Отца, а не равной и всегда существовавшей наравне с ним сущностью) всё еще было живо, но его оттеснили из центра империи к её окраинам: это была религия варваров, знак неполного слияния с римской идентичностью. Но вопрос о природе Христа был всё еще далек от разрешения. Среди правоверных приверженцев Никейского собора появились новые вопросы: предположим, что Христос был и Богом, и человеком; как эти две природы были связаны между собой? Сформировалось две точки зрения. Носители первой утверждали, что две природы мистически сливаются воедино, соединяются в Христе способом, неподвластным пониманию. Вторая, более рациональная школа утверждала, что две отдельные природы, божественная и человеческая, существую раздельно, как два разных цвета или как два камушка в одном сосуде.8


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Персия и Восточная Римская империя


Учение о единстве природ Христа получило название монофизитства, а убеждение, что в Христе соединены две природы, стало известно как несторианство – по имени Нестория, епископа Константинопольского, самого горячего сторонника этой концепции.[38]

Феодосий II сам поначалу был сторонником несторианства, но когда был созван собор в Эфесе для обсуждения сложившейся ситуации, в конце концов отказался от несторианства и осудил Нестория как еретика. Император был вынужден поддаться общественному давлению и выслать Нестория в египетский монастырь.

Император не мог не понять, что это – поражение. Спор не ограничивался теологической казуистикой. Во-первых, в теологических дебатах всегда присутствовали политические аспекты. Данное противостояние косвенно отражало соперничество из-за распределения власти в империи: школа двух природ располагалась в Антиохии, а более мистическая школа единой природы – в Александрии. На кону были сферы влияния и значимость каждого из городов. То же самое было и с властью отдельных амбициозных лиц: Кирилл, епископ Александрийский, был представителем школы единой природы (как и епископ Римский), а епископ Константинопольский Несторий принадлежал к школе двух природ. Изгнание Нестория продемонстрировало, что епископ Римский все еще возглавляет церковную общину.

Страх персидского влияния заострил споры еще сильнее. Зороастризм, религия персов, был монотеистическим, как и христианство. Однако это была религия врагов – а христиане Рима и Александрии с подозрением относились к любой христианской доктрине, хоть немного созвучной зороастризму. Поскольку зороастризм отрицал смешение Божественной природы с любыми другими сущностями, двухприродная теология Нестория соответствовала персидской схеме намного больше, чем мистическая теология единой природы. И это искажение, с точки зрения епископов, зашло намного дальше границ приличия; они подозревали, что Несторий поддался влиянию персидских философов.9

Но теологический спор о природе божественности Христа нельзя сводить только к политике или патриотизму. Он стал очагом более опасной напряженности, символом того, что две совершенно разных философии должны вот-вот вступить в открытый конфликт друг с другом.

Доводы вокруг тогдашней христологии весьма похожи на современные аргументы вокруг креационизма. Речь шла о целом комплексе идей, касающихся происхождения всего сущего, о мировоззрении, в котором было место сверхестественному и необъяснимому, о страхе, что поражение в этом споре приведет к разрушению моральных устоев, о негодовании из-за превосходства и снисходительности чересчур образованных мыслителей. С другой стороны, резкое отрицание всех креационистских утверждений (тут на ум сразу приходит риторика Ричарда Докинса или Сэма Харриса) отражает другие страхи: что принятие мистической трактовки появления Земли приведет к победе иррационализма и детерминизма, а принятие мистической теории подорвет земную власть определенной политической группы.

На дворе стоял пятый век. Спорившие о христологии в Александрии, Риме и Константинополе сражались за мистицизм против рационализма, ими двигал страх перед персидским влиянием, стремившийся отрицать все, что касалось персидской культуры, а также опасение, что одна часть империи может получить политическую и практическую власть над другой.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 12

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава тринадцатая

В поисках отчизны

Между 410 и 418 годами вестготы поселяются на юго-западе Галлии


Рим остался позади, и вестготы с Аларихом I во главе двинулись на юг, в Африку, захватив с собой добычу и пленников.

Путешествие было коротким. Иордан рассказывает нам, что внезапный сильнейший шторм повредил корабли при отплытии от Сицилии, вынудив вестготов отойти к берегам Южной Италии. Аларих намеревался избрать следующий пункт маршрута, но был сражен недугом и внезапно скончался. Его люди отвели течение реки Бузенто и «привели к его ложу пленников, чтобы те вырыли ему могилу. В этом глубоком колодце они и зарыли Алариха I вместе со множеством сокровищ, а после вернули воду обратно в русло. И, чтобы никто никогда не узнал, где он похоронен, все землекопы были убиты»[39]. Первый король вестготов так и не обрел признания, к которому стремился всю жизнь, но он, по крайней мере, был похоронен как властитель.1

Вестгот Атаульф занял королевский престол вместо него. Вскоре после смерти Алариха Атаульф взял в жены Галлу Плацидию, проведя формальную церемонию венчания в маленьком городке на севере Италии – видимо, к тому времени вестготы оставили свои планы переплыть в Северную Африку. Его, по словам Иордана, «привлекли её благородство, красота, чистота и непорочность». Была ли это история любви захватчика и пленницы, или же политический ход, для нас важен результат: «Империя и готы, – заключает Иордан, – отныне казались едиными». Всю жизнь Аларих сражался либо за приобретение римской идентичности, либо за создание собственной не добился, и ни того, ни другого. Атаульф одним движением, смешав в союзе вестготскую и римскую кровь, добился гораздо большего.2

Заключив брак, Атаульф тут же решил, что Галлию завоевать намного легче, чем Южную Италию или Северную Африку. В Галлии царила неразбериха. Она была в руках британского лже-императора Константина III, и, пока Атаульф женился на севере Италии, западный император Гонорий отправил через Альпы свою армию, чтоб отбить Галлию. Почти сразу же это удалось. Солдаты Константина III, очутившись в Галлии, начали дезертировать, желая обрести мирную жизнь в богатой провинции; его ослабленные войска бежали перед лицом римских солдат, а сам Константин III укрылся в ближайшей церкви и там постригся в монахи.3

Эта наглая попытка спрятаться в сени креста возымела успех лишь на некоторое время. Аларих не стал жечь церкви Рима, и Гонорий, не бывший варваром, не мог позволить себе поступить хуже. Он пощадил жизнь Константина III и взял его в плен. Однако по возвращении в Рим наемный убийца умертвил бывшего лже-императора; все его сообщники, по словам Иордана, были также «неожиданно уничтожены». Предполагаемое единство внутри христианской общины было не настолько сильно, чтобы спасти жизнь претендента на имперский престол.4

Пока Гонорий был занят Константином III, вестготы Атаульфа вошли в центральную Галлию. К 413 году они завоевали старые римские территории – Нарбоннскую провинцию в Южной Галлии, и Атаульф сделал город Тулузу столицей маленького вестготского государства. Наконец он нашел отчизну для народа Алариха.

Но вместо того, чтобы укреплять государство вестготов, Атаульф обратился к соблазнительной идее власти над Римом. Сумев заключить брачный союз с Галлой Плацидией, он посчитал, что сможет контролировать не только вестготский сброд, но и всю империю. Историк Орозий пишет, что Атаульф надеялся «снискать себе славу восстановившего и возвеличившего имя Рима силами готов, и в глазах потомков прослыть инициатором возрождения Рима, раз уж он не был в состоянии трансформировать его»5.

Приск Аттал, бывший император, которого Аларих сперва возвел на престол, а после сам же и низложил, с тех пор следовал за вестготской армией. Теперь Атаульф опять короновал его, вновь сделав императором и соперником Гонория.

Больших успехов он добился бы, начав наращивать силы вестготов. Гонорий послал против нового императора свою правую руку – военачальника и магистра армии, уроженца Рима Констанция. Армия Констанция разогнала вестготов, взяв в плен и обезглавив Приска Аттала, а население новорожденного государства Атаульфа оказалось ввергнуто в пучину голода и отчаяния. Возмущение действиями Атаульфа закипало среди его собственного народа. В 415 году один из соотечественников убил его и предъявил права на престол короля вестготов, но всего лишь через семь дней был убит другим вестготским полководцем, Валией.6

Укрепив свою власть, Валия отправил Константину предложение о сделке. Он поддержит западную римскую армию в Испании в её борьбе с союзом германских племен, проникших на полуостров, и спустя пять лет отправит сестру Гонория Галлу Плацидию, молодого заложника Аэция (которому на тот момент было девятнадцать) и других римских заложников назад в Равенну. Взамен он требовал отдать вестготам юго-западную Галлию.

Гонорий согласился. После почти двадцати лет блужданий вестготы, наконец, обрели родину.

Освобожденные пленники вскоре вновь смогли послужить стране. В 417 году, два года спустя после возвращения в Равенну, Галла Плацидия получила от брата приказ выйти замуж за полководца Констанция – человека, предавшего её первого мужа, Атаульфа, отчаянью и смерти. Нам неизвестно, что она сказала по этому поводу; но мы знаем, что она подчинилась.


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Государство вестготов


В 418 году Гонорий вновь отправил Аэция в качестве заложника, но уже в другую сторону. Гунны, всё еще топтавшиеся на границах ойкумены, согласились на временное перемирие. Договор требовал от обеих сторон гарантию доброго отношения в виде молодых людей, отправленных ко двору неприятеля. Гонорий предложил гуннам Аэция, пробывшего дома совсем недолго. В свою очередь гунны послали римлянам родственника своего полководца Руа – его племянника, двенадцатилетнего мальчика по имени Аттила.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 13

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава четырнадцатая

Упадок династии Гуптов

Между 415 и 480 годами империя Гуптов начинает приходить в упадок, а буддийская школа Тхеравада поощряет стремление к индивидуальному просветлению


Когда в 415 году умер индийский царь Чарндрагупта II, после него осталась империя, раздираемая внутренними противоречиями. Она была построена по образу древней и славной державы царя Ашоки – но на основе завоеваний, от которых Ашока отказался. Санскрит, отмирающий язык кочевых захватчиков, стал в ней языком науки и образования. Империя весьма расширила свои территории, но на большинстве из них император царствовал лишь номинально.

Еще более усложнило внутренние конфликты появление внешней угрозы. За тридцать девять лет правления Кумарагупты, сына и наследника Чандрагупты II, в окрестностях гор Гиндукуш появились эфталиты.

Эфталиты были кочевниками, пришедшими из широких степей Центральной Азии. Индусы называли их хунас – но не из-за их родства с гуннами на западе; именем «гунны» индусы величали все кочевые народы к северу от гор.[40] Но эфталиты были скорее ветвью тюрков – азиатских племен, некогда имевший общий язык и начавших расселяться за пределами родины в Центральной Азии на протяжении V века. С ними уже четыре десятилетия воевали персы, а армянский историк Фавстос Бузанд пишет, что Шапур III бился против «великого царя кушан», – так он называл эфталитов.1


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Вторжение эфталитов


Римские историки пишут, что эфталиты довольно сильно отличались от других кочевых племен: «Ими правит единый правитель, – писал Прокопий Кесарийский, – они имеют законное правительство и честно и благочестиво обращаются друг с другом и со своими соседями, как то делают римляне и персы». Позже арабские географы, вписывая историю Персии в свои священные писания, вывели родословную, согласно которой эфталиты происходили от Сима, сына Ноя.

Но, поскольку люди на севере Индии были уверены в обратном, для них эфталиты были просто млеччха – носители другого языка, варвары в классическом смысле этого слова.2

Кумарагупта отбросил их от границ, временно сохранив земли Гуптов в целости. Подробности других его деяний скудны, но надписи того времени полны бахвальства и рассказов о том, что его слава «достигла вод всех четырех океанов». В других надписях содержится описание размеров империи. К 436 году она растянулась от горы Кайлас на севере до лесов на склонах гор Виндхья на юге, а с востока и запада выходила к берегам океана. Это были самые большие владения, которые удавалось завоевать династии Гуптов; Кумарагупта поднял свою империю на пик процветания. Легенды о его правлении отражают реальные достижения. Он был «властелином мира», обладал «отвагой льва» и «силой тигра», стал «месяцем на небосводе династии Гуптов».3

Но конец его правления был омрачен неприятностями. Надписи сообщают о борьбе с Мекалой; это была земля дома Вака-така на территории западного Декана. Чандрагупта II присоединил её к империи Гуптов путем заключения династического брака. Новым царем вакатаков стал внучатый племянник Кумарагупты – Нарендрасена; он взошел на трон, когда Кумарагупта был на вершине власти. Но, несмотря на славу родственнника, Нарендрасена поднял мятеж.4 Вероятно, борьба закипела как раз тогда, когда Кумарагупта был занят войной против эфталитов, а Нарендрасена решил отстоять свою независимость.

С этого момента удача стала отворачиваться от династии Гуптов. Далее последовало вражеское вторжение. Не вполне известно, кем были захватчики, но надписи на каменной колонне гласят, что «у них было много людей и денег» и что они «грозили царству Гуптов полным разрушением». Борьба с ними, возглавляемая сыном и наследником Кумарагупты, Скандагуптой, была долгой и изнуряющей. В определенный момент Скандагупта был столь стеснен в возможностях, что должен был провести ночь на голой земле посреди поля брани.5

В итоге, как повествует надпись на колонне, Гупты победили в войне с захватчиками. Но дела в империи шли отнюдь не гладко. Монеты последних годов правления Кумарагупты сделаны уже не из серебра и золота, а из меди, покрытой тонким слоем серебра, скрывающего неблагородный металл. Царская сокровищница была пуста.

Когда Кумарагупта умер в 455 году, его беды унаследовал Скандагупта. Он вновь отбил нашествие эфталитов. «Он искоренил гордость врага», – гласят надписи о его победе. Но победа далась дорогой ценой. В годы после восшествия Скандагупты на престол события принимали всё более запутанный характер. Перед нами встает туманная картина всё возрастающего хаоса: бедность, раздор среди знати, мятежи военачальников и мелких царьков на окраинах империи, постоянная война. Скандагупта боролся за всю свою империю, умудряясь удерживать её от распада. В шестидесятые годы IV века хвалебные надписи о его победах продолжают появляться во всех землях Гуптов.6

Последняя из них датируется 467 годом. Последующие свидетельства смутны. Похоже, что в этом году Скандагупта умер, и разгорелась война за престол, что добавило к хаосу внешнему хаос внутренний. Сперва на престол претендовал брат, а после – племянник Скандагупты. В итоге победу одержал второй племянник, Будхагупта. Он продержался на престоле Гуптов тридцать лет, но был последним из династии Гуптов, чьи владения можно назвать империей.

Попытка Гуптов удержать империю мудрости оставалась успешной лишь до тех пор, пока отсутствовала внешняя угроза. Нашествие эфталитов в период правления Кумарагупты и Скандагупты были серьезными, но вряд ли могли уничтожить цивилизацию, и были отнюдь не так же страшны, как гуннская угроза на западе.

Но даже средних размеров кризис, пришедший извне, исчерпал сплоченность империи. Внимание царя было отвлечено другим, и страны на окраинах империи, не получавшие выгоды от пребывания в составе империи Гуптов, тут же воспользовались возможностью и объявили себя свободными.

В сущности, кажется, что для индийских царств естественным был относительно небольшой размер, независимость и неустойчивые границы. На юге, куда власть Гуптов никогда не распространялась, множество династий боролось за владычество над разными частями субконтинента. На тамошних монетах отчеканены десятки королевских имен, но стройной истории юга они не создают. Под конец правления Будхагупты казалось, уже не было никакой силы, способной объединить даже малую часть субконтинента.

Для империй настали тяжелые времена, зато религии расцвели. Буддийские монументы, «ступы», ставились по всей стране, на многих из них были вырезаны сцены поклонения. На западе Индии появились пещерные храмы и монастыри с колоннами и комнатами для молитв, коридорами, ступенями и огромными каменными залами – они создавались для тех, кто искал скорее знания, нежели политической власти. Они были построены по образцу деревянных зданий, каменные столбы поддерживали куполообразные своды, вырезанные в камне. Самое большое количество пещер – около тридцати – входило в комплекс Аджанта. Над ними работали уже в течение трехсот лет, и работа эта продолжалась еще столько же.7

Двенадцать более простых пещер существовало в Эллоре, километрах в семидесяти к югу. В этой части Индии, где правила династия Вакатака, царь Харишена отмечал свои победы, содействуя строительству как минимум двух из этих пещер. Взойдя на трон приблизительно в 480 году и частично захватив владения Будхагупты на севере, Харишена создал собственную небольшую империю – но его недолговечное царство не пережило его смерти.8

Связывать воедино победы Харишены и постройку скальных храмов было бы заблуждением. Большая часть пещер была вырезана просто как место для молитв, а не в ознаменование завоеваний. Они не имели никакого отношения к политике, как и люди, в них жившие.

Помимо скальных храмов, существовали вихары – монастыри, вытесанные из камня, с жилыми комнатами, с индивидуальными кельями, общими залами и трапезными. Здесь монахи могли посвятить себя делам своей веры, не отвлекаясь. Они не уходили в изоляцию; они жили в сообществе, и, полагаясь на мирян в вопросах одежды и пищи (которых они не могли купить, поскольку отказывались от денег), поддерживали связь с местными жителями. Но они не принимали участия в делах империи.9

К этому времени буддизм разделился на две основные школы – Тхеравада и Махаяна. Обе учили, что материальное временно, и только просветление – «состояние ума, достижимое высоконравственным поведением и медитациями» – могло показать, что мир на самом деле есть нечто непостоянное и ненастоящее. Школа Тхеравада, преобладавшая в Индии, учила, что вдумчивость, осознанность и концентрация могут привести разум к просветлению; слегка контрастируя с этим, школа Махаяна, преобладавшая в Китае, делала упор на молитвы, веру, божественные откровения и эмоции.10

Ценя превыше всего логику и мысль, буддисты школы Тхеравада высоко ценили и монашество, позволявшее верующему всецело отдаться учению и медитациям. Конечно, Тхеравада ничем не пригодилась бы полководцу или царьку, желавшему построить империю. Она отрицала земные завоевания, и вместо того, чтобы объединить всех своих последователей под одним флагом, призывала их жить рядом, но искать просветления самостоятельно.

Это и отражала география Индии в V веке. Возможно, буддизм школы Тхеравада помог сформировать мозаичное лицо Индии; возможно, наоборот, мозаичность сделала именно этот край столь подходящим для Тхеравады. Так или иначе, результат был один: на территориях Индии царства существовали бок о бок, у каждого были свои особые цели, и ни одно не доминировало над другими.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 14

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава пятнадцатая

Северные амбиции

Между 420 и 464 годами Лю Юй из династии Сун смещает монарха династии Цзинь; в Северной Вэй варят колдовские зелья, а также начинается первое государственное преследование буддистов


Оттесненная на юг династия Цзинь едва продержалась сто лет. Пытаясь сохранить поддержку аристократии, императоры обещали представителям старейших родов, покинувших Лоян, отмену налогов, освобождение от военной службы и прочие привилегии. В результате среди благородных семейств Южного Китая проявился небывалый интерес к генеалогическим таблицам, подтверждавшим их право на получение этих преимуществ. Таблицы становились все сложнее, поскольку аристократы всё больше стремились отследить свою физическую связь с прошлым – что было недоступно для бывших кочевников Севера.

Привилегии давали власть, и власть аристократии в итоге привела династию Цзинь к концу. Полководец Лю Юй, пятнадцатью годами ранее участвовавший в успешной военной кампании против пиратов из «армии демонов», породнился с одним из помещичьих родов, чьим владениям угрожало вторжение пиратов и разбойников. Получив заверение в верности и заручившись поддержкой этого рода, в 420 году Лю Юй заставил императора Цзинь Гун-ди, отречься от престола.

Как и его предшественники, Лю Юй избрал законный способ получения власти – без убийства императора; миф о Небесном мандате требовал от него взойти на трон по праву, а не силой. Он отправил императору Гун-ди письмо с требованием издать указ, по которому Лю Юй получал бразды правления империи в награду за её защиту. За спиной Лю Юя стояла большая армия, так что у Гун-ди были все причины подчиниться. В здании, созданном специально для таких случаев, прошла церемония передачи власти, и Цзинь Гун-ди ушел в отставку.1


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Лю Сун и северная династия Вэй


Полководец взошел на императорский трон под именем Сун У-ди, основателя новой династии, Лю Сун.[41] Эпоха Цзинь закончилась. Сильнейшими династиями Китая теперь были Лю Сун на юге и Бэй Вэй – всё ещё одна среди многих – на севере.

Взойдя на престол, Сун У-ди через два года устранил живое напоминание о предыдущей династии. Он приказал одному из придворных отравить Гун-ди, в свои почти сорок лет тихо жившего в столице. Придворный, верный семейству Цзинь, некоторое время колебался. В итоге, осознав, что перед ним стоит выбор убить человека, которого он всё еще считает истинным правителем своей страны, или умереть по приказу Сун У-ди, он выпил яд сам.

Сун У-ди послал к императору другого придворного с новой порцией яда. Когда низложенный Гун-ди встретил придворного у дверей, он понял, что происходит, но он отказался принять яд, – ибо это позволило бы Сун У-ди имитировать естественную смерть Гун-ди. Вместо этого придворный задушил бывшего императора – что позволило Сун У-ди и дальше играть в свою игру. Согласно традиции, на следующий день он встретился с придворными, чтоб узнать об этом происшествии, и залился слезами. Убитому императору устроили поистине королевские похороны, и над его могилой причитали сотни плакальщиков.2

Окруженный ореолом законности, Сун У-ди стал неоспоримым императором традиционного китайского государства. Но Сун У-ди завладел троном, когда ему было почти шестьдесят, и через год после расправы над Гун-ди слег сам, мучимый смертельной болезнью. Он передал трон девятнадцатилетнему сыну Шао, необузданному подростку. Правление того длилось немногим больше года, после чего трон занял другой сын Суна У-ди – брат Шао по отцу, Сун Вэнь-ди.

Сун Вэнь-ди взошел на трон в 424 году и правил страной 39 лет, принеся своей династии недолгое процветание. Девиз его правления был «Великое счастье». Император провел успешную военную кампанию (в основном против кочевого народа хунну; эта трехлетняя война отбросила их на запад) и смог создать компетентное правительство. В 439 году он организовал четыре конфуцианских школы. В штате каждой состояли знатоки конфуцианства, которые учили молодежь империи принципам и законам, изложенным в конфуцианской литературе. Так из них готовили хороших административных работников и чиновников.3

Вскоре у южного царства Лю Сун появился северный соперник. В 440 году правитель династии Северная Вэй (Бэй Вэй) Тай У-ди подчинил страны других северных правителей своей власти. Царство Вэй, появившееся в 386 году, превратилось в северную империю и пребывало на подъеме в течение всего следующего столетия.

Раскол между Севером и Югом достиг апогея.

Народы, населявшие царство Вэй и прочие северные царства, еще недавно были кочевниками. На протяжении V века они становились более оседлыми, сосредоточиваясь вокруг единого правителя, создавая города, законы, развивая армии и дипломатию. К моменту объединения Севера династией Вэй она уже переняла многие традиции и нравы Юга. Китаец Цуй Хао, советник Тай У-ди, правителя Северной Вэй, заполнил двор царя китайскими чиновниками и судьями. Династии Вэй казалось, что они стали почти китайцами.4

Но Тай У-ди сохранил один из принципов кочевой жизни: будучи военачальником, он жестко и властно правил своим народом. В государстве царила строгая иерархия. Провинции делились на сельские общины, или таны; каждый тан управлялся администратором. Тан состоял из пяти деревень (ли), руководитель каждой деревни отвечал перед управляющим тана\ в каждую ли входило пять линь – соседских общин, состоявших из пяти семей.5

Для упрочнения государства Тай У-ди ввел новый для северян элемент – государственную религию.

Сильное влияние на императора имел его министр-китаец Цуй Хао, исповедовавший причудливый и своеобразный вариант даосизма. Классический даосизм учил недеянию – уходу от мира соперничества и политики, сосредоточению на личном просветлении. Мифические «семь мудрецов из бамбуковой рощи», группа даосских философов, якобы живших в IV веке, были образцом совершенной даосской беспристрастности; они «чтили и прославляли пустоту… пили вино без меры и не придавали значения мирским делам, казавшимся им суетными».6

Обычно даосизм не придавал большого значения посмертию; обещания вечной жизни не входили в эту философию. Но за несколько десятилетий до описываемых событий китайский философ Гэ Хун начал проповедовать новый вид даосизма. Он предлагал своим последователям искать просветления в магических эликсирах, которые поднимали выпившего их на высокий духовный уровень, а в качестве побочного эффекта дарили вечную молодость. Гэ Хун утверждал, что его род получил от божества три текста, составивших «Рукопись об эликсирах» (или «Книгу Великой Чистоты»). Она повествовала о создании магических зелий. То, что даосы прежних времен черпали из философских практик, даосы V века получали с помощью химических растворов; Гэ Хун, своего рода Тимоти Лири китайского даосизма, превратил эту философскую систему в нечто, напоминающее религиозный культ.7

В 415 году один из ведущих проповедников нового даосизма, Коу Цянь-чжи, спустился с горы, на которой жил отшельником, и пришел в Северную Вэй, оказавшись в итоге при дворе правящей династии. Тай У-ди, к тому времени уже очарованный новым даосизмом, был ему рад и воздвиг для него храм; по приказу Тай У-ди учителя и его последователей содержали за счет налогоплательщиков. В 442 году Коу Цянь-чжи вручил императору книгу таинств. «После этого, – пишет историк Ч.-П. Фицджеральд, – каждый император династии Вэй, взойдя на престол, входил в даосский храм, чтобы завладеть книгой таинств».8 Даосизм стал чем-то совершенно новым – государственной религией, направлявшей свою магическую силу на поддержку и усиление могущества императора.

Восторженность Тай У-ди по поводу новой религии привела к тому, что ему пришлось защищать её с мечом в руках. В 446 году Тай У-ди был вынужден подавить восстание, предводитель которого хранил оружие в буддийских храмах. Тай У-ди был уверен, что буддийские монахи участвовали в заговоре по свержению его режима, поддерживаемого магической традицией. Он начал с того, что объявил буддийскую религию вне закона. «Я был призван с корнем вырвать буддизм из моего царства», – сказал он и выпустил официальный документ с анафемой буддизму. «Небеса повелели мне установить царствие правды и уничтожить все ложные верования».9

Он приказал своим людям уничтожить всех буддийских монахов в империи, начиная со столицы Чанъань. Начались массовые убийства. Расправу частично смягчило лишь то, что сын Тай У-ди, наследный принц Хуан, был буддистом. Узнав, что отец собирается выпустить смертоносный указ, принц разослал тайные послания всем буддийским монахам, кому смог, призывая их к бегству. Многие последовали его совете – но не все. Еще большее количество монахов было схвачено и убито; от буддийских храмов во всей Северной Вэй не осталось камня на камне.

Задушив восстание и уничтожив предполагаемых заговорщиков, Тай У-ди предложил двум китайским императорам, Суну Вэнь-ди и Лю Суну, заключить с ним временное перемирие, скрепив его династическим браком. Он считал, что его империя так же, как и южные, является китайской. Однако Сун Вэнь-ди не только ответил отказом, но и был настолько оскорблен попытками варвара общаться с ним на равных, что дважды вторгался с войском на территорию Северной Вэй.10

Вторжения уменьшили численность его собственной армии и ни к чему не привели. Сун Вэнь-ди негодовал по поводу наглости варваров и утверждал, что его род имеет действительно царское происхождение – но династия Лю Сун ослабевала, в то время как династия Вэй процветала. Младший сын Суна Вэнь-ди, Сяо У-ди, взошел на престол в 454 году и правил десять лет. Современные ему историки свидетельствовали, что во времена его правления вера в Небесный мандат начала ослабевать. Сяо У-ди был легкомысленным искателем удовольствий. Государственным делам он предпочитал охоту, а вместо того, чтобы обращаться к своим подчиненным и придворным в соответствии с их титулами (чему придавалось большое значение), он пользовался недостойными кличками.

Сяо У-ди был столь никчемным и никудышным правителем, что, когда он умер после десяти лет правления, его сын и наследник не был опечален этой новостью. Такое отсутствие положенных сыновних чувств шокировало министров: «Недолго осталось до дня гибели династии!» – воскликнули они.11 Исказились природные отношения отца с сыном; разрушен и уничтожен природный ход вещей! Скоро государство последует за ним.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 15

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава шестнадцатая

Гунны

Между 423 и 450 годами племя вандалов создает в Северной Африке свое королевство, римский епископ становится папой, Флавий Аэций захватывает Западную Европу, а гунны подступают к ее границам


Пока Восточная Римская империя принимала посольства божьи, Западная империя боролась за выживание. Британия опустела, при Валии и его наследниках вестготы в юго-западной Галлии процветали, будучи союзниками Рима, но при этом оставаясь независимым народом. Несмотря на совместные усилия римско-вестготской армии, вандалы все же захватили большую часть Испании, создав там собственное государство и пресекая все попытки римлян вернуть свою бывшую провинцию.

Правитель Западной Римской империи Флавий Гонорий Август скончался в 423 году. Борьба за власть заняла почти год, и в итоге императором был провозглашен его шестилетний племянник Валентиниан III – сын сестры Гонория Галлы Плацидии и её второго мужа, полководца Констанция III. Галла Плацидия, регентша при малолетнем сыне, скоро была вынуждена назначить магистром армии римского солдата Аэция, который к тому времени успел побывать заложником для гарантии мира сначала у вестготов, а после у гуннов.

Гунны отпустили Аэция за некоторое время до описанных событий, хотя неизвестно, когда точно, это случилось. Но за годы, проведенные среди гуннов, он сдружился с ними. После смерти Гонория двадцатипятилетний Аэций, закаленный годами изгнания и привычный к сложным ситуациям, заявил Галле Плацидии, что его друзья-гунны придут и захватят Равенну, если его не назначат на самую высокую военную должность в западных землях. Галла Плацидия наделила его и титулом, и соответствующей властью.


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Приближение гуннов


В это же время другая часть западной империи погибала.

В 429 году Гейзерих, вождь племени вандалов, обосновавшегося в Испании, построил флотилию и переплыл Средиземное море. Он начал поход вдоль побережья Северной Африки, завоевывая одну территорию за другой – ему было безразлично, римские ли это провинции либо независимые африканские государства. К 430 году он дошел до города Гиппон Регий. Его армия окружила город, где лежал, будучи смертельно болен, епископ Аврелий Августин. Осада длилась полтора года. Тот, кто принес славу Царствию Божьему, умер в городе, окруженном вандалами, без надежды на спасенье.

Гиппон пал, и Гейзерих пошел на Карфаген. Город был захвачен в 431 году; Гейзерих выстроил в шеренгу римских солдат, защищавших город, и заставил их поклясться, что они более никогда не выйдут против армии вандалов, а после отпустил. Так Рим потерял Северную Африку.

Вскоре Гейзерих решил сосредоточиться на своих североафриканских владениях. Он покинул Испанию и стал королем-разбойником Северной Африки. Отныне Карфаген был его штаб-квартирой, столицей могущественного государства вандалов, выросшего быстро, как гриб.

Аэций, магистр армии и самый влиятельный человек в Западной Римской империи, не пытался вернуть её владения за Средиземным морем. Он отослал номинального императора Валентиниана III с визитом в Константинополь, где девятнадцатилетний Валентиниан женился на дочери своего соправителя. Этот союз объединил две половины империи. Пока император отсутствовал, Аэций пошел войной на Галлию.

Северная Африка была потеряна для Рима, вестготы прочно обосновались в юго-западной Галлии, а Испания была слишком далеко, чтобы отвоевывать её. Некоторые её части достались другому германскому племени – свевам. Вестготы начали прорываться в земли, оставленные вандалами. Но Аэций сдавать свои северо-западные рубежи не собирался. Он уже подавил восстание франков, живших на римских территориях на правах федератов. Теперь он созвал армию и выступил против бургундов, еще одного германского племени, жившего на правах федератов в долине Рейна. Их король Гундахар, сделавший своей столицей Бор-бетомагус (позже – Вормс), демонстрировал тревожное стремление к независимости.

Аэций пригласил гуннских наемников и с ними пошел боем на германских выскочек. В кровавой битве 437 года римляне с гуннами уничтожили Борбетомагус, разбили войско бургундов и убили Гундахара. Эта резня сохранилась в преданиях германских племен и вошла в «Песнь о Нибелунгах». Имя бургундского короля Гундахара преобразилось в Гунтера. В начале повествования он принимает драконоборца Зигфрида у себя при дворе, а в конце отправляется в земли гуннов, где его вероломно убивают.

Аэций долгие годы использовал гуннов для укрепления собственной власти. Но гунны не были покорными наемниками – и Аэций сам оказался среди проигравших в этой опасной игре.

До этого гунны не предпринимали продолжительных набегов на Рим. Истории об их нечеловеческой дикости и силе были в основном продуктом римской историографии. «Они внушали величайший ужас своим страшным видом… – писал Иордан, – их облик пугал своей чернотой, походя не на лицо, а если можно так сказать, на безобразный комок с дырами вместо глаз»1 Однако не гунны были главной угрозой империи. Их набеги, тревожившие границы, были разрушительными и страшными – но гунны всегда отступали.

Гунны не совершали длительных нападений, потому что никогда не были единой силой. Как и германские варвары, они были союзом племен, не придерживавшихся твердой верности друг другу. «Не знают они над собой строгой царской власти, – рассказывал Аммиан Марцеллин, – но, довольствуясь случайным предводительством кого-нибудь из своих старейшин, сокрушают всё, что встретят на пути». Гунны не сажали злаки и не возделывали землю; они выращивали скот, перебираясь с места на место в поисках пастбищ для своих коров, коз и овец – следовательно, чтобы прокормиться, им требовались большие территории. Гунны жили небольшими кочевыми общинами: их было проще обеспечить, и экономически они были стабильнее, чем постоянные крупные группы. Они не собирались завоевывать мир. Они просто пытались выжить.2

Но когда Аэций нанимал независимые отряды гуннов, чтобы те воевали за него, социум гуннов уже менялся. За прошедшие десятилетия они перешли с бедных земель на восточных берегах Черного моря на относительно богатые и окультуренные земли готов. Это позволяло им обеспечивать себя пропитанием новыми способами и собираться в гораздо более крупные общины.

Около 432 года военачальник Руа (Ругила), дядя молодого заложника Аттилы, вернувшегося в родное племя после нескольких лет, проведенных в Равенне, добился власти над другими племенами гуннов. К 434 году Аттила и его брат Бледа унаследовали от дяди титулы вождей растущего союза гуннов. Шесть лет спустя Аттила и Бледа повели объединенную армию гуннов на римскую крепость, стоящую на Дунае. Они продолжали набеги на римский берег, нападая на форты и города, пока в 441 году не отступили, согласившись на мирные переговоры.3

В течение двух лет гунны придерживались принятого договора. Затем в 443 году они двинулись на Константинополь с таранами и осадными машинами. Феодосий II, оценив приближающиеся силы, рассудил, что разумнее не драться, а договориться, и откупился от гуннов, согласившись выплачивать им ежегодную дань. Гунны снова отступили, и на некоторое время в империи воцарился покой.

Незадолго до отступления из Константинополя Аттила убил своего брата Бледу и провозгласил себя единственным царем своего народа. Мирные договоры с Западной и Восточной Римскими империями обеспечили гуннам условия, когда из свободного союза племен они превращались в беспощадную орду завоевателей. Опальный епископ Несторий во многословном обосновании собственных религиозных убеждений (его книга лишь косвенно касается других событий того периода), отмечал, что гунны прежде были «разделены на народы» и являлись обычными грабителями, «всё зло от которых происходило от их ненасытности и быстроты». Но теперь они создали государство «настолько сильное, что его могущество превосходит все силы Рима».4

Гунны уже стояли у дверей Западной и Восточной Римских империй, а императоры все еще были заняты теологическими спорами.

В 444 году новый римский епископ Лев I написал епископу Фессалоникийскому официальное письмо, в котором недвусмысленно выразил убеждение, что епископ Римский, наследник Петра – единственное лицо духовного сана, имеющее право выносить окончательные решения в делах христианской церкви. По мнению Льва I, епископ Фессалоникийский превысил свои полномочия, призвав к мирскому суду своего прихода другого епископа. Какой бы ни была причина привлечения к суду, Лев I утверждал, что лишь у Рима есть право решать судьбу других епископов:

«Даже если он совершил тяжкие и непростительные проступки, вы должны дождаться нашего заключения и не решать ничего сами, пока не узнаете нашу волю… Хотя сан всех священников одинаков, ранги их различаются. Даже святые апостолы, сколь ни равны они были в своём уважаемом сане, обладали разными полномочиями. Хотя они были равны между собой, одному из них было дано повести за собой остальных. Таков образец, по которому строятся разграничения среди епископов… заботы католической церкви должны восходить к престолу Петра, и ничто нигде не должно происходить без согласия её главы».5

В своём стремлении к власти епископ Лев не ограничился этим письмом. Он обратился со своими требованиями к императору, и в 445 году Валентиниан III, на которого всё еще имел большое влияние его магистр армии Аэций, согласился издать декрет, провозглашавший Римского епископа официальным главой христианской церкви. Лев I Великий, епископ Римский, стал первым Папой Римским.

То, что Лев потребовал от императора подтверждения его полномочий, разъярило епископа Александрийского. В 431 году епископы Рима и Александрии были союзниками на Эфесском соборе – но с тех пор могущество Александрии возросло. Епископ Римский видел в тогдашнем епископе Александрийском, Диоскоре, своего главного соперника в борьбе как за духовную власть, так и за благосклонность императора.

Диоскор также не доверял Льву I Великому, пытаясь дать ему духовный отпор. Хотя они оба были монофизитами (сторонниками идеи о «единой природе» Христа)[42], версия Диоскора была более радикальной, нежели версия Льва. Он настаивал на том, что «две природы Христа воплотились в единой божественной». Эта трактовка почти граничила с ересью, поскольку не придавала значения человеческой природе Христа.6

В 449 году Диоскор спешно созвал синод в Эфесе и в короткие сроки уговорил епископов, которые смогли приехать, подписать документ, подтверждавший, что его версия монофизитства и есть правоверная. Если верить дальнейшим свидетельствам, некоторые епископы подписывали пустые листы (религиозное содержание в них добавили уже потом). Другие не подписывали ничего – и чудесным образом обнаружили свои имена под монофизитским манифестом. Всё это обеспечило синоду название Разбойничьего – этот термин обозначал незаконность собора.[43] Диоскор оправдывал свои действия, объявив патриарха Константинополя еретиком и отлучив от церкви отсутствующего епископа Римского. Это была очевидная попытка отобрать права у Рима, передав их Александрии. В ответ на это Лев I отлучил от церкви всех, кто присутствовал на синоде.


Поскольку священнослужители отлучили от церкви друг друга, борьба за духовную власть временно зашла в тупик. А в то время, как епископы объявляли друг другу анафему, в Константинополе объявились два посланца Аттилы с угрозами от своего правителя.

Посланцы эти были очень разными. Один был гунном, другой, рожденный в Риме – германских кровей. Звали его Орест. Угрозы были дипломатически завуалированы. Аттила сообщал Восточной Римской империи о том, что разрывает мирный договор и требует прислать в Сардику послов «наивысшего сословия» для переговоров.7 Феодосий II и его советники наскоро созвали собрание, организовали группу послов и отправили её в штаб-квартиру Аттилы. Один из них, историк Приск, позже записал свои воспоминания о путешествии послов Восточной Римской империи на оккупированные гуннами территории. Проходя через разоренный город Ниш, родину Константина Великого, они увидели, что от поселения остались лишь груды камней. Кости погибших защитников города устилали землю так густо, что путешественники не нашли свободного места для ночлега.8

В пути послы восточной империи встретились с послами из Равенны, которые также надеялись на мирные переговоры с Аттилой. Вместе представители обеих половин империи, наконец, прибыли в стан Аттилы – своего рода временную столицу, лежавшую на противоположном берегу Дуная. Приск был поражен мастерством гуннов; это был, по его словам, «скорее большой город», нежели деревня. Стены деревянных зданий были «сделаны из обструганных до блеска досок… обеденные залы огромны, портики красиво спланированы, обводы же внутреннего двора столь обширны, что по одному только его размеру можно было понять, что это царский дворец».9

Переговоры выдались трудными – Аттила не стремился к легкому миру. В итоге положение спасли римские послы от Аэция. Аэций, знавший гуннов лучше всех, предложил Аттиле условия, которые тот принял. Когда оба посольства откланялись, Аттила согласился воздержаться от нападений и на Восточную, и на Западную Римскую империи.10

Но этот временный мир был осложнен неожиданными событиями.

Сестра Валентиниана Гонория провела при дворе в Риме большую часть своей жизни. В 449 году ей исполнился тридцать один год, и жизнь её становилась чем дальше, тем скучнее. Она была не замужем, и, хотя имела большие привилегии как сестра императора, его подрастающие дочери уже начали затмевать её. Лучом света в её жизни был придворный Евгений, ставший ей любовником.11

Но в 449 году брат узнал об этой интрижке и узрел в ней опасность: если бы Гонория вышла замуж за Евгения, они могли бы стать императором и императрицей, поскольку у самого Валентиниана наследника не было. Он арестовал Евгения, убил его и приказал сестре выйти замуж за пожилого римского сенатора Геркулана, искренне преданного императору и «способного воспротивиться, если супруга решит втянуть его в честолюбивую аферу или бунт».12

Гонория была напугана. Она послала одного из своих слуг в опасный путь – в лагерь Аттилы с деньгами, кольцом и обещанием: если Аттила придет к ней на помощь, она выйдет за него замуж. «Поистине – это позор, – сокрушался Иордан, – отстаивать свою страсть ценой общественного блага».13

Однако Гонория не питала страсти к Аттиле. Он, безусловно, обладал харизмой, но был на двенадцать лет старше её и, по описанию очевидцев, невзрачной внешности: приземистый, с маленькими глазками и большим носом. Но в нём она увидела выход из скучной и бессмысленной жизни. Выйди она замуж за Аттилу, уже он стал бы императором Рима, а она – императрицей. И даже если он не победит её брата, она всё равно стала бы королевой гуннов.

Аттила сразу принял предложение. Он написал письмо не Валентиниану, но Феодосию II, более влиятельному из двух императоров, требуя не только Гонорию в жены, но и половину западноримских территорий в качестве приданого. Феодосий сразу же написал Валентиниану, предлагая ему выполнить требования Аттилы, чтобы избежать вторжения гуннов.

Валентиниан пришел в ярость, узнав о плане сестры и предложении Феодосия. Он пытал и обезглавил слугу, принесшего послание от Гонории, и угрожал сестре насилием, но его мать, Галла Плацидия, сама побывшая замужем за варваром Атаульфом, вмешалась и защитила принцессу. Валентиниан наотрез отказался принимать условия Аттилы.

В этот щекотливый момент Феодосий II, страстный поклонник игры, напоминающей нынешнее поло, создавший даже стадион для неё в Константинополе, упал во время игры с коня и умер.14

Как и у Валентиниана II, у него не было наследника мужского пола. Самой могущественной личностью восточной империи стала его сестра Пульхерия, соправительница и императрица. Чтобы сохранить власть, Пульхерия избрала себе мужа, которым стал полководец Маркиан, бывший в Карфагене, когда Гейзерих захватил его у римлян восемнадцатью годами ранее. Тогда Маркиан принес клятву никогда не воевать с вандалами и был отпущен. Следующие два десятилетия он шел вверх по армейской карьерной лестнице. Ему пришлось согласиться даже на такое условие брака – не отнимать девственности Пульхерии. Условие он выполнил, и не удивительно – супруге шёл уже пятьдесят первый год…

Первым, что сделали супруги, став повелителями Востока, был вызов, брошенный Аттиле. Они отказались откупаться от него, как это делал Феодосий в страхе перед нападением гуннов на Константинополь. Они рисковали, так как Аттила мог пойти на них в атаку – но с другой стороны, у него появилась прекрасная причина для вторжения в земли Валентиниана.

Риск окупился сторицей. Аттила собрал армию (напуганные жители Западной Римской империи утверждали, что под его началом было полмиллиона человек) и начал поход на Запад.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 16

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава семнадцатая

Аттила

Между 450 и 455 годами армия Аттилы приближается к Риму, папа Лев I Великий ведет политические переговоры о мире, а гунны теряют свой шанс стать нацией


Вместо того, чтобы пойти в Равенну напрямую, через труднопроходимые Альпы, Аттила повел свою армию через Галлию. В апреле они дошли до города Мец, центра бывшей римской провинции, и захватили его для собственных нужд. Григорий Турский писал, что гунны «…накануне святой Пасхи пришли в город Мец, опустошая все на своем пути. Они предали город огню, убивали народ острием меча, а самих служителей Господних умерщвляли перед священными алтарями»1

Теперь владения Аттилы простирались почти от Черного моря до севера Италии, что являло собой угрозу обеим столицам империи. Полководец Аэций, так долго руководивший военными кампаниями Западной Римской империи, собрал войско, чтобы выступить против Аттилы. К римской армии присоединились испанские вестготы и галлы юго-запада во главе с королем Теодорихом I. Так у Аэция появились новые союзники – племя салиев.

Салии были сильнейшим франкским племенем, которое селилось в северной Галлии на правах федератов. Салический вождь привел воинов всего союза франков к лагерю римлян, чтобы помочь тем бороться с гуннами. Он был одним из первых «длинноволосых королей» франков; салические вожди носили длинные волосы, чтобы отличаться от простых воинов, демонстрируя своё могущество.2 Имя вождя осталось неизвестным, но поздние хроники называли его Меровеем.[44]

Теперь на стороне Аэция были вестготы, франки и бургунды (германское племя, жившее в долине Рейна и находившееся в полном подчинении у Рима). Сводная армия из бывших варваров и римских солдат шла к западному римскому городу Орлеану В июне 451 года они сошлись с гуннами в битве на Каталаунских полях, на полпути между Орлеаном и захваченным гуннами Мецем.

Иордан пишет, что Аттила со своими сильнейшими воинами занял середину фронта, а более слабых и ненадежных соратников расставил на флангах. Аэций же с римлянами наступал с одного фланга, Теодорих I с вестготами – с другого, а войска, в чьей верности сомневались, шли в середине, чтобы им было труднее покинуть поле боя.3 Эта стратегия оказалась удачной. Фланги гуннских войск распались, и Аттила с ядром своего войска был вынужден отступить обратно за Рейн.

Галлию отвоевали дорогой ценой – в бою пало свыше 150 000 солдат; хронист Идаций утверждал, что число их доходило до 300 000. По словам Иордана, резня была такой, что ручей, протекавший на поле боя, переполнился и «превратился в стремительный поток из-за притока крови».4 Теодорих I, король вестготов, погиб в этом сражении; его сын Торизмунд увел уменьшившееся войско вестготов обратно в Тулузу, оставшуюся без правителя. Потрепанные франки ушли домой, и ряды их значительно поредели.

На другом берегу Рейна Аттила следил за распадающимся союзом. Когда союзники удалились на безопасное для него расстояние, он предпринял новую попытку, напав на Италию в начале 452 года. Вскоре Северная Италия оказалась у ног гуннов. Армия Аттилы уничтожила город Аквилею, поглотила Милан и Тицинум, опустошив тамошние земли. Сократившаяся армия Аэция уже не могла вступать с Аттилой в открытый бой. Вместо этого римляне были вынуждены совершать кратковременные вылазки против гуннов, всячески пытаясь замедлить их продвижение.5


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Завоевания Аттилы


Когда Валентиниан III с придворными покинул Равенну и отправился на юг в безопасный Рим, стало ясно, что ни император, ни его магистр армии не в силах удержать гуннов. Поэтому Лев I Великий, патриарх Рима и первый папа христианской церкви, взял дело в свои руки. Он отправился на север, чтобы лично поговорить с вождем гуннов. Аттила согласился на встречу, и она произошла на реке По. Впоследствии Лев I никогда не писал и не говорил о том, что произошло между ними – но под конец встречи Аттила согласился на мир.

Перепуганным римлянам (и, возможно, даже самому Аэцию) успех Льва, наверное, казался колдовством. Историк Проспер Аквитанский считал, что Аттилу поразила святость Льва. Павел Диакон настаивал на том, что огромный нечеловеческого вида воин, что-то среднее между Марсом и Святым Петром, появился с обнаженным мечом, встал около Льва и так напугал Аттилу, что тот согласился на мир.6

Но все эти разнообразные догадки можно свести к менее драматическому объяснению. Во-первых, потери у гуннов были так же велики, как и у их противников. В таком состоянии армия Аттилы могла опустошать северные города Италии, но победа над Римом была ей не под силу. Во-вторых, гунны были нагружены награбленным добром и уже не спешили так неистово накапливать новые богатства. И, в-третьих, они стремились покинуть Италию, поскольку летняя жара вызвала вспышку чумы, и эта «посланная Небесами кара» стала косить их и без того поредевшие ряды. Приезд Льва дал Аттиле возможность отступить, не запятнав свою честь. Он оставил Италию, всё ещё горя гневом и угрожая вернуться в западные земли, если Валентиниан III не пришлет ему Гонорию. Как написал Иордан, Аттила «сожалел о мире и был раздосадован окончанием войны».7 В то время как Лев I вернулся в Рим, окруженный ореолом победителя. Впервые в истории священник взял на себя работу императора. Императорский указ Валентиниана, выпущенный шестью годами ранее, сделал Льва I главой всей христианской церкви и наделил папу чрезвычайно большими полномочиями. Он был духовным главой церкви – но дух церкви не может, если приверженцы будут бы уничтожены. И, как духовный лидер, папа был обязан обеспечить церкви физическое выживание.

Аттила больше не возвращался в Италию. В своем стане над Дунаем, восстанавливая силы и восполняя потери армии, он решил жениться. Его выбор пал на Ильдико, дочь вождя готов. Её описывали как молодую и очень красивую; кроме того, этот брак сближал его с союзниками-готами, чья помощь была ему нужна в восстановлении ослабленной армии. Аттила был не прочь иметь сразу двух жен, но, похоже, оставил надежды на получение титула «правителя Западной Римской империи», который мог бы получить благодаря союзу с Гонорией. Чтобы войти в Рим, ему нужно было за него побороться.

Свадьбу праздновали с небывалым размахом, и Аттила, как пишет Иордан, предавался «неумеренной радости». Похоже, что он основательно выпил, прежде чем последовать в комнату для новобрачных. «Когда он, тяжелый от вина и сонный, лег на спину, – рассказывает Иордан, повторяя утраченные свидетельства историка Приска, – поток избыточной крови, который в обычном случае вышел бы носом, понесся в смертельном направлении – в горло, и убил его». Когда поздним утром следующего дня слуги выбили двери его комнаты, Аттила лежал мертвым, а его невеста рыдала рядом, вся покрытая его кровью. Командиры похоронили его глубокой ночью, наполнив могилу сокровищами, а после, как и слуги Алариха несколькими десятилетиями ранее казнили могильщиков, чтобы никто никогда не нашел место захоронения.8

Сыновья Аттилы пытались занять его место – но лидер гуннов умер, и армия начала распадаться. Как и вестготы до Алариха, гунны до Аттилы не были единым народом. Они не являлись даже одним племенем, а лишь собранием племен с общим далеким прошлым и харизматичным лидером. Итак, Аларих сделал вестготов из своих последователей; Аттила объединил свои племена в армию гуннов. Но, поскольку амбиции одного лидера были главным движителем нового народа, смерть лидера означала и смерть новорожденной национальности.

Вестготы, возможно, из-за долгого общения с римлянами, создали достаточно много административных и бюрократических скреп, чтобы продержаться вместе до прихода нового короля. Гуннам повезло меньше – к 455 году они были начисто разбиты. Изгнанные за пределы Рима, гунны рассеялись, и их шанс стать нацией оказался утрачен.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 17

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава восемнадцатая

Правоверность

Между 451 и 454 годами императоры двух империй – Персидской и Восточной Римской – пытаются подчинить себе веру


В восточной половине империи не остались безразличны к событиям, происходившим в западной. Вторжение Аттилы, возросшее могущество вандальского и вестготского государств, быстрая смена императоров – всё это будоражило сознание восточноримского двора. Но занимало не более остального. Императорский двор в Константинополе был занят собственными проблемами. Ничто так не подчеркивало гибель общеримского самосознания, как относительные мир и процветание Восточной Римской империи на фоне борьбы Западной за выживание.

Пока Аэций с союзниками отчаянно сражался против гуннов и готов, император Восточной Римской империи Маркиан созвал собор. Он хотел вновь поднять неприятный вопрос о том, как связаны две природы Христа, человеческая и божественная. Епископы Римский и Александрийский были всё еще низложены, епископ Константинополя был объявлен еретиком, и Маркиан надеялся упорядочить сложившуюся ситуацию.

Это стремление усложнялось благосклонным отношением Маркиана к вере епископа Римского. Он хотел поддержать власть епископов в своей половине империи, но его больше привлекали высказывания Льва I о связи между двумя природами. Как писал Лев, в Христе человеческое и божественное начала отдельны друг от друга: «они не разделены, но… каждая природа сохраняет свои свойства без потерь… Каждая природа делает то, что ей надлежит, сотрудничая с другой; Слово делает то, что надлежит Слову; плоть – то, что надлежит плоти»1

Эти формулировки были наиболее близки к убеждениям Маркиана, что неудивительно: Лев вкратце излагал двойственную природу, лежащую в основе императорского правления. Это была та же совмещавшая в себе две стороны символика, что привлекла Константина во время битвы у Мильвийского моста.

Маркиан был склонен поддерживать доктрину Льва I, однако не желал удовлетворить требования епископа Римского отдать ему всю духовную власть. Император хотел сохранить для своей страны право на религиозную самостоятельность. Константинополь должен был оставаться равным Риму. И когда Маркиан созвал в 451 году собор, он отказался проводить его в Италии, как предлагал Лев I. Вместо этого он назвал местом собора город Халкидон, отделенный от Константинополя водной границей. Для Льва I это было слишком далеко – он не хотел оставлять Римскую церковь без лидера во время вторжения гуннов. Римский епископ вместо себя послал представительство из нескольких священников, сопроводив их собственноручно написанным документом, разъяснявшим тонкости взаимосвязи двух начал.

Лев I считал, что собор будет коротким. Делегаты должны были прочесть документ, а после того, как «Пётр скажет своё слово, не будет нужды и смысла в дальнейших спорах». Но епископы, фактически по указке Маркиана, но формально по собственной инициативе, решили, что документ содержит положения, с которыми они и так согласны. Также они согласились, и вновь по настоянию Маркиана с тем, что епископ Константинопольский, второй по количеству полномочий после епископа Римского, авторитетен более, чем другие епископы. Он был не просто епископом, а патриархом – духовным лицом, стоящим над другими епископами.2


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Завоевания Аттилы


Так началась переписка между Львом, Маркианом и восточноримскими епископами, которых Лев I обвинял в недостаточном уважении к своему авторитету. На это Маркиан и епископы предложили Льву не лезть в чужие дела. И все эти препирательства из-за статуса были облечены в цветистые выражения священного языка.

«Престол Константинопольский останется независимым, – написали Льву епископы. – Мы убеждены, что вы распространили принадлежащую вам апостольскую власть и на церковь Константинополя, лишь заботясь о других, поскольку одной из ваших добродетелей является бескорыстие по отношению к духовным братьям. Но представители Вашего Святейшества пытаются рьяно противиться этому».

В ответ Лев I писал Маркиану:

«Я удивлен и расстроен тем, что мир Вселенской Церкви, божественным образом восстановленный, нарушается духом своекорыстия. Оставьте Константинополю его высокое положение, наслаждайтесь правлением. Но дела мирские отличаются от дел духовных. Анатолий [епископ Константинопольский] не достигнет Святого апостольского Престола».

Пытаясь убить разом двух зайцев, он написал Пульхерии, жене императора, жалуясь: «Анатолий охвачен низменными страстями и нестерпимым своекорыстием. Именем благословенного апостола Петра мы не признаем принятого епископами [возведения Константинополя на престол]». Самому же епископу Константинопольскому Лев написал: «Ты зашел настолько далеко, что впал во своекорыстие. Эти высокомерие и гордыня причиняют беспокойство всей Церкви!»3

Эти сражения не были столь кровавыми, как битвы в Галлии между армией Аэция и гуннами, но их причина мало отличалась: борьба за территорию, за власть, за права; борьба за венец власти духовной – но всё же за венец.

Протесты Льва ни к чему не привели. Император продолжал настаивать на авторитетности и независимости епископа Константинопольского, и на этом Халкидонский собор закончился. Восточная Римская империя сделала еще один шаг прочь от Рима.

Последствия собора эхом звучали по всей Восточной Римской империи еще много лет. В Египте возмущались тому, что епископа Александрийского поставили ниже епископа Константинопольского. Возмущение переросло в сильное подспудное течение, постепенно ставшее разрушительным, и когда Халкидонский собор признал верной теорию о двойственности и неделимости природы Христа, многие христиане, не согласные с ней, стали перебираться в Персию, где их принял персидский император Йездигерд II (сын Бахрама V, умершего в 438).[45]

Несмотря на желание досадить Маркиану, приняв бежавших от него, Йездигерд II не сочувствовал христианам. К тому же незадолго до этих событий он ввел в стране свою единую религию. Вместо того, чтобы сделать это с помощью созыва собора, как Маркиан, Йездигерд просто объявил, что зороастризм будет главенствовать во всех частях империи, включая персидскую часть Армении, уже давно христианской. Об этом писал очевидец, армянский историк-христианин Егише. «Он утверждал, что мы, верующие во Христа, его противники и враги, – пишет Егише, – и повелел: „Все народы и языки, населяющие мои владения, отриньте ложные верования и восхваляйте солнце!“»4

Как и Маркиан, Йездигерд II руководствовался политическими и религиозными мотивациями. Он был предан своей вере, но его указ был продиктован скорее стремлением искоренить всяческие контакты с Восточной Римской империей, особенно в менее надежных регионах. Армяне усмотрели (и справедливо) в этом указе ограничение их свобод и религиозное преследование, они отказались предать христианскую веру. Йездигерд применил силу. В 451 году, в год Халкидонского собора, он пошел войной на Армению. Шестьдесят шесть тысяч армян собрались вокруг великого полководца Вардана Мамиконяна, готовые идти в бой, как мученики.

В последовавшей Аварайрской битве[46] Вардан был убит, и обе стороны понесли большие потери. Егише пишет: «Осознание поражения настигло обе стороны, поскольку груды мертвых тел были так велики, что походили на крутые скалы».5 Персы победили маленькое армянское войско, Иездигерд II захватил в плен и пытал выживших военачальников, присоединил Армению к Персии и назначил стране нового правителя[47]. В то же время он принял превентивные меры против других возможных беспорядков: в 454 году он выпустил ряд указов, запрещавших евреям Персии отмечать Шаббат и даже учить детей в еврейских школах.6

Оба императора действовали, исходя из убежденности в том, что единая вера укрепит их империи; что правоверность, утверждение единого вероисповедания и религиозного ритуала скрепит их земли. Но и в Персии, и в Восточной Римской империи недовольство народа лишь исчезло из поля зрения, продолжая незримо распространяться, как подземные воды.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 18

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава девятнадцатая

Верховные короли

Между 451 и 470 годами в Ирландии господствует клан Уи Нейлов, Святой Патрик приносит на остров христианство, а Вортигерн приглашает в Британию англов и саксов


За галльскими полями битв, отделенные водой от растущего влияния вестготов в Испании, вдали от римского трона, на Британских островах рождались новые народы. Находящийся на западе остров Ирландия никогда не был оккупирован римскими солдатами и пересечен римскими дорогами, и его люди шли к осознанию себя нацией собственным извилистым путем.

Как и прочие народы, окружавшие Римскую империю, народ Ирландии состоял из племен и кланов, каждый из которых, руководимый военачальником и его родичами, обладал местными полномочиями. Но даже будучи незавоевана Римом, Ирландия находилась в зоне его влияния. В 451 году сильнейшим племенем Ирландии были фении, а наиболее влиятельным кланом в нем – Коннахты. Вождь рода Коннахт звался Ниалл Девять Заложников. Его мать была римлянкой: отец Ниалла, Эохайд, похитил римскую девушку во время набега на Британию, сделав её своей наложницей.1

Ниалл, самый младший сын в семье, стал главой клана после смерти отца. Ирландские исторические хроники, большинство которых было создано в последующие столетия, превратили его подвиги в легенду, смешав их с достижениями других ирландских правителей, так что трудно понять, какие из деяний совершил сам Ниалл.


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Британия и Ирландия


Одна из легенд указывает, что его путь к власти был кровавым. В «Приключении сыновей Эохайда Мугмедона» Эохайд посылает Ниалла и четверых его братьев (сыновей от законной жены, в отличие Ниалла) на испытание, исход которого определит, кто из них унаследует власть над племенем. В пути сыновей обуревает жажда, и они идут на поиски воды. Они находят колодец, но его сторожит ужасная ведьма:

«С головы до ног каждый сустав ее был чернее угля; словно хвост дикой лошади, росли седые растрепанные волосы у нее на темени. Зеленую ветвь дуба разгрызли бы ее зеленые зубы, что торчали во рту от уха до уха. Темные глаза были у нее, и изогнутый скрюченный нос. Разъеденной была у нее середина тела, покрытая волдырями, бедра кривые и вывернутые. Толстыми были ее лодыжки, огромными колени, а ногти были зеленого цвета».2

Старуха потребовала от братьев близости в обмен на доступ к колодцу. Четверо старших братьев отказались, но Ниалл с радостью проявил готовность переспать с ней ради воды. Старуха тут же превратилась в прекрасную деву в алой королевской мантии. «Я есть власть над Ирландией, – сказала она. – Какой увидел ты меня прежде, ужасной, в зверином обличье и дикой, такова и власть, ибо редко достается она без сражений и распрей, но для кого-то оборачивается прекрасной и доброй»?


По легенде, братья Ниалла признали его главой рода по доброй воле. Но восхождение Ниалла сначала на роль главы клана, а после короля фениев, без сомнения, сопровождалось насилием, захватом чужих владений и кровопролитием – диким и ужасным. Лишь с короной в одной руке и мечом в другой он смог достичь красот истинного королевского правления. За десятилетия главенства Ниалла его власть распространилась не только на племя фениев – он стал одним из первых верховных королей, подчинив и других, малых королей Ирландии, и другие племена. Он заслужил имя «Ниалл Девять Заложников», потому что взял заложников от девяти соседних племен, тем самым заручившись поддержкой их вождей. Под его началом Ирландия стала относительно единой – и он приступил к набегам на побережья Галлии и Британии.

В одном из набегов он взял в плен романизированного бритта по имени Патрикий и увез его в Ирландию как раба. Патрикий шесть лет служил ему, после чего сумел спрятаться на уходящем в набег ирландском корабле и выбрался на сушу, когда корабль бросил якорь у берегов Галлии. Там его обратили в христианство, и Патрикию было видение, призвавшее его вернуться в край, где он пребывал в рабстве, и наставлять ирландцев на путь христианства. Об этом мы узнаем из собственного сочинения Патрикия – его «Исповеди».

К моменту возвращения Патрикия ко двору верховного короля Ниалл Девять Заложников погиб в бою (то ли в Британии, то ли в Галлии), и теперь его сыновья боролись за право управлять страной. В условиях междоусобиц Патрикий посвятил себя распространению христианства и делал это столь успешно, что Ирландия стала христианской задолго до Британии на востоке. Христианские историки более позднего периода знали его как святого Патрика, ирландского апостола, и приписывали ему изгнание змей из Ирландии. На самом деле змей в Ирландии не было с конца Ледникового периода.[48] Но для христианского писателя змея была не просто змеей: в Эдемском саду Сатана принял образ змея, змеи же, как священные животные друидов, адептов исконной религии Ирландии, символизировали силы тьмы и противопоставлялись Евангелию Господнему. Постепенно новая вера вытесняла старую.4

На момент смерти Патрикия (около 493 года) три сына Ниалла правили тремя царствами в северной части острова: Мидом, где находился древний город Тара, Уладом и Коннахтом – изначальной родиной клана. Их потомки стали известны как династия Уи Нейл, и правили шестьсот лет. Но их влияние распространилось намного дальше Средневековья. Неординарная Y-хромосома Ниалла проявилась ни много ни мало в трех миллионах людей по всему миру. Его сыновья и их буйные потомки родили столько детей, что каждый двенадцатый ирландец (или каждый пятый в той части Ирландии, что некогда была Коннахтом) может похвастаться тем, что в его предках – Ниалл Девять Заложников.5

Несмотря на все свои достижения, Уи Нейлы не покорили весь остров. В юго-западной Ирландии всё еще правил клан Эоганахтов, сопротивлявшийся растущему могуществу фениев. На юго-востоке племя Лейнстеров также крепко держалось за свои земли.[49] Но некоторые лейнстерцы покинули их из-за продолжительных набегов преемников Ниалла и осели на берегах Британии, в местности, которая позже стала Уэльсом. А там, избегнув власти верховного короля Ирландии, они попали в прямую конфронтацию с верховным королем Британии.6

Этим королем, насколько нам известно, был Вортигерн, перед которым в 455 году встала почти неосуществимая задача – защитить Британию от захватчиков, вознамерившихся завоевать остров. Римская Британия, частично покинутая оккупантами после ухода Константина III в 410 году, представляла собой ряд территорий с мелкими военачальниками (по большинству романизированными кельтами или кельтизированными римлянами); среди них было и несколько поселений саксов, которым римляне позволили селиться на побережье. Набеги ирландских захватчиков – скоттов – стали под началом Уи Нейлов еще более жестокими. Тильда, историк VI века, дает весьма яркое описание ирландских разбойников: они являлись с кораблей, «подобно темным сонмам червяков, которые выползают из узких отверстий в скалах, когда солнце высоко, и день пылает зноем». Тем временем на севере пикты еще более упорно нападали на Адрианов вал, намереваясь отторгнуть север.7

Перед лицом этого хаоса малые короли и вожди британских племен собрались на совет, на котором избрали северянина Вортигерна своим главой. Вортигерн приказал одному из вождей, бритту по имени Кунеда, выбить племя Лейнстера из их нового дома. Кунеда, его восемь сыновей и его воины сделали это и создали на отвоёванных землях своё королевство – Гвинедд. Также Вортигерн послал письмо римскому магистру армии Аэцию, прося подмоги в борьбе с пиктами. Письмо осталось без ответа. Тогда, в отчаянии Вортигерн предложил оставшимся бриттским воинам сплотить ряды с саксонскими союзниками. Бритты были готовы позволить саксам постройку новых поселений на юге (в особенности в Эссексе и Кенте, на юго-восточном побережье) в обмен на воинов, которые помогли бы бриттам бороться с пиктами и ирландцами. Вожди согласились на это. Вортигерн отправил послание не только саксам, жившим у дальнего Северного моря на запад от современной Дании, но и их союзникам англам, жившим на северо-востоке от саксов, на границе современных Германии и Дании. Эта стратегия, предпринятая от отчаяния, навлекла на Вортигерна ненависть историков последующих годов. «Эти дичайшие, нечестивого имени саксы, – пишет Гильда, – мерзкие Богу и людям, были введены, словно волки в овчарню, на остров для сдерживания северных народов… О, глубочайшее затмение чувств! О, безнадежная и грубая тупость ума!»8

Но сначала казалось, что эта стратегия работает. Англы и саксы приняли приглашение, и примерно в 445 году переплыли море, чтобы присоединиться к бриттам в борьбе с пиктами. «Они сражались с врагом, напавшим с севера, – пишет Беда, – и саксы одержали победу». В свою очередь, союзники получили от Вортигерна право селиться в Кенте, или, как это подает неизменно враждебный Гильда, «вцепились ужасными своими когтями сначала в восточную часть острова, якобы собираясь сражаться за нашу землю, а на самом деле скорее намереваясь сражаться с нею».9

Обосновавшись в цветущем Кенте, англы и саксы не удовольствовались подаренной землей – их амбиции простирались дальше. В течение нескольких месяцев к юго-восточным берегам прибывали драккары, груженые их соотечественниками, а также ютами – союзниками англов, жившими на Ютландском полуострове на север от них. «Суда были забиты вооруженными воинами огромного роста», – пишет британский историк Гальфрид Монмутский. Вортигерн уничтожил угрозу с севера, но при этом спровоцировал натиск с юга.10

Под предводительством двух братьев-саксов по имени Хенгист и Хорса юты оккупировали южное побережье; саксы из Кента пошли вглубь острова, на юг и юго-запад от Лондиния, а англы вторглись на юго-восточный берег Темзы. Царила разруха. «Все города были повержены, – скорбно писал Гильда, – и жалки были видом посреди площадей основания башен, выкорчеванных с корнем, камни высоких стен, священные алтари, части трупов, покрытые заледеневшей коркой багряной крови – казалось, все это смято каким-то жутким прессом для вина. И не было иных погребений, кроме руин домов и чрев животных и пернатых».11

Объединенные Вортигерном, бриттские племена шесть лет подряд тщетно сражались против превосходящего численностью противника. Казалось, что захватчики необоримы и так жестоки, что монах Ненний, создавший «Историю бриттов» несколькими столетиями спустя, приписывал им нечеловеческую злобу. Историк рассказывает, что Вортигерн был не в состоянии построить крепость, способную выдержать их нападение. Наконец, придворные маги сказали, что нужно найти ребенка, рожденного без отца, принести его в жертву и обрызгать его кровью фундамент крепости.

Этот отголосок друидских ритуалов свидетельствует о том, что в отчаянной борьбе за родину бритты прибегали к радикальным древним мерам. Но Ненний, христианский монах, пишущий христианскую историю, прибавляет, что жертвоприношения так и не произошло. Вместо этого найденное дитя указало Вортигерну на озеро под фундаментом крепости. На дне озера спали два змея, красный и белый. «Багряный змей – твой дракон, – сказало дитя Вортигерну, – а белый – дракон народа, что захватил всю Британию от моря до моря. Но в последующем поднимется наш народ и вышвырнет народ саксов за море».12 Это пророчество постфактум сбылось не полностью. В 455 году Вортигерну удалось ненадолго победить захватчиков в жестокой битве у переправы через речку Медуэй, что в Кенте.

«Англо-Саксонская хроника»[50] повествует, что Хорса был убит в бою. Гибель одного из вождей заставила захватчиков замешкаться, и на несколько кратких мгновений Вортигерну могло показаться, что он смеет надеяться на победу. Но сын Хорсы встал на место отца, и стрелка весов качнулась обратно. Война длилась еще пятнадцать лет, и каждый год случалась новая жестокая стычка между людьми Вортигерна и новоприбывшими. Ни одна сторона не имела преимуществ, никто не хотел уступать.13


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 19

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава двадцатая

Конец римской легенды

Между 454 и 476 годами вандалы разоряют Рим, а последний император покидает Равенну


Аэций не ответил на просьбу Вортигерна о помощи, потому что сам был в беде.

Недовольство его правлением в Западной Римской империи росло, а вторжение гуннов в Италию добавило ему плохой репутации. При дворе у него были влиятельные враги – прежде всего Петроний Максим, римский сенатор, дважды занимавший должность префекта Рима. В 454 году Аэций сделал последнюю ошибку, договорившись о браке своего сына с дочерью Валентиниана III. Было ясно, что тем самым он пытался поставить свою семью в очередь на римский трон.

Валентиниану III было тридцать шесть, но уже тридцать лет он был императором Рима, всегда оставаясь в тени своего военачальника. Он утратил значительную часть империи: Испания и большая часть Галлии отошли свевам и вестготам, Северная Африка – вандалам, которые под руководством короля Гейзериха уже завоевали Сицилию и присматривались к Италии. Гунны пронеслись через Италию, почти не встретив отпора, и патриарх Римский исполнил долг Валентиниана, так как тот струсил. Петронию Максиму было легко убедить императора выместить досаду на Аэции. «Положение Западной Римской империи было неясным, – рассказывает историк Иоанн Антиохийский, – и Максим… убедил императора в том, что если он не убьет Аэция как можно быстрее, тот сам убьет его».1

В 455 году Валентиниан III находился в Равенне, когда Аэций, как обычно, прибыл ко двору с целью обсудить сбор податей. Он стоял перед Валентинианом III, увлеченно расписывая сложности сбора денег. В этот момент Валентиниан III поднялся с трона, крикнул, что больше не в состоянии терпеть измену, и ударил Аэция мечом по голове. Великий полководец умер на полу тронного зала, а придворные ошеломленно наблюдали за ним.

Иоанн Антиохийский пишет, что Валентиниан с выражением удовлетворения повернулся к одному из своих офицеров и спросил: «Как, по-твоему, неплохо я покончил с Аэцием?»

Офицер ответил: «Не знаю, хорошо ли – но я знаю, что ваша левая рука сейчас отрубила вашу правую руку».

Так оно и было. Убив человека, который мешал ему насладиться полной властью, Валентиниан уничтожил свой единственный шанс сохранить хоть какую-то власть вообще. Через несколько недель Петроний Максим уговорил двух старых закадычных друзей Аэция убить императора, когда тот будет упражняться в стрельбе из лука на Марсовом поле. Они похитили корону убитого и бежали с нею к Петронию Максиму. Тот же взял корону и объявил императором себя.2

Так началась семилетняя череда смертей и разрушений. Петроний Максим пытался усмирить вандалов, направив в Тулузу ушедшего в отставку префекта (и уроженца) Галлии. Звали его Авит, и он мирно жил в своих галльских поместьях. Ему поручили заключить союз с королем вестготов. Но Авит не успел еще вернуться с союзниками-вестготами, когда Гейзерих со своими вандалами бросил якорь у берегов южной Италии.

Эту новость в Риме встретили паникой и беспорядками. Петроний Максим, видя, что настроения в городе стремительно выходят из-под контроля, попытался покинуть Рим, но когда он отъезжал от городских стен, камень, брошенный одним из бунтарей, убил его. Рим остался без императора и без военачальника. Через три дня после смерти Максима, 22 апреля 455 года, вандалы дошли до города и ворвались в его ворота.3

Две недели подряд североафриканские варвары буйствовали в городе, руша и разоряя всё с такой тщательностью, что от их имени пошло новое понятие – «вандализм», то есть бесцельное разрушение. На деле же у разорений была своя цель. Гейзерих не собирался удерживать захваченный город. Ему нужны были только здешние богатства, и вандалы делали свою работу, собирая золото и серебро Рима – они даже сорвали золотые пластины с крыши Капитолийского храма.

Вмешательство папы Льва I Великого предотвратило сожжение города и массовую резню, но даже Лев I не смог помешать Гейзериху похитить вдову Валентиниана и его двух дочерей-подростков. Вандалы вернулись в Карфаген с тремя женщинами и кораблями, полными сокровищ; один из кораблей, груженый статуями, утонул и до сих пор лежит где-то на дне Средиземного моря, но остальные успешно прибыли к берегам Северной Африки. Гейзерих женил своего сына Хунериха на старшей из дочерей Валентиниана, Евдокии (её же ранее выбрал Аэций для своего сына), а двух других женщин отправил в Константинополь с наилучшими пожеланиями.4

В Константинополе новый император Восточной Римской империи Маркиан принял родственниц Валентиниана, но отказался посылать солдат мстить за разграбление Рима, так как свыше двадцати лет назад поклялся никогда не выступать против вандалов. Это было условием, при котором Гейзерих, захвативший его с армией в плен под Карфагеном, отпустил их.

Когда новость о смерти Петрония Максима и захвате Рима вандалами достигла Тулузы, где галльский посол Авит до сих пор вел переговоры с вестготами, король вестготов Теодорих II предложил Авиту объявить императором себя, дав в поддержку свои войска. Авит принял предложение и направился на юг через Альпы, войдя в Рим с триумфом и став третьим императором в этом году.

К тому моменту Рим был разграблен, сломлен и голоден. Авит очутился в городе, где царили голод и разруха. Еды было так мало, что он отослал вестготских союзников домой, поскольку их было нечем кормить. Но сначала ему пришлось заплатить союзникам – а поскольку денег в сокровищнице не было, он снял всю оставшуюся бронзу с государственных зданий и отдал её.5

Это разъярило римлян, в то время приходивших в ярость от малейшей неприятности; не прошло и года, как попытка Авита править Римом провалилась. Своим магистром армии он назначил полководца по имени Рицимер, наполовину германца, в молодости служившего под началом Аэция. Пока Авит пытался успокоить римлян, Рицимер отправился на юг, чтобы изгнать остатки вандалов с берегов Италии. Этим он заслужил народную любовь – в отличие от Авита, чья популярность быцстро падала. В 456 году, когда Авит наконец бежал из Рима в страхе за свою жизнь и возвращался в свои владения в Галлии, Рицимер встретил его на пути и взял в плен. Мнения ранних историков о том, что произошло дальше, расходятся, но похоже, что Рицимер держал его под стражей несколько месяцев, после чего Авит умер по неизвестной причине.

Рицимер стал самым могущественным человеком в Риме – но он знал, что варварское происхождение помешает римскому сенату признать его императором. Поэтому он подготовил на эту должность своего соратника, офицера по имени Майориан, ставшего императором Западной Римской империи и марионеткой Рицимера.

Майориан был публичным лицом Рицимера, и тот мог перекладывать вину за собственные ошибки на императора. В 460 году Майориан и армия Западной Римской империи пришли к берегам Испании (чему поспособствовала дружба с вестготами) с сотнями кораблей, готовые пойти на королевство вандалов в Северной Африке. Прокопий Кесарийский пишет, что корабли собрались у Геркулесовых столбов, ведущих в Средиземное море. Римляне собирались «пересечь море по прямой, а далее по суше дойти до Карфагена». Гейзерих начал подготовку к серьезной войне; народы Италии, ожидая победы, готовились праздновать.6

Подлый удар сзади помешал этой кампании. По словам хрониста Идация, корабли неожиданно отвели от берега «вандалы, узнавшие о плане от предателей».7 Тайный заговор, сплетенный благодаря потворству то ли вестготов, то ли кого-то из римской армии, грубо подорвал план нападения.

Майориан с позором отправился назад из Испании в Италию. В предгорьях Апеннин люди Рицимера подстерегли его и обезглавили. На его место Рицимер подобрал Либия Севера, и тот стал новым императором Западной Римской империи.8

О деяниях Севера не сохранилось никаких записей. Он был просто еще одним публичным лицом Рицимера и продержался на своем месте лишь четыре года. В 466 году он умер в Риме, то ли от болезни, то ли от яда, и еще полтора года Рицимер не затруднял себя поисками нового императора. Наконец открылась, истинная ценность законного римского императора: это был миф, помогавший римлянам притворяться, что разобщенное государство, занимающее всего лишь чуть больше Италийского полуострова, до сих пор имеет связь со своим славным прошлым. Эта иллюзия помогала скрывать страшную правду: отныне слова «римлянин» и «варвар» означали одно и то же.

Наконец в 467 году Рицимер очнулся и назначил нового императора – не из нужды в нем, но потому, что тот мог быть полезен в улаживании текущих проблем с вестготами. В 466 году Теодорих II, король вестготов, был убит своим братом Эйрихом. Эйрих поднял знамя вестготов и промчался с ним по Галлии. Он быстро расширял границы своего королевства за счет земель, некогда бывших римскими, и Рицимеру нужно было отвоевать их. Некогда вестготы были полезными союзниками; теперь они представляли угрозу.9

Но Рицимер не собирался начинать войну без фигуры императора, который бы её возглавил. Поэтому в 467 году он предложил сенату, чтобы полководец Антемий, женатый на дочери восточноримского императора Маркиана, стал новым императором.

Антемий, будучи умным человеком, предложил Рицимеру в жены свою дочь Алипию – он хотел создать дополнительные узы верности. Свадьба состоялась под конец 467 года, когда в Рим прибыл поэт Сидоний Аполлинарий. «Мой приезд совпал со свадьбой патриция Рицимера, – писал он другу, – которому была вручена рука дочери императора в знак надежды на то, что для государства скоро настанут спокойные времена».

Хотя невесту отдали жениху, и жених уже снял свой венок, а консул – расшитую пальмами мантию, невеста – свадебное платье, уважаемый сенатор – тогу, а простой люд – праздничные плащи, шумиха во дворце не унималась, ибо ведь невеста всё откладывала переезд в дом мужа.10 Очевидно, Алипия была недовольна своим браком: Рицимеру, старому солдату, было уже за шестьдесят, и он был на пятнадцать лет старше её отца.

Рицимер и новый император Антемий вместе готовились к войне с вестготами.

Вестготы обеспечивали Рим солдатами для борьбы против вандалов; теперь же два правителя искали солдат, которые помогут им бороться с вестготами. Новых союзников они нашли на северо-западе Галлии, где поселился бритт по имени Риотим со своими людьми. Они устали от бесконечных сражений бриттов с англами и саксами и пересекли Ла-Манш в поисках мира.11

Но в землях старой империи дела с миром обстояли неважно. Риотим знал, что укрепление власти вестготов угрожает его новой родине, получившей имя Бретань. Он согласился дать двенадцать тысяч воинов на борьбу с вестготами, но король вестготов Эйрих не дал подкреплению времени присоединиться к основным силам римской армии. «Он вышел против бретонцев с неисчислимыми войсками, – сказано у Иордана, – и после продолжительного боя наголову разбил Риотима, короля бретонцев, прежде, чем римская армия пришла ему на помощь».12

Борьба с вестготами прервалась практически не начавшись, и их владения в Испании стали еще больше. Тем временем римские солдаты безуспешно сражались с вандалами в Северной Африке. Всё шло наперекосяк, и когда в 470 году Антемий заболел, он решил, что недуг – результат применения черной магии. Он «покарал многих виновных», пишет Иоанн Антиохийский. Хотя преступникам вменяли в вину недоказуемое колдовство, их стали приговаривать к смертной казни.13

Рицимер, бывший в то время в Милане, услышав об охоте не ведьм, пришел в ярость. Он отозвал с североафриканского фронта шесть тысяч солдат и отправил их в Рим. В 472 году Антемия свергли и убили.

Династический брак не спас Антемия, но и Рицимер ненадолго пережил своего тестя. Сразу после прибытия в Рим он слёг от лихорадки. Два месяца спустя Рицимер умер.

Без реального правителя распад империи стал еще более неизбежен. После смерти Антемия за четыре года сменилось четыре императора, ни один из которых не мог справиться с настоящей властью. Наконец бразды правления взял в руки варварский полководец. Его звали Орест, и однажды он уже присутствовал при кардинальных изменениях хода исторических событий в Риме – именно он и был тем самым рожденным в Риме послом, которого отправили к Аттиле в Константинополь в 449 году.

После распада армии гуннов он вернулся на службу в армию Западной Римской империи и заслужил там растущее уважение. В 475 году римским императором был никчемный Юлий Непот. Орест собрал свои войска, набрал германских наемников из разных племен и выступил на Равенну. Юлий Непот бежал, не дожидаясь начала боя. Вместо того, чтобы занять трон самому (миф о том, что среди римских императоров не бывать варварам, был уже опровергнут, но всё еще бытовал), Орест посадил на престол империи собственного десятилетнего сына Ромула. Ромул, сын Ореста и его жены-римлянки, был менее варварских кровей, нежели отец.

Двор Равенны с радостью согласился на эту фикцию, позволившую Риму в течение еще одного года сохранять свое доброе имя. Из-за его возраста Ромула снисходительно называли Августулом, то есть «маленьким Августом». Он сидел на троне всего год, а вокруг него рушилась Западная Римская империя.

Но в 476 году фикция тоже потерпела поражение. Орест обещал оплатить германским наемникам их услуги, дав им в Италии землю для поселения. Теперь их предводитель, полководец Одоакр, германец и христианин, потребовал больше земли для своих последователей. Орест отказался – и жарким августовским днем Одоакр во главе наемников выступил на Равенну, желая награды или мести. Орест встретился с ним в бою под Плаценцией, что на севере Италии. Римские силы были разбиты; Орест погиб в бою.

Одоакр беспрепятственно дошел до Равенны, взял в плен маленького Ромула и отправил его в замок Кастель-дель-Ово в Кампании – крепость на острове, куда можно было попасть, лишь пройдя по насыпи. Там Ромул провел остаток своей жизни в безвестности. Как пишет Иордан, «Так пала Западная Римская империя, начавшаяся правлением Октавиана Августа, первого из Августов, в семьсот девятнадцатом году от основания города… с тех пор в Риме и Италии всем заправляли готы»11. Старая западная империя, упрямая в своем убеждении, что Римом должен править только римлянин, прекратила существование.


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Гибель западной Римской Империи


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Королевство Одоакра


Однако гибель Западной Римской империи началась веком раньше, когда Константин решил, что лишь римское происхождение может быть залогом крепости империи. Восхождение Одоакра на италийский трон было констатацией факта: варвары более не стремятся стать римлянами. Италия была в основном христианизирована, и Одоакр был христианином. Он назвал себя «королем Италии», отделяя себя от имперского прошлого. Он был компетентным воином и опытным руководителем, и, пока приверженцы были в нем уверены, его кровь не имела значения.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 20

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Часть третья

Новые силы

Глава двадцать первая

Остготы

Между 457 и 493 годами исавры восходят на восточный престол, остготы захватывают Италию, а бенедиктинцы отправляются в горы


В 457 году в возрасте шестидесяти пяти лет умер император Восточной Римской империи Маркиан. Его жена Пульхерия умерла четырьмя годами ранее. Династия Феодосия, правившая в Константинополе с 379 года, прервалась.[51]

Поскольку императорская семья не оставила кровного наследника, ведущая роль в определении следующего императора досталась армии. В обычном случае первым претендентом на пост императора был бы главнокомандующий – но в 457 году армией руководил человек варварского происхождения, Патрикий Аспар из племени аланов (аланы некогда жили к востоку от Черного моря, но десятилетиями ранее их прогнали с родных земель гунны). В Восточной империи, до сих пор звавшейся Римской, по-прежнему с подозрением относились к людям варварских кровей. Аспар так же не мог стать императором Восточной Римской империи, как вандал Стилихон или вестгот Рицимер – Западной.

Аспар избрал на роль своего голоса услужливого сорокалетнего фракийца Льва. Его короновал императором сам патриарх Константинополя – впервые в Восточной империи епископ взял на себя роль, схожую с ролью папы.[52]

Но, оказавшись на троне, Лев I Макелла стал неуправляем. Армия была верна Аспару, и для того, чтобы уменьшить влияние военачальника, Лев заключил ряд союзов с исаврами, горским племенем с юга Малой Азии. Исавры пятьсот лет находились под властью Рима, но оставались воинственными и своевольными, почти независимо решая свои дела в глубине крутых Таврских гор. У них были преимущества варваров – боевой опыт, собственные цели, которым никто не препятствовал, – но не было их недостатков: благодаря столетиям, проведенным внутри империи, они ощущали себя ее гражданами.

Лев, не имевший сыновей (и это была еще одна причина того, что Аспар выбрал его на должность императора), сочетал браком свою дочь Ариадну и вождя исавров Зенона. Имея поддержку исавров, он обвинил Аспара в измене и казнил его в 471 году.1[53] Три года спустя пожилой император скончался от дизентерии. Шестилетний сын его дочери, Лев II, занял престол императора, а отец Льва II, полководец Зенон Исавр, стал при нем регентом. Ребенок правил десять месяцев, утвердил назначение отца соправителем – и умер, оставив исавра на троне Восточной Римской империи.

Для исавра это был головокружительный взлет к власти, создавший кратковременное беспокойство в Константинополе. Шурин Льва I Макеллы, Василиск, поднял против Зенона армию и выгнал его из города, а затем провозгласил императором себя. Но из-за высоких налогов он не добился народной любви – а тем временем Зенон отправился домой собирать армию исавров, и через полтора года вернулся с нею в Константинополь. Народ, страдающий от финансовых поборов, с облегчением приветствовал его. Василиск оставил трон и бежал в ближайшую церковь. Зенон, находясь снаружи, выманил Василиска обещанием не проливать крови узурпатора. Когда же Василиск появился, Зенон схватил его, запер в пустой цистерне и обрек на смерть от голода.2[54]

Вернувшись к власти в 476 году, Зенон из своих восточных земель наблюдал, как распадаются остатки Западной Римской империи. Германец Одоакр, устранив с трона юного Ромула, стал королем Италии. Он взял Равенну силой; Иордан пишет, что стратегией полководца было «нагнетать в римлянах страх перед собой».3 Но он не мог постоянно править такими большими территориями только посредством устрашения. Чтобы поддержать свою власть, Одоакр написал Зенону, предлагая новую стратегию: он признает Зенона своим сюзереном и императором и будет править Италией в подчинении у Восточной Римской империи – если Зенон, в свою очередь, признает его законным правителем Италии.

Зенон принял это предложение и наградил Одоакра титулом патриция (но не короля) Италии. Это было формальное воссоединение: на какое-то время империя снова стала единой под скипетром Зенона Исавра. Но Одоакр, получив подтверждение своей власти, облегчившее ему правление римлянами, на практике игнорировал Зенона и делал то, что ему заблагорассудится. В 477 году он захватил Сицилию, бывшую в руках вандалов; великий король вандалов Гейзерих только что скончался, и без его руководства королевство начало терять своё могущество. Как независимый король, Одоакр заключил договоры с вестготами (чье королевство в то время простиралось от Луары по всей Испании) и франками.4 В итоге к 488 году Зенон был уже серьезно обеспокоен возросшими амбициями Одоакра.

На западе Зенона ждала еще одна проблема: союз остготов покинул свои западные владения и двинулся на восток, в сторону Константинополя. Их предводителем был некто Теодерих – сын вождя готов, который в детстве десять лет прожил в Константинополе, будучи заложником и гарантом хорошего поведения своего отца. В восемнадцать он вернулся к своему народу и стал вождем, а значит, столкнулся с необходимостью искать новые земли. Остготы были многочисленны, земли им не хватало, они страдали от голода и перенаселения.[55]

С 478 по 488 год остготы под предводительством Теодериха медленно приближались к Константинополю в поисках пищевых ресурсов и новых территорий. Зенон попытался ублажить Теодериха титулом магистра армии, пожаловал ему земли в Дакии и Мёзии и даже выплатил крупную сумму денег, когда Теодерих в 486 году пригрозил захватить Константинополь. Но ничто из этого не могло надолго успокоить остготов.5

Зенон решил избавиться от двух проблем сразу. Он пообещал, что признает Теодериха Остгота королем Италии и отдаст ему полуостров, если тот, в свою очередь, двинется на запад и избавится от Одоакра. Источники расходятся в том, кому первому пришла в голову эта идея, самому Теодериху или Зенону – но кто бы ни был автором плана, Теодериху он понравился. Он направился на запад, возглавив разношерстную компанию солдат удачи, состоявшую из остготов, присоединившихся к ним гуннов, недовольных римлян, а также вытесненных с родных земель германцев различных племен. Галльский писатель Эннодий, в те годы еще ребенок, писал впоследствии, что в поисках новых земель «весь мир» шел за Теодерихом в Италию – не исключено, что воинов было около ста тысяч.6

Когда они вошли на земли Северной Италии, Одоакр попытался дать им отпор. Он собрал армию на Веронской равнине, чтобы стать на пути у захватчиков, но Теодерих уничтожил армию в «великой резне» и ринулся на Равенну.

Битва за Италию продолжалась три года. Иордан пишет, что большую часть этого времени Одоакр провел, отсиживаясь в Равенне. «Он регулярно совершал ночные нападения на готов, – пишет Иордан, – вместе со своими людьми… и так они сражались». Равенна становилась всё более запущенной и голодной. Наконец в 491 году Одоакр предложил компромисс. Он предлагал подписать документ, делающий их с Теодерихом соправителями Италии, в случае, если Теодерих снимет осаду.

Осада мало что дала Теодериху. Одоакр мог снабжать город с моря, а Теодерих, не имевший флота, не мог ему помешать. Он пошел на компромисс, но в 493 году положил конец их совместному правлению, убив своего коллегу. Хронист Валенсиан рассказывает, будто король остготов разрубил соправителя на две части «собственными руками, подтвердив свое давнее подозрение: Одоакр оказался бесхребетным».7

В отличие от Одоакра, у Теодериха был твердый характер. Он не хотел быть «патрицием» и клясться Константинополю в ложной верности. Став Теодорихом Великим, королем Италии, он перестал быть подчиненным императора Восточной Римской империи.

Первым делом он объявил, что лишь те римляне, что поддерживали его при завоевании Италии, могут считаться римскими гражданами; остальных он лишал прав. Римское гражданство, бывшее некогда знаком статуса, теперь было напрямую связано с личностью Теодориха Великого.8

Во времена правления Теодориха значимость Рима, некогда главного города в мире, поблекла. Теодорих побывал в Риме лишь один раз, в 500 году, и никогда не утруждал себя повторным визитом. Сенат всё ещё собирался в Риме, но закон был поприщем короля, а сенат лишь подтверждал его решения.

Римская культура проникала в быт готов. Готы всё больше говорили на латыни, брали римские имена, вступали в брак с римлянками и обрабатывали римские земли. Но если многие римляне занимали гражданские посты в правительстве Теодориха, то высшие военные должности принадлежали почти исключительно готам. Сыновей отправляли в Рим учиться грамматике и риторике, но административным центром королевства была Равенна, где доминировали готы.9

Конфликт между двумя народами обострился, когда в 526 году Теодорих умер. Наследник престола, его десятилетний сын Аталарих, стал пешкой в борьбе за власть между своей матерью Амаласунтой, бывшей при нем регентом, и остготской знатью, желавшей править королевством, находясь в тени. Амаласунта хотела отправить сына в школу в Риме, чтобы тот получил образование, которое пристало «римским принцам». На это готы возражали, что римское образование сделает его слабохарактерным. Прокопий пишет, что, по мнению знатных готов «науки очень далеки от мужества, а наставления старых людей обычно приводят к трусости и нерешительности. Поэтому необходимо, чтобы тот, кто в будущем хочет быть смелым в любом деле и стать великим, был избавлен от страха перед учителями и занимался военными упражнениями».

По всей видимости, сам Теодорих, как бы ни стремился он к тому, чтобы римляне и готы в его империи были на одном уровне, питал недоверие к римской системе образования. Готы утверждали, что он «не позволял никому из сыновей готов посещать школы и всегда говорил, что если у них явится страх перед плеткой, то они никогда не будут способны без страха смотреть на меч или копье». Естественно, обучение в Риме перестало быть прямой дорогой к власти и влиянию, как это было раньше. Жизнь молодых студентов в бывшей столице становилась всё более беспутной и бесцельной.10

Одним из юношей, посланных на обучение в Рим, был Бенедикт Нурсийский, сын благородного римлянина. Как и Августин, он окунулся в недостойное времяпрепровождение. Однако в конце концов он устал от шума и распутной жизни города, бросил учебу, не дававшую ему никаких привилегий, и покинул город.

По словам Григория Великого, перу которого принадлежат единственные ранние свидетельства о жизни Бенедикта, тот нашел себе место в пещере в Апеннинах примерно в сорока милях от Рима, около современного города Субиако. В какой-то момент прежней жизни он услыхал об учении Христа и был обращен в христианство. Теперь он посвятил себя благочестивой жизни отшельника, в уединении стремясь постигнуть славу Господню. Новость об отшельнике, живущем в глуши, распространилась, и несколько лет спустя монахи из соседней обители попросили Бенедикта возглавить их монастырь, так как их настоятель умер.

Бенедикт согласился. Бесцельная жизнь в Риме и уединенные размышления дали ему представление о том, как должна протекать монашеская жизнь – в тишине и труде. «Став настоятелем монастыря, – пишет Григорий Великий, – он ввел в этом монастыре строгость правил жизни и никому не позволял самовольно уклоняться с пути монашества ни на правую, ни на левую сторону, что случалось прежде». Монахи, не привыкшие к такой строгости, решили отравить его вино, но Бенедикт узнал об их замысле и вернулся в свою пещеру. Там он проповедовал пастухам, которые приходили к нему, и некоторых убедил принять монашество.11

В 529 году он повел их на гору возле города Кассино. На вершине горы стоял, медленно превращаясь в руины, старый храм Аполлона. Бенедикт и его монахи сожгли храм, а на его месте начали строить свой монастырь.

В своем монастыре, Монте-Кассино, Бенедикт разработал свод правил, по которым должен был жить монастырь – «устав святого Бенедикта». Устав был законом государства, чуждого политической борьбы, осознанно стремящегося вернуть христианское таинство в те эмпиреи, в которых существовали индийские и китайские монахи. «Мы стремимся войти в храм Божий, – писал Бенедикт, – и, если исполним наш долг, то унаследуем Царствие Небесное».12

Обязанности монахов были следующими: облегчать участь бедных, одевать нагих, навещать больных, хоронить мертвых, не предпочитать ничего любви Христовой. В быту молчание было предпочтительнее речи, поскольку слова часто вели к греху. Монахи, каждую ночь встававшие для пения псалмов, должны были спать одетыми, чтобы всегда быть готовыми прославлять Господа и служить ему Настоятель должен был советоваться с монахами по вопросам, касавшимся всей общины, но его слово было решающим. «Порок частной собственности» в монастыре должен быть «искоренен», так что монахам запрещалось владеть чем-либо, даже книгами и писчими принадлежностями. Каждый монах был обязан определенное количество часов в день посвящать физическому труду. Любого монаха, нарушившего устав, следовало отстранить от принятия пищи с братьями или от богослужения до тех пор, пока тот не раскается. Григорий Великий сообщает, что благодаря «духу прорицания» Бенедикт всегда знал, кто нарушает устав, даже если эти монахи находились вне монастыря. Когда они возвращались, он говорил им об их проступках. Они каялись и «в отсутствие его делали то же, что в присутствии, зная, что он всегда находится с ними духом».13

Первый настоятель Монте-Кассино, Бенедикт был тем правителем, какого не хватало Италии: имевший призвание, которое было выше его амбиций, он предложил закон, одинаковый для всех. Этот закон давал абсолютную справедливость и равенство, показывая простой и понятный путь к счастью. Бенедиктинский способ жизни дал монахам единство и ощущение причастности к делу общества, которое они сами и создали. А самым главным было то, что в этом обществе царил порядок. «О вы, спешащие войти в Царствие Небесное, – гласил устав, – исполняйте сей устав с Христовой помощью, как он написан, от начала до конца, с Божьим Благословением – и тогда достигнете вы большего, нежели то, о чем мы мечтали: высот познания и добродетели». Познание и добродетель некогда ценились в Риме, но эти времена прошли; только в бенедиктинском монастыре во имя взращивания духовных плодов развивались наука и дисциплина.14


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 21

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава двадцать вторая

Византия

Между 471 и 518 годами персы противятся социальным реформам, появляются славяне и булгары, а в Константинополе дерутся между собой синие и зеленые


Персия переживала тяжелое время, и её проблемы только усугубились в 471 году когда персидский царь повёл империю на войну Иездигерд II скончался в 457 году, и его старший сын Пероз после недолгого конфликта с братьями захватил трон. 27-летнее правление Пероза было сложным периодом. Персия страдала от голода – и, в соответствии с записью восточного монаха-очевидца Иешуа Стилита, от саранчи, землетрясений, чумы и солнечного затмения.1 Вместе с голодом пришла война с эфталитами – тем же народом, который перешел через горы Гиндукуш и напал на владения династии Гуптов в Индии. Эфталиты осели на восточном краю Персидской империи и создали свое государство, но Пероз часто конфликтовал с царём эфталитов из-за границ между ними.

В 471 году Пероз отправил войска на территорию эфталитов. Те отступили перед персидскими войсками, а затем искусно обошли их и загнали персов в ловушку. Пероз был вынужден сдаться, поклясться, что больше никогда не нападёт на эфталитов, и отступить. Он также согласился заплатить грандиозную дань. Сумма была настолько крупной, что у него ушло два года на то, чтобы собрать её со своего народа. Это время его сын Кавад провёл при дворе эфталитов как заложник, гарант того, что дань (по Иешуа Стилиту – тридцать мулов, гружённых серебром) будет уплачена.2

Перозу удалось собрать дань, и Кавад вернулся на родину. Однако мысли о поражении не покидали персидского царя до тех пор, пока его терпение не лопнуло. В 484 году он собрал ещё большую армию и вновь вторгся в земли эфталитов.

И вновь Пероз был обманут. Прокопий пишет, что эфталиты вырыли ров и замаскировали его камышом, присыпанным землёй, и когда они отступили за ров, чтобы упорядочить войска, по словам ат-Табари, царь эфталитов наколол на острие копья договор о ненападении, подписанный Перозом. Ринувшиеся в битву персы упали в ров вместе с конями и копьями, сам Пероз погиб, «и вся персидская армия вместе с ним». Это было сокрушительное поражение, возможно, худшее в истории Сасанидской Персии. Эфталиты, до той поры остававшиеся на восточном берегу Амударьи, вторглись в Хорасан (персидскую провинцию на западном берегу), и персы были вынуждены подчиниться и уплатить им дань. Тело Пероза, задавленное массой людей и коней во рву, так и не было найдено.3

В персидской столице Ктесифоне Кавад, сын и наследник Пероза, был изгнан братом Пероза Балашем. Последовавшая короткая гражданская война осложнялась тем, что казна персидского государства пустовала. Балаш отправил послов в Константинополь с просьбой о помощи, но помощь не прибыла. Будучи не в состоянии сражаться на несколько фронтов, он сделал уступку Армении, подписав договор, признающий её независимость.[56]

Это ещё более осложнило персам восстановление после неудачных войн с эфталитами. Кавад I исповедовал не зороастрийское учение, а еретический культ, главой которого являлся пророк

Тем временем Кавад, как и Аэций до него, воспользовался преимуществом связей, возникших, пока он был заложником, и отправился к эфталитам. Он потратил несколько лет на то, чтобы уговорить царя эфталитов оказать помощь, но в 488 году наконец смог занять персидский трон.4


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Персия и эфталиты


Маздак. Зороастризм, как и христианство, основывался на том, что добро в конце концов восторжествует – христианский спаситель вернётся на Землю для того, чтобы уничтожить зло и восстановить порядок, а зороастрийский бог Ахурамазда уничтожит своего противника Аримана, обновит землю и воскресит мёртвых, чтобы они могли в радости ходить по ней.5

Однако Маздак, как и христианские гностики, учил, что высшей силой во Вселенной обладает отстранённое божество, не принимающее прямого участия в жизни людей, а за контроль над миром сражаются два меньших, но равных между собой божественных начала, доброе и злое. Люди должны стремиться к добру и отвергать зло, предпочитая свет, а не тьму. Разные гностические религии предлагали разные способы поддержания праведного пути. Маздак верил, что главный и наиболее верный способ следования свету – уравнение в правах всех мужчин и, до определённой степени, женщин. Он проповедовал, что люди должны делиться своим имуществом, не утаивая ничего друг от друга, чтобы соперничество было вытеснено равенством, а вражда – братской любовью. Маздакизм, в отличие от христианства, прямо позиционировал своей целью социальную справедливость.6

Кавад начал менять свою страну в соответствии с принципами маздакизма. Законы, которые он издал, сильно озадачили его современников, да и нам без дополнительной интерпретации трудно понять, что он имел в виду. Ат-Табари утверждает, будто Кавад планировал «забрать у богатых в пользу бедных и раздать малоимущим, отняв у зажиточных», в то время, как Прокопий пишет, будто Кавад желал, чтобы у персов были свободные отношения с женщинами. Маловероятно, чтобы Кавад собирался ввести в Персии примитивный коммунизм. Но весьма похоже, что он планировал уменьшить состояние многих персидских аристократов (это ослабило бы их власть и влияние, весьма кстати для Кавада), и устранить ряд ограничений, предписывавших женщинам выходить замуж только за мужчин своего класса и сидеть взаперти в гаремах аристократов.7

Конечно, аристократы были недовольны ограничением их власти, и социальные реформы Кавада окончились в 496 году, когда придворные аристократы свергли его и сделали новым царем его брата Замасба.

Замасб отказался убивать родственника, поэтому Кавад был сослан на юг Персии, в темницу, которую звали «крепостью Забвения». Прокопий пишет, что «она называлась так потому, что под страхом смерти запрещалось упоминать любого, кто находился в ней».8

Когда Замасб окончательно отменил реформы брата, Кавад томился в темнице уже около двух лет. Наконец ему удалось сбежать. Ат-Табари утверждает, что сестра Кавада выпросила свидание, переспав с надзирателем, завернула брата в ковёр и приказала вынести его. По словам Прокопия, с надзирателем переспала жена Кавада, получив возможность встретиться, обменялась с мужем одеждой, и он бежал в женском платье.9

В любом случае Кавад добрался до страны эфталитов, где вновь попросил о помощи в возвращении трона. Правитель эфталитов не только согласился, но и отдал Каваду в жёны свою дочь для закрепления договора. Кавад отправился обратно в Ктесифон во главе армии эфталитов. Персидские солдаты бежали, когда увидели противника, Кавад ворвался во дворец, ослепил брата раскалённой железной иглой и посадил в темницу.

Второй срок его правления длился более тридцати лет, но Кавад более не заигрывал с идеями социальной справедливости. Он мог править только с поддержкой аристократов и их войск, и это ограничивало его власть. Однако он мог сражаться с римлянами Восточной империи, и в 502 году объявил войну императору Анастасию.

Зенон Исавр скончался, не оставив сына, в 491 году. Через месяц после его смерти вдова его вышла замуж за Анастасия – незначительного, но благочестивого придворного, ставшего новым императором восточных римлян. Он был незначителен и в мирное, и в военное время, и наиболее заметной его чертой были неодинаковые глаза – один чёрный, второй синий, за что Анастасий получил прозвище «Двуглазый».10

Его попытки отразить нападение Кавада были неловки и тщетны. Персы ограбили римскую часть Армении и осадили пограничный город Амиду. Осада продолжалась восемьдесят дней, в то время как арабские союзники Кавада под предводительством Намана из Аль-Хираха отправились дальше на юг и разграбили территорию вокруг Харрана и Эдессы. Наконец персы захватили Амиду Прокопий утверждает, что они ворвались, когда у монахов, охранявших одну из башен, был религиозный праздник. Монахи слишком много съели и выпили, и в итоге заснули. Попав в город, персы перерезали население – если верить Иешуа Стилиту, восемьдесят тысяч человек; хронист также добавляет, что тела складывали в две больших кучи за городом, чтобы запах разложения не задушил персидских захватчиков.11

За захватом Амиды могло последовать много персидских триумфов, если бы Каваду не пришлось разбираться с очередным вторжением эфталитов. Союз, подкреплённый браком, не стал гарантом постоянного мира с бывшими врагами. Каваду пришлось сражаться на два фронта, и хотя персидская армия продолжала разорять земли у границы восточных римлян, к 506 году обе империи были готовы заключить перемирие.

Война была окончена. Обе стороны добились немногого, но римляне все же потеряли больше, чем достигли. Перемирие дало шанс Амиде вернуться во владения римлян, но персы продолжали контролировать завоёванный город. До того, как начались мирные переговоры, они взяли под контроль узкий путь через горы Кавказа, издавна известный как «Каспийские Врата». Тот, кто владел этими вратами, мог открывать или закрывать путь на юг для вторжений с севера.12

Персидское вторжение было только одной из бед Анастасия. Новые народы появлялись на западной границе его империи и создавали бесконечные проблемы.

Изначальная угроза проистекала от славян, племён, продвигавшихся на юг и запад к восточной римской границе. Славяне прибыли с севера, из-за Дуная, но они не были «германцами» – так римляне называли всех, пришельцев с севера. Хотя этот термин и был неточным, германские племена все же говорили на языках, имевших общий источник, который лингвисты реконструировали как «протогерманский» – гипотетический язык предков. Это обстоятельство указывает на общее происхождение, слишком давнее, чтобы быть определённым с точностью, однако более чем вероятно, что германские народы произошли от североевропейских. Славянские же племена пришли из дальних восточных областей между реками Днепр и Висла, и принадлежали к другой языковой семье.[57]

Не всегда легко определить с точностью, какие племена из описываемых историками принадлежали к той или иной языковой группе, однако и Иордан, и Прокопий описывают народы, которые могли быть славянами, спустившимися с Карпат, к северу от Дуная. Они осели в долине реки Дунай и угрожали напасть на старые римские провинции Фракию и Иллирик.[58]

Анастасий справился с проблемой, выселив исавров, которые так часто восставали, с их исторической родины и переместив их во Фракию. Этим он добился сразу двух эффектов – ослабил их чувство национальной обособленности и создал барьер, защищавший его от славян. Чтобы выжить в новой стране, исавры должны были отбивать нападения славян.

К вторжению славян присоединилась другая напасть – булгары. Они происходили из Центральной Азии, из той же области, что и гунны, и ими управляли ханы. Основная масса булгарских племён, ещё не объединившихся в какое-либо подобие государства, пока находилась к востоку от славян, но шла за ними к западу. В «Хронике Временных Лет» сказано, что они следовали за славянами на их территорию и там нападали на них. Они пересекли Дунай в 499 году, сражались и грабили, а затем вернулись за реку, «гордясь нанесённым ущербом, увенчанные славой победы над римской армией». В 502 году они вторглись вновь, грабя и убивая.13

Восточное Римское государство уменьшалось не быстро и не сразу но понемногу и постепенно. Персы отхватили кусок у восточной границы. На западе вторжения булгар и славян во Фракию стали более частыми, поэтому в 512 году Анастасий решил построить против них стену.

Строительство стены против варваров было старым и традиционным решением. Адрианов вал в Британии был лишь одним из многих, призванных защитить государство от вторжения. Однако строительство вала также являлось признаком поражения. Этот шаг разделял землю на цивилизованную и нецивилизованную, римскую и варварскую, контролируемую и бесконтрольную, и стена Анастасия, Долгий Вал, отделила от империи Фракию. В длину он был пятьдесят миль, и находился в тридцати милях к западу от столицы. Историк VI века Эвагрий писал: «Он простирается от одного берега к другому, как пролив, превращая город (Константинополь) в остров вместо полуострова».14

Долгий Вал спас Константинополь, но временно уменьшил римские владения к западу от Малой Азии до столицы и окружающих её земель. Несмотря на сохранившуюся угрозу персидского вторжения, это переориентировало всю империю на восток. С того момента, когда Италия оказалась в руках Теодориха и его остготов, остатки Западной империи канули в небытие без возможности восстановления, а враждебность между епископами Рима и Константинополя все возрастала – и Восточная Римская империя начала трансформироваться в нечто совершенно новое: в Византию, империю, бывшую менее римской, чем восточной, менее латинской, чем греческой, и значительно менее кафолической в глазах епископа Римского.[59]

По иронии судьбы, хотя Анастасий и построил стену для защиты от варваров снаружи, внутри страны варвары набирали силу.

Со времён Константина традиционный римский спорт, гладиаторские сражения, все более сменялся гонками колесниц, которые не так тесно ассоциировались с поклонением римским богам. В крупнейших городах Восточной империи гонки колесниц доминировали в сфере развлечений. Как в наше время «Формула-1» или хоккей, это был общеизвестный феномен, часть жизни даже тех горожан, которые в нём напрямую не участвовали. В таком городе, как Константинополь, все знали, как зовут лучших колесничих, все хоть немного интересовались результатами очередной гонки, и большая часть горожан ассоциировала себя, хоть и весьма условно, с какой-либо из команд.

Эти команды не группировались вокруг определенных возниц или их коней. Разные группы и отдельные лица в городе спонсировали гонки, платили за коней и снаряжение, и каждый из этих спонсоров использовал в качестве символа цвет – красный, белый, синий, зелёный. Например, под синим стягом могли участвовать в состязаниях несколько разных возниц, и зрители становились болельщиками не какого-либо конкретного человека, а синей команды. Синие имели одну группу поклонников, Белые – другую, и, так же как и в современном мире, эти поклонники (в основном молодые люди) были фанатичны в своей преданности их цвету.15

Они также ненавидели друг друга, чему исследователи позднейшего времени пытались найти рациональное объяснение. Возможно, Красные были аристократами, а Белые – торговцами, быть может, Зелёные исповедовали халкидонское христианство, а Синие предпочитали монофизитскую ересь. Увы, эти объяснения не выдерживают критики. Ненависть поклонников гонок была иррациональной, как и ненависть футбольных фанатов, готовых избить фаната команды-соперника до потери чувств.

К тому времени, как Анастасий скончался от старости в 518 году, спортивные фанаты разделились на две противоборствующие фракции – Синие, поглотившие Красных, и Зелёные, покорившие Белых. Их жестокость росла, они использовали любые поводы, чтобы убивать поклонников команды-соперника. Три тысячи Синих были убиты в Константинополе в мятеже 501 года, случившемся после объявления результатов гонки колесниц, и мятежи в 507 и 515 были почти настолько же кровавыми.16

Анастасий не оставил сына, но у него были племянники, мечтавшие заполучить власть. Однако вместо них императорская гвардия выбрала правителя из своих рядов, семидесятилетнего Юстина, который стал новым императором.

Юстин обладал опытом и поддержкой Синих, а также племянника Юстиниана, который в свои тридцать с небольшим лет уже продемонстрировал недюжинные способности на военном поприще. В 521 году Юстин назначил племянника на должность консула – наивысшую в официальной иерархии Константинополя после императора, и Юстиниан начал принимать всё большее и большее участие в управлении империей.

Он был талантливым правителем и опытным полководцем. Однако он также был ярым поклонником Синих и не предпринимал ничего, чтобы унять беспорядки в городе. Стычки становились всё более жестокими. По словам Прокопия, «они ночью в открытую носили оружие, а днём прикрывали короткие обоюдоострые мечи на бёдрах плащами. По ночам собирались в шайки и грабили знатных людей на форуме или в узких переулках». Жители Константинополя перестали носить золотые пояса и украшения, так как это практически неизбежно делало их жертвами ограбления поклонниками Зелёных или Синих. На закате они торопились по домам, чтобы не оказаться на улицах после захода солнца. Такое положение продолжалось в течение следующих пятнадцати лет, прежде чем вылиться в очередной конфликт.17


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 22

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава двадцать третья

Ожидания

Между 471 и 527 годами Северная В эй расширяется к югу, Когуре продолжает завоевания, а Сияла постепенно приобретает самосознание


Северная Вэй была сильна и воинственна, а Лю Сун на юге угасала. Несмотря на такое нарушение баланса, они заключили временное перемирие. Они провели больше времени в сражениях за границы, чем в попытках узнать, как можно укрепить собственные державы, и оба правителя были вынуждены обратить внимание на домашние проблемы, которыми ранее пренебрегали. Император Северной Вэй, Вэй Сяо-вэнь, сказал: «Наши предки-правители тяжело трудились, чтобы удержаться у власти – но установление внутреннего порядка оказалось для них слишком сложной задачей».1

Вэй Сяо-вэнь был праправнуком даосского императора Вэй Тай-У, скончавшегося всего за двадцать лет до коронации Сяо-Вэня – странность, которую объясняет тот факт, что все потомки Тай-У становились отцами в возрасте тринадцати-четырнадцати лет. Сам Вэй Сяо-вэнь был коронован в 471 году – четырёхлетним. Изначально им руководила бабушка, она же регентша, вдовствующая императрица Фэн, находившаяся у власти исключительно из-за того, что ей удалось нарушить традиции Северной Вэй. Древний обычай кочевого клана Тоба, не таких уж дальних предков семьи Вэй, предписывал казнить женщин, родивших сыновей вождю, чтобы они не могли повлиять на политику при дворе. Фэн, будучи китаянкой по крови, смогла обойти этот обычай, после чего применила всю свою энергию и находчивость, чтобы добиться наивысшей власти – тем самым доказав, что в кровавой традиции был смысл.

Когда внук вырос, они сумели договориться, создав союз, превративший их в соправителей. Вместе они принялись превращать двор Северной Вэй в нечто, всё более близкое к китайскому наследию императрицы Фэн и всё дальше уходящее от традиций кочевников сянбэй, создавших страну Китайские чиновники заняли высокие посты в правительстве, всем запретили носить традиционную одежду кочевников. Соправители даже объявили вне закона любое использование языка сянбэй, постановив, что можно говорить только на китайском, и заставили знатные семьи принять китайские фамилии вместо старых клановых имён.2

Даосизм оставался важной частью религии в северных областях Китая. По сути, та более мистическая форма даосизма, которую исповедовал прапрадед Вэй Сяо-Вэня, сосредотачивалась на изготовлении эликсиров (у Вэй Сяо-Вэня был придворный алхимик, много лет пытавшийся изготовить для него эликсир бессмертия) и была основой, на которой начали развиваться фармацевтика и химия средневекового Китая.3

Однако конфуцианство и буддизм давали трону Северной Вэй значительно более удобные способы удержать власть. Столетиями конфуцианство поддерживало в Китае модель государственной иерархии, обеспечивая картину мира, в которой тщательно упорядоченное правительство являлось важной частью упорядоченной и высокоморальной Вселенной.

Буддизм предлагал нечто совершенно иное: образец для государей.

В северном Китае практиковали буддизм Махаяны, который признавал существование многих божеств, обладавших той или иной властью. Эти божества не составляли пантеон, скорее, они все являлись Буддой в разных ипостасях – бодхисатвами. Просветлённые, достигшие нирваны и «освобождения из цикла перерождения и страдания», они избрали возвращение в мир, чтобы оставаться здесь до тех пор, пока все не будут спасены.4

Эти идеи были далеки от буддизма Тхеравады, распространенного в Индии и южной части Азии, в фокусе которого находилась индивидуальность. Вместо простого почитания тех, кто выбирал для себя отшельничество, буддизм Махаяны прославлял тех верующих, которые, приобретя больший опыт и поднявшись выше, трудились на благо менее сильных. Бодхисатвы были прообразами благих властителей, и буддизм Северной Вэй снабдил императора силой идеологии, санкцией цельной доктрины для того, чтобы подкрепить его намерение распространить мудрую и доброжелательную власть над народом. Вэй Сяо-вэнь и его бабушка строили великолепные буддийские храмы, обеспечивали их землёй и деньгами и подчеркивали свою склонность к религии тем, что заказывали огромные буддийские скульптуры, которые вырубались прямо в отвесных утесах вблизи от столицы Северной Вэй, города Пинчэн.5

Под их покровительством тысячи буддийских монахов прибыли с юга и запада в Северную Вэй, и буддийские монастыри начали появляться по всей стране. Один из наиболее известных, Ша-олинь на священной горе Соншан, был основан индийским монахом Бато. По условиям договора монахи были обязаны молиться за императора и за мир для всего народа Вэй. В систему молитв и медитаций входили определённые физические упражнения, служащие для концентрации разума. Согласно легенде, военачальники Северной Вэй, посетившие монастырь, увидев монахов, занимавшихся своими упражнениями, признали пользу этих движений для воинов и переняли их. Эти движения стали источником боевого искусства кун-фу.6

В 490 году вдовствующая императрица скончалась, оставив Вэй Сяо-Вэня в возрасте двадцати трёх лет единственным правителем. Он соблюдал три полных года траура, что по традиции полагалось для оплакивания матери, а не бабушки (для этого отводилось двадцать семь дней).7


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Восток в эпоху короля Чансухо


Когда период траура окончился, император созвал предводителей кланов Северной Вэй, ставших придворными аристократами с китайскими именами, и отправился вместе с ними, по его словам, на рекогносцировку в Южный Китай. Но вместо этого он привел их руинам Лояна, старой столицы Цзинь, которую в 311 году силой и измором заставили сдаться. Он сказал: «Пинчэн – это место, откуда можно вести войну, но цивилизованно править оттуда не получится». Лоян, находившийся пятью сотнями миль южнее, был основным пунктом его плана по превращению Северной Вэй в могущзественную китайскую державу Он собирался восстановить Лоян, переместить туда правительство из старой столицы в Пинчэне, и также вырубить здесь две огромные статуи Будды на утесах у реки, протекавшей через Лоян, чтобы божественные глаза продолжали следить и за новой столицей.8

Строительство заняло девять лет, и Вэй Сяо-вэнь не дожил до его окончания. Он скончался от болезни в 499 году в возрасте тридцати двух лет; наследником стал его шестнадцатилетний сын Вэй Сян-У. Отстроенный город, со стенами толщиной в восемьдесят футов и пятью сотнями буддийских монастырей внутри, в годы наивысшего расцвета стал местом жительства более полумиллиона человек. В городе разговаривали только на китайском языке, в богатой городской библиотеке была собрана китайская классическая литература для обучения будущих чиновников Северной Вэй. Бывшие варвары приближались к тому, чтобы затмить славу Цзинь.9

Тем временем на востоке небольшое корейское королевство Пэкче, обеспокоенное тем, что к северу от него наращивало силы Когу-рё, отправило ко двору Северной Вэй просьбу о защите и союзе.10

За великим королём Когурё Квангэтхо Расширителем последовал его сын Чансухо, правивший семьдесят девять лет и заработавший прозвище «Долгожитель». В течение десятилетий Чансухо постепенно превращал Когурё из набора завоёванных территорий в единое государство.

Пробыв на престоле двадцать лет, он перенес свою столицу на другое место. Его отец правил из древней столицы Кванмисон на реке Ялуцзян. Это было хорошо защищённое место для постройки крепости, но с расширением территории Когурё на юг полуострова оно оказалось расположено слишком далеко на севере, чтобы быть центром владений. Чансухо решил править из Пхеньяна, расположенного дальше на юге, в долине реки Тэдонган.

Это предполагало повышенный интерес к югу – и тревожило южные королевства Пэкче и Силлу. Их правители понимали, что ждать помощи можно только от Северной Вэй – Лю Сун более не была настолько могущественной, чтобы повлиять на соотношение сил.11

На подмогу Пэкче были направлены войска Северной Вэй, и Силла[60] объединилась с соседом. Однако даже этой тройной защиты оказалось недостаточно. В 475 году Чансухо, король Когурё, отправил свои войска против столицы Пэкче. Он захватил короля Пэкче в бою и обезглавил его, а оставшиеся члены правительства были вынуждены бежать на юг, в город Онджин.

Пэкче было практически уничтожено этой войной, а Когурё расширило свои границы, покрыв территории на севере и даже на западе.

Однако королевство Силла, несмотря на разорение соседа и союзника, уцелело – отчасти из-за того, что Когурё расценивало Пэкче как главную угрозу, а Силла была на втором месте. Силла отставала от двух остальных государств. В 500 году, когда к власти в Силле пришёл Чиджын, здесь были слабо развиты ремесла, практически отсутствовала торговля с другими странами, а система управления была рудиментарной. Чувство единства народа еще настолько не сформировалось, что у страны даже не было единого общепринятого названия.

Чиджын стал искрой, пробудившей Силлу, заставившей ее осознать себя как единый народ. Правитель Силлы впервые взял китайский титул ван (правитель, князь) вместо традиционного титула марипкан (высокородный вождь). Он объявил вне закона некоторые древние и неприятные традиции Силлы – такие, как обычай хоронить рабов вместе с хозяином. Он пригласил китайских специалистов, чтобы обучить народ Силлы пахать на волах (раньше они этого не делали) и строить подземные ледники для сохранения пищи в жаркие летние месяцы.12

Как и правитель Северной Вэй, монарх Силлы видел в китайских методах управления, в технологиях, даже в одежде и именах ключ к процветанию. С помощью китайских традиций он превратил Силлу в настоящую нацию. Его мифологизированная роль «отца Силлы» нашла отражение в легендах, типа той, которая объясняет, почему Чиджыну было сложно найти жену: ведь его половой орган был семнадцать дюймов в длину!13

Наследник Чиджына, король Попхын, пришёл к власти в 514 году. Под его управлением Силла стала централизованным государством со своим сводом законов, изданным в 520 году, и государственной религией. Кроме того, именно во время правления Поп-хына в Силлу пришёл буддизм.

Пэкче и Когурё стали буддийскими государствами на сто лет раньше, но Силла в 527 году всё ещё оставалась необращённой. В тот год в столицу прибыл индийский монах Адо – как раз вовремя, чтобы помочь королю Силлы решить раздражающую дилемму. Согласно записям хроники «Хэдон косын чон» правитель Лю Сун (из Южного Китая) прислал в дар королю Силлы благовония – но ни сам король, ни его придворные не знали, что это такое и как расценивать подарок. Адо, присутствовавший при дворе, объяснил, что благовония надлежит сжигать, после чего китайский посол поклонился ему и сказал: «Значит, монахи всё-таки не чужды этой стране».

Если верить летописи, сразу после этого Попхын издал указ о разрешении пропаганды буддизма. Вскоре Попхын продвинулся дальше и объявил буддизм государственной религией. Хроника с неожиданной честностью рисует нам варварский двор, осознавший свое бескультурье и спасённый от унижения перед более цивилизованным китайским послом.14

Чтобы избежать дальнейших унижений, оставалось одно – стать совершеннее китайцев. Вскоре народ Силлы разработал собственную версию прошлого – да, буддизм пришёл в Силлу поздно, но король Попхын провозгласил, будто королевские строители, копая землю для сооружения нового фундамента, нашли буддийские ступы давних времён, более того, «основания колонн, каменные ниши и ступени» остатки древнего буддийского монастыря. Он изменил историю Силлы, представив, что буддизм был известен здесь в течение веков, даже больше, чем у соседних государств. Подкрепляемая мифическим прошлым, Силла была готова соперничать с Когурё за власть над полуостровом.15


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 23

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава двадцать четвертая

Возмущение

Между 479 и 534 годами Лю Сун погибает на юге, а Северная Вэй раскалывается


Пока страны к северу и западу перенимали китайские традиции, государство Лю Сун распадалось. Незначительного императора Сун Сяо-У, забывшего принципы конфуцианства ради удовольствия и праздности, сменил Сун Мин, которого прозвали «Свинья». Через семь лет его сменил Сун Ху-Фэй – невоспитанный подросток, правивший три года, пока его шалости (типа рисования мишени на животе дремлющего чиновника и стрельбы в нее тупыми стрелами) не стали невыносимыми. Придворные убили его и избрали правителем его тринадцатилетнего брата Сун Шуна.1

Через два года, в 479 году некий недовольный аристократ силой захватил трон и назвал себя Ци Гао-Ди, первым императором новой династии. Династия Лю Сун закончилась, началась династия Южной Ци.

Однако династия Южной Ци оказалась всего лишь семьёй, хватавшейся за любую возможность удержаться у власти. Ци Гао-Ди был уже немолод, когда захватывал трон, и скончался после трёх лет правления, передав власть своему сыну Ци У-Ди. У-ди удерживал власть десять лет, но после его смерти ее мог перехватить любой из его родичей. Наконец в 494 году брат У-ди захватил власть под именем Ци Мин-ди. Он правил не более четырёх лет, после чего скончался (или, как писал более поздний историк, «был вынужден упустить скипетр, который добыл убийствами и кровопролитием»).2

Его сын и наследник Ци Хэ-ди получил прозвище «владыка-идиот» из-за своего несомненного слабоумия – на похоронах отца он смеялся до упаду увидев лысого человека. Однако ему хватило ума обложить народ высокими налогами, чтобы собрать деньги на строительство роскошного дворца. Налоги были настолько высокими, что на дорогах часто можно было видеть нищих бродяг, оплакивающих потерю своего состояния.

Наконец Ци Хэ-ди переступил черту, отравив придворного, которого подозревал в заговоре. Этот чиновник был братом генерала Сяо Ян я, которому была всецело предана армия. Услышав об убийстве, Сяо Янь поднял своих людей на открытое восстание и объявил дополнительный набор в войско. Он отправился к столице Южной Ци, Нанкину (иначе – Цзянькан) и обложил её осадой на два месяца. Под конец осады голодающие жители города, из которых около восьмидесяти тысяч погибло, взяли штурмом дворец и убили Хэ-ди. Они сохранили его голову, залив воском, чтобы показать генералу, когда тот войдёт в город.3

Династия Южной Ци продержалась с 479 до 501 года, едва протянув одно поколение. Сяо Янь, ставший самым могущественным человеком в стране, больше года раздумывал, прежде чем занять трон; он именовался первым министром и направил свою энергию на поддержание претензий на престол шестнадцатилетнего брата Хэ-ди. Южно-китайская держава нуждалась в наследном правителе. В отличие от Рима, в Китае полководец никогда не мог просто силой захватить власть. Он должен был вписаться в династическую систему, обеспечивавшую участникам законность в силу их принадлежности к правящей семье – даже если власть уже была захвачена.

Не прошло и года после смерти «владыки-идиота», как военачальник убедил подростка-императора официально передать власть ему. Нам неизвестно, какое он применил давление, но юноша, несомненно, думал, что церемония передачи власти премьер-министру спасёт ему жизнь. Он ошибался. Когда убийцы пришли уничтожить его, то позволили ему напиться до потери чувств, прежде чем задушить. Юноша нравился им, и они хотели, чтобы его смерть была легкой.4

Сяо Янь занял трон в 502 году под тронным именем Лян У-ди, как первый правитель новой династии. Эта новая династия, Южная Лян, продержалась немногим более пятидесяти лет, сорок семь из которых пришлись на правление самого У-ди.

Однако за этой семьей все-таки осталось наименование «династии». Лян У-ди сделал своих потомков наследниками династического достояния имперского Китая. Силой своей личности он дал югу временную опору. Он провёл большую часть жизни на троне, стараясь перестроить государственную бюрократию, построил пять конфуцианских школ для обучения молодых чиновников, объявил, что все наследники престола также должны воспитываться в рамках конфуцианской этики, и даже учредил для крестьян и бедняков систему, с помощью которой они могли анонимно пожаловаться на притеснения богатых, не боясь расплаты. Кроме того, он отразил нападение Северной Вэй и укрепил охрану границы.

У-ди был буддистом, и за годы правления его преданность вере росла. Он поощрял приезд монахов из Индии, чтобы те могли проповедовать в столице, построил храмы (к концу его правления в Южной Лян было почти тринадцать тысяч храмов), приказал составить первую китайскую Трипитаку – собрание буддийских текстов. Он делал всё, что мог, чтобы буддийский запрет на убийства реально соблюдался, даже предписал, чтобы в жертвоприношениях, которые требовались по правилам даосизма или конфуцианства, использовали овощи и пирожки в форме животных вместо традиционных жертв.5

Он очень старался подтвердить свою претензию на власть, проявляя добродетель. Как правитель Юга этим он присоединился к монархической традиции, берущей начало в глубине тысячелетий: добродетельные императоры были благословлены небом, и божественное одобрение давало им мандат. Со времён правления самого первого императора в долине Хуанхэ историки и философы рассуждали о том, что власть императора проистекает из его добродетели. Конфуций так объяснял, почему императоры получают небесный мандат: «Они не пренебрегают ритуалами, замечают ошибки, делают человечность своим законом, а смирение – своей практикой. Любой, не подчиняющийся этим принципам, смещается с должности».6 Династия могла потерять право на власть, если становилась жестокой и продажной. Новая династия Лян У-ди заработала небесный мандат благодаря добродетели.

В случае У-ди эта стратегия не была лишена подводных камней. Разрабатывая свою добродетель, он всё сильнее убеждался, что буддизм требует от него отречься от стремления к земным благам. В 527 году У-ди снял мантию, надел рясу монаха и ушёл в монастырь, следуя его правилам и учениям и, по словам историков, обретя в нём большее счастье, чем когда-либо во дворце.7

Министры умоляли его вернуться на трон. Вероятно, при своей отставке он не озаботился назначением наследника, и министры испытывали трудности с управлением страной без права издавать указы. Глава монастыря увидел хорошую возможность и отказался отпускать правителя, пока министры не заплатят крупный выкуп. Получив деньги, он изгнал У-ди из монастыря, и тот нехотя вернулся к своим обязанностям.


На севере Вэй Сюань-У правил государством из новой столицы в Лояне. Его вторжение на юг провалилось из-за умело организованного сопротивления У-ди, и хотя он совершил ещё несколько нападений, лет через пять он понял, что война с Южной Лян не принесёт прибыли. Вместо этого он сосредоточился на миссии своего отца по превращению северной державы в полностью китайское государство.

Однако усилия по совмещению двух миров Северной Вэй, динамичного мира воинов-кочевников и упорядоченного мира оседлых земледельцев, начали приносить горькие плоды.

В старой системе кочевых кланов вожди племён обладали более или менее равной властью, и даже тот из них, кто ухитрялся объединить усилия всех племён ради достижения какой-то цели, имел ненамного больше полномочий. Остатки этой системы беспокоили Вэй Сюань-У. Он был окружён местными «аристократами», потомками племенных вождей, которые полагали себя вправе хозяйничать в своих уделах, собирая налоги с крестьян (налоги, которые следовало отдавать в государственную казну) и вербуя войска из населения своих земель (войска, которые должны были поддерживать интересы правящей семьи). Эти землевладельцы существовали на тонкой границе между двумя позициями – могущественного феодала, лояльного престолу, и мелкого независимого правителя; неудивительно, что они проявляли склонность к неповиновению.8

Для того, чтобы обуздать их, Вэй Сюань-У продолжал попытки своего отца перестроить страну. Согласно новым законам, земля Северной Вэй принадлежала не родам или знатным лицам, но правительству. Правительство могло отдать землю любому человеку, который будет обрабатывать её, поддерживать этим свою семью и платить налоги в государственную казну. После его смерти правительство имело право переписать землю на кого-либо ещё.

Эта система, называвшаяся «цзюньтянь», или «система равных полей», использовалась предыдущими китайскими династиями на юге, но к ней никогда не прибегали на севере. Она не позволяла знати захватывать большие территории и передавать их сыновьям, создавая независимые наследные княжества в пределах Северной Вэй. Однако эта система столкнулась с неодобрением бывших вождей племён, обнаруживших, что их власть оказалась в опасности.

Кроме того, эта система лишала вождей права набирать личные дружины. В старой системе они обеспечивали престол солдатами, верными в первую очередь тем, кто владел их домами, и только во вторую очередь – правителю. В новой системе солдатам, как и остальным гражданам, давались поля, на которых они работали в обмен на несколько месяцев службы в армии в год. Это разорвало их связь с местной знатью и упрочило связь с верховным правителем.9

Смена традиций нелегко далась верхушке общества. Ведь и аристократы тоже желали стать настоящими китайцами, поэтому, даже возмущаясь умалением своей власти, были вынуждены защищать свою новую личность, отгораживаясь от варварского прошлого.


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Передел Северной Вэй


За время правления Вэй Сюань-У и его наследника это отгораживание приняло форму презрения к солдатам, расквартированным на северной границе. На Северную Вэй постоянно нападали кочевые народы, не создавшие своей государственности и скитавшиеся по северным равнинам. Многие годы часть стратегии Северной Вэй состояла в том, чтобы ассимилировать этих кочевников и включать в состав гарнизонов вдоль северной границы – то есть угроза снималась за счет того, что часть врагов оказывалась внутри территории страны, более того, в рядах ее армии.10

Это привело к тому, что пограничье было населено по большей части варварами, и северные гарнизоны оставались значительно ближе к кочевым корням, чем придворная знать. Перемещение столицы на юг в Лоян ещё сильнее увеличило расстояние между северными воинами и аристократами. Назначение на северную границу, бывшее ранее честью, стало наказанием. Знать подозревала, что лояльность северных гарнизонов невелика, и в любом незначительном движении была готова увидеть предательство и бунт. В 519 году один из придворных предложил запретить военным занимать государственные должности – в этом отразилось растущее презрение верхушки к наполовину варварской армии, то самое презрение, которое на другом конце мира помешало великим римским полководцам Алариху и Стилихону прийти к власти.11

Когда распространились слухи об этом предложении, войска в Лояне взбунтовались. Вэй Сюань-У скончался в 515 году, оставив в качестве регента при своем юном сыне Вэй Сяо-мине императрицу-вдову; она успокоила мятежников, сообщив, что постановление никогда не будет принято. Однако вражда между двором и границей стала явной. В 523 году гарнизоны вдоль северной границы начали бунтовать.

Борьба Вэй с собственными пограничниками продолжалось несколько лет. Императрица-вдова, будучи обязанной править в Лояне, заработала прозвище «Невнимательная императрица» из-за своей привычки игнорировать всё, что происходило за пределами города, и восстания на севере не были исключением. Она ничего не делала для прекращения глубокой вражды, разрывавшей страну, кроме отправки войск под командованием генерала Эрч-жу Жуна, занимавшего пост, аналогичный римскому «магистру армии». К 528 году она отдала своему любовнику большую часть власти при дворе, отказавшись передать её молодому императору Вэй Сяо-мину.

Вэй Сяо-мин, которому исполнилось восемнадцать лет, был достаточно взрослым, чтобы проявить себя. Он отправил Эрчжу Жуну письмо с просьбой вернуться с северной границы и свергнуть императрицу и её любовника, полководец отправился на юг, чтобы ответить на просьбу императора, но прежде, чем он успел достичь Лояна, мамаша отравила сына.

На роль нового императора императрица и её любовник назначили двухлетнего ребёнка. В ответ на это Эрчжу Жуй со своей армией объявил полноправным императором своего двоюродного брата Вэй Сяо-мина и короновал его в своем походном лагере. Прибыв в Лоян, Эрчжу Жуй разграбил город, захватил императрицу и утопил её вместе с малышом-императором в реке Хуанхэ. Затем он созвал две тысячи её чиновников и сторонников в свою штаб-квартиру и приказал убить их. Это событие вошло в историю как Хэйинская резня.12

Беспокоясь по поводу амбиций Эрчжу Жуна (позиция номинального главы государства в подчинении у амбициозного воина всегда была опасной как на Западе, так и на Востоке), новый император Вэй Сяо-чжуан согласился жениться на его дочери. В теории это означало, что внук полководца становился наследником, и должно было помешать генералу занять престол. Однако недоверие родственниками крепло. В 530 году, когда полководец прибыл ко двору в Лояне, чтобы встретить рождение внука, Вэй Сяо-чжуан приказал убить его.

Это положило начало жестокой гражданской войне: родственники и войска Эрчжу Жуна – на одной стороне, император с армией Лояна – на другой. В 531 году племянник военачальника, Эрчжу Чжао, победил императора в битве при Лояне и взял его в плен. Он ворвался в город с армией, ограбил город, убил младенца-сына Вэй Сяо-чжуана, а затем приказал задушить императора.[61]

К 534 году гражданская война между кланами покойного императора, покойного военачальника и претендентами на трон с обеих сторон разделила империю Вэй на два отдельных царства – Западную Вэй и Восточную Вэй. Лоян, центр конфликта, стал городом-призраком, разграбленным и практически полностью заброшенным. Сильнейшие военачальники с каждой стороны водрузили марионеток на троны, и два новых царства настроились друг против друга.13

Конфуцианский порядок и буддийская добровольная отставка остались в прошлом. Стараясь сделать свое владение более китайским, император Вэй Сяо-вэнь запустил цепочку событий, которая его разрушила.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 24

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава двадцать пятая

Выборные короли

Между 481 и 531 Хлодвиг становится первым королем всех франков, в Британии Амвросий Аврелиан одерживает победу над саксами, остготы избирают нового короля


После разгромного поражения Аттилы салические франки отступили на свои территории к западу от Рейна. Битва с гуннами ослабила их, но теперь они восстанавливали силы.

Полулегендарный Меровей умер, вероятно, около 457 года, и его позицию предводителя салических франков унаследовал его сын Хильдерик. Однако, хотя Хильдерик провозгласил, что принимает титул «короля франков», и переместил двор в северный город Камбрэ, он был лишь одним вождём из многих. Остальные племена франков сохраняли свою независимость, даже признавая длинноволосых салиев предводителями союза. На большой территории существовали и менее значительные правители франков, и римские правители. После того, как римляне отказались от полного контроля над Галлией, римские военачальники-ренегаты установили собственные владения в землях к северу от Луары.

Хильдерик был вынужден сражаться против этих королей-соперников, против Одоакра в Италии, против алеманнов с востока и против саксонских пиратов, поднимавшихся вверх по Луаре. К моменту смерти в 481 году он был всего лишь одним из вождей, несмотря на титул.1

Однако ему наследовал пятнадцатилетний сын Хлодвиг. К двадцати годам Хлодвиг напал на соседствующее римское владение, победил его и присвоил его землю. Это было серьезным началом. За следующие десять лет он отобрал земли у соседей – тюрингов, бургундов и алеманнов, и успехи Хлодвига обеспечивали ему всё большую власть над остальными вождями франков.2


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Хлодвиг I и его соседи


Он заключал и брачные союзы, женившись на дочери короля бургундов Клотильде. Она была христианкой, и франкский историк Григорий Турский сообщает, что она начала приобщать к христианству мужа. Клотильда говорила так: «Боги, которым ты поклоняешься, не несут добра. Они не смогли помочь даже себе, а о помощи другим и речи нет. Что Марс и Меркурий когда-либо сделали для кого-либо?»

Это был деловой аргумент, и в 496 году Хлодвиг понял, что с политической точки зрения будет выгодно согласиться с женой. Согласно рассказу Григория, на поле боя, проигрывая в сражении против алеманнов, Хлодвиг обратил взор к небу и сказал: «Иисусе Христе, если ты даруешь мне победу над врагами, я уверую в тебя. Я обращался к своим богам, но вижу, что они не собираются мне помогать». Алеманны тут же дрогнули и сдались. Хлодвиг вернулся домой христианином и вместе с Клотильдой призвал епископа Реймского для крещения.3

Для Григория Хлодвиг являлся франкским Константином. Действительно, Хлодвиг следовал по пути, проложенному Константином. Как и готы Алариха, франки были конфедерацией, а не народом, держась вместе благодаря обычаям, географии и по необходимости. Они прожили в римских владениях уже сто лет, и принятые ими обычаи – поклонение Марсу и другим римским богам, организация армии по римскому образцу, – были самой крепкой связью, державшей их вместе.

Однако империя на западе рушилась, и «римские» связи рушилась вместе с ней. Как и Константин, Хлодвиг увидел необходимость создания новой связи, которая удерживала бы его людей вместе и позволяла ему ими править. Христианство могло послужить новой связью для франкского народа.

Григорий настаивает на искренности Хлодвига. Он пишет: «Как новый Константин, он вступил в купель крещения, будучи готов смыть язвы старой проказы и очиститься текущей водой от грязных пятен, которые так долго носил», после чего добавляет без тени иронии: «Более трёх тысяч его воинов были крещены в то же время». Массовое обращение армии было политической подоплекой обращения Хлодвига. Христианская королевская семья и обращенная в христианство армия могли стать ядром, привлекающим новообращённые племена франков.4

Выгоды от обращения не заставили себя долго ждать. К 507 году Хлодвиг, крещёный по ортодоксальному обычаю, был уже достаточно уверен в себе, чтобы напасть на ариан-вестготов в Испании. Своим священникам он сказал так: «Мне тяжело смотреть на этих ариан, занявших часть Галлии. Давайте нападём на них с божьей помощью. Когда мы их победим, то захватим их территорию».

С войсками своего тестя, короля Бургундии, Хлодвиг отправился к Луаре и вестготской границе. Армии встретились у города Вуйе на вестготской территории к юго-западу от Луары. Вестготский король Аларих II был убит в сражении, и армия вестготов была разбита. Франки прошли на юг, ворвались в Тулузу, и остатки вестготского двора бежали в Испанию с пятилетним сыном Алариха, Амаларихом.5

Это заставило итальянских остготов вступить в войну. Женой Алариха II была дочь Теодориха Великого, поэтому юный Ама-ларих, который мог стать новым королём вестготов, принадлежал также к остготской королевской семье. На юге армии остготов прибыли к реке Роне. В 508 году и заставили Хлодвига отступить из Септимании (одной из областей Галлии) на побережье. Однако эта победа серьезных последствий не имела. Она помешала Хлодвигу укрепиться на средиземноморском побережье, но Тулуза оставалась в руках франков, и Септимания осталась единственным владением вестготов во всей Галлии. Почти все вестготы были оттеснены в Испанию, где им пришлось восстанавливать свое раздробленное королевство.6

Возвращаясь из победоносного похода с обозом сокровищ, взятых в Тулузе, Хлодвиг остановился в Туре поблагодарить бога за победу. Там ему вручили ожидавшее его из Константинополя письмо. Восточный римский император хотел дать Хлодвигу, христианскому монарху, почётный титул, который отметил бы его роль светоча среди варваров запада.

Хлодвиг неправильно понял послание. Он провозгласил себя Августом, консулом Запада, и надел пурпурную тунику и диадему. Этого император явно не имел в виду – однако он не возразил. Хлодвиг был далеко, его сила сдерживала в Италии Теодориха Великого, который представлял значительно большую угрозу, и не было никакого вреда от того, чтобы позволить местному царьку носить пурпурную мантию в маленьком грязном городишке Камбрэ.

Хлодвиг не остался в Камбрэ. Став Августом, победоносным христианским и римским властителем, он нуждался в новой столице. Он организовал ее в старом римском городе на Сене, Лютеции Паризиев, и начал укреплять её стены, а также издал свод законов для своей земли на латинском языке, Pactus legis Salica. Законы отличались новизной: в частности, они запрещали древний германский обычай кровной мести, заменив ее штрафами за убийства.7

Кроме того, он убил одного за другим франкских вождей, которые могли соперничать с ним за власть. С 509 года и до смерти Хлодвиг правил из новой столицы, Парижа, как первый христианский владыка, первый король-законодатель франков и первый король всех франков. Его потомки, взявшие имя легендарного воина Меровея, занимали трон на протяжении двух следующих веков как Меровинги – первая королевская династия франков.

На другом берегу пролива другой король с римским прошлым старался спасти то, что осталось от его родины. Его звали Амвросий Аврелиан, и его происхождение было темным и едва ли королевским. В 485 году, когда Хлодвиг начинал свое десятилетие завоеваний, Амвросий Аврелиан повёл вождей Британии на великую битву против саксонских захватчиков.

Более тридцати лет бритты отбивали вторжения. Бои с англами и саксами стали образом жизни для двух поколений. С тех пор, как в 455 году Вортигерну удалось убить одного из первых саксонских вождей, он пятнадцать лет, до самой смерти, стоял во главе сил сопротивления, но враг всё ещё был близок.

Более поздние британские историки приписывали Вортигерну все виды преступлений, от убийства полноправного короля всей Британии и узурпации трона (несмотря на то, что в V веке и. э. не существовало ничего подобного «королю всей Британии»), до приглашения саксов и передачи им страны ради возможности спать с саксонскими женщинами. Проведя всю жизнь в войне с захватчиками, Вортигерн не смог их изгнать, и горькая память о его поражении сохранилась надолго.8

После смерти Вортигерна пост главного бриттского военного вождя занял Амвросий. Прошлое Амвросия неизвестно. Тильда, автор старейшей из сохранившихся историй, называет его «знатным римлянином», чьи родители «носили пурпур» и были убиты захватчиками, Уильям Мальмсберийский – «единственным уцелевшим римлянином», а Беда таинственно добавляет, что его родители «носили известное царственное имя». Он также зовёт Амвросия viro modesto, человеком скрытным и немногословным.9

Как все это понимать, неизвестно, однако можно сделать вывод, что Амвросий, скорее всего, был сыном одного из последних римских офицеров, оставшихся в Британии, возможно, даже потомком одного из военачальников, провозглашавших себя императорами в последние дни Западной империи. Не похваляясь своим родом, он унаследовал традиции римской армии и вновь собрал под своим управлением мелких бриттских вождей.

Его первые набеги на саксов были не более успешными, чем походы Вортигерна. Он был разгромлен в 473 году, а в 477 году его дело снова понесло значительный урон, когда новые отряды саксов высадились на южном побережье возле британской крепости Андерида (Андеритум). Ими командовал вождь по имени Элли (Aelle). Он провозгласил южные территории, примыкающие к побережью, своим владением, королевством южных саксов (позже название сократилось, став Сассексом). Это был один из первых саксов, заявивших претензии на власть в Британии. Со своего плацдарма саксы продвигались вглубь территории.10

Однако в 485 году британцы нанесли ответный удар. На Бадонском холме (возможно, это Солсбери-Хилл в юго-восточной Англии, хотя точное положение неизвестно) британцы под водительством Амвросия Аврелиана нанесли саксам колоссальный ущерб, одержав победу. Истории, касающиеся битвы при Бадонском холме, разнообразны, запутаны и пестрят позднейшими вставками. В них часто встречаются известные имена. Брат Амвросия, Утер

Пендрагон, якобы сражался вместе с ним, Горлуа, герцог Корнуолла, вёл один из флангов, а первым помощником Амвросия был воин по имени Артур. Сам Вортигерн (каким-то образом оказавшийся живым) присоединился к саксам, чтобы сражаться против своих. Истории противоречат друг другу, и даже дата события окончательно не ясна, несомненной остаётся лишь победа Британии.

Тысячи саксов были убиты или изгнаны из Британии в Галлию и другие области континента. Вокруг имени самого Амвросия, последнего римлянина, последнего защитника цивилизации перед лицом неостановимого разрушения и смерти, выросло множество легенд.11

Победа у Бадонского холма все же не остановила вторжения саксов. «Англо-Саксонская хроника» описывает ряд сражений между бриттами и оставшимися саксами. В 491 году предводитель южных саксов Элли укрепил контроль над своей территорией, захватив Андериду, крепость, призванную охранять южный берег, и перебив всех её жителей. Как сказано в хронике, «там не осталось ни одного бритта».[62]12

Тем не менее битва при Бадонском холме на некоторое время прекратила приток новых войск на остров. На время, как написал ирландский фольклорист Дэйти О’Хогэйн, «размывание исконного племени британцев прекратилось».13

Однако «исконные британцы» были слабы, и их держала вместе только необходимость сражаться с захватчиками. Не существовало ни бриттского королевства, ни верховного короля Британии, ни общей религии, ни идеи народного единства. В начале VI века быть британцем значило не быть саксом, и независимые короли и вожди ревниво оберегали свою власть вне зависимости от того, кто ей угрожал. В 511 году, через двадцать шесть лет после спасения Британии, Амвросий Аврелиан погиб в стычке с другим бриттским королем, прежним союзником. Это случилось при Камлание, близ юго-западного побережья – и меч, убивший спасителя Британии, был бриттским, а не саксонским.14

Амвросий обрёл бессмертие под именем «Артура, короля бриттов», как человек, сражавшийся за цивилизацию и порядок в мире, где ничего этого не было, всегда находившийся под угрозой нападения других военачальников, погибший из-за предательства, от руки того, кому ранее доверял. Полное скорби изложение истории об Артуре валлийским бардом Талиесином, английским историком Гальфридом Монмутским, французским поэтом и крестоносцем Робером де Вороном и, наконец, Томасом Мэллори является взглядом в прошлое, когда правление короля оканчивалось его смертью. В тёмном мире Британии, как и в большинстве германских племён, включая саксов, король не наследовал власть. Право повелевать он заслуживал, успешно командуя соплеменниками в битвах, власть ему давали люди, следовавшие за ним потому, что он её заслуживал. Когда он умирал, власть умирала с ним, и его последователи собирались вместе, чтобы избрать следующего короля.15

Для римлян (как и для персов) статус царя и правителя был несколько иным. По мнению римлян, правитель лишь воплощал бессмертный и неизменный принцип, переживавший любого, кто обретал власть – идею римского государства. Властитель мог передать право представлять эту идею своему сыну (тем самым появлялась возможность наследной власти), и его смерть не уничтожала эту идею.

Однако в Британии, когда король умирал, его королевство погибало вместе с ним. Следующий владелец короны воссоздавал его заново. Эту точку зрения разделяли многие германские народы, и именно поэтому Теодорих Великий связал понятия римского гражданства и лояльности к нему лично. Как только он завоевал Италию, то стал единым целым с Италией.

Сейчас неизвестно, влияла ли римская идея государства на ход мыслей Амвросия Аврелиана, этого британского «джентльмена» с неопределённым происхождением, в предках которого мог быть римский император. Однако Гальфрид Монмутский, оглядываясь из совершенно другой Британии шестью столетиями позже, воспроизводит (возможно, без всякого умысла) момент, когда смерть короля действительно значила смерть его королевства. Артур был смертельно ранен на поле боя в Камлание, но не умер. Он передал корону двоюродному брату и позволил отвезти себя на остров Авалон для исцеления. Его королевство выжило потому, что выжил он сам, даже находясь в отдалении и будучи таинственно отделённым от своего народа. Артур стал идеей британского государства в то время, когда король и королевство были одним целым. Он оказался вечен, как и сама идея государства.


В том же 511 году, когда состоялась битва при Камлание, скончался Хлодвиг, король франков.

Он пробыл единоличным властителем франкского государства всего два года и не назначил наследника короны, а оставил королевство для совместного правления четырём сыновьям – Хильдеберту, Хлодомиру, Хлотарю и Теудрику (не путать с Теодорихом Великим из Италии. Это имя имело разные вариации у германских народов).

Хлодвиг сражался за то, чтобы добиться звания «короля всех франков», но его королевство населяли воинственные люди, всё ещё помнящие старый германский идеал – и знающие, что они должны сами избрать своего короля. Эти люди были бы возмущены попыткой оставить королевство одному наследнику, не проверенному в битвах. Поэтому Хлодвиг отдал бразды правления страной своему роду – а это было несколько иное дело, значительно более подходящее франкам, привыкшим признавать превосходство салийского клана над остальными.

Каждый из четырёх сыновей избрал себе стольный город. Старший сын, Теудрик, отправился в Реймс, Хлодомир занял Орлеан, Хильдеберт остался в Париже, а младший, Хлотарь, перебрался в Суассон. В 524 году это государственное устройство дало первую трещину. Когда Хлодомир был убит в походе против бургундов, его младший брат Хлотарь направил двух оставшихся братьев в Орлеан, чтобы убить сыновей покойного брата прежде, чем им достанется отцовская порция власти. Четыре короля стали тремя.

Старая германская родовая система была чревата распрями, но она же препятствовала некомпетентным правителям занять трон. В 531 году молодой вестготский король Амаларих, который повзрослел, но не смог проявить талант военачальника, был убит собственными людьми. Вместо него они избрали нового короля по имени Теудис, не принадлежавшего к королевскому роду. Он был даже не вестготом, а уроженцем Италии, остготским военным чиновником, несколькими годами ранее посланным в Испанию Теодорихом Великим для управления двором, пока Амаларих был ещё слишком юн.

Однако его происхождение значило меньше, чем его сила, и он стал новым королём вестготов. С этого момента наследственность практически не играла роли в избрании вестготских королей. Народ вернулся к старому германскому методу выбора правителя.16


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 25

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава двадцать шестая

Вторжение и извержение

Между 497 и 535 годами эфталиты создают свое государство на севере Индии, а извержение вулкана Кракатау сотрясает мир


Будхагупта, император Гуптов, умер в 497 году после тридцати лет правления. Достоверно неизвестно, кто унаследовал престол, но наиболее вероятно, что империю, заметно уменьшившуюся после периода процветания под властью его двоюродного прапрадеда Чандрагупты II, взял под контроль брат императора Нарасимха. Народы, платившие дань, отдалились, местные царьки объявили о своей независимости, а небольшой приток эфталитов на север Индии превратился в настоящее наводнение.

Один эфталитский воин выделялся из безликой орды. Вскоре после 500 года вождь Торамана с боем проник в Северную Индию, а затем, покоряя одного мелкого царя за другим, к 510 году прошёл с боями по империи вплоть до города Эран на южной границе Гуптов.

Правитель этой области, Бханугупта, сам был царского рода. Вместе со своим военачальником Гопараджей он воздвиг крепкую защиту против эфталитов, но она оказалась бесполезной. Гопараджа был убит в сражении, а Бханугупта просто исчез из исторических записей. Судьба Нарасимхи остаётся неизвестной. Торамана провозгласил Эран своим городом, а себя – царём, и власть Гуптов сохранилась только в своей колыбели, восточных областях.1

Изначальная территория Тораманы находилась к западу от Инда, в землях, которые он удерживал, даже продвинувшись на юг через горы. Это создало империю, преодолевшую физический барьер между Индией и Центральной Азией – растянувшуюся от восточной границы Персии на юг через горы. Торамана основал столицу в городе Сакала, и город быстро стал метрополией, «центром торговли». В «Вопросах царя Милинды» сказано, что в городе

«…изобилуют парки, сады, рощи, пруды и бассейны, это рай с реками, горами и лесами. Мудрые архитекторы построили его, а жители не знают притеснений, так как все их враги и соперники были побеждены. Укрепления ее могучи, со многими и разнообразными крепкими башнями и стенами, с превосходными воротами и арочными проходами, с королевской цитаделью в центре, окружённой белыми стенами и глубоким рвом. Удобно расположены её улицы, площади, перекрёстки и рынки… город настолько полон денег, золота и серебра, меди и камня, что представляет собой настоящий рудник ослепительных драгоценностей. Его склады полны ценностей, товаров, зерна, провизии и напитков, сиропов и сладостей».2

Великолепием и богатством своим, говорится в заключение рассказа, город Тораманы был подобен городу богов.

Несмотря на всё это, империя Тораманы обладала рядом свойств государства кочевников. По словам историка Чарльза Элиота, эфталиты «захватили широкие дороги, на которых собирали дань, не вводя какую-либо конституцию и не устанавливая границ».3 Как и Гупты, эфталиты не предпринимали попыток ввести какие-либо законы или жёсткие административные структуры в своих областях. Китайский посол, посетивший двор Тораманы, отметил, что «сорок стран платили дань царю эфталитов», но плата товарами и деньгами являлась единственным средством контроля за населением.

Построив свою великую столицу, Торамана удовольствовался достигнутым. Однако, когда где-то между 515 и 520 годами он скончался, и власть унаследовал его сын, принц Михиракула, природа империи изменилась.

Михиракула продолжал хранить верность своему кочевому происхождению; он был грубым, жестоким и особенно враждебным по отношению к буддийской вере новых подданных. Несколькими десятилетиями ранее эфталиты приняли манихейство либо несторианское христианство, дошедшее до них с востока через Персию.

Возможно, именно из-за нестабильности своих границ Михиракула решил силой ввести новую веру и избавиться от буддизма.[63]

Индуизм не вызывал у Михиракулы такого недоверия. Индийский историк Калхана, писавший шестью столетиями позже, утверждает, что враждебность Михиракулы к буддистам позволила индуистским брахманам набрать силу в его империи. Они принимали от правителя дары в виде участков земли, что делало их более могущественными, чем крестьяне-буддисты. Впрочем, скорее всего, правитель расценивал буддизм как угрозу своей власти просто из-за того, что это была религия династии Гуптов.4

Императора Будхагупту, в имени которого упоминался сам Будда, сменили равные по преданности императоры-буддисты – сначала брат Нарасимха, после него сын и внук Нарасимхи, но каждый из них обладал всё меньшей частью империи. К тому времени, как Михиракула унаследовал трон отца, владения Гуптов уменьшились до области Магадхи в долине Ганга. Несмотря на это, Гуп-ты оставались наиболее могущественным противником на индийской границе, и Михиракула поставил перед собой цель уничтожить их религию.5

Около 518 года на север Индии из Китая прибыла миссия в поисках буддийских письмён ради их сохранения. В соответствии с их собственными записями, им удалось вывезти из Индии целых 170 томов. Они также побывали у Михиракулы, и он их не впечатлил. Как сказано в их записях, «сей царь был злым и мстительным, и он творил самые варварские жестокости». Хоть индийцы, которыми он повелевал, были по большей части индуистами (из касты брахманов), они ценили буддистское учение – до тех пор, пока Михиракула, придя к власти, не начал разрушать буддийские храмы и монастыри, уничтожать книги.6

Вместо того, чтобы укрепить свою державу, Михиракула её ослабил. К Гуптам, всё ещё старавшимся изгнать эфталитов, присоединились местные правители, недовольные самодурством Михиракулы. В 528 году правитель Малвы, провинции, ранее принадлежавшей Гуптам, но добившейся независимости, а потом попавшей под контроль вождя эфталитов, разбил Михиракулу в крупном сражении и смог изгнать врага обратно в северные области Пенджаба. Михиракула прожил ещё пятнадцать лет, управляя уменьшившимся государством, и больше не смог вернуться в северные индийские области, которыми ранее владел.

Гупты не смогли заполнить образовавшуюся пустоту на вершине власти. Монастыри и города были разрушены в войнах с эфталитами, торговые пути уничтожены. В последующие годы северная Индия вернулась в состояние раздробленности, наполнившись мелкими государствами независимых владык, племенами, прибывшими из Центральной Азии и не имеющими никакой государственности, и мелкими общинами земледельцев и пастухов, спустившихся с гор и осевших на равнинах. Эти мелкие владения и племена при необходимости объединялись для отражения попыток эфталитов вернуться, но эти спорадические усилия не привели к появлению сильных правителей.6

В центральной и южной Индии продолжало править множество царей. Сведений о них (из надписей и монет) сохранилось весьма немного, в основном имена и даты правления. Индийские государства не стремились к мировому господству, как страны Запада, и их учёные и историки не пытались связать события воедино, в обобщенную и значительную схему. Между тем наука в целом не была заброшена. Несмотря на хаос, царивший на Севере, астроном Ариабхата, живший во владениях Гуптов, к 499 году подсчитал значение числа «го» и точную длительность солнечного года, а также предположил, что Земля может являться сферой и двигаться вокруг Солнца, вращаясь вокруг своей оси. Но это утверждение, касающееся устройства мира, было всего лишь наблюдением, а не попыткой придать значение политическим событиям.

Индийские государства на юго-восточном побережье вели торговлю, отправляя корабли через Индийский океан к расположенным на востоке островам – большой Суматре и меньшей Яве. Об этих странах известно немногое, кроме факта их торговли с Индией. На юге Суматры только начало развиваться государство Кантоли (оно заметно разовьётся позже, в следующем столетии), а на севере Явы страной Таруманагара правил царь Кандраварман. Между островами находилась гора Кракатау, вулкан, скрывавший пар и лаву под ледяной шапкой на вершине.

В 535 году Кракатау взорвался.[64] Взрыв так разбросал фрагменты горы, что их находили и за семь миль от вулкана. Тысячи тонн пепла и превратившейся в пар солёной воды поднялись в воздух, образовав столб около тридцати миль в высоту. Земля вокруг вулкана просела, образовав котёл с морской водой диаметром тридцать миль. По-видимому, Суматра и Ява были тогда единым островом. Индонезийская хроника «Книга Древних царей» описывает приливную волну, обрушившуюся на них: «Жителей и все их имущество смыло, а когда вода утихла, гора и её окрестности стали морем, а остров оказался разделён на две части»?

«Книга Древних царей» – не самый достоверный источник, так как основана на более поздних записях и может отражать более поздние извержения. Однако катастрофу 535 года описывают не только индонезийские записи. Извержение Кракатау произвело значительно более заметный эффект. В Китае, где был слышен шум от извержения, в «Истории Южных династий» сказано, что «жёлтая пыль сыпалась, как снег». По словам Прокопия, в 536 году по всей Византии «солнце светило неярко, как луна, весь год, как будто во время затмения, гаж как его лучи были мутными». Михаил Сириец отмечает, что «солнце было затемнено, и это продолжалась полтора года. Каждый день солнце светило около четырёх часов, и свет был слабым… Фрукты не созревали, а вино было на вкус как кислый виноград». Пепел от взрыва рассеялся по небу, затуманив свет солнца. В Антарктиде и Гренландии начались кислотные снегопады, которые продолжались четыре года.9


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Индия и её юго-восточные торговые маршруты


Двумя годами позже, в начале осени 538 года, римский сенатор Кассиодор, служивший при остготском дворе в Равенне, жаловался в письме одному из своих чиновников:

«Солнце, первая из звёзд, потеряло свой желанный свет и стало голубоватым. Мы поражаемся, не видя наших теней днём, чувствуя, как могучий жар солнца ослабевает, и этот феномен, сопровождающийся частичным затмением, продолжается уже больше года. Луна тоже, даже в полнолуние, лишена своего природного величия. Поэтому год проходит странно. У нас была зима без бурь, весна без оттепелей и лето без жары. Как мы можем ожидать урожая, если месяцы, когда злаки должны набирать силу, были холодными? Кажется, что все времена года смешались воедино, и фрукты, которые должны были завязаться под нежными дождями, невозможно рассмотреть с земли. Яблоки только начинают твердеть, когда уже должны быть спелыми, а виноград остаётся кислым».10

Проблемы с урожаем были не только на востоке. Кольца на стволах ископаемых деревьев в современной Чили, в Калифорнии и в Сибири показывают «поразительное замедление летнего роста» с 535 до 540 года. Это объясняется холодным и тёмным летом в эти годы. Затмение солнца порождало чуму и голод в средневековом мире.11

А на востоке цивилизации на островах Суматра и Ява были уничтожены. В Таруманагаре погиб король Кандраварман. Его наследник Сурьяварман переместил столицу на восток, дальше от места катастрофы, однако государству был нанесён смертельный удар. Некогда процветавшая культура лежала в руинах. Остались лишь немногочисленные записи и фундаменты храмов индуистских богов и Будды.12


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 26

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава двадцать седьмая

Американский континент

Примерно между 500 и 600 годами города Месоамерики процветают, пока не наступает засуха и голод


Пепел вулкана Кракатау, поднятый ветрами высоко в небо, окружал планету на протяжении пяти лет. На другой стороне мира лето было холодным и серым.1 Засуха атаковала леса и поля Америки, и убивающая урожаи сухость тридцать лет чередовалась с жестокими потопами, вызванными неестественно частым возникновением Эль-Ниньо.[65]


Пока великие урбанистические цивилизации Рима, Египта и Востока рождались и приходили в упадок, люди, живущие в Центральной Америке, создали собственные сложные цивилизации. В отличие от римлян, египтян и китайцев, они не записывали истории своих правителей. Археологи могут проследить за взлетами и падениями городов, возникновением торговых путей и обменом товарами, но у историков слишком мало сырья для обработки. Есть статуи и барельефы без подписей, имеются даты и списки правителей, но нет данных об их деяниях.

Тем не менее, мы можем очертить контуры истории, зарождавшейся в шестом столетии. На полуострове, выступающем из Центральноамериканского перешейка в Мексиканский залив, происходило знакомое нам явление: группа племён, близких по языку и культуре, основывала города, образующие вокруг себя национальные сообщества, и стала достаточно заметной, чтобы дать ей имя – майя. На юго-западе от майя, на плодородных землях долины Оаксака, другие небольшие племенные территории были объединены (в основном силой) под предводительством сильнейшего среди них города, в настоящее время именуемого Монте-Альбан[66]. Это позволяет нам расценивать их как единый народ сапотеков. Столицей их стал Монте-Альбан – город, простирающийся на пятнадцать квадратных миль по горам и долинам, с населением более двадцати тысяч человек.2

И майя, и сапотеки записывали свою историю. Их записи кратки и загадочны, но сама их природа позволяет нам взглянуть на совершенно иной мир, отличный от стран за океанами. Развитие письма на востоке и в Египте было обусловлено развитием экономики, необходимостью следить за товарами и оплатой. Для майя и сапотеков письмо играло совершенно другую роль – оно помогало им отслеживать ход времени.3

Подсчёт времени был непростым делом. Оба народа пользовались священным календарем, в котором придавалось большое значение дням рождения и благоприятным датам; нам этот календарь кажется замысловатым почти до полной бесполезности. В его основе лежало число двадцать, а не десять (так называемая двадцатеричная система счисления вместо десятеричной), и счет велся по сериям из двадцати дней с разными названиями. Каждый день в течение центральноамериканского «года» повторялся тринадцать раз, сопровождаясь номером от 1 до 13. Таким образом, 5-й Цветок и 5-й Олень были разными днями, так же как 5-й Цветок и 12-й Цветок. Это давало в общей сложности 260 дней, после чего последовательность названий и номеров повторялась. Если первым днём цикла был 1-й Цветок, то день 1-й Цветок не повторялся до 261 дня.

Цикл из 260 дней был священным кругом, но он не совпадал с обходом Земли вокруг Солнца. Соответственно, он шёл параллельно с 365-дневным календарём, начинаясь заново за 100 дней до конца года. Таким образом, любая дата составлялась из элементов обоих календарей. Одна и та же комбинация дат обоих «календарных кругов» повторялась лишь через 52x365 = 18 980 дней, и каждый из этих дней имел свое значение.4

Скудные записи майя и сапотеков совмещают с этой сеткой даты каждого рождения и смерти, каждой женитьбы и завоевания, прихода к власти каждого правителя. На ходе времени и связи каждого дня с его сакральным значением было сосредоточено внимание истории обоих государств. Время было первенцем творения, оно появилось «до пробуждения мира»5, так что каждый акт созидания, каждый бог и каждый человек при появлении в мире сразу занимали своё место в календаре.

Третье могучее государство на перешейке воспринимало течение времени слегка иначе. Это государство раскинулось вокруг города Теотиуакан[67], который в 500 году н. э. являлся шестым по величине городом мира, с населением порядка 125 000 человек, говоривших на разных языках. Многие из них ранее работали на близлежащих полях и были силой переселены в город – в соответствии с намерением правителей Теотиуакана предотвратить превращение близлежащих деревень в города, которые могли бы стать их соперниками. Таким образом, империя Теотиуакана была сконцентрирована в городских стенах, как глазунья на сковородке – всё население в центре, а по краям почти пусто. Плотность населения государства была наибольшей среди всех центральноамериканских городов (рекорд, который не был побит вплоть до XV столетия), так же, как и количество памятников его правителям.6


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Города Месоамерики


Итак, храня свою индивидуальность в пределах городских стен, город встроил наблюдение за ходом времени в свои стены и улицы. Мало что сохранилось от теотиуаканской генеалогии и календаря, но сам город был матрицей, где священное время обрело земное существование. Город был ориентирован с востока на запад, с западным горизонтом – местом, где солнце садится – на вершине компаса. Его карта была сформирована не течением рек или рельефом местности, а восходами и закатами, фазами Луны и размещением звёзд. Крупнейшее в городе строение, пирамида Солнца, была обращена к западу, и через весь город был прорыт канал, отводивший воду в направлении с востока на запад. Главная улица города, Дорога Мёртвых, пересекала Теотиуакан с севера на юг, и на её северном конце стояла пирамида Луны. На южном конце Дороги Мёртвых стояла пирамида Пернатого Змея, построенная в честь бога-защитника человечества.7

Подробно об этом боге и о поклонении ему мы знаем только из письменных источников, созданных по прошествии сотен лет, и неизвестно, какие из этих обычаев существовали еще в шестом столетии. Позже он стал известен как Кецалькоатль, и его величайшим деянием было возвращение жизни людям после того, как всё человечество было уничтожено в битве богов. Кецалькоатль спустился в Землю Мёртвых, которой правил Властелин Костей Миктланте-кутли, и получил кости мужчины и женщины. После этого он взрезал свой пенис, пролил кровь на кости и вернул их к жизни.

В религии Теотиуакана смерть не была концом. Напротив, она была началом. Кровопролитие порождало жизнь. Люди Теотиуакана, так же, как майя и сапотеки, верили в силу под названием тоналли – сияние или животворный жар. По словам учёного-теолога Ричарда Хейли, тоналли – это «звено крови, соединяющее поколения», оно «сходит к человеку в момент его рождения, связывая новорождённого с предками». В ответ люди приносят кровь в дар небу, чтобы завершить цикл.8


В провинциях старой Римской империи крепнущее христианское мироощущение противопоставляло жизнь смерти – однако в Центральной Америке жизнь и смерть сосуществовали в согласии. Сам Властелин Костей был источником не только смерти, но и жизни, и Земля Мёртвых была не только потусторонним миром, но также местом, существовавшим наряду с Землёй.9

Поэтому неудивительно, что пирамида Пернатого Змея, где располагался храм бога-защитника, была построена на крови. Её углы были братскими могилами, где покоились более двухсот жертв, уложенных группами, которые олицетворяли важные даты. Пирамида Пернатого Змея олицетворяла начало времени, начало жизни. Она также служила символом Земли Мёртвых, места, где начиналась жизнь.

Циклы календаря означали, что каждый новый местный владыка правил, продолжая дело своего предшественника из предыдущего цикла. Каждый этап его правления – рождение, женитьба, коронация, завоевания, смерть – занимал определённое место в тщательно продуманном календаре. Однако места уже были заняты. В день своей коронации новый правитель мог взглянуть на записанную хронологию и увидеть, что в тот же день одного из предыдущих циклов какой-либо властитель родился или скончался. Каждый из 18 930 дней цикла совмещал события настоящего и прошлого.10

Таким образом, прошлое было и настоящим; правители Центральной Америки сохраняли свою власть, связывая себя с легендарным рождением их мира. Барельефы и рисунки намекают нам на сложные кровавые ритуалы, соблюдаемые правителями, отражающие кровопролитие, вернувшее человечеству жизнь. Правитель, резавший себя на вершине пирамиды, где находился посвященный богу храм, не просто копировал действия Кецалькоатля в далёком прошлом: он действовал вместе с Кецалькоатлем, как его представитель и, возможно, даже его воплощение.11

Провозглашение себя заместителем бога (или даже самим богом) – проверенный временем способ сохранения контроля над народом. Этот способ был эффективен, когда народ разделял такую же веру, как делали это жители стран Центральной Америки практически без исключений. Пока власть была у богов, она оставалась и у властителя.

К несчастью для правителей середины VI века, боги, которых они нарекли своими друзьями, были богами стихий. Кецалько-атль повелевал ветром, бог-покровитель Теотиуакана Тлалок был богом дождя. Чередующиеся смертоносные засухи и бури, начавшиеся в 530-х годах, могли значить одно из двух – или боги злы на народ, или они попросту прекратили покровительствовать городу. В любом случае представители богов на Земле оказывались в неприятной ситуации.

Последствия ухудшения климата можно отследить по кладбищам Теотиуакана, где на скелетах начиная с 540-х годов появляются следы плохого питания. В то же время удвоился уровень смертности людей моложе 25 лет. И тогда, около 600 года (точную дату сложно вычислить) в Теотиуакане произошёл бунт. Роскошные храмы и королевские постройки вдоль Дороги Мёртвых были разрушены и сожжены. Лестницы, ведущие на вершины храмов, где жрецы и правители встречались с богами, были уничтожены, статуи разбиты, барельефы и узоры повреждены. На раскопках в комнатах и коридорах дворцов было найдено множество скелетов с раздробленными черепами и переломанными костями. Ярость разрушителей была направлена на правителей, знать и жрецов – элиту, которой не удалось сохранить город в безопасности.12

Засухи и наводнения повлияли на весь Центрально-Американский перешеек, но их влияние на столицу сапотеков Монте-Альбан отследить сложнее.

Сожжение ритуальных построек в Теотиуакане говорит о том, что люди, вынужденные переселиться в город, были недовольны гнетом и готовы поднять восстание, когда по ним ударил голод. Предводители сапотеков, как и Теотиуакана, не были мягкими правителями. Рельефы в руинах церемониальных зданий Монте-Альбана показывают правителей завоёванных племён, возможно, из дальних частей долины Оахака, которых ведут обнажёнными и искалеченными завоеватели-сапотеки.13 Тем не менее они не сконцентрировали население в пределах одного города, что сделало Теотиуакан уязвимым к голоду и болезням, когда источники пищи истощились. Народ сапотеков был распределён по гораздо большей площади, а потому голод и жалкое существование не вынуждали их восстать всех разом; те записи сапотеков, которые мы можем прочесть, не дают нам хроники упадка.

Тем не менее археология показывает, что между 550 и 650 годами местное население начало расходиться по окружающей местности. Деревни и поля в долине оставались занятыми; сапотеки не вымирали, а просто бежали из города, где жили и царствовали правители. Люди выжили, но царство погибло. Предводителям

Монте-Альбана не удалось убедить народ в том, что они избраны богами – так же, как и царям Теотиуакана.14

Ещё менее известно о том, что случилось с городами майя. В отличие от их соседей, города майя были независимы друг от друга. Яростно держась за свою автономию, они сражались за независимость так же рьяно, как заключали союзы. Сохранилось немного имён и деяний: царь Небесный Очевидец десять лет правил пятьюдесятью тысячами жителей Калакмуля; правитель Караколя, Властелин Воды, около 562 года победил своего соседа, правителя Тикаля, и принёс его в жертву богам. Руины свидетельствуют об умениях строителей майя. Канкуэн до сих пор выделяется колоссальным размером дворца, а в Чичен-Ице сохранился один из наиболее тщательно спланированных стадионов во всех городах майя, где игроки, представлявшие жизнь и смерть, сражались с целью попасть мячом в каменное кольцо. Эта игра представляла собой священный ритуал, суть которого остается нам непонятной (хотя изображенные на рельефах сцены обезглавливания игроков говорят о том, что пролитие крови играло в нем важную роль).

Однако большинство майянских надписей – замысловатые календари, генеалогии, хронологические перечни – после 534 года обрываются, и молчание длится почти сто лет. Заполнить этот пробел позволяют данные археологии: крепости на подходе к главным городам майя были сожжены, население сократилось, годовые древесные кольца говорят о долгих прохладных и влажных летних сезонах. Голод настиг и народ майя. Отсутствие официальных записей говорит само за себя: когда разразилась катастрофа, божественное покровительство покинуло правителей – и они лишились власти, потому что народ увидел их беспомощными перед лицом голода, засухи и наводнений.[68]


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 27

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава двадцать восьмая

Великое и святое величие

Между 510 и 529 годами арабский шейх переходит в иудаизм, а император Юстиниан женится на актрисе и заявляет, что говорит от имени бога


В Африке, на восток от Нила, войска Аксума планировали вторгнуться в Аравию. Их цель, аравийское королевство Химьяр, находилась по ту сторону Красного моря. Оно существовало в течение шести столетий, понемногу увеличиваясь, пока не распространилось, кроме своей собственной территории на юго-западе Аравии, на племена киндитов в Центральной Аравии.

Народы Химьяра и Аксума не особо отличались друг от друга, столетия миграции по узкому перешейку между Африкой и Аравией положили начало афро-арабским государствам по обеим сторонам моря. Однако Аксум уже двести лет исповедовал христианство, с тех пор, как его правитель Эзана ввёл эту религию, утвердив дружбу с Константином. С того же времени Аксум являлся союзником римлян.1

Большая часть Химьяра, напротив, следовала древним арабским обычаям – этим универсальным выражением можно обозначить массу разнообразных, зачастую противоречащих друг другу традиций. В 510 году быть арабом значило только жить на Аравийском полуострове, и даже это определение становилось неясным ближе к северу, где полуостров плавно перетекал в земли, контролируемые римлянами и персами. Города заполняли побережье и северные области, в то время как племена кочевников-бедуинов скитались по пустыне. Несмотря на то, что жители городов и бедуины произошли от одних предков, они жили в соперничестве за ресурсы и во взаимном презрении к чужому образу жизни.


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Арабские племена и царства


Ещё сильнее их разделяла религия. Несторианская форма христианства утвердилась местами в ряде северных арабских городов и даже среди некоторых северных кочевых племён. Гассаниды, изначально кочевники из Южной Аравии, в предидущем столетии отправились на север, осели к югу от Сирии, занялись земледелием и обратились в христианскую веру; в 502 году они согласились стать федератами Византии. Однако большинство арабов почитало традиционных богов, которым поклонялись у различных святилищ и о которых мы практически ничего не знаем. Величайшее из таких святилищ находилось в городе Мекка, на полпути между Химьяром и Средиземным морем. Святилище называлось Кааба, и в нём находился Чёрный Камень, священный кусок скалы (возможно, метеорит), размещенный с восточной стороны. Племена приходили из глубины страны, чтобы почтить святыню, и в радиусе двадцати миль вокруг была запрещена война.2

Со своего конца полуострова правитель Химьяра, Зу Нувас, видел две опасности, грозящие издали. На северо-востоке была Персия, которая вторгалась на Аравийский полуостров как минимум один раз; со времён походов Шапура II в 325 году лахмиды (арабские племена, жившие на южной стороне Евфрата) служили персидской рукой в Аравии, доминируя над располагавшимися рядом племенами с помощью персидских денег и оружия. На северо-западе – Византия, стремившаяся распространить своё влияние на Аравию с помощью двух союзников – правителей Ак-сума за Красным морем и гассанидов к югу от Сирии. Даже при поддержке киндитов будущее Зу Нуваса было неопределённым3. Поэтому он сделал неожиданный шаг – принял иудаизм и объявил Химьяр иудейским государством.[69]

Принятие иудаизма в качестве способа решения насущных проблем в Средние века было исключительной редкостью. Но Зу Нувасу уже приходилось отбиваться от повторяющихся набегов Калеба, правителя христианского Аксума, и он хотел дистанцироваться от христианских союзников Византии, сохранив при этом нормальные отношения с Персией, царь которой, Кавад I, благоволил к иудеям.

Как иудейский правитель, Зу Нувас имел право провозгласить аксумитских и византийских христиан врагами в своём государстве. Он начал арестовывать и казнить торговцев обеих национальностей, а потом и уроженцев Химьяра, считая, что они являются «пятой колонной». Христианство в его стране распространялось среди знати – тех, кто мог соперничать с ним за власть. Больше всего их жило в Наджране – городе-оазисе на пересечении караванных путей из Сирии и Персии. Между 518 и 520 годами Зу Нувас вырезал всех наджранских христиан. Но вместо спасения царства резня разрушила его.4

Новости о «чистках» достигли византийского императора в 521 году. Юстин тогда только что сделал своего племянника Юстиниана консулом, после чего им пришлось иметь дело с новой вспышкой враждебности Персии. Предшественник Юстина, император Анастасий, ежегодно платил дань Каваду I, и эта стратегия обеспечила ему ряд относительно мирных лет. Юстин решил прекратить выплаты, и в ответ Кавад послал армию лахмидских наёмников атаковать византийскую границу.

В начале 521 года Юстин отправил посла к лахмидскому вождю Мундиру, чтобы попробовать напрямую заключить мир с налётчиками, состоявшими на жаловании у Персии. Среди сопровождающих посла людей был сирийский священник по имени Симеон из Бет-Аршама. Симеон написал знакомому епископу письмо, в котором рассказал новость о резне. Византийский посол и Мундир вели переговоры в лахмидском военном лагере, когда часовой сообщил, что приближается ещё одна делегация. Это была делегация из Химьяра, несущая письмо Зу Нуваса Мундиру, где было написано, что христиане из Наджрана мертвы.

Согласно Симеону, в послании описывалось предательство и обман. Зу Нувас направил иудейских священников в христианские церкви Наджрана с вестью, что, если христиане сдадутся, он пощадит их и отправит за Красное море в Аксум к Калебу. Симеон пишет: «Он поклялся скрижалями Моисея, ковчегом и богом Авраама, Исаака и Израиля, что не причинит им вреда, если они мирно покинут город». Но когда христиане сдались, Зу Нувас приказал их уничтожить. Мужчин, женщин и детей обезглавливали, а их тела сжигались в огненной яме. Зу Нувас закончил письмо предложением заплатить Мундиру «вес 3000 динаров», если тот обратится в иудейскую веру, сформировав таким образом альянс аравийских иудеев, чтобы, объединившись против христиан, изгнать византийскую власть с полуострова.5

Риторика Симеона очень резка, другие его писания свидетельствуют об озлобленном складе ума, так что его мнения стоит воспринимать с оглядкой. Однако, по-видимому, он был не единственным, кто сообщил о резне. Когда новости достигли Константинополя, Юстин и Юстиниан отправили подкрепления армии Аксума, обеспечив её кораблями и бойцами, и уполномочили её положить конец королевству химьяритов.

Прокопий описывал поход так: Калеб, которого он звал греческим именем Геллесфей, со своим флотом пересёк Красное море. Узнав об этом, оставшиеся в Химьяре христиане нанесли на свои руки татуировки в виде крестов, чтобы нападающие аксумиты узнали их и не убивали. Калеб встретил Зу Нуваса в битве и победил его. Более поздние легенды утверждали, что Зу Нувас, узрев поражение своей армии от рук аксумцев, покончил с собой, направив лошадь в Красное море и утопившись там. Так был положен конец его царствованию – крещением без воскрешения.6

Калеб присоединил территорию Химьяра к своей, назначив наместником одного из своих приближенных-христиан. Ему не удалось долго сохранять контроль над землёй за Красным морем, но государства химьяритов больше не существовало.

Однако письмо Зу Нуваса породило слух, дошедший до наших дней. Химьяр издавна располагался на территории, некогда принадлежавшей сабейцам, чья царица отправилась на север, чтобы увидеть великого израильского царя Соломона в его столице Иерусалиме. Было сказано, что Зу Нувас поклялся христианам ковчегом Завета. Возможно, Ковчег Завета, утерянный много лет назад, был перемещён в Сабею потомками царицы, и клятва Зу Нуваса подразумевала, что у него действительно есть ковчег? А когда Калеб, ворвавшись после победы в город Химьяр, приступил к грабежу, он якобы нашёл ковчег и забрал его в Ак-сум. Считается, что он до сих пор покоится там, в церкви Девы Марии Сионской, в древней столице аксумитов.[70]

Стычки между армиями Византии и Персии продолжались, но некоторое время ни одна из противоборствующих империй не готова была объявить полномасштабную войну Кавад временно лишился арабских наёмников. После падения Химьяра киндиты, освобождённые от влияния своих юго-западных соседей, начали войну с лахмидами, так что на протяжении нескольких следующих лет вождь лахмидов Мундир занимался только защитой своего народа. Император Юстин страдал от старого боевого ранения, причинявшего ему постоянную боль, а консул Юстиниан был влюблён.

Он влюбился в актрису. Эта профессия в восточной части Римской империи давно совмещала выступления на сцене с обслуживанием мужчин-клиентов, готовых платить, за сценой. Избранницей Юстиниана стала Феодора, которой едва исполнилось двадцать лет, и она была вынуждена с детства обеспечивать себя в мире, где у женщины без защиты отца или братьев выбор занятий сводился к минимуму.

Жизнеописание Феодоры было изложено Прокопием, римским историком, давшим нам наиболее рассудительное и достоверное описание византийской военной истории в своей «Истории войн». Прокопий стоял на позициях сугубой мужественности: он восхищался силой и напором, порицал неуверенность и компромиссы, и считал, что настоящий император не должен подвергаться женскому влиянию. Его биография Юстиниана и Феодоры, «Тайная история», была написана после того, как Юстиниан взял Феодору в жёны, и стало ясно, что блестящий, находчивый Юстиниан во многом полагался на свою жену. Упоминание об этом факте пропитано желчью.

Несмотря на ехидный тон историка, не стоит считать, что Прокопий изложил факты неверно – прошлое Феодоры было хорошо известно современникам. Её отец был дрессировщиком медведей и зарабатывал на жизнь выступлениями, которые устраивала партия Зеленых в перерывах между гонками колесниц. Он скончался от болезни, оставив жену с тремя дочерьми, которым было не больше семи лет. Зеленые наняли другого дрессировщика, и мать, чтобы выжить, обратилась к покровительству партии Синих, предоставив им дочерей в качестве танцовщиц. Это занятие неизбежно вело к проституции, и к моменту наступления половой зрелости Феодора уже много лет провела в публичном доме. Прокопий описывает её неуёмный «аппетит», утверждая, что Феодора за ночь могла удовлетворить 40 мужчин, но не утолить свою жажду. Однако даже из его колких слов вырисовывается куда более печальная реальность молодых лет Феодоры. Историк пишет, что «она была необычайно сообразительна и имела острый ум. Она беспрекословно исполняла любые, даже самые отвратительные требования, а если кто-либо её бил, обращала это в шутку и смеялась». В конце концов, у неё не было выбора.7

Ещё подростком Феодора попала на глаза римскому чиновнику, направлявшемуся в северную Африку, чтобы принять управление районом из пяти городов, известным как Пентаполис. Она поехала с ним, но сразу после приезда он выставил её за дверь. Она шла вдоль побережья, по словам Прокопия, «порой без самых насущных средств к существованию, и зарабатывала эти средства, используя своё тело как универсальный товар для торговли», и так добралась до византийского города Александрии в Египте.8 Там она вступила в еретическую секту.

В религиозных войнах прошлого века Александрия утратила свой престиж. Несмотря на древность и многочисленность александрийской христианской общины, епископ Александрии в христианской иерархии оказался ниже рангом и римского епископа (папы), и константинопольского (патриарха). Возмущение таким положением сделало Александрию гостеприимным убежищем для христиан, несогласных с халкидонским уставом Константинополя и Рима. По сути, александрийские христиане считали, что халкидонское вероисповедание недалеко ушло от несторианства (веры, что Христос обладал двумя раздельными натурами, человеческой и божественной). Участники Халкидонского собора считали себя монофизитами и избегали употребления фраз, которые могли навести на мысль, будто христиане поклоняются нескольким божествам. Халкидонская доктрина утверждала, что «Иисус и Бог – это одна личность, одно бытие, и Христос не разделён на две личности».9

Но при этом в вероисповедании сохранялось утверждение, что Христос обладал двумя природами, и хотя они и не были ни смешаны, ни разделены, «характерные свойства каждой природы сохранялись». Халкидонский собор подошёл к черте монофизитства вплотную, но не заходя за грань, и александрийцы были недовольны формулировкой. Их не устраивало то, что это вероисповедание было им навязано, и они не желали видеть в своей вере даже намёка на двойственность.

Чем дальше на восток жил человек, тем лучше он знал, что персы поклоняются пантеону богов. Чтобы отличить себя от зарубежных соседей, необходимо было сделать упор на веру в одного бога. Тимофей III, александрийский епископ, не только защищал монофизитство, но и приветливо встречал в городе священников, изгнанных из Рима, Константинополя и Антиохии за недостаточное поддержание халкидонства. Среди них был Юлиан Галикарнасский, который учил, что божественность Христа так сильна, что даже его человеческое тело становится нетленным, а значит, его воплощение «лишь кажется реальным».10

Феодора обратилась в христианство и в течение всей оставшейся жизни исповедовала крайнее монофизитство, о котором узнала в ранние годы своей жизни. Однако она не осталась в Александрии надолго после обращения. Даже Прокопий был вынужден признать, что сразу после крещения она забросила свой прежний образ жизни и, не имея средств к существованию, отправилась в Антиохию к давней подруге, тоже актрисе.

Эта подруга, по имени Македония, нашла новый способ выжить: она тоже забросила проституцию и поступила на службу в имперскую тайную полицию. Антиохия была третьим важнейшим городом в Византии после Константинополя и Александрии, и у Юстиниана имелась здесь сеть шпионов и информаторов, державших его в курсе всех событий. Македония тоже была таким информатором. Прокопий утверждает, что она сообщала Юстиниану новости с помощью писем – но в какой-то момент тот, по-видимому, приехал лично, так как Македония представила ему свою подругу.

Феодора больше не соглашалась стать подругой за деньги, но Юстиниан, даром что был старше её на двадцать лет, был поражён до глубины души и обещал жениться на ней. К 522 году она уже жила в Константинополе, в доме, которой ей подарил Юстиниан, он старался уговорить своих дядю и тётю, чтобы те одобрили этот брак. Сложность представлял закон, изданный Константином двумя столетиями ранее и призванный сохранять нравственность власти: консулам запрещалось брать в жёны актрис. Но еще большей помехой была тётка Юстиниана – жена Юстина Эвфимия. Она объявила, что никогда не одобрит брак – и не потому, что Феодора работала в публичном доме, а из-за её монофизитской веры.[71]

Около 524 года Эвфимия умерла. Практически сразу же Юстин согласился изменить закон, накладывающий запрет на брак Юстиниана. Новый указ гласил: «Женщины, работавшие на сцене, но изменившие свою жизнь и забросившие бесславную профессию, очищены от всего позора». Забросившие карьеру актрисы теперь могли выходить замуж за кого угодно, и как только закон вступил в действие, Юстиниан и Феодора обвенчались в соборе Премудрости Божьей.11

Этот закон был последним крупным деянием Юстина как императора. Ему было под восемьдесят, он часто болел и быстро утомлялся. Первого апреля 527 года он короновал Юстиниана как своего наследника. Жарким августовским днём Юстин скончался, и Юстиниан стал императором, а Феодора, ещё не достигшая тридцати лет, – императрицей.

В течение нескольких десятков лет корону Константинополя носили военные, заботившиеся прежде всего о защите границ империи от персов и гуннов, о распределении средств, управлении налогами, о договорах и альянсах. Юстиниан не забывал об этих вопросах – но в первую очередь он был христианским императором и воспринимал свои обязанности представителя бога на земле серьёзнее любого императора со времён Феодосия I.12

В 528 году он назначил комиссию для пересмотра громоздких и зачастую противоречащих друг другу законов, изданных восточными императорами за несколько столетий, и сведения их в один связанный кодекс. Первый том кодекса был закончен на следующий год, и вклад Юстиниана в этот кодекс чётко определял, как он представляет свое место в идеальном мире. Он спрашивал риторически: «Что может быть более великим или святым, чем императорское величие?», а затем указывал, что

«каждая интерпретация законов императором, сделанная на судебном заседании или как угодно иначе, должна расцениваться как правильная и не вызывать вопросов. Ибо, если в настоящее время только император может издавать законы, то только имперская власть может их интерпретировать, и императоры должны быть единственными создателями и интерпретаторами законов. Это утверждение не противоречит постановлениям основателей древних законов, так как имперская власть давала им такое же право».13

Юстиниан провозгласил для себя двойную легитимность – римских обычаев и христианской власти. Он был одновременно наследником Августа Цезаря и представителем Христа на земле. Его кодекс урегулировал налоги, присяги, владение землёй и вопросы веры. Первым законом первого тома значилось написанное самим Юстинианом: «Что касается великой Троицы, мы признаём единого Сына Бога, Бога от Бога, родившегося от отца до создания мира и времени, вечного со своим отцом, создателем всего сущего».11

Нечто произошло почти незаметно за первые полтора года правления Юстиниана – его слово стало законом, и не только светским, но и духовным тоже. Несмотря на заявление Юстиниана, что он пользуется абсолютной властью (imperium) по древнеримскому образцу, утверждение о священности его власти точно было новым. Это утверждение подкреплялось христианской теологией, утверждавшей, что есть только один путь к Богу, только одно Слово, только один Сын – а значит, должен быть только один человек, имеющий полное, максимальное право говорить от имени Бога на земле.

Римский пантеон не мог обеспечить такую же весомость имперскому закону; самодержавные императоры прошлого использовали силу и жестокость как оправдание для исполнения своей воли. Юстиниан не стеснялся применять силу – но для него сила была всего лишь одним из методов. Главным обоснованием власти для него была идентификация его воли и воли Бога. С его властью никто не мог соперничать – кодекс от 529 года запрещал всем приверженцам римской и греческой религий публично обучать других. Как результат, была закрыта академия в Афинах – последняя школа, где обучали платонической философии, а ее преподаватели переселились в Персию. Как писал современник Агафий, «весь цвет тех, кто занимался философией, ушёл, так как они не терпели доминирующее [христианское] мнение и считали, что в Персии им будет значительно лучше… ушли в другое, чистое место с намерением провести там остаток своей жизни»15


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 28

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава двадцать девятая

Мор

Между 532 и 544 годами Феодора и Юстиниан переживают мятеж, византийское войско побеждает вандалов и остготов, но не Персию, а в бухте Золотой Рог высаживается бубонная чума


В 532 году персидский и византийский императоры решили отказаться от дальнейших посягательств на границы, чтобы решить свои внутренние проблемы. Они заключили договор о перемирии, который назвали Вечный Мир. Он продлился восемь лет.

Император Кавад скончался в возрасте восьмидесяти двух лет, назначив наследником своего любимого (и третьего по старшинству) сына Хосрова. Не будучи старшим, Хосров был вынужден защищать своё право на корону от братьев. Также он был вынужден положить конец восстанию оставшихся маздакитов[72]. Хосров перебил мятежников, а их главарей обезглавил и, стремясь выказать справедливость, раздал их имущество персидским беднякам.1

Пока Хосров старался утвердить свою власть в Персии, Юстиниан оказался на грани потери власти в Константинополе. Его дяде Юстину с трудом удавалось поддерживать империю в стабильном состоянии – а Юстиниан был реформатором, строителем, практиком, интересовавшимся каждым аспектом жизни государства. Прокопий утверждает, что Юстиниан практически не нуждался в отдыхе и приёме пищи. Он мог спать всего час за всю ночь, целый день обходиться без еды. Его обширный проект свода законов был всего лишь верхушкой айсберга; он имел планы грандиозной застройки Константинополя, повторного завоевания потерянных земель, превращения империи в процветающее царство Господа на земле.2


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Константинополь


На всё это требовались деньги, приносимые налогами, и новые налоги, введённые Юстинианом, никому не нравились. Он воззвал к лояльности Синих, фракции, которую поддерживал с юности, но эта фракция, как и другие силы, оказалась ненадежна – ее сторонники были вооружены, амбициозны и ввязывались в любую драку, какая подвернется. Лояльность фракций не имела рациональных оснований: по словам Прокопия, им «были не интересны дела духовные и человеческие по сравнению с победами на состязаниях, и даже перед лицом неминуемой опасности или несправедливости, причиненной их родине, они оставались равнодушны, если это не ущемляло их фракцию»?

Для Юстиниана поддержка Синих оказалась фундаментом на песке. В январе 532 года двое преступников, один из которых был из Синих, а второй из Зелёных, были приговорены к повешению на суде в Константинополе. Их повели на казнь, но палач оказался некомпетентным – дважды верёвка рвалась и преступники падали на землю живыми. Прежде, чем палач успел совершить третью попытку, монахи из расположенного неподалёку монастыря вмешались и заявили, что преступники получили прощение свыше. Однако было слишком поздно: казнь уже всполошила собравшихся зрителей – и Синих, и Зелёных. Они подняли восстание, и на сей раз не друг против друга, а сообща, единой силой обратившись против власти в Константинополе.4

Подогреваемые чувством обиды (отчасти оправданным), члены фракций разъярились и пошли убивать. Их жертвами становились все без разбору служащие городской администрации, многие работники были перебиты. Повсюду в городе горели дома; собор Святой Софии, часть дворцового комплекса, строения рынка, десятки домов зажиточных граждан были сожжены дотла. Мятежники потребовали, чтобы Юстиниан выдал им на суд и расправу двух городских руководителей, особенно нелюбимых народом. Когда чиновников не вывели, беспорядки ужесточились. Мятежники пронеслись по городу с криками «Ника!» – «Победа!».

Тем временем Юстиниан, Феодора и высокопоставленные руководители Константинополя заперлись во дворце и тихо отсиживались там. Возможно, они надеялись, что восстание иссякнет. Вместо этого мятежники отправились на поиски нового правителя. Ипатий, племянник покойного императора Анастасия, живший с женою в Константинополе, заперся в своём доме, но мятежники силой схватили его, назначили новым императором[73] и усадили на трон, стоявший на Ипподроме (стадион для гонок колесниц в центре города).5

Юстиниан решил, что наилучшим выходом будет отправиться к ближайшей гавани, сесть на один из царских кораблей и покинуть город, но Феодора остановила его. Она заявила: «Для того, кто был императором, невыносимо быть беглецом. Если ты желаешь спастись, это не сложно. Есть море и корабли, но когда ты спасёшься, то будешь рад обменять спасение на смерть. Я же принимаю изречение древних, что мантия – лучший погребальный саван[74]». Феодора провела начало жизни в борьбе за выживание и не собиралась возвращаться к этому.6


Речь Феодоры отрезвила Юстиниана, и император со своими придворными решил продержаться немного дольше. Велизарий, главный полководец Юстиниана, вместе с командующим Иллирийской армией, который как раз прибыл в Константинополь по делам, составили план. Они уже вызвали подкрепления из ближайших городов, и те скоро должны были прибыть. В расчете на эти подкреплениями полководцы решили собрать всех солдат, каких смогут найти, пробиться сквозь противоположные ворота внутрь Ипподрома и нанести внезапный удар в надежде, что он посеет панику в толпе.

Тем временем один из секретарей Юстиниана, изображая предателя, сообщил вожакам бунтовщиков, будто император бежал, что ослабило их бдительность; другой чиновник отправился на Ипподром с мешком денег и начал раздавать взятки, что немедленно посеяло вражду между Синими и Зелёными, которые до того были союзниками.7

Когда прибыли подкрепления, два военачальника пробрались по опустевшим улицам (все жители находились на Ипподроме, приветствуя Ипатия). Велизарий собрал своих людей у небольших ворот рядом с троном Ипатия, в то время, как командир иллирийцев подошёл к воротам, известным как Врата Смерти. Когда бойцы хлынули в толпу, началась ожидаемая паника. Велизарий с напарником подавили восстание. Прокопий утверждает, что более тридцати тысяч человек погибли той ночью. Ипатия на следующий день поймал и убил какой-то солдат, оставшийся неизвестным, но оказавшийся очень полезным.

Восстание «Ника» было последним вызовом власти Юстиниана. В течение следующих тридцати лет он правил самодержавно, основываясь на убеждении, что во главе государства его поставил Бог, и отчасти для того, чтобы предотвратить любое подобное восстание. Его пристрастность к Синим заметно уменьшилась, и фракции оставались в конфликте друг с другом на всё оставшееся время его правления.

Восстание наложило свой след на город; десятки зданий были сожжены, большая часть богатых районов разрушена. Юстиниан начал грандиозную строительную кампанию, которой заведовал архитектор Анфимий из Тралл. Роскошные сверкающие дома выросли на месте руин. Святая София, собор Премудрости Божьей, стал сокровищем возрождённого города. Анфимий, будучи также грамотным математиком, спроектировал новый купол, поддерживаемый арками, который Прокопий считал чуть ли не волшебным.[75] «Он непревзойдён в своей красоте, но выглядит устрашающе, ибо кажется, будто он висит в воздухе без твёрдой основы, на страх и риск находящихся под ним людей», – писал Прокопий. Потолок был выложен золотом и драгоценными камнями, которые добавляли цветное сияние к общему золотому блеску. На облицовку внутреннего святилища пошло сорок тысяч фунтов серебра, и вся церковь была наполнена реликвиями и сокровищами. Всё вместе казалось «лугом, заполненным цветами – пурпурными и зелёными, светящимися красным и белым», по словам Прокопия.8

Украшая столицу, Юстиниан также не забывал о своих планах касательно возвращения потерянных когда-то земель на западе. Королевства варваров заняли бывшие провинции империи: вестготы в Испании, вандалы в Северной Африке, остготы в Италии, франки в Галлии. По мнению Юстиниана, это были не государства, а лишь наросты на римской земле. В его планах было не завоевание, а лишь возвращение то, что ему принадлежало. Юстиниан всё ещё считал эти западные земли римскими, а значит, принадлежащими ему.


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Очередное завоевание Рима


Своей первой целью Юстиниан выбрал Северную Африку и назначил Велизария командовать кампанией. Велизарий отплыл из Константинополя с пятью тысячами кавалерии и десятью тысячами пеших воинов. Он прибыл к побережью Северной Африки в удачный момент: половина армии вандалов отсутствовала, подавляя мятеж. Армия правителя вандалов Гелимера, дальнего родича основателя государства Гейзериха, была слишком мала, чтобы защитить страну от византийцев. Вместо этого Гелимер собрал своих стражников и с ними бежал из своего дворца в Карфагене. Прокопий был с Велизарием, когда полководец входил в город. Он написал: «Никто не помешал нам пройти, так как ворота были открыты, а во всём городе зажжены огни, так что город весь сиял, а оставшиеся на месте вандалы молились в святилищах».9


Византийцы заняли город мирно. Гелимеру, наконец собравшему всю свою армию, пришлось штурмовать собственный город, чтобы удержать престол, но он потерпел поражение. В этой битве, произошедшей в середине декабря 533 года, вандалы были разбиты, а их народ – уничтожен. Они шли к своему концу ещё со дня смерти Гейзериха в 477 году. Прокопий утверждает, что в 533 году стены Карфагена осыпались и разрушались на глазах. Пятидесятилетнее правление Гейзериха было единственным, что сплачивало нацию, и без него вандалы жить не могли. У них так и не развилась никакая другая общность, кроме понятия «люди Гейзериха».10

В 535 году Велизарий с триумфом вернулся в Константинополь. После этого Юстиниан отправил его со второй кампанией на Запад – в Италию, до сих пор бывшую сердцем империи; ею не слишком умело правил король остготов. Выросший в обстановке постоянных стычек между своими регентами и знатью, юный правитель Аталарих был вынужден искать утешения в вине. К 18 годам он упился до смерти, и новым правителем остготов был избран его старший родственник Теодахад.11

Велизарий высадился в Сицилии в конце 535 года и с лёгкостью захватил её. Затем он отправился к берегам Италии и захватил древний прибрежный город Неаполь, находившийся в то время под контролем остготов. Поражение лишило легитимности престарелого Теодахада. Остготы, недовольные падением города и попытками Теодахада заключить перемирие с помощью продажи части земли Юстиниану, позволили воину по имени Витигес сместить Теодахада с трона и убить его. Древний германский обычай избирать правителем полководца был ещё в силе, и Витигес в письме обратился к своему народу:

«Мы сообщаем, что наши соплеменники-готы в кругу мечей подняли нас по древнему обычаю на щите и с божьим благоволением даровали нам королевское достоинство, превратив оружие в эмблему чести того, кто заработал её в сражениях. Знайте, что не в углу комнаты для совещаний, но на бескрайних равнинах я был избран царём, и не изящные речи подхалимов, но рёв труб возвестил моё прибытие, чтобы народ готов, поднятый звуком, пробуждающим прежнее бесстрашие, мог вновь взглянуть на своего короля-воина».12

Пока Витигес короновал себя в Равенне, Велизарий начал двигаться от побережья. В декабре 536 года он захватил Рим. Лёгкая победа в Северной Африке не повторилась, и у полководца ушло четыре года на то, чтобы добраться до Равенны и пленить Витигеса. В 540 году он захватил предводителя остготов и провозгласил себя хозяином Италии.13

Впервые за более чем сотню лет империя была на грани восстановления. Но связь между императором и Велизарием прекратилась. Юстиниан убедился, что его военачальник собирается объявить себя правителем Италии. Вместо того, чтобы позволить закрепить достигнутый успех, император приказал ему вернуться в Константинополь. Велизарий направился в обратный путь, захватив с собою Витигеса и оставив основные силы в Италии для поддержания византийского контроля. Чтобы защитить византийские гарнизоны, Юстиниан заключил договоры с предводителями трёх северных племенных союзов – гепидами, лангобардами[76] и герулами, уговорив их расположиться вдоль итальянской границы, на северо-востоке от гор, и защищать границу от любых посягательств других народов.14

Однако, как только Велизарий ушёл, оставшиеся остготы избрали нового правителя, воина по имени Тотила, и вновь начали сражаться против византийской оккупации. В течение следующих десятилетий контроль над Италией переходил от Византии к остготам и обратно несколько раз. Витигес погиб в неволе, племенные союзники Юстиниана продолжали стеречь границы, не принимая участия в конфликтах. Ни у кого не было достаточно людей, чтобы довести сражения до окончательной победы. Остготский посол отметил, что война «никому не принесла успеха», и это было еще преуменьшение.15

Войны в Италии и Северной Африке вкупе с грандиозным строительным проектом в Константинополе изрядно пошатнули казну государства. Договор о «Вечном мире» предусматривал, что Византия каждый год будет платить Персии дань, но Юстиниан более не мог себе это позволить. Оплата обернулась долгами. В июне 540 года Хосров отправился в Сирию и в качестве наказания ограбил древний город Антиохию.16

Велизарий ещё не вернулся в Константинополь со своей армией, а без этого у Юстиниана практически не было людей для защиты. Он отправлял Хосрову сообщения с обещаниями уплатить дань, как только соберёт деньги. Хосров принял отсрочку и начал медленно отступать через Сирию, взяв антиохийских пленников с собой. По дороге он возместил затраты на поход, требуя у лежащих на его пути византийских городов выкуп под угрозой уничтожения.17

В это время Юстиниану удалось собрать дань, но Хосров настоял на том, чтобы оставить персидский гарнизон на римской территории. Он также начал строительную кампанию, специально для того, чтобы обозлить византийского императора – приказал своим архитекторам составить точный план разграбленной Антиохии и по этому плану построить собственный город, точь-в-точь напоминающий Антиохию, на своей территории, близ Аль-Мадаина. Там он разместил антиохийских пленных. Арабский историк альт-Табари написал: «Когда они вошли в городу то жители каждого дома заняли соответствующий дом; это выглядело так, будто они никогда не покидали Антиохию». Большинство персов звали город Аль-Румийя, «Город греков»[77], но Хосров называл его «Построенный лучше Антиохии». Предвидя начало войны, он также построил стены для укреплений Дербента, города-хранителя Каспийских ворот.18

Юстиниан, не желая опустошать казну для финансирования дальнейшей войны, послал письмо с просьбой восстановления мира, но Хосров его проигнорировал. Он желал положить конец «Вечному миру», и в 541 году совершил очередное вторжение. К тому времени Велизарий уже вернулся и взял на себя защиту Византии. Он добился нескольких небольших побед, но очень скоро успех стал клониться на сторону персов: задолго до того, как война переместилась в Персию, Хосров захватил крепость Петру и окружающие ее земли, а попытки Велизария отбить крепость Нисибис провалились.19

Сражения не дали успеха византийской армии, но тут появился ещё более страшный враг. В 542 году, как раз когда Хосров пересекал Евфрат, чтобы вновь напасть на Византию, к пристани в Золотом Роге пришвартовался корабль, который привёз зерно из устья Нила. Холодная и тёмная погода прошлых лет сократила урожаи, и народ восточной части империи был слабее и голоднее, чем обычно. Но вскоре после того, как корабль бросил якорь, по порту начала распространяться болезнь. Это была хворь, известная с давних времён, но незнакомая жителям Константинополя: внезапная лихорадка, сопровождающаяся опухолями в паху и под мышками, с последующей комой и смертью.

Врачи, вскрывавшие тела погибших с целью найти причину заболевания, обнаруживали в центре опухолей гнойные нарывы, окружённые мёртвой тканью. Они ничего не могли поделать – ничто не помогало остановить распространение болезни. Поначалу смертность от нее не превышала последствия эпидемий, периодически прокатывавшихся по пригородам Константинополя. Однако в считанные дни уровень смертности удвоился, а затем удвоился вновь. Это была катастрофа, которой не было равных. Как написал Прокопий, «эта болезнь подошла близко к уничтожению всего рода человеческого».20

Болезнь в полной силе властвовала над городом в течение трёх месяцев. По словам Прокопия, «пять тысяч человек умирали каждый день, потом дошло до 10 тысяч, и на этом не остановилось». Некоторые жертвы покрывались чёрными прыщами размером с чечевицу и погибали в кровавой рвоте. Другие, сходящие с ума из-за лихорадки, погибали в страшных мучениях, когда их опухоли вскрывались. Агония некоторых людей длилась по несколько дней, а некоторые выходили из домов здоровыми, но лихорадка настигала их в пути, они падали и лежали на дороге до смерти. Иоанн Эфесский, переживший чуму, писал, что никто не выходил на улицу без таблички со своим именем, прикреплённой к руке или шее, по которым их опухшие тела могли быть опознаны родственниками.21

Болезнью, заполонившей Константинополь, была бубонная чума, названная так из-за опухолей-бубонов, переносимая блохами, путешествовавшими из порта в порт с корабельными крысами. Бубонная чума не обрушивалась на Константинополь ранее, но из-за холодной и влажной погоды, установившейся после 535 года, произошло совпадение ряда благоприятных для возбудителя болезни факторов: падение температуры обеспечило идеальный климат для процветания бактерии Yersinia Pestis, возбудителя чумы, годы низких урожаев вынудили Константинополь увеличить импорт зерновых, приводя корабли со всего Средиземного Моря в Золотой Рог, а население Византии стало слабее, голоднее и уязвимее, чем раньше. Не тот, так какой-нибудь другой корабль неизбежно занес бы эту заразу в город.

Люди умирали, умирали… Историк Евагрий Схоластик страдал от опухолей, но выжил – один из немногих, переживших эпидемию. Однако он потерял жену, детей и внуков. В своей хронике, в целом бесстрастной, Евагрий писал: «Став свидетелями гибели друзей и родственников, многие желали умереть и специально находились как можно ближе к заражённым, но болезнь обходила их, будто противясь их желанию». Тела погибших сначала хоронили на константинопольских кладбищах, но когда они переполнились, начали складывать в братские могилы, вырытые по всему городу Церемоний не соблюдали, тела сбрасывали в ямы как можно быстрее. Когда Юстиниан (который, по словам Прокопия, тоже страдал от бубонов, но выжил) понял, что рыть могилы больше негде, он приказал снять верхушки башен на другом конце Золотого Рога и сбрасывать трупы в эти башни. По словам Прокопия, зловоние заполонило город, ещё сильнее удручая обитателей.22

Чума временно положила конец войне с Персией. Болезнь дошла также и до Ктесифона, и Хосров сам отступил, вернувшись через Евфрат, чтобы позаботиться о своих людях. В течение следующего года чума распространилась на запад, в земли франков. Григорий Турский отмечает вспышки «опухолей в паху» в 543 году. Однако сама вирулентность чумы была её слабым местом. К 543 году от чумы погибло столько людей (двести тысяч в одном Константинополе), что возбудитель её более не мог развиваться в полной мере. Вскоре просто кончились незаражённые люди, и болезнь пошла на спад.

Это позволило Хосрову вернуться. В 544 году он осадил византийскую крепость Эдессу. Если бы та пала, Хосров смог бы пройти по византийской земле вплоть до Малой Азии, захватив её. Эдесса была хорошо защищена, и он тщательно спланировал осаду. Люди Хосрова соорудили за городскими стенами круглую насыпь из земли и дерева, старательно возводя её слой за слоем. Эвагрий отмечал: «Постепенно поднимая её и приближая к городу, Хосров поднял её выше городской стены, так, чтобы осаждающие могли метать снаряды в защитников с выгодной позиции». Стараясь обрушить насыпь, защитники города прорыли тоннель под городскими стенами по направлению к насыпи, вырыли камеру и хотели поджечь насыпь, но в подземном коридоре не хватало воздуха для подпитывания огня.23

Тогда они всё-таки заставили дерево гореть, используя комбинацию серы и битума. Дым начал подниматься, проникая сквозь завал. Чтобы замаскировать дым, защитники стреляли в насыпь горящими стрелами, таким образом, меньший дым скрывал больший. Вскоре деревянная основа конструкции прогорела, и насыпь осела.

Хосров послал свои армии к стенам на последний штурм – но всё население, включая женщин и детей, выстроилось цепочками и передавало защитникам ёмкости с кипящим маслом, которым поливали осаждающих. Персидские воины начали отступать, и Хосров больше не мог заставить их продолжать атаку Когда на стены вышел переговорщик и предложил договориться, Хосров согласился и, получив грандиозный выкуп золотом, отступил. Вскоре после этого он заключил пятилетнее перемирие с Юстинианом, успокоившее обе империи, измотанные войнами и чумой.24

И Прокопий, и Евагрий связывают провал осады Эдессы со священной реликвией, издревле хранившейся там. Среди жителей города ходила легенда, согласно которой в 30 году и. э. Эдессой правил царь Абгар. Он заболел и отправил посла в Иерусалим к пророку Иисусу, чтобы тот исцелил его. Иисус написал ответ, обещая исцелить его с помощью письма и ученика, который принесёт это письмо. Когда письмо прибыло в Эдессу, Абгар выздоровел. Епископ Кесарей Евсевий в начале IV века утверждал, что не только видел письмо, но и перевёл его с сирийского.25

Вскоре история обросла подробностями. Говорили, что ученик принёс не только письмо, но и платок, на котором чудесным образом отпечатался лик Иисуса. Именно этот платок, известный как Мандилион, жители Эдессы ценили больше всего. Прокопий утверждал, что они верили, будто Эдессу невозможно захватить, пока Мандилион находится в её стенах. По словам Евагрия, огонь под насыпью занялся только после того, как Мандилион омыли в воде и этой водой окропили дерево. Огонь был таким ярким и неугасимым, что Хосров был вынужден признать «свое позорное неразумие, которое внушило ему мысль, что он может господствовать над Богом, которому мы поклоняемся».26

Кроме описания эпидемии, свидетельства историков показывают нам мир, в котором христианство не без трудностей сосуществовало с абсолютной властью сил природы. «Для этих бед нет объяснения, кроме отсылки к Богу, – прямо пишет Прокопий и добавляет: – Я не могу сказать, является ли разница в симптомах зависимостью от особенностей тел разных людей, либо это зависит от веления Его, принесшего болезнь в наш мир». Евагрий приписывает ход эпидемии «воле Господа», а Иоанн Эфесский считает, что испытанный людьми ужас – это «знак благоволения Господа и призыв к покаянию».27 Впрочем, ни один из историков VI столетия не заявляет, что Христос, который оборвал осаду Эдессы, мог так же прекратить чуму. Война была исконно человеческим деянием, но чума была чем-то иным, в чем-то подвластным Богу, но также плотно вплетённым в ткань Вселенной.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 29

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава тридцатая

Небесный властитель

Между 536 и 602 годами правитель Пэкче обращается к правителю страны Ямато. Буддизм добирается до Японских островов, и Ямато получает свою первую конституцию


В 536 году, через девять лет после пришествия буддизма в его страну, правитель Силлы Попхын объявил начало новой эры: эры Канвой, «Знакомства с истоками». Он сделал буддизм государственной религией, издал свод законов и дал Силле бюрократию. Новое имя отметило рождение Силлы как государства, не менее важного, чем его соседи Пэкче и Когурё.1

Теперь полуостров был вовлечён в противостояние трёх равных государств. По языку, по этническим признакам, по обычаям и общей культуре, а теперь и по религии государства были схожи. Резкий восход Силлы поставил её на одну черту с соседями. Все три государства были буддистскими странами – с монархами, бюрократией, сводами законов, стремлением следовать китайским традициям и желанием стать «крупнейшей рыбой в пруду».

К сожалению, на полуострове было слишком мало места для расширения. Море с юга и востока, Китай с запада и сильный холод на севере означали, что страны были вынуждены вновь и вновь конфликтовать друг с другом, с перевесом сил то на одной, то на другой стороне полуострова. У вестготов, остготов и франков была возможность расселиться по обширной территории без постоянных столкновений друг с другом, но государства на полуострове были вынуждены сражаться – и они постоянно сражались. Ни одно государство не исчезало надолго и не оставалось доминирующим.

Около 540 года, когда Силла процветала, её сосед Пэкче тоже был в процессе восстановления. Попхын из Силлы избрал идею времени для объединения своей нации, чтобы дать народу почувствовать своё место в обширном азиатском калейдоскопе; вместо этого правитель Пэкче Сон выбрал идею места. Он переместил столицу из безопасного, защищённого горами Онджина в город Саби, расположенный рядом с рекой Кум, на открытой равнине. Смысл перемещения был прост: Пэкче должен был превратиться из обороняющегося, окружённого стенами государства, оберегающего свою территорию, в расширяющуюся страну с претензиями на господство над всем полуостровом.2

В попытке стать главной силой среди трёх противоборствующих держав правитель Сон из Пэкче заключил альянс с китайской Южной Лян. Ослабив давление на страну Когурё, также заключившую союз с Китаем, он наладил дипломатический контакт с северными династиями Восточного и Западного Вэй. Когурё, всё ещё наибольшее и сильнейшее из трёх королевств, было сильным врагом северных китайских царств, которые располагались достаточно близко, чтобы проявлять опасный интерес к полуострову. Правитель Сон, отделённый морем от материка, был более склонен совершать акты доброй воли на международной арене, особенно те, которые могли бы поставить Когурё под угрозу.

В 540-х годах Когурё страдало от насилия и гражданской войны. Страна оставалась могущественной, но беспорядки в ее столице Пхеньяне неизбежно приводили к тому, что меньше внимания уделялось контролю за границами. В это же время скончался Попхын, правитель Силлы, и на трон взошёл юный и амбициозный Чинхын, унаследовавший организованную, мирную страну, готовую к расширению. Правитель Пэкче извлёк пользу из этой ситуации и убедил Чинхына присоединиться к нему и вместе напасть на Когурё.

В частности, Сон из Пэкче положил глаз на область бассейна реки Ханган, ранее принадлежавшую Пэкче, но завоеванную Квангхето Великим в прошлом веке. Он был уверен, что эта земля принадлежит ему – даже если на неё претендует Когурё, исконно она принадлежала Пэкче. Армии Когурё, отправленные в другие края, были не в состоянии защитить территорию, и к 551 году объединённые армии Силлы и Пэкче разгромили силы Когурё. Однако Чинхын из Силлы играл по своим правилам, и в последний момент напал на своего союзника и присвоил добычу.

Сон из Пэкче еще некоторое время упорно цеплялся за низовья Хангана, но его войска вскоре были изгнаны. Он затеял сражение с гигантом, ничего за это не получил – и сильно разъярился. Вернувшись домой, Сон составил новый план. Он отправил дары (статую Будды из золота и меди и буддийские книги) на восток, на Японские острова, и попросил тамошнего правителя о помощи.[78]


В течение как минимум двух столетий королевства на полуострове знали об обитателях восточных островов. Они были известны как народ Вэ, и время от времени появлялись, чтобы торговать либо воевать.

Мы знаем довольно мало о ранних днях Вэ. История древнейших культур Японии не записана. Старейший исторический документ, «Кодзики», был написан только в VII веке нашей эры. Археологи, работающие скорее с предметами, а не с записями, называют первую эру японской истории «периодом Дзёмон», что значит «Помеченный верёвкой». В тот период жители Японских островов помечали свою керамику, прижимая к изделиям плетёную верёвку.[79]

Около 400 года до н. э. с севера островов начала распространяться новая культура, принося с собой новые методы сбора урожая, и обработки бронзы и меди и другие новшества. Эти методы, скорее всего, были принесены в Японию переселенцами из Китая или с корейского полуострова, либо же и оттуда, и оттуда. Комбинация оригинальной культуры с этими инновациями отмечает новый исторический период, Яёи, который (после переходного этапа, длившегося около ста лет) продолжался приблизительно от 300 года до н. э. до 250 года н. э.

К 250 году нашей эры Япония, как и её соседи с запада, уже превращалась из конгломерата неустойчивых союзов воинственных кланов в централизованную монархию. Воинственные кланы, известные как удзи, ещё существовали, география страны (четыре крупных острова и множество небольших; горы, разделяющие даже крупные острова на отдельные области) способствовала возникновению многочисленных независимых владений. Однако к 270 году Япония имела как минимум одного крупного правителя и его правящую семью. Династия Ямато правила плодородной равниной на самом крупном из японских островов – равниной Ямато, дававшей лёгкий проход к Внутреннему морю.3

Первый период владычества Ямато был отмечен коронацией полумифического правителя Одзина в 270 году. Одзин – первый японский монарх из упомянутых в «Кодзики», который мог быть настоящей исторической личностью. Однако о нем сказано, что он занял престол в возрасте семидесяти лет и правил в течение сорока лет, а это маловероятно.[80]

В действительности настоящий Одзин скорее всего был не царём, а полководцем, сумевшим подчинить своих соседей. В течение следующих нескольких столетий его род управлял Ямато, но они не были единственными правителями всего домена, не говоря уже о ближайших островах. Они стали известны как тэнно, «небесные монархи». Они не собирали колоссальных армий, не контролировали торговые пути. Вместо этого они обеспечили точку связи, где божественное могло встретиться с земным, где присутствие святости неизвестным для нас из современных источников способом обеспечивало стабильный центр для населения островов[81].

Множество племенных вождей и полководцев сосредоточились вокруг центра Ямато. На южном острове, известном как Кюсю, жили кланы бамбецу, «иностранные кланы» – сложная структура семей, чьи предки переселились с корейского полуострова или с материковых территорий Китая и обосновались там; память об этом еще была свежа. На северном острове Хоккайдо жили люди, которых Ямато звали эдзо – варвары. Принадлежность к царскому роду значила немного, пока люди не провели черту между цивилизацией (собой) и варварами (остальными).4

В 552 году прибытие даров от Пэкче поставило правителя Ямато перед выбором – принять их и согласиться на союз, либо отказать и изолироваться.

Японские хроники рассказывают, что небесный правитель Киммэй созвал глав союзных ему кланов и советовался с ними, принимать ли дары. Небесные правители могли быть центром соединения Земли и Неба, но главы кланов являлись настоящей политической силой на землях Вэ, и в этом случае их мнения не сходились. Клан Накатоми, контролировавший поклонение традиционным японским божествам, был против, как и члены клана Мононобэ, протестовавшие не столько против религии, сколько против её иностранного происхождения. С другой стороны, предводитель могущественнейшего в Японии клана Сога выдвинул аргумент, что раз остальные царства исповедуют буддизм, Японии пора к ним присоединиться. Он был убеждён сообщением, которое прислал Сон: «От дальней Индии и до трёх корейских царств все почитают это учение, и не найдётся никто, кто бы не уважал его». Никто на востоке от Китая не хотел «отбиваться от стаи», выделяясь из общего потока.5

Киммэй решил сохранить статую, и в качестве благодарности отправил армию на помощь Сону. Сон направил удар на крепость Квансан, ключевой пункт обороны Силлы. Несмотря на подкрепления, битва обернулась катастрофой. Сон был убит, а армия Пэкче отброшена; Чинхын из Силлы, ободрённый победой, продолжал с боем продвигаться на юг до тех пор, пока в его владениях не оказалась не только земля в бассейне Хангана, но и окрестности реки Нактонган до южного побережья полуострова.

За несколько лет Чинхын сделал свою страну крупнейшей и сильнейшей на полуострове. Карта вновь изменилась. Теперь уже Силла, а не Когурё была «царём горы». Новый правитель Пэкче, сын Сона Видок, поспешно заключил альянс с бывшим врагом, царём Когурё, чтобы оградить себя в будущем от агрессии.[82]6

Тем временем на востоке от полуострова образ Будды был в опасности. Правитель Ямато Киммэй позволил главе клана Сога, Сога-но-Инаме, построить храм и начать следовать по пути буддизма, но эта религия вскоре подверглась испытаниям. Глава клана Накатоми предупредил, что древние боги Японии накажут того, кто вторгся на их территорию. Сога-но-Инаме проигнорировал предупреждение – но в столице разразилась эпидемия, после которой Сога внял угрозе, выбросил статую в канал, а храм сжёг.7

Однако учение Будды уже пустило корни. Сейчас нам сложно с точностью сказать, как выглядела традиционная японская религия, позже ставшая известной как синтоизм, до появления буддизма. Письменность пришла в Японию вместе с буддизмом, и все подробные описания были сделаны уже после того, как буддизм прочно укрепился в Японии. Синтоизм основывался на ритуалах, исполняемых в ками – священных местах, где земной мир пересекался с миром божественным. Главы кланов были обязаны следить за соблюдением ритуалов и содержать ками в чистоте.8

Так или иначе, в VI веке синтоизм был тесно связан с определёнными местами. Это была местная религия в наиболее строгом смысле этого слова. Универсализм буддизма означал, что эти две веры не пересекались. Буддизм со своими глобальными истинами и всеобъемлющими понятиями предлагал ответы на вопросы, которых в синтоизме никто даже не задавал. Статуя Будды из золота и меди могла лежать в грязной канаве – но после 552 года слова Будды неостановимо распространились по Японским островам.


Избавившись от Будды, Сога-но-Инаме защитил власть своего клана. Теперь отступник Накатоми не мог использовать новую религию как оправдание соперничеству с влиянием Corn на правителя. Монарх Киммэй и его династия прозвали себя Великими – но их величие было неопределённым и весьма нестойким. Они источали святость, но их земная власть поддерживалась растущим доверием к клану Сога.9

Из трёх царских жён Киммэя две были из семьи Сога. Киммэй сам организовал свадьбу своего сына и наследника Бидацу с одной из собственных дочерей, сводной сестрой принца от одной из жен, урожденной Сога, ещё плотнее привязывая клан к престолу. Когда он скончался, Бидацу спокойно занял престол; после его тринадцатилетнего правления трон достался его брату Ёмэю, который правил два года, а затем его брату Сусюну, правившему пять лет. Все они были детьми Киммэя от его жён из клана Сога, и Сога были заинтересованы в том, чтобы оставить их у власти.

Как и его братья, Сусюн пришёл и оставался у власти благодаря влиянию клана Сога, но, в отличие от братьев, он конфликтовал с влиятельными лицами.

Он поссорился с главой клана Сога, Умако, который был также его дядей. Официальные хроники утверждают, что он «ненавидел дядю за своеволие, которое тот проявлял, будучи на посту Великого Имперского Предводителя. Однажды государю преподнесли голову дикого кабана, и он спросил, когда голова его врага будет подана ему таким же образом». Сога-но-Умако получил известие об этой не особо завуалированной угрозе и отреагировал первым – послал убийцу чтобы избавиться от своего высокопоставленного племянника. В то же время он направил свой клан на могучего соперника, способного померяться силами с кланом Сога – анти-буддистский клан Мононобе, находившийся в союзе с также анти-буддистской семьей Накатоми. Когда пыль осела, клан Мононобе был разгромлен, хоть и не уничтожен, а Су-сюн убит.10

Старшей из претендентов на трон была женщина по имени Суй-ко. Она могла претендовать на власть по трем веским причинам: она была дочерью Киммэя и родственницей предыдущих правителей, её мать происходила из клана Сога, и она была не только сестрой Бидацу, но и женой. Сога-но-Умако желал видеть её на троне. Официальные хроники утверждают: «Он хотел кого-то, кого смог бы контролировать, поэтому выбрал женщину». Вместе с ней в качестве регента он поставил ещё одного члена клана Сога, Сётоку Тайси – учёного-буддиста, ставшего первым настоящим политическим деятелем Японии.11

Девятнадцатилетний во время своего назначения в 593 году, регент Сётоку сделал большой шаг, когда ему исполнилось тридцать лет. Он отправил посланников в Китай, требуя, чтобы послы были приняты как представители равноценной независимой державы. В попытке ослабить власть глав кланов он учредил ряд государственных званий на китайский манер, поименованных по важнейшим добродетелям, таким, как верность, справедливость и мудрость. Это было сделано для напоминания чиновникам, что они служат из-за своих личных качеств, а не по праву рождения. Он взял на себя труд создания письменного свода принципов, по которым династия Ямато держала власть. Впервые небесным правителям была предложена более конкретная опора, чем смутный принцип божественного права.

Конституция из семнадцати статей (Дзюситидзё Кемпо) была опубликована в 602 году. Она не является конституцией в западном смысле этого слова – не объясняет структуру правительства, не ограничивает власть правителя. Вместо этого она излагает принципы, по которым монархи Ямато должны править своим государством, а люди – соглашаться на то, чтобы ими правили.

«Если правление создает гармонию, а подданные приветливы, если все прислушиваются к доводам, то путем разума можно найти выход из любого конфликта.

Имперской власти нужно беспрекословно подчиняться. Властелин – это Небо, а подданные – это Земля. Посему, если Властелин говорит, подданные повинуются. Неподчинение ведёт к личному поражению. Если народ будет соблюдать приличия, государство будет само себя направлять».12

В каждой строчке конституции проявляется убеждение, что монарх является правительством, что предводитель является законом. Если предводитель – это закон, то нет нужды в законе письменном для его ограничения. Необходимо только, чтобы правитель был честен и справедлив. Конституция не старается приуменьшить важность закона – она настаивает на важности моральных характеристик правителя и народа. Всё остальное должно гармонично проистекать от этого.

Это была простая и изящная точка зрения: если тот, кто занимает престол, будет морально и духовно чист, то страна будет жить в мире. Именно эта политическая философия запретила клану Сога иметь власть. Если монарх был не только небесным правителем, но и воплощением земного закона, Сога некуда было пристроиться. Назначив Сётоку регентом, Сога сам лишил себя власти.

Однако, как и принцип Небесного мандата, конституция Семнадцати Статей также была палкой о двух концах. Потеря добродетели значила, что у закона более нет духовной силы, а небесный правитель только прикидывался полноправным королём. Потеря добродетели значила, что правитель может быть смещён – в полном соответствии с конституцией.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 30

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава тридцать первая

Воссоединение

Между 546 и 612 годами династия Суй воссоединяет юг и север, а династия Тан пожинает плоды


За морем Лян У-ди из Южной Лян вновь пытался вступить в монастырь и посвятить свою жизнь просветлению. Он правил Южной Лян в течение сорока пяти лет, он состарился, устал, а войны в окружающем мире не приносили ему умиротворения. И опять его министры заплатили выкуп, чтобы забрать его – на сей раз даже более крупный. Вновь Лян У-ди был вынужден покинуть монастырь и вернуться во дворец.

Вскоре после его возвращения на Севере произошла очередная смена власти. Военачальник Гао Хуан, стоявший у трона Восточной Вэй, скончался. Он долго поддерживал видимость того, что законный правитель Вэй сидит на троне, и, оставаясь в тени, использовал императора с королевской кровью как марионетку. Это была классическая стратегия, сохранявшая миф об избранном небесами императоре, но сын Гао Хуана не стал её терпеть. В 550 году он сместил императора-марионетку и назначил себя новым императором и основателем новой династии: Северной Ци. Через два года после занятия престола он велел убить предыдущего императора-марионетку и всю его семью.

Теперь тремя правящими династиями в Китае стали Южная Лян, Западная Вэй и Северная Ци. В представителях Западной Вэй и Северной Ци текла северная кровь, и Южная Лян все еще воспринимала их как иностранцев.

Давняя враждебность между «китайцами» и «варварами» была далека от исчезновения. Южане презирали северян, в то время как жители Севера трепетно защищали своё варварское прошлое. Северянин Ян Сюань-ци написал в VI веке о пьяном южанине, который громко сказал своим друзьям в присутствии северянина-владельца дворца, что северяне – это всего лишь варвары. «Законное право наследования только у южан», – насмешливо заявил он.

Владелец дворца на севере ответил, что ни за что не согласился бы жить на юге.

«Там жарко и влажно, и полно насекомых, приносящих малярию. У вас может быть правитель и двор, но ваш правитель слишком властолюбив, а его подчинённые жестоки. Наша династия Вэй получила королевские регалии и основала свой двор в районе горы Сун и города Аоян. Она контролирует область пяти священных гор, находясь в пределах четырёх морей. Наши законы о новых обычаях можно сравнить с законами пяти древних мудрых правителей. Ритуалы, музыка, законы – всё это процветает на уровне, которого не могли добиться сто царей. Как же вы, благородные, соседи рыбы и черепахи, можете так неуважительно относиться к нам, когда приходите почтить наш двор, пьёте воду из наших прудов, едите наш рис и просо?».1

Эта речь апеллировала к древним обычаям, законам, ритуалам, учениям и божественной поддержке – к каждой древней традиции, которую южане считали своей.

Когда династия Северная Ци сместила своего предшественника, один северянин решил прекратить вражду и даже заключить союз с югом. Военачальник Хоу Цзин, служивший Западной Вэй, решил, что у него не будет будущего при новом режиме. Он отправил послание Ляну У-ди, предлагая передать югу тринадцать бывших территорий династии Вэй и многочисленную армию в обмен на высокий пост в южном правительстве.2

Лян У-ди принял предложение, но когда сделка состоялась, Хоу Цзин счел свою новую должность недостаточно высокой. Он заключил союз с другим недовольным – одним из многочисленных сыновей Ляна У-ди, Цзянем, которого тоже не устраивала его должность. Вместе они собрали армию и отправились с походом к столице Южной Лян, Нанкину, где старый правитель был вынужден выдержать долгую и жестокую осаду. Современные хроники рассказывают о голодающих горожанах, гонявшихся за крысами в надежде добыть хоть немного мяса; о солдатах, варивших собственные кожаные доспехи, чтобы сделать их достаточно мягкими для еды.

Наконец Лян У-ди сдался. Его поражение было неизбежно. Он открыл ворота и позволил своему сыну и бывшему союзнику войти. Цзянь сместил своего отца, не убивая его, но посадил в темницу и так плохо кормил, что старик умер от истощения. Ему исполнилось восемьдесят шесть лет, и с момента завоевания престола он трижды пытался оставить должность. Цзянь, отныне Лян Цзянь Вэнь-ди, правил не более года, пока не пал от руки бывшего союзника, Хоу Цзина. Хоу Цзин погиб, когда младший брат правителя поднял против него восстание и вторгся во дворец. Память об ужасной осаде была еще свежа, поэтому народ Нанкина с удовольствием разорвал Хоу Цзина на куски.3

Младший брат занял трон, приняв имя Лян Юань-ди, третий правитель Южной Лян. Лян Юань-ди был учёным-даосом (в отличие от своего отца), в его личной библиотеке имелось более двухсот тысяч книг. Его правление длилось менее трёх лет – его племянник отправился на север, собрал армию и с ней вернулся на юг, угрожая вновь осадить Нанкин. Поняв, что поражение неизбежно, Юань-ди сжёг все свои книги. Буддизм не помог его отцу, а даосизм не спас его самого.

Нестабильность власти в Южной Лян продолжалась. В промежутке между 554 и 557 годами на престоле сменились трое императоров. В 557 году недолговечной династии пришёл конец, когда очередной военачальник провозгласил себя основателем новой династии, Южной Чэнь. Эта династия едва продлилась тридцать лет.

Север тоже был не в лучшей форме. Западая Вэй также пала, когда один из военачальников сверг правителя и назначил своего сына новым правителем Северной Чжоу. Несколькими десятками лет ранее страной правили Восточная Вэй, Западная Вэй и Южная Лян. Теперь правящими династиями были Северная Ци, Северная Чжоу и Южная Чэнь. В 577 году северная Чжоу поглотила Северную Ци, и Китай вновь оказался разделённым на две части – Северную Чжоу и Южную Чэнь, занимавшими практически то же пространство, как и старые царства Северная Вэй и Южная Лян сорок лет назад.

Убийства и узурпация власти стали традицией. Легитимность власти превратилась в миф на обоих берегах Янцзы. На некоторое время стало ясно, что божественное право достаётся тому, у кого длиннее меч.

Север и юг стали двумя отдельными государствами. Различия между ними стирались, но широкая и медленная Янцзы всё ещё разделяла древний самодовольный юг и амбициозных новичков с севера.


Южанин по имени Ян Цзи-туи, служивший при дворе Южной Лян, был вынужден бежать на север, когда династия Южная Чэнь сместила его начальников. В своём северном изгнании, отрезанный от родных корней, он написал свод правил для потомков, чтобы они не забывали южные традиции. Он написал такое предупреждение: «Тогда как южане хранят свои семейные дела в тайне из уважения друг к другу, северяне не только громко обсуждают это на публике, но и задают друг другу вопросы об этом. Не берите с них пример, а если вас спросят, давайте уклончивые ответы». Он отмечает, что северян оскорбляет критика, в то время как южане предпочитают, дабы их критиковали, чтобы они могли учиться на своих ошибках и совершенствоваться. Южные женщины предпочитают ограничиваться семейным кругом, но его сыновья должны остерегаться северянок, которые «берут под контроль семейные дела, занимаются судебными тяжбами. Улицы полны их экипажами, их шелками заполнены правительственные конторы. Северяне часто позволяют жёнам управлять семьёй». Далее он добавляет с характерным для китайского вельможи презрением к варварам: «Это может быть отголосками обычаев племени Тоба».4

Несмотря на остатки варварских обычаев, Чжоу У из Северной Чжоу имел намерения объединить всю страну под своим правлением – а этого не делал никто со времён падения династии Цзинь более двух столетий назад. Чжоу У был молодым, амбициозным и здравомыслящим, но как только он начал планировать завоевание, то заболел. Недуг добил его в возрасте тридцати пяти лет, когда он был в походе.

Честь воссоединения Китая выпала на долю одного из его подчинённых. Ян Цзянь, ровесник покойного, сражался за него, отдал свою дочь в жёны наследному принцу и был награждён званием «владыка Суй». Будучи предан королевской семье, Ян Цзянь помог сыну покойного, собственному зятю Чжоу Сюаню, взойти на трон в 578 году.

Чжоу Сюаню уже исполнилось 19 лет, отец назвал его наследником в раннем возрасте. В отличие от отца, он не интересовался долговечной славой. Вместо этого он был более заинтересован немедленным обретением власти. Он начал звать себя «Небо», обращаясь к придворным как к «Земле». Он принудил всех своих помощников избавиться от украшенных одежд, чтобы выделяться среди них; он казнил каждого, кто его оскорблял, и часто устраивал пышные церемониальные выезды в деревни, чтобы продемонстрировать свою власть, оставляя тестя Ян Цзяня на хозяйстве. Через год после коронации он назначил императором своего шестилетнего сына – вероятно, чтобы получить больше свободы для удовлетворения своих прихотей, заключавшихся в избиении и насиловании придворных женщин.5

Все это время Ян Цзянь ухитрялся обеспечивать нормальное управление страной, что вызывало у Чжоу Сюаня двойственную реакцию: одновременно он и полагался на тестя, и обижался на него. «По мере того, как положение и репутация Ян Цзяня становились все выше, – говорится в близкой к тем временам «Истории Суй», – император относился к нему все хуже». Он грозился, что казнит собственную жену, дочь Ян Цзяня, и уже планировал убийство самого Ян Цзяня.6

К счастью для северного Китая, в 579 году этот император скончался от сердечного приступа в возрасте двадцати лет. Увидев, что царство его давнего друга находится на грани распада, Ян Цзянь тут же предпринял необходимые меры. Он издал указ, сделавший его регентом при новом императоре, семилетием внуке Чжоу Цзине, и начал формировать круг придворных, который укрепил бы его на должности правителя севера.

Среди его друзей был и талантливый полководец Гао Инь и великий писатель Ли Де-лин. Гао Инь помог Ян Цзяню избавиться от противившихся его регенству, а Ли Де-лин писал яркие убеждающие речи о праве Ян Цзяня на власть. В сентябре 580 года юный император подписал указ, объявляющий о статусе Ян Цзяня и нарекающий его «Высшей Опорой Государства, Великим Министром, который внимателен к горам и рекам и отвечает излучениям звёзд и планет. Его моральная сила взлетает над утонченным и грубым, его добродетель сводит воедино то, что спрятано и то, что выставлено напоказ, и гармонизирует Небо и Землю»?

Как и многие солдаты до него, Ян Цзянь искал не просто власти. За последние десятилетия простые завоевания положили начало многим короткоживущим, нестабильным государствам – он же стремился к созданию долгоживущей империи, и для этого ему был нужен Небесный мандат.

Указы продолжали издаваться. В октябре Ян Цзянь дал своему отцу, деду и прадеду посмертные царские титулы. В декабре он назначил себя князем – наивысший чин среди придворных. В январе 581 года был издан указ об отречении – слова Ли Де-лина с подписью юного Чжоу Цзиня. Ян Цзянь произвел положенный по обычаю реверанс, трижды отказавшись от титула, но наконец его «убедили» занять трон в роли Суй Вэнь-ди, императора севера. Он провозгласил начало своего правления началом династии Суй, полноправных правителей севера.8

Затем он обеспечил отсутствие других претендентов на Небесный мандат, убив пятьдесят девять членов правящей семьи Северной Чжоу. Среди них был и его внук, который умер в июле «по воле Суй».9

В 582 году правитель Южной Чэнь скончался, и бразды правления унаследовал его распутный и расточительный сын. Император Суй увидел в этом свой шанс начать воссоединение.


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Дальний Восток в VI веке


Он провёл семь лет, тщательно подготавливая плацдарм для вторжения. Нападение было предварено риторикой: император Суй Вэнь-ди (бывший Ян Цзянь) послал на юг гонцов с тремя сотнями тысяч экземпляров манифеста, перечисляющего все ошибки правителя Юга и объясняющего, почему он не достоин Небесного мандата.10

В 589 году началась война. Суй Вэнь-ди прошёл к южной столице – Нанкину. К тому времени, как его армии добрались до столицы, сила Южной Чэнь уже таяла. Войска Суй с лёгкостью захватили контроль над городом, а после и над всем югом. Суй Вэнь-ди восстановил единство Китая своей двухшаговой стратегией: сначала речи, потом мечи.

Следующим шагом он внедрил ряд быстрых и эффективных реформ. Он лишил права носить оружие всех, кроме военных, таким образом уменьшив вероятность восстаний и снизив уровень кровопролитных междоусобиц. Он приказал обновить Великую Стену, грандиозный барьер против северного вмешательства, в тех местах, где она осыпалась. Он превратил разобщённые правительства Севера и Юга в единую организацию, разумную и полезную, со строгой структурой и иерархией, в которой у каждого учреждения был свой ранг, свои привилегии и даже своя униформа. Как и Юстиниан на западе, он приказал составить новый свод законов, который распространился бы по всей империи, заменив множество противоречивых законов каждой местности – Новый Кодекс.

Чтобы уменьшить враждебность Юга к превосходству Севера он женил своего сына и наследника Янь-ди на девушке с юга. Поняв, что Север и Юг никогда не удержатся вместе без свободного взаимодействия, он начал строить новые каналы, соединяющие водные пути, которые в конце концов соединили бы Хуанхэ с Янцзы. Законченный водный путь впоследствии стал известен как Великий Канал.11

Осознав, что стране проще объединиться против угрозы общего врага, он объявил войну корейскому государству Когурё – достаточно близкому, чтобы казаться угрозой, и достаточно слабому (Силла в то время доминировала на полуострове), чтобы ею не являться.

Это оказалось катастрофической ошибкой, положившей конец династии Суй в самом начале ее подъема – но истинный масштаб трагедии не будет заметен в течение ещё десяти лет.

В 604 году император Суй Вэнь-ди, правитель объединённого Китая, скончался. Он единолично закрепил за Китаем статус новой сильной страны: новые законы, новая защита, новые каналы, новая война. Суй Вэнь-ди был Китаем, и его достоинства и недостатки были его ландшафтом.

Эти добродетели и пороки продолжали оказывать себя в лице его сына, и пороки оказались сильнее. Например, неважно, насколько великим был Великий Канал – а это была поистине потрясающая сеть рек и вырытых людьми каналов, простиравшаяся более чем на тысячу миль с севера на юг, с дорогами, почтовыми станциями и королевскими павильонами по берегам – но он был построен с неимоверными затратами. Более пяти миллионов человек были вынуждены строить канал по нескольку месяцев в году. Многие погибли от истощения, ещё больше лишились средств из-за того, что долго пробыли вдали от своих полей и стад. Налоги уходили в воду, будто песок. В последние годы правления Суй Вэнь-ди мешала война с Когурё. Страну оказалось неожиданно сложно завоевать благодаря упорству полководца Когурё Ыль-чи Мундока.12

Янь-ди, сын Вэньди, унаследовал его корону и его проблемы, которые тут же усугубил. Вместо сокращения расходов Суй Янь-ди продолжил попытки своего отца обустроить страну менее чем за одно поколение. Он увеличил налоги и занятость, чтобы закончить Великий Канал, и победоносно проплыл по нему с эскортом из судов, растянувшимся на шестьдесят пять миль. Он отпраздновал свое достижение, игнорируя цену, которой оно досталось.

Кроме того, Янь-ди был одержим идеей завоевания Когурё, вливая в эту войну последние финансы и отправляя войска на Корейский полуостров по телам павших предшественников. Война, длившаяся около двадцати лет, сократила армию Суй с тридцати сотен тысяч человек до трёх тысяч.13

Суй Янь-ди призывал в армию добровольцев, вербовал и просто тащил людей силой – и все-таки набрал достаточно войск для финального рывка. В 612 году он отправил армию из миллиона человек в Когурё, где Ыльчи Мундок все еще держался в столице Пхеньяне. В эпической, жестокой и кровавой битве корейские воины окружили и уничтожили китайские войска.

Ужасное поражение положило конец правлению Суй Янь-ди. В 618 году некий офицер-мятежник провозгласил себя императором, и мятежники захватили Лоян. Суй Янь-ди погиб в битве за город, а вождь мятежников взошел на трон как император Гао-цзу, основатель новой династии Тан.

Тан Гао-цзу унаследовал разоренную страну. Последние годы правления Суй привели и север, и юг к бедности, правитель Когурё был готов сам перейти в нападение, а сокровищница была пуста.14

Но Гао-цзу также унаследовал страну, в которой были решены многие важнейшие проблемы, несмотря на фатальные ошибки режима Суй. Он унаследовал жесткую административную структуру, свод законов, торговые пути с севера на юг, укреплённую столицу, систему управления дальними краями империи, систему налогов. Династия Тан правила Китаем в течение столетий – но своим существованием она обязана быстрым и кровавым достижениям династии Суй.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 31

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава тридцать вторая

Правители Южной Индии

Между 543 и 620 годами царство Чалукья расширяет свои пределы, эрудированный правитель Паллавы наносит ответный удар, северянин Харша чуть не захватывает Юг


В 532 году разрозненные королевства на юге Индии начали понемногу формироваться в империю.

Правителем, предпринявшим первый шаг к завоеванию, был Пулакешин, вождь Чалукьи. Племя чалукья обитало на плато Декан. Вероятно, они давно переселились с севера и за долгое время вполне освоились в Центральной Индии. Сотни лет они существовали в относительном мире, но в VI веке харизматичный и амбициозный Пулакешин начал превращать племенное государство в небольшую империю.

Столицей Пулакешина был город Ватапи, и его завоевания раздвинули империю Чалукья от этого центра к соседним племенам. Он аннексировал царство Вакатака, ненадолго поднявшееся в последние дни империи Гуптов и теперь раздавленное его силами. Он завоевал земли западного побережья; это значило, что теперь Чалукья могла беспрепятственно торговать с арабами. Но Пулакешин не основывал свои амбиции только на силе меча. Он хвастался также наличием пятидесяти девяти предков царской крови, придавая своей семье недостоверный блеск древности.1

Чтобы еще сильнее поднять свой авторитет, он принёс в жертву коня: согласно древнему индусскому обычаю, люди верили, что посредством ритуала, совершаемого правителем, весь народ обретет здоровье и силу.

По словам индолога Германа Ольденберга, принесение в жертву коня было «наивысшим священным выражением королевской власти и величия». Это был тщательно разработанный ритуал, занимавший много времени. Конь, предназначенный в жертву, должен был под надзором стражи пастись на свободе в течение года, прежде чем его приводили к королю. Жрецы покрывали коня золотистой тканью, и в завершение трёхдневного празднества правитель сам убивал его правой рукой, после чего супруга царя ложилась рядом с мёртвым конём и имитировала акт близости с ним. Сила коня и сила царя становились одним целым, сила коня входила в царицу, и когда впоследствии она рождала наследника, божественная сила передавалась ему. Могущество и сексуальные отношения были взаимосвязаны. Корона и передача короны наследнику по крови были переплетены. Совершать такое жертвоприношение приличествовало не низшим правителям, а императору.2

Сыновья Пулакешина следовали вере отца, подкрепляя оружием уверенность в своём праве на власть. Когда правитель погиб в 566 году, его сын Киртиварман занял трон и провёл следующие тридцать лет, расширяя границы власти Чалукьи ещё дальше. В надписях сказано, что в своих походах он завоевал империю Маурьев, потомков древнего королевского рода, некогда правившего большей частью Индии. Также он взялся перестраивать прежде небольшое селение Ватапи, наполнил его храмами и гражданскими постройками, постепенно превращая в настоящую столицу.

В 597 году Киртиварман скончался, и его место занял его сын Пулакешин II. Однако он не сразу начал править своей страной. На протяжении тринадцати лет Мангалеша, брат Киртивармана, служил регентом, контролируя королевство даже после того, как Пулакешин II достиг возраста, в котором имел право на трон. Мангалеша не желал прекращать силовую политику отца, и как регент продолжал завоевания отца и брата.

Чалукья стремительно завоёвывала центр субконтинента, но её продвижение вскоре было затруднено появлением новой развивающейся силы – Паллавов с восточного побережья.

В древности племя паллавов проживало в Ватапи, вокруг того самого города, который стал теперь центром владений Чалукьи.


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Владения Харши


Двумя сотнями лет ранее чалукьи изгнали их, вынудив переселиться в местность, известную как Венги. Давнее поражение посеяло неискоренимую вражду между двумя народами. Чалукья обвиняли паллавов в том, что они «враждебны по своей природе», в то время как паллавов раздражала экспансия Чалукьи.3

Около 600 года в стране паллавов пришёл к власти Махиндраварман. Он тоже оказался харизматичным правителем, положившим начало расширению страны. Однако некоторое время он избегал прямого конфликта с Чалукьей, завоёвывая лишь территории к северу от реки Годавари.

Махиндраварман стоит особняком в довольно схематичных хрониках правителей Южной Индии не из-за своих побед (каждый индийский правитель гордился своими военными достижениями), но из-за того, что ему удавалось поддерживать живой интерес к искусству, даже руководя неизбежными кампаниями против соседствующих государств. Он взял имя Вичитрачитта, что приблизительно значило «человек с новыми идеями». Махиндраварман интересовался архитектурой – он первым применил новый способ постройки каменных храмов. Его интересы затрагивали и искусство – он поручил одному из придворных учёных написать руководство для художников под названием «Дакшина-читра»; увлекался он и городским дизайном, возведя несколько городов по своим проектам, и музыкой (ему приписывают изобретение особого музыкального строя), и литературой (он написал две пьесы на санскрите, одна из них была сатирой, высмеивающей его же собственных чиновников).4

Если бы Махиндраварман жил на Западе и имел при себе придворных и монахов, которые желали бы зафиксировать его точное место в божественной картине мира, его бы запомнили как разносторонне образованного правителя, гения королевской крови. Вместо этого мы знаем о его достижениях исключительно из скупых надписей.

Тем временем в Чалукье началась гражданская война. Мангалеша, амбициозный дядя правителя, отказался покинуть трон. Он до сих пор правил как регент, но надеялся сделать полноправным царём своего сына. Он привёл Чалукью к победе над одним из сильнейших противников, державой Калачури. Как и Киртиварман, он украсил столицу Ватапи новыми домами и пещерными храмами. У него были все королевские качества, включая королевскую кровь – но не было прямой линии наследования.

В 610 году юный Пулакешин II поднял восстание против режима своего дяди. Запись, оставленная Равикирти, придворным поэтом Пулакешина, представляет такую точку зрения: Пулакешин II предъявил претензию на власть как внук, тёзка и правомочный наследник Пулакешина I, первого из его рода, кто начал править как император. Его дед совершил жертвоприношение коня, поэтому он имеет полное право занять престол.5

Детали восстания неизвестны. Мы знаем только, что Пулакешину удалось победить благодаря поддержке достаточного количества солдат в армии. Природная способность к лидерству и царская кровь не спасли Мангалешу – традиция прямого наследования подкосила его власть. Он был убит в бою, и Пулакешин занял трон.

Новый правитель сразу взялся за меч. Список народов, которых он победил и поработил, весьма длинен: ганги, латы, малавы, гуджары и много других. Власть Чалукьи простиралась уже на большую часть Декана, и вскоре армии Чалукьи и Паллавов начали сталкиваться. Оба правителя – Пулакешин II из рода Чалукья и Махиндраварман из рода Паллавов – были честолюбивыми лидерами, чьи устремления сковывало море. Их конфликт положил начало противостоянию, которое определило ход индийской истории на многие десятки лет.

Однако с севера начала надвигаться угроза, более серьезная, чем амбиции обеих стран.

После падения империи Гуптов и устранения эфталитов северная часть Индии распалась на множество мелких и мельчайших конкурирующих владений. Но в начале VII века необычный юноша по имени Харшавадхана унаследовал от своего умирающего отца право на трон небольшого города Танесар на севере. Вновь харизма и целеустремлённость одного человека изменили всю страну.

В отличие от Махиндравармана, у Харшавадханы был придворный, записывавший его историю. Этот человек, Вана, оставил нам хвалебную песнь, прославляющую деяния Харшавадханы – «Харшачариту». Она описывает царских предков Харшавадханы так: «Род царей, господствующих над миром благодаря своему великолепию, наполняющих земли своими стройно движущимися войсками». Семья Харшавадханы не выделялась на фоне других правителей и никогда не правила большими территориями – но его последующие завоевания требовали, чтобы его слава считалась предначертанной.6


Еще до того, как Харшавадхана стал правителем, он получил письмо, переданное с перепуганным слугой. Его сестра Раджвашри, которую выдали замуж за правителя соседнего государства с целью заключения мирного договора, овдовела из-за внезапной смерти супруга. Её страна была под угрозой вторжения врагов, а ей самой угрожала смерть на погребальном костре мужа. Харшавадхана собрал армию и вторгся в страну, спасая сестру от смерти. Бана утверждает, что он успел снять её с пирамиды из дров до того, как их успели поджечь. После этого он провозгласил страну своей собственностью.

Это была первая из многих побед. Вожди, побеждённые им, один за другим клялись ему в верности по всей Северной Индии. Когда его государство разрослось, он переместил столицу на восток, в Каннаудж, ближе к центру своей растущей как на дрожжах империи, и оттуда правил, а свою сестру сделал соправительницей и императрицей. Пока она управляла государством, он сражался. Он объединил Тханесар и Каннаудж и завоевал племена во всё расширяющемся круге его территории.7

В 620 году он повернул на юг – и столкнулся с правителем Чалукьи, Пулакешином II, у реки Нармада. Чтобы сохранить свои владения, Пулакешин должен был предотвратить переход Харшавадханы через реку, но его силы были меньше по количеству. Китайский монах Сюань-цзан, проведший семнадцать лет своей жизни в путешествии по Индии во время правления Харшавадханы, уверял, что у императора была сотня тысяч всадников, столько же пеших воинов и 60 000 слонов.8

Придворный поэт Пулакешина написал, что меньшая армия приготовилась к битве, опоив себя и своих боевых слонов пьянящим настоем. Это сделало их бесстрашными и очень опасными. Эту стратегию подтверждает Сюань-цзан, который пишет:

«Они одурманивают себя вином, после чего один человек с копьём может противостоять десяти тысячам… Кроме того, они приводят в опьянение многие сотни своих слонов; готовясь вступить в бой, они пьют вино и, ринувшись вперед сомкнутыми рядами, затаптывают всё на своем пути, так что никто не может противостоять им».9

Пьяная отвага, вероятно, сыграла свою роль в битве, но задачу Пулакешина облегчали другие обстоятельства: чтобы войти на территорию Чалукьи, войскам Харшавадханы приходилось пересекать горы по перевалам, которые значительно проще защищать, чем захватывать. Горы, река и пустыня в центре Индии давно мешали любому правителю, намеревавшемуся захватить всю Индию.

Войскам Пулакешина удалось оттеснить грандиозную армию Харшавадханы. Теперь Нармада стала южной границей его государства. Харшавадхану это ужасно раздражало, – ведь Пулакешин, сколько бы он ни был велик на своей территории, оставался относительно малым правителем, и его королевство было еле заметным пятнышком в сравнении с грандиозной империей Харшавадханы.

Но Пулакешин прочно удерживал свою территорию. Он вышел победителем из битвы против Харшавадханы, а затем победил Махиндравармана и присвоил северные провинции – Венги, землю, на которую паллавы переселились после изгнания за много лет до того. Во второй раз чалукья прогнали их из родного края.10


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 32

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава тридцать третья

Два императора

Между 551 и 579 годами лангобарды захватывают Италию, персы проникают в Аравию, а Юстиниан и Хосров оставляют свои империи более слабым наследникам


В Константинополе наконец закончилась чума. Пятилетнее перемирие с персами защищало восточную границу и Юстиниан смог вновь заняться завоеванием западных земель.

Византийская армия в Италии была напряжена до предела и не смогла бы продержаться дольше, поэтому Юстиниан отправил воина-евнуха Нарсеса (Велизарий недавно отошёл от активных действий) с приказом собрать армию наёмников из гепидов и лангобардов.

Оба этих племени согласились расселиться вдоль северной части страны, но лангобардов оказалось проще нанять для сражения. Лангобарды, скорее всего, когда-то пришли из холодных северных земель в далёких областях Балтийского моря, известных как Скандия. Их устная история, изложенная Павлом Диаконом в VIII веке, по прошествии сотен лет, сообщает о таком происхождении: «Народов [Скандинавии]… стало так много, что они более не могли уживаться вместе». Павел утверждает, что они собрали своё войско, разделили на три части и предоставили жребию решать, какая часть будет вынуждена покинуть страну и искать новый дом. Искать новую родину пришлось лангобардам.1[83]

Когда Нарсес прибыл в Италию около 551 года, он пообещал отдать лангобардам землю в Паннонии в обмен на их помощь. Получив подкрепления от лангобардов, он затеял войну против остготов. Их правитель Тотила вновь захватил Рим и укреплял свои позиции там, а не в Равенне, но армия наёмников Нарсеса составляла почти тридцать тысяч человек – он нанял не только лангобардов, но также несколько племён гепидов и гуннов. Когда Нарсес напал на Рим, шесть тысяч остготов пали в бою, и Тотила был убит.2

Знать готов избрала нового короля, но он тоже пал в сражении. Нарсес и его наёмники вновь захватили Равенну и сделали её византийской столицей. Правление остготов закончилось. Теперь Италией управлял по воле Юстиниана византийский чиновник-экзарх – генерал-губернатор, который также имел право разбирать гражданские дела. Константинополь вновь стал сердцем империи, но только после долгих лет войны, разрушившей многие города и деревни и изнурившей людей.3

В 552 году Юстиниан также восстановил контроль над южной частью Испании. Вестготский король был убит, его двор захлестнула смута. Один из придворных, Атанагильд, отправил в Константинополь сообщение, весьма неразумно прося о помощи в захвате трона. Византийские корабли прибыли поддержать его, и он смог захватить власть – однако в 554 году византийцы захватили форты и крепости вдоль всего южного побережья, и Юстиниан сделал эту область своей провинцией со столицей в Картахене.4

Чума принесла Юстиниану победу Он был на пороге восстановления старой Римской империи, возродив ее былую славу Власть Византии теперь достигала западной части Средиземноморья, и Рим вновь принадлежал ей.

Однако вскоре с востока появились новые соперники.

Новый народ сформировался, как и многие до него, из неорганизованных разрозненных племён. За предыдущее столетие кочевники из Северного Китая продвинулись на запад, в Центральную Азию. Одного из их полководцев звали Бумын-хан; в 552 году он собрал своё племя и союзников в месте под названием Эргенекон, в Алтайских горах, и объявил себя их главой. Это заявление, должно быть, предваряли несколько лет движения к власти, однако до нас сведения об этом не дошли. Бумын взял в жёны китайскую принцессу из бывшей правящей семьи Западной Вэй, добавив ноту величественности к своему грубому захвату власти, и сделал своей столицей город Отукан.

Новое государство, сформированное Бумын-ханом, стало известно как Гоктюрский или просто Тюркский каганат, первое государство тюрков. Тюркские легенды в основном сосредотачены вокруг горной твердыни, где Бумын-хан создал народ: Эргенекон, родина тюрков, стал также своеобразным святилищем, райским садом в памяти людей.5

Вскоре после собрания на Эргенеконе Бумын скончался, и его сын Мукан получил власть над новой страной. Мукан начал сражаться с соседствующими племенами, расширяя границы государства, вынудив ближайшие племена – кочевых аваров – переселиться на запад, ближе к Персии и Византии.6

В 558 году изгнанные авары достигли границ Византии, вынуждая Юстиниана откупиться от них. Они продолжали двигаться на запад и остановились возле Дуная, к востоку от гепидов.

Они были не единственными, кого согнал с места новый тюркский народ. Мукану удалось завоевать восточные племена булгаров, взволновав остальные племена, жившие на западном берегу Дона. Некоторые из этих племён вошли на земли Византии, но вместо того, чтобы откупаться и от них, Юстиниан вызвал из отставки Велизария и приказал ему прогнать пришельцев.7

Велизарию это удалось, что пробудило в Юстиниане старое недоверие к давнему помощнику Видимо, даже после десятков лет правления Юстиниан не чувствовал себя в безопасности. В 562 году он обвинил Велизария во взяточничестве и посадил в темницу, однако на следующий год смягчился и выпустил старого друга, помиловав его. Это был последний конфликт между Юстинианом и Велизарием. Оба скончались в 565 году: Юстиниан в 83 года, Велизарий – в 60 лет.

Вместе с Юстинианом скончался и последний шанс Римской империи на возрождение. Феодора умерла бездетной в 548 году – вероятно, от рака, Юстиниан после этого не женился, и сыновей у него не было. Новым императором стал его племянник Юстин. Практически сразу же вновь завоеванные области на западе начали раскалываться на части.

В Италии византийское правление оказалось под угрозой из-за прихода чумы через год после начала правления Юстина II. Павел Диакон описывает характерные опухоли в паху, случаи лихорадки, горы незахороненных тел, опустошённую и ослабленную Италию. По его словам, «жители оставляли дома, и только собаки оставались сторожить их».

«Можно было заметить, что в мир вернулась древняя тишина. Ни голоса не было слышно на полях, пастухи не свистели, управляя стадами, никто не охранял стада от диких зверей, никто не ловил домашнюю птицу [для кухни]. Злаки, пережившие время сбора урожая, покорно ожидали жнеца, виноградники с опавшими листьями и сверкающими гроздьями оставались нетронутыми до зимы. Днём и ночью доносился звук как бы воинского рога, будто шёпот армии, многие его слышали. Не было видно следов прохожих, никто не видел убийц – но трупов людей было больше, чем может охватить глаз. Пастбища превратились в кладбища, а человеческие дома стали приютом для диких зверей. Эти бедствия происходили только с римлянами, только в Италии».8

Как только чума прекратилась, и пустые земли остались беззащитны перед захватчиками, на них положил глаз король лангобардов Альбоин.[84] Здесь следует сказать, что территория Паннонии была слишком мала для его людей. Их численность возросла отчасти и потому, что Альбоин завоевал оба соседних племени – герулов и гепидов. Павел Диакон утверждает, что Альбоин убил вождя гепидов в битве, насильно взял его дочь в жёны и сделал из его черепа кубок для вина – отсылка к древнему воинственному обычаю. Потомков лангобардов теперь было более четверти миллиона, и они нуждались в дополнительном пространстве.9


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Византия во время наибольшего расширения


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Гоктюркский каганат


В 568 году лангобарды большим числом вторглись в Италию. В 569 году Альбоин со своей армией захватил Милан и начал продвижение на юг. Византийские владения в Центральной Италии быстро пали. Во власти Византии оставалось только южное побережье и полоса земли от Равенны по побережью до Рима, где папа Бенедикт I объявил о защите императора. Италия вновь сменила владельца.

Тем временем вестготский король Леовигильд, брат и наследник Атанагильда, занял трон Испании и взялся за повторное завоевание земель, утерянных его предшественником. Юстин II не смог организовать достойную защиту, не говоря уже о том, чтобы захватить спорные территории. Попытки Византии вернуть земли, некогда принадлежавшие Римской империи, закончились.[85]

На востоке от Константинополя персидский правитель Хосров столкнулся с противоположной ситуацией. Его завоевания на востоке (он уничтожил эфталитов несколькими годами ранее) привели Персию на вершину власти в регионе.[86] Хосров реорганизовал свою, теперь огромную, территорию, разделив её на четыре части и назначив для каждой военного правителя. Этими четвертями были восточная земля, отобранная у эфталитов, центральная часть царства, земли к западу по границе с Византией и южные арабские территории.10

В 570 году Хосрову представилась возможность увеличить своё влияние на арабских землях.

Царство Аксум планировало послать армию через Красное море, чтобы атаковать арабский город Мекку.[87] Захват вновь маскировался под религиозный крестовый поход: Авра, царь Аксума, был христианином – а Мекка, центр арабской религии, была уязвима.[88] В Мекке не было царя, не было вообще никого, способного организовать и возглавить эффективную защиту. Арабы были верны тому племени, в котором родились, это племя было их этическим центром, а это значило, что их верность не распространялась за его границы. Нападение на другие племена ради добычи пищи, скота или женщин не было чем-то предосудительным или необычным.

Аравия была сухой страной вечно соперничающих мелких народов. Меккой управлял совет глав ведущих семей, и власть у всех была одинаковая. Договор о том, чтобы никто не пользовался оружием на священной территории Каабы, был единственным доказательством того, что племена связывала некая высшая сила. Не было общих законов, централизованной власти, избранного полководца. Даже сильнейшее в Мекке племя курайшитов было разделено на три борющихся за власть клана.11

Авра из Аксума использовал не только армию и корабли, но и как минимум одного слона. Это был первый раз, когда такое животное было использовано в военном деле арабов. Авра отправил свои силы через Красное море и приготовился осадить Мекку, но до того, как он смог покорить город, его войска были поражены чумой, и ему пришлось отступить. Его поражение в год Слона было спустя полстолетия объяснено в Коране божественным вмешательством:

«Вы видели, как Господь поступил с войсками со слоном? Не нарушил ли он их замыслы, наслав на них птиц, забросав их твёрдой, как камень, глиной, сделав их подобными стерне от сжатых злаков?»12

Мечи не сыграли важной роли в их поражении.

Надеясь избежать повторного нападения, племена южной Аравии попросили Хосрова о помощи. В 575 году он прибыл с пешими воинами и флотом на юг, в ту землю, которую намеревался завоевать Авра.

Персидское вмешательство остановило попытки Авры организовать повторное вторжение. У христианства не было шанса распространиться по Аравийскому полуострову. Мекка не была покорена; племя курайшитов всё так же продолжало поклоняться Каабе, и детям курайшитов, включая шестилетнего мальчика, известного позже как Мухаммед, не суждено было вырасти под сенью креста.13

Юстин II не предпринимал попыток помешать вмешательству Хосрова в арабскую политику Он постепенно сходил с ума. По словам Иоанна Эфесского, он кусал людей, когда был зол на них, и успокаивался, только когда придворные катали его по дворцу в маленькой тележке.14

Давно у империи не было безумного предводителя: десятилетиями трон занимали разумные, сообразительные люди. София, жена Юстина и племянница легендарной Феодоры, уговорила Юстина назначить достойного придворного Тиберия своим соправителем. Юстин согласился, и до смерти императора в 578 году София на пару с Тиберием контролировала империю. После похорон Юстина Тиберий стал новым императором. София предложила Тиберию взять её замуж, если он разведётся со своей женой, но он отказался.15

В 579 году, после сорока восьми лет правления, скончался и Хосров. Несмотря на то, что он отрекся от веры маздакитов, он сделал всё, чтобы в его империи установилась справедливость.[89] Историк более позднего времени ат-Табари, воспевая Хосрова, перечисляет его реформы: дети со спорным происхождением должны были честно получить наследство, женщины, выданные замуж против воли, получили право при желании уйти от мужа, пойманные воры были обязаны не только понести наказание, но и возместить похищенное, вдовам и сиротам обеспечивалась помощь от родственников и государства. Также Хосров завоевал новую территорию и обводнил Персию сетью оросительных каналов и акведуков, перестроил мосты и восстановил деревни, поддерживал в хорошем состоянии дороги и содержал придворных и сильную армию.16

Но смерть обоих великих императоров, Юстиниана и Хосрова, завершила эру обеих великих империй. Византия уже начала скатываться вниз, а останется ли Персия сильной без великого императора у руля, должно было показать будущее.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 33

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Италия Лангобардов


Глава тридцать четвертая

Хозяева дворцов

Между 558 и 656 годами земли франков делятся на три королевства, и Меровинги постепенно теряют могущество


К 558 году разделенное на четыре части государство франков вновь объединилось под одной короной. Болезни и убийства устранили трёх наследников Хлодвига, и его последний сын Хлотарь I теперь правил, как его отец, в качестве короля всех франков.

Это второе объединение франков под одной властью длилось три года. В 561 году Хлотарь слёг с сильной лихорадкой во время охоты и вскоре умер, пробыв пятьдесят лет у кормила и оставив корону четырём сыновьям.

Собственный опыт борьбы против братьев не убедил его избрать одного наследника. Старые идеалы франкских воинственных вождей никуда не пропали – король должен был заслужить власть, а не просто унаследовать её. Хлотарь добыл корону, пережив, перехитрив и переборов братьев, и не собирался обеспечивать свободный доступ к власти никому из сыновей.

Братья осознали, что являются соперниками, и со дня смерти короля вели себя не как четыре объединённых правителя, а как короли четырёх отдельных и иногда противоборствующих государств.

Когда Хариберт, второй по старшинству брат, скончался в 567 году, оставшиеся трое правителей захватили его территорию и разделили страну на три части, что предопределило политическую картину на столетия вперед. Северные территории, находившиеся под контролем Сигеберта, назывались Австразией. Столицей изначально был Реймс, но Сигеберт переместил свою резиденцию в Мец, ближе к границе, чтобы оградить страну от вторжения кочующих аваров. Гунтрам правил Бургундией, присоединённой к территории франков несколькими годами ранее, а Хильперик контролировал центральные и южные земли франков, известные как Нейстрия, в которые входили также города Суассон и Париж.


Бургундия была меньшим из трёх королевств, Нейстрия и Австразия занимали примерно одинаковую площадь, и их силы были равны. Хильперик из Нейстрии и Сигеберт из Австразии претендовали на трон отца. Сигеберт решил поднять свои шансы, взяв в жёны вестготскую принцессу Брунгильду, дочь короля Атанагильда.

Атанагильд согласился и привёз Брунгильду из Испании вместе с солидным приданым. Услышав о браке, Хильперик из Нейстрии понял, что брат вырывается вперёд в гонке за властью. По словам Григория Турского, «хоть у него и было уже несколько жен, он просил руки Галсвинты, сестры Брунгильды». Он также обещал избавиться от всех остальных жён, если Атанагильд одобрит брак.1

Правитель вестготов наверняка посчитал, что ему повезло. Он отправил Галсвинту вслед за сестрой, и когда она прибыла ко двору Хильперика, тот выполнил обещание, сделав её своей единственной женой. Григорий утверждает, что Хильперик «очень любил Галсвинту, так как она прибыла с большим приданым».

Однако вскоре Галсвинта обнаружила, что Хильперик до сих пор влюблён в одну из своих бывших жён, Фредегунду, которая постоянно посещала королевскую спальню, несмотря на то, что правитель с ней официально расстался.

Галсвинта жаловалась, но Хильперик настаивал на своём. Она просила отпустить её домой, но Хильперик отказывался. Кончилось тем, что однажды утром её нашли задушенной в постели. Придворный поэт Венанций Фортунат, написавший скорбную песнь на её смерть, должен был очень осторожно выбирать выражения. Он описывает брак, а затем сразу переходит от жизни к смерти, не останавливаясь на подробностях. Он пишет: «Не успев насладиться отношениями с мужем, она отошла в мир иной в начале своей жизни».2


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Земли франков


Логично было заподозрить в убийстве или в его организации её мужа Хильперика и её соперницу Фредегунду. Но доказательств не было – даже несмотря на то, что Хильперик вернул Фредегунду ко двору в качестве законной супруги, и оба избежали наказания. Однако Брунгильда, ставшая королевой Австразии, не простила и не забыла убийства своей сестры.

Последовали семь лет безрезультатной войны, в которой ни один из братьев не мог добиться сколько-нибудь заметного успеха. Хильперик и Сигеберт всегда были врагами, но Гунтрам с его меньшей территорией постоянно менял сторону, склоняясь то к одному, то к другому брату в зависимости от того, у кого было меньше шансов попытаться убить его. Наконец в 575 году Фредегунда, ставшая королевой Нейстрии, отправила двух наёмников, чтобы убить Сигеберта в его дворце. Они пришли под видом перебежчиков от двора Хильперика, желающих сменить покровителя и признающих Сигеберта своим королём. Представ перед Сигебертом, они набросились на него с отравленными скрамасаксами – длинными скандинавскими ножами, обычно применявшимися для разрезания еды, а не для боя.3

Сигеберт погиб в мучениях, когда яд подействовал, оставив наследником пятилетнего сына Хильдеберта II и регентом жену Брунгильду. У Брунгильды теперь было два повода ненавидеть свою невестку – ведь Фредегунда была ответственна за смерть её сестры и мужа.

Брунгильда хорошо позаботилась о королевстве своего сына. Она уговорила его бездетного дядю Гунтрама усыновить ребёнка. Это сделало юного Хильдеберта II и королём Австразии, и наследником трона Бургундии, позволяя ему объединить два королевства после смерти Гунтрама.

Она также заведовала повседневными делами управления Австразией. Брунгильда оказалась весьма грамотной правительницей – настолько, что это начало раздражать франкских аристократов. Сила её личности и враждебность франков к ней отражены в германском эпосе под названием «Песнь о Нибелунгах», в котором описывается, что Брунгильда была привезена издалека (в данном случае – из Исландии), чтобы стать женой германского короля. Друзья отговаривали его. Друг короля Зигфрид сказал так: «Эта королева – нечто ужасное».4 Но несмотря на враждебность франков к матери, Хильдеберт II не стал её отсылать, даже когда достиг совершеннолетия. Он оставил её при своём дворе в качестве советника.

Фредегунда в Нейстрии планировала стать такой же могущественной. Хильперик был убит в 584 году человеком, который свел с ним личные счеты. Сыновей у него не было, но сразу после похорон Фредегунда объявила, что беременна королевским наследником.

Это заявление было встречено недоверием. Как только ребёнок родился, Гунтрам (который обычно был тихим и по словам его историка Фредегара, «полным добра») публично заявил, что отцом ребёнка скорее является один из придворных, а не его покойный брат. В ответ на это Фредегунда созвала троих епископов и «три сотни более важных предводителей, и все присягнули в том, что отцом новорождённого является король Нейстрии Хильперик».5

Гунтрам был вынужден отступить. Он был слишком честным человеком, чтобы пойти против слова епископа, поэтому он отправился в Париж для крещения ребёнка. Фредегунда нарекла мальчика Хлотарем II в честь его (предполагаемого) могущественного деда и правила Нейстрией как его регент.

В 592 году Гунтрам скончался и оставил свою часть королевской власти Хильдеберту II из Австразии, племяннику и усыновлённому наследнику. Это значило, что теперь Брунгильда помогала своему сыну править Австразией и Бургундией, в то время, как Фредегунда была регентом Нейстрии. Власть над франками оказалась в руках двух властных женщин – франкской Фредегунды и вестготской Брунгильды, испытывавшим друг к другу глубокую личную ненависть и имевшим возможность влиять на дальнейшие действия своих держав.

Ни одна из этих женщин не позволила власти ускользнуть из её хватки. Хильдеберт II, сын Брунгильды, скончался в 595 году, в возрасте около двадцати пяти лет, и Брунгильда обвинила Фредегунду в отравлении его на расстоянии. Впрочем, его смерть вернула Брунгильде контроль над объединенным королевством Бургундии и Австразии. Она стала регентом двух своих внуков, одному из которых было 8, а другому 9 лет, и разделила Австразию и Бургундию между ними.

Фредегунда и её сын Хлотарь II сразу предприняли попытку захватить Париж. По словам франкского историка Фредегара, битва превратилась в «великую резню», но ничего не принесла. Вражда королев могла вылиться в полномасштабную войну, способную разрушить оба франкских королевства, однако на следующий год Фредегунда скончалась, и её сын стал править страной в одиночку.6

Через два года Теодеберту II, старшему сыну покойного Хильдеберта, исполнилось тринадцать лет. Теперь он имел право повелевать королевством самостоятельно и воспользовался этим, изгнав свою бабушку Брунгильду под радостные крики австразийской знати. Пожилая женщина отправилась на юг, в Бургундию, надеясь присоединиться к младшему внуку Теодориху II, но, судя по всему, заблудилась в пути. По словам Фредегара, «её обнаружил некий бедняк и привёл ко двору Теодориха, который принял свою бабушку с почестями»?

Франкское королевство вновь разделилось на три враждующих державы. В 599 году Хлотарь II Австразийский, которому исполнилось пятнадцать лет, предпринял попытку напасть на своих двоюродных братьев, чтобы присвоить их землю, но братья объединились против него. Сплотив армии Бургундии и Нейстрии, они победили Хлотаря и отобрали большую часть его территории, разделив её поровну между собой.

Бургундия, ставшая новым домом Брунгильды, росла в размерах и в силе, и вскоре Брунгильда вернулась к своим властным манерам. Фредегар утверждает, что она обвинила в измене и казнила по меньшей мере одного знатного человека, чтобы отобрать его землю, и обвиняет её в том, что она планировала убийства многих могущественных владетелей. Сам Теодорих по достижении тринадцатилетнего возраста не смог избавиться от бабушки и править Бургундией самостоятельно. Теодорих принял её с почестями – а она присвоила власть и не отпускала её. К тому моменту, когда Теодориху исполнилось двадцать лет (возраст, к которому многие короли успевали жениться и обзавестись наследниками) он всё ещё был одинок и находился под контролем Брунгильды.

Не в состоянии прогнать ее и не желая просить своего брата в Австразии или двоюродного брата в Нейстрии о помощи (он был младший из трёх и опасался, что их вмешательство будет стоить ему трона), Теодорих искал нового союзника. В 607 году он отправил посла в Испанию и попросил руки Эрменберги – дочери вестготского короля Виттериха.

Вестготский король был на вершине власти, и вестготско-бургундский союз сделал бы Бургундию сильнейшим из трёх франкских королевств. Однако Брунгильда не могла смириться с мыслью о возможной потере власти. По словам Фредегара, она настроила Теодориха против невесты, «отравив его своими словами». Брунгильда была умелой, талантливой женщиной, и к моменту прибытия Эрменберги Теодорих уже оставил былые помыслы. Так и не вступив с женой в брачные отношения, через год он отослал Эрменбергу обратно к отцу.8

Вместо этого он заключил союз с двоюродным братом Хлотарем II против родного брата Теодеберта, и в 612 году объединённые силы атаковали армию Теодеберта на границе Арденнского леса. По утверждению Фредегара, «произошла такая бойня, что убитым было негде упасть. Они стояли ряд за рядом, поддерживая друг друга, будто ещё живые. Все окрестности были усыпаны телами». Теодорих и Хлотарь взяли Кёльн, захватили Теодеберта и все его сокровища. По словам Фредегара, один воин схватил маленького сына Теодеберта за ноги и размозжил его голову о камень.9

Брунгильда не забыла, что старший внук изгнал её. Она приказала Теодориху посадить его в темницу, и там Теодеберт был убит. Теодорих провозгласил Австразию своей территорией, что сделало его королём Австразии и Бургундии, но менее чем через год он скончался от дизентерии, всё так же не имея законного наследника. Чтобы уберечь власть от попадания в руки Брунгильды, два майордома – австразийский Варнашар и бургундский Радо – принялись за дело.

Майордом – это франкский титул, обозначавший первого королевского советника, «правую руку» правителя. В его функции входило управление поместьями короля, контроль над остальными государственными службами – словом, эта должность обозначала премьер-министра и управляющего дворцом одновременно. Когда король был ребёнком, или болел, или умирал, государством руководил майордом.

Ни Варнашар, ни Радо не желали, чтобы их королевства оказались под контролем Брунгильды, поэтому вместе они пригласили Хлотаря II вмешаться. В 613 году он принял приглашение и вторгся в страну, не встретив сопротивления, взял в плен свою тётку Брунгильду и подверг её мучительной казни. По словам Фредегара,

«она приводила его в бешенство, поэтому была подвергнута в течение трёх дней разнообразным мучениям, а затем по его приказу была провезена перед рядами его войск верхом на верблюде. Наконец она была привязана за волосы, одну руку и одну ногу к хвосту необъезженного коня и до смерти избита копытами, когда коня отпустили».10

Вновь франками правил один король, Хлотарь II – вероятно, единственный, не имевший на самом деле отношения к королевской крови.

Хлотарь предпринял попытки привнести хоть какой-то порядок в охваченную хаосом страну В 615 году он издал Парижский эдикт, который, помимо прочего, предусматривал, что король франков не должен игнорировать власть местных правителей Австразии, Нейстрии и Бургундии. Три франкских королевства объединятся под властью Хлотаря – но не будет централизованной власти, и должности майордомов не будут упразднены. Каждый майордом будет управлять своим королевством.11

Вероятно, это устройство было частью договора между ним, Варнашаром и Радо: они желали оставить Хлотаря, но не желали делать его своим полным повелителем. Вторжение Хлотаря избавило майордомов от диктата Брунгильды и укрепило их власть в обоих королевствах. Власть каждого теперь была больше, чем при предыдущих правителях и ещё сильнее укрепилась через два года, когда Хлотарь согласился сделать должность майордома пожизненной.

Теперь майордомы были не только относительно независимы, но и не могли быть устранены. Хлотарь заключил сделку с дьяволом. У него была корона франков – но две трети его страны управлялись майордомами, которых он не мог сместить законным образом и которые имели право сами управлять своими королевствами, не подчиняться надоедливым королевским отпрыскам и их тётушкам, которые когда-то их контролировали.


Эдикт 617 года, давший майордомам пожизненную власть, постепенно начал превращать майордомов в правителей – и это превращение оставило меровингских королей франков без дела.

В течение нескольких десятилетий в королевстве франков было три майордома – по одному во дворах Австразии, Нейстрии и Бургундии. Подтверждение Хлотарем этой системы было попыткой совместить яростное желание франков сохранить самостоятельность в политике на местах с существованием верховного короля.

Но эта попытка была не вполне успешной. Даже с независимым майордомом аристократы Австразии требовали большей независимости, в особенности от Нейстрии. Возможно, за этим недовольством лежали древние племенные различия или тайная вражда кланов, но восточная и западная части королевства франков настаивали на разделении их интересов. Западные франки называли свою землю Францией (Francia), а территории на востоке – «Восточной землёй», (таков смысл названия Austrasia). Австразийцы отказывались признавать за жителями западных земель название «Франция» и звали эти земли «Нейстрия», то есть «Новая Западная Земля».

Вскоре после 617 года Хлотарь согласился назначить своего двадцатилетнего сына Дагоберта (иначе – Дагобера) королём Австразии, таким образом дав австразийцам не только независимого майордома, но и своего короля. Это помогло австразийцам отделиться от Нейстрии и Бургундии, хотя независимое правление Дагобера было, без сомнений, всего лишь иллюзией – он находился под строгим контролем отца, и в любом случае настоящая независимая власть находилась в руках майордома, некоего Пипина Старшего Ланденского.

Когда в 629 году Хлотарь умер после сорока пяти лет правления, у Дагоберта появился шанс получить настоящую власть. Его младший брат Хариберт предпринял попытку занять трон Нейстрии, но Дагоберт сначала угрозами вынудил его отступить в небольшую область Аквитанию, а затем подстроил его убийство и провозгласил всё королевство своим.12

Всем франкским королевством правил один король, и вновь австразийская знать протестовала. Дагоберт, который помог сохранить их независимость, теперь стал их проблемой.

Дагоберт был вынужден следовать стратегии отца. Он сделал своего трёхлетнего сына Сигеберта III королём Австразии, и вновь власть оказалась в руках австразийского майордома. Франки неуклюже старались уравновесить власть короля, права королевской семьи и тягу франкских аристократов (ранее бывших вождями кланов) к самоуправлению, и правление ребёнка-короля под контролем майордома если не обеспечивало стабильность, то хотя бы снимало текущие проблемы.

Дагоберт скончался в 639 году, и королевство осталось разделённым. Сигеберт III и его майордом сохраняли контроль над Австразией, а младший сын Дагобера Хлодвиг II был провозглашен королём Нейстрии и Бургундии, и правил с помощью двух майордомов – по одному на каждое королевство.

В период всех этих смертей и коронаций наиболее важную роль в каждом королевстве играла власть местного майордома, а не то, который из королевских сыновей сидел на троне. Но хоть этот пост и был предназначен для сохранения независимой власти трёх королевств франков, каждый из майордомов не мог сдержать желание объединить страну в собственных руках. К 643 году, когда в Австразии скончался Пипин Старший, он уже захватил власть в Бургундии и Нейстрии.13

Кроме того, он передал эту власть своему сыну Гримоальду. Ранее майордомы не могли наследовать власть, они назначались королём – но теперь они переняли королевский способ наследования по крови.

Гримоальд убедил юного короля Австразии Сигеберта III сделать наследником своего сына. Так он прокладывал трамплин с титула майордома прямо к королевскому трону – но к несчастью для амбиций Гримоальда, вскоре у Сигеберта родился собственный сын.

Однако Гримоальд не признал своего поражения. В 656 году после неожиданной гибели юного Сигеберта, он устроил государственный переворот и захватил власть. Он приказал постричь шестилетнего Дагоберта II в монахи (это означало, что Дагоберт теперь не мог занять трон, являясь служителем бога) и отправил его в монастырь в Англии. Затем он возвел собственного сына, Хильдеберта Усыновлённого, на австроазийский трон.

В ответ на это Хлодвиг II, король Нейстрии и Бургундии, начал войну, захватил Гримоальда и Хильдеберта Усыновлённого, и казнил обоих. Трон Австразии опустел.

Так и не вернув из Англии постриженного в монахи законного наследника престола, своего племянника, Хлодвиг II позволил своему советнику Эрхиноальду провозгласить себя королём всего государства. Одновременно Эрхиноальд стал майордомом всех трёх дворов. Теперь франкские майордомы, желавшие сохранить местную власть, сами стали для неё угрозой.14

Хлодвиг II правил объединённым королевством франков всего лишь один год, а затем умер. Он оставил трёх маленьких сыновей, двое из которых были коронованы и стали правителями Австразии и Нейстрии, а третий был воспитан в монастыре. Однако в течение следующих пятнадцати лет два короля практически ничего не сделали, в то время как их майордомы сражались за власть. Более поздние хроники назовут этих королей первыми из rois faineants, «ленивых королей», и это прозвище так и осталось за последними поколениями Меровингов.15


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 34

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава тридцать пятая

Григорий Великий

Между 572 и 604 годами папа ведет переговоры с лангобардами и посылает христианских миссионеров в Британию


В Италии личная ненависть также влияла на отношения ланго-бардских правителей.

Король лангобардов Альбоин силой принудил гепидов присоединиться к его королевству, убив их короля и женившись на его дочери Розамунде. На пьяном банкете в 572 году он передал ей кубок, сделанный из черепа её отца и, по словам Павла Диакона, «пригласил её весело выпить с отцом». Ненависть Розамунды вскипела через край. Шантажом она вынудила одного из придворных убить короля лангобардов во сне, вначале крепко привязав его меч к изголовью кровати. Альбоин, видимо, всегда спал с оружием.

Альбоин проснулся, когда убийца проник в комнату, и защищался единственной мебелью в комнате – деревянной скамеечкой для ног. Однако он был убит, после чего Розамунда с сообщником бежали в Равенну, где экзарх принял их в надежде использовать их против лангобардов. Но беглецы отравили друг друга вскоре после прибытия на территорию Византии и умерли в один день.1

Изначально германская природа лангобардов вновь заявила о себе. Альбоин был не столько королём, сколько полководцем-завоевателем, и в течение практически всего срока его правления лангобарды постоянно держали оружие в руках и находились в походе. После его смерти они некоторое время обходились без короля. Полководцы взяли под контроль армию и завоевали ряд городов, и каждый организовал своё небольшое королевство в пределах земли лангобардов. Более тридцати таких королевств, известных как герцогства, стояли плечом к плечу в период, который позже назвали «периодом правления герцогов».

В 584 году лангобардские герцоги решили, что их владения только выиграют от общей защиты, и избрали одного из них, Аутари, чтобы предупреждать всех лангобардов о возможном вторжении.

После смерти Аутари в 590 году они избрали с этой целью другого человека – Агилульфа, которого «совместно возвели в достоинство государя» в Милане, то есть подняли на щите по старому обычаю, что дало ему власть по выбору народа, а не по праву рождения.2

Двое герцогов отказались признать власть Агилульфа. Оба находились на юге Италии, отрезанные от основного королевства клочком суши, всё ещё принадлежавшим императору Константинополя. После нескольких стычек, в которых лангобардские армии сходились на византийской земле, Агилульф вынудил обоих герцогов признать его власть. Но и после этого два королевства на юге, известные как герцогства Сполето и Беневенто, продолжали действовать как маленькие независимые государства, несмотря на внешнюю лояльность лангобардскому правителю.


В год избрания Агилульфа скончался папа Пелагий II, и римские церковнослужители избрали его преемника. Они предложили престол святого Петра монаху Григорию, который его не желал. Двенадцатью годами ранее Григория отправили в Константинополь с дипломатической миссией по поручению папы, и теперь он с облегчением вернулся в родной монастырь. Аббатство было ему роднее и привычнее тронной залы.3

Однако к моменту смерти Пелагия Рим находился в бедственном положении. Лангобарды отрезали город от Равенны и Константинополя, по Риму прокатилась чума, а потом Тибр так разлился, что «перелился через городские стены, затопив много кварталов». Римское духовенство было единодушно: Григорий, к тому времени ставший аббатом, был компетентен, обладал опытом и знал, как уладить отношения с Константинополем. Священники хотели сделать его новым папой.4


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Лангобардские герцогства


В смятении Григорий отправил письмо в Константинополь, умоляя императора не подтверждать его назначение, но один из чиновников перехватил письмо и подменил его другим, в котором была просьба назначить Григория папой как можно скорее. Император так и сделал, и Григория против его воли подняли на духовном щите над его собратьями по церкви.5

Он взял под контроль церковь в Риме, взвалив на свои плечи бремя новых обязанностей вопреки своим склонностям. В качестве папы он должен был поддерживать духовную власть в городе; но из-за того, что гражданская власть в Риме была отрезана от контактов с высшим начальством (а также потому, что в теории у Григория был постоянный контакт с богом, которому лангобарды не были помехой) вскоре не только священники, но и префекты Рима стали обращаться к нему за указаниями. Григорий так написал своему коллеге: «Я теперь привязан к Риму, меня держат цепи долга».6

Григорий решал любые проблемы. Он никогда не отвергал просьбы о помощи, всегда стараясь найти способ помочь. Наиболее насущными проблемами были земные, а не духовные. Предводитель лангобардов Агилульф продвигался на юг к Риму, желая отобрать его у Византии, герцоги Сполето и Беневенто продвигались на запад, чтобы взять империю в клещи. К 593 году армия лангобардов остановилась под стенами Рима.

Григорий отправил в Константинополь письмо с предупреждением об опасности и просьбой о помощи. Тиберий скончался в 582 году, оставив трон избранному им преемнику – своему зятю Маврикию. Император Маврикий был слишком занят вторжениями аваров с северо-запада и проблемами с Персией на востоке. Подкрепления не прибыли, не дождался Григорий и материальной помощи. Он был вынужден самостоятельно решать эту проблему.

Григорий взял дело в свои руки. Он оплатил наем войска в Риме церковными деньгами («У императора в Равенне есть казначей, ведающий жалованьем его итальянской армии, – с горечью писал он позже в Константинополь. – В Риме же для подобных надобностей казначеем служу я».) и вступил в переговоры с Агилульфом, говоря не от лица императора, а от себя. Он согласился уплатить королю лангобардов пятьсот фунтов золота, также из церковного запаса, и король Агилульф отступил.7

Григорий спас Рим, и это деяние обусловило его прозвище «Великий» больше, чем его духовные достижения. Однако экзарх в Равенне, управлявший в теории византийскими землями в Италии, пожаловался императору Маврикию, что-де Григорий превысил свои полномочия. Григорий возразил, что у него не было иного выхода. Кроме того, отметил он, Агилульф «не из тех, с кем нельзя договориться». Агилульф был готов заключить мир с Византией, если бы экзарх согласился. «Ибо он жаловался, что в его владениях было совершено много актов насилия, – писал Григорий в Равенну, – и если будет найден разумный способ третейского суда, он со своей стороны обещал дать полное удовлетворение, ежели кто-то из его людей окажется виновен в бесчинствах… Несомненно, было бы разумно с ним согласиться».8

Однако экзарх отказался. Его гордость была задета, и противостояние с лангобардами длилось до его смерти в 596 году, когда на его место назначили более разумного чиновника. Новый экзарх Каллиник согласился заключить мирный договор с Агилульфом. На время между лангобардами и Византией воцарился мир.9

Григорий смог наконец уйти от политических дел и посвятить жизнь своим духовным обязанностям. Его комментирование книги пророка Иезекииля было прервано лангобардским кризисом, однако теперь он мог вернуться к литературным трудам. Также он смог уделить внимание и другим вопросам, послав священника за море, в Британию, для насаждения там ортодоксального христианства.

Христиане были в Британии и раньше. Римляне поздней империи считались христианами хотя бы по названию, на Британских островах было построено несколько церквей. Однако со времён падения римской власти на островах не было централизованного христианского присутствия. Храмы на юге и востоке пришли в упадок, когда на эти земли вторглись необращённые саксы, а сохранившиеся церкви на севере и западе в течении почти сотни лет были отделены от главной церкви в Риме.10

Григорий взял на себя бремя возвращения Британии в лоно Господне, что значило первым делом принести христианство саксам. В конце VI века саксы контролировали восточное побережье и большую часть юго-востока. Потомки вождя Элли всё ещё правили Сассексом, королевством южных саксов; другая королевская линия укрепилась в стране западных саксов. Потомки Хенгиста, предводителя одного из первых ударных отрядов саксов, правили южным королевством Кент, и еще ряд небольших королевств саксов и англов сдерживал уцелевшие на севере и западе государства бриттов.

Чтобы обратить всех этих саксов в христианство, Григорий выбрал Августина, монаха из своего монастыря. Августин отправился с большой группой помощников и запасом провизии, добрался до берега моря в землях франков и там застрял: по словам Беды Достопочтенного, «его объял неописуемый ужас». В августе 596 года он вернулся в Рим и попросил избавить его от дальнейшего путешествия. Григорий отказался отменить миссию и отправил Августина обратно к его отряду с наставляющим письмом, в котором было сказано: «Пусть ни тяжесть путешествия, ни злые языки не отпугнут вас. Пусть Господь позволит мне увидеть плоды вашего труда в вечной стране. Хоть я и не тружусь вместе с вами, мне будет дарована награда, ибо я желаю трудиться». Всё ещё привязанный к Риму, исполняя свои административные обязанности с упорством и усердием, Григорий мечтал об осуществлении миссии, пусть даже не собственным трудом.11

Команда Августина, скрепя сердце, переправилась через Ла-Манш и в начале 597 года высадилась на маленьком островке Тенет у побережья Кента, находившемся под властью Этельберта, короля Кента.12 Возможно, Августин изначально планировал навестить Этельберта – его жена Берта, внучка франкского короля Хлотаря I, уже была христианкой.13

Когда Этельберт узнал о прибытии монахов, он прислал сообщение, в котором приказал миссионерам оставаться на острове, пока он не решит, как с ними поступить. Наконец он решил приехать и встретиться с ними лично, но не пускать их в своё королевство, ибо Этельберт не знал, прибыли ли они с духовной или политической миссией. Поговорив с ними, он убедился, что миссионеры безобидны. Даже Беда, желавший показать триумф христианства, не смог назвать реакцию Этельберта драматичной. Выслушав Августина, король сказал: «Я не могу отринуть свою веру вместе со всем английским народом, однако не причиню вам вреда, и я не запрещаю вам обратить в христианство столько людей, сколько сможете».14


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Саксонские королевства


Вскоре Этельберт все-таки согласился креститься, и под Рождество в 597 году Григорий написал епископу Александрии об успехе миссии. «В то время, как англы, жившие на краю мира, до сих пор поклонялись камням и деревьям, – писал он, – монах из моего монастыря… добрался… до края мира к этому народу, и до нас уже дошло письмо, говорящее о том, что он цел и трудится. Он сообщает, что крещено более десяти тысяч англов». В 601 году прибыли новые священники. Этельберт отдал Августину разрушенное святилище в Кентербери в качестве штаб-квартиры, и Григорий благословил Августина быть епископом англов в Кентербери.15

В посланиях Григория сохранились вопросы, которые ему присылал Августин. Должны ли монахи из Рима, проверенные временем и обученные христиане, жить с новообращёнными? Вопрос говорит о том, что у римских миссионеров было довольно низкое мнение о народе саксов. Григорий порицал такое отношение, написав в ответ: «Вы не должны жить отдельно от новообращённого духовенства в церкви англов, которая Божьим наставлением была возвращена к вере. Исповедуйте тот образ жизни, который в самом начале становления церкви исповедовали наши предки, когда никто не говорил, что его вещи принадлежат только ему, а всё было общим». Саксы были новообращёнными, что в глазах Григория значило, что они стали единым целым с римскими верующими, частью христианской общины.16

Общее дело распространялось медленно. Этельберт не был Хлодвигом, он не требовал массового обращения своих подданных, не поощрял массовые крещения. Однако Беда утверждает, что он «оказывал почести» и проявлял приязнь к крестившимся, поэтому наиболее честолюбивые из англской знати один за другим тоже приняли христианство. Племянник Этельберта, король южных саксов, принял христианство в 604 году, и вера начала проникать в общество саксов. Так христианство начало медленное продвижение по острову.17


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 35

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава тридцать шестая

Поход на Персию

Между 589 и 632 годами уроженец Северной Африки становится императором, персы осаждают Константинополь, а также образуются новые государства славян и булгар.


Пока Григорий Великий вёл переговоры с лангобардами, византийский император Маврикий разбирался с персами – более насущной угрозой, отвлекавшей его от земель на западе.

Начало его правления было осложнено сыном и наследником Хосрова – Ормиздом, амбициозным и агрессивным молодым человеком, более десяти лет жизни которого прошло в попытках взломать византийскую границу Война была долгой, грязной, кровавой и затратной, и она утомила Маврикия.

Персам эта война тоже не нравилась – персидская армия не добилась заметного и устойчивого успеха, и аристократы при дворе в Ктесифоне были недовольны сложившейся патовой ситуацией. Ормизд ещё более расстроил их, когда постарался добиться расположения персидских христиан, он сказав зороастрийцам: «Так же, как трон не может стоять на двух передних ножках без задних, наше королевство не выстоит, если мы настроим христиан против себя»1

Наконец один из полководцев Ормизда восстал против своего царя. Полководца звали Бахрам Чубин, и он заработал себе имя, отбив вторжение тюрков с востока. Надеясь на лёгкую победу, Ормизд отправил его к византийской границе, чтобы победить Маврикия, но в 589 году Бахрам проиграл византийцам битву на берегу реки Араке. Ормизд пришёл в бешенство и отправил своему военачальнику женское платье, сопровождающееся оскорбительным письмом, одновременно сняв его с командования армией.2

Бахрам отказался оставить свою должность, и Ормизд отправил войска, чтобы сместить его силой. Однако войска перешли на сторону Бахрама, после чего полководец двинулся на Ктесифон. К тому времени, как он туда добрался, придворные уже схватили Ормизда, ослепили его (он вскоре скончался в темнице) и посадили на трон его сына Хосрова II.

Это не входило в планы Бахрама, и он пригрозил убить Хосрова, если тот не уступит трон. На его стороне была большая часть армии, поэтому Хосров сдался и покинул город, бежав на территорию Византии. Маврикий был единственным правителем, достаточно сильным, чтобы оказать отпор Бахраму, поэтому сразу после пересечения границы Хосров отправил в Константинополь письмо с просьбой о помощи.

Маврикий увидел шанс прекратить войну с Персией. Он отправил на Ктесифон византийскую армию во главе с Хосровом, и после продолжительной кампании Бахрам был вынужден покинуть город. Он бежал на восток к тюркам, которые вначале приняли его, а затем помогли Хосрову, убив военачальника. Так Хосров II вернул себе трон.3

В отплату за помощь Хосров заключил перемирие с Маврикием и отдал ему часть приграничных городов, захваченных персами за десятки лет до того. Двое правителей закрепили перемирие браком. Маврикий отправил одну из своих дочерей в Ктесифон, чтобы она стала женой Хосрова. Так как Хосров был закоренелым коллекционером жён (один персидский писатель утверждал, что в его гареме их было десять тысяч), то значение этого поступка было не слишком велико – но, так или иначе, на границе впервые за почти двадцать лет воцарился мир.

Наконец-то Маврикий смог уделить внимание Западу. У него ещё оставались земли в Италии и Северной Африке, управляемые военными наместниками, известными как экзархи. У экзарха в Равенне был коллега в Карфагене, и оба они имели такое количество бойцов, какое мог им выделить Маврикий, а также гражданскую власть издавать и исполнять законы.

У Маврикия также имелась «горячая точка» на Дунае; поскольку экзархам в тот момент не грозила никакая опасность, он решил вначале разобраться с этой проблемой.4


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Империя охлопывается


По Дунаю проходила граница, за которой обосновались славяне. Теперь они принялись пересекать реку на лодках, вторгаясь на византийские земли на другом берегу Маврикий лично возглавил войско, но на полпути передумал и повернул обратно в Константинополь. Это не способствовало доверию к нему людей, которых он отправил для сражения с опасным врагом далеко от дома. Славяне стали приобретать устрашающую репутацию, подобную репутации гуннов. По словам самого Маврикия, они «не позволяли никому покорить их или управлять ими, и с готовностью переносили жар, холод, дождь, наготу и отсутствие еды».5

Несмотря на то, что Маврикий не доехал до поля боя, он проделал немалую исследовательскую работу и создал справочное пособие для своих людей – «Стратегикон», в котором описал всё, что полководцы того времени знали о славянах. Он предупредил, что нападать на них лучше по возможности зимой, когда на деревьях нет листьев, так как славяне – мастера партизанской войны и предпочитают сражаться в глубоком лесу; он также советовал обращать внимание на заросли речного камыша, так как славяне могут прятаться под водой, дыша через полые тростинки; кроме того, он указал, что у славян нет единого правителя, зато есть много вождей, а значит, имеет смысл подкупить часть из них, чтобы они напали на своих.

Неизвестно, насколько полезными оказались эти советы, так как славяне продолжали нападать на придунайские области. Эти вторжения сопровождались регулярными нападениями аваров, продвигавшихся за ними. Сражения на северо-западной границе империи продолжались в течение десяти лет, пока силы войск не истощились. Маврикий становился всё менее популярным. Многие были недовольны его правлением. В 599 году предводитель аваров предложил вернуть двенадцать тысяч византийских военнопленных за щедрое вознаграждение. Маврикий отказался, и авары казнили все двенадцать тысяч пленников, что ещё сильнее подкосило боевой дух армии.

Затем в 602 году Маврикий, чья казна, по-видимому, уже иссякла, отправил приказ войскам на зиму не возвращаться на родину, как обычно, а стать лагерями по Дунаю, чтобы избежать расходов на дорогу, и добывать продукты для пропитания с аварской территории.6

Армия отказалась. Вместо этого солдаты избрали из своих рядов офицера по имени Фока и провозгласили его новым командующим. Своим первым указом Фока объявил, что армия возвращается домой, и повёл войска обратно к Константинополю.

Маврикий, у которого не осталось союзников в армии, собрал Зелёных и Синих и приказал им защищать город от приближающихся войск. Очевидно, он подумал, что Фока намерен занять трон – хотя на самом деле армия лишь отправила послание Феодосию, сыну и наследнику Маврикия, с просьбой, чтобы тот забрал бразды правления у отца. Феодосий отказался, и сейчас трудно судить, насколько Маврикий мог решить проблему в этой ситуации. Зато он сам создал новую проблему, вооружив Синих и Зелёных, которые остались такими же бесшабашными, как и во времена Юстиниана, хоть и уменьшились числом. Они стояли на стенах и вели себя как гарнизон в течение полутора дней, после чего начали драться между собой. Толпа подожгла дом одного из сенаторов, и в городе начался мятеж.7

Этой ночью Маврикий решил бежать. Он страдал подагрой, вследствие чего его путешествие до гавани было медленным и болезненным. Но в итоге он с женой и детьми все-таки добрался до корабля и отплыл в Халкидон. Там Маврикий и обосновался, отправив своего сына Феодосия в Персию с посланием Хосрову. Он просил предоставить византийскому наследнику убежище в качестве благодарности за услугу, оказанную Маврикием десять лет назад.

Тем временем Фока занял город, и армия вместе с Зелёными нарекла его императором. Синие, которые были более слабой партией, возражали, что Маврикий ещё жив, и второй император не может быть коронован. Фока решил радикально устранить эту проблему и отправил проверенного офицера в Халкидон, где тот убил Маврикия и четырёх его сыновей. Другой убийца отправился за юным Феодосием в Ктесифон, догнал его в Никее и убил.8

Головы всех шестерых были привезены в Константинополь и выставлены на обозрение народа пока, по словам «Хроники Феофана», «они не начали вонять». Для этого был повод – Фока хотел, чтобы все признали, что Маврикий и его наследники мертвы. Однако, несмотря на показ, продолжали ходить слухи, что Феодосию удалось добраться до Персии, он выжил и поселился при дворе Хосрова – голова Феодосия была слишком обезображена, чтобы его можно было опознать.9

Поначалу Фока был популярен просто потому, что он не был Маврикием. Армия была рада, что во главе государства стоит военный, народ Константинополя надеялся на перемены, а Григорий Великий написал новому императору льстивое письмо, приветствуя его на троне. Письмо начиналось так: «Слава Господу всемогущему, способному изменять времена и преобразовывать царства… мы радуемся, что свет вашей добродетели осиял трон. Пусть возрадуются небеса и земля, и пусть весь народ, терпевший страдания, возрадуется». Маврикий оставил без внимания Рим, и хотя Фока точно так же оставил на волю судьбы придунайские территории, которые отошли славянам, Григорий надеялся на лучшее будущее с новым императором.10

Однако Фока незамедлительно увяз в новой войне, на сей раз с Персией. Хосров II, потративший последние несколько лет на укрепление контроля над своей империей, увидел свой шанс расширить её. Он объявил Фоке войну, заявив, что Феодосий в действительности выжил и сейчас присоединился к персидской армии. Начались стычки вдоль границы, а в 605 году персидская армия пересекла границу. Хосров разместил войска в Армении, вторгся в Сирию и прошёл по Малой Азии. А тем временем Фока, обеспокоенный безопасностью своей власти, избавлялся от возможных конкурентов направо и налево. Он сжёг заживо полководца Нарсеса, протестовавшего против его коронации, несмотря на то, что в прошлом тот одержал победу над персами. Феофан утверждает, что «персидские дети дрожали в страхе, услышав его имя. Римляне были очень расстроены его гибелью, а персы наоборот, обрадовались». Фока казнил всех родственников Маврикия мужского пола, убил главу своей личной стражи по подозрению в планировании переворота, а затем санкционировал казнь жены Маврикия и трёх её дочерей. Даже Зелёные выступили против таких мер, в ответ на что он запретил всем, симпатизирующим Зелёным, принимать участие в политике.11

В этот момент восстала Северная Африка.


Лидером восстания был экзарх Карфагена – старик, посвятивший всю свою жизнь гражданской службе и видевший, как империя распадается на его глазах. Фракия и Паннония отпали, персидская армия проникла в Малую Азию вплоть до Халкидона. В 610 году экзарх собрал флот под командованием своего сына Ираклия и отправил его к Константинополю.

Когда византийский наместник в Александрии Египтетской услышал о походе, он тоже присоединился к войску. 4 октября объединённые силы двух экзархатов прибыли в гавань Константинополя и обнаружили, что ворота открыты, народ ожидает их, а Фока уже находится под арестом. Когда Ираклий вошёл в город, Фока был заживо сожжён на Форуме.12

Ираклий был наделен императорской властью и понял, что оказался в эпицентре хаоса. По словам Феофана, «император понял, что государство истощено. Авары опустошали Европу, а сражения с персами уничтожили римскую армию». В войсках осталось лишь несколько ветеранов.13

Тем временем персы, практически не встречая сопротивления, заняли Эдессу и захватили там драгоценную реликвию – Мандилион, перевезя ее в свою сокровищницу в Ктесифоне. На следующий год персам досталась Кесарея. Одновременно рухнули и последние остатки западной империи. Знатный вестгот Сисебут в 612 году силой присвоил вестготскую корону и начал изгонять византийцев из удерживаемых ими земель на побережье Испании. Он захватил имперские города вдоль побережья и, по словам франкского историка Фредегара, «стёр их с лица земли». Резня, учиненная римлянам его людьми, заставила набожного Сисебута воскликнуть: «Горе мне, ибо на моём веку мне пришлось лицезреть такое ужасное кровопролитие!». Однако эти угрызения совести не побудили его вернуть захваченное. Он стал владыкой полуострова, и королевство вестготов достигло вершины власти.14

Ираклий решил заключить перемирие, даже на невыгодных условиях. Он отправил послов к Хосрову, предлагая заплатить ему за окончание войны. Однако Хосров побеждал, а потому отклонил предложение. Он уже установил свою власть на северо-востоке Аравийского полуострова, казнив правителя Лахмидов и уничтожив его государство. В 614 году он прошёл по северо-западу Аравии и положил конец власти Гасанидов, которые помогали защищать Сирию от имени Константинополя.

Затем он осадил Иерусалим. Город пал, и персы, разъярённые долгой осадой, ворвались и перебили всё население. Антиох Палестинский, собравший воедино историю из рассказов очевидцев, написал так: «Кто может передать ужасы, которые можно было увидеть там? Они убивали людей любого возраста, вырезали их, как скотину, рубили на куски и выкашивали». Целые семьи согнали в пересохший ров вокруг города и держали под стражей до тех пор, пока жара и жажда не убили их. Почти шестьдесят семь тысяч мужчин, женщин и детей погибло от рук персов. Драгоценная реликвия, фрагмент истинного креста, присоединилась к Мандилиону в персидской сокровищнице.15

Вновь Ираклий просил о перемирии, и вновь Хосров отказал. Он ответил так: «Я не пощажу вас до тех пор, пока вы не отвергнете распятого и не начнёте поклоняться солнцу». Захват фрагмента истинного креста поразил византийцев в самое сердце. Казалось, будто бог забыл о Византии, забросил её. Теперь персы надвигались на Константинополь с востока, в то время как авары и славяне приближались с северо-запада. Армия была истощена, а поставки зерна из Северной Африки и Египта прекратились.16

Ираклий не знал, как спасти империю. Погрузив все сокровища Константинополя на корабли, он отправил их в Северную Африку на хранение, а сам решил покинуть город. Он собирался отправиться в Карфаген, город своей молодости, и оттуда править оставшимися византийскими землями.

Эти планы оставались в секрете до тех пор, пока корабли с константинопольскими сокровищами не затонули, попав в шторм вскоре после выхода из Золотого Рога в 618 году. Новости о трагедии пронеслись по городу и посеяли панику. Народ и подумать не мог, что ситуация настолько ужасна и что император способен просто покинуть город, оставив его на произвол судьбы. Волнение горожан озвучил патриарх Сергий, епископ Константинополя, которому удалось убедить императора в том, что защита Нового Рима – его святая обязанность. У алтаря Святой Софии Ираклий поклялся Богу, что не покинет город.17

Теперь он был вынужден искать способ справиться с безвыходной ситуацией. К счастью для Ираклия, Хосров II послал ему крайне нетактичное письмо с предложением сдаться:

«Славнейший из богов, царь и повелитель всей земли – Ираклию, своему низкому и безрассудному рабу… Ты говоришь, что веришь в Бога – так почему же он не вырвал из моих рук Кесарею, Иерусалим, Александрию? Неужели ты не знаешь, что я подчинил земли и море своим законам? Что я могу так же разрушить Константинополь? Однако я прощу все твои ошибки, если ты придёшь со своей женой и детьми. Я дам тебе земли, виноградники и оливковые рощи, которые будут снабжать тебя пропитанием. Я буду смотреть на тебя дружелюбным взглядом. Не тешь себя надеждой на Христа, который не сумел спасти самого себя от евреев, которые распяли его на кресте».18

Это письмо было ошибкой со стороны Хосрова. Зороастризм был религией персидских аристократов, и объявление войны религиозным конфликтом не сделало солдат Хосрова более целеустремлёнными. Однако когда Ираклий объявил народу Константинополя, что персы богохульствовали в адрес Христа, люди пришли в негодование. Мужчины начали присоединяться к армии во всё большем количестве. Сергий, епископ Константинополя, переплавил сокровища городских церквей в монеты и отдал деньги Ираклию.19 Война превратилась в крестовый поход.

Ираклий использовал церковные деньги для снабжения армии провиантом, новыми доспехами и оружием, а также для постройки кораблей. Кроме того, он заключил временное перемирие с аварами, защитив западную границу и избавив себя от необходимости вести войну на два фронта. Тем временем персы обустраивались в Халкидоне. Ираклий отправил свои корабли для охраны Босфорского пролива, а персы были не готовы начать полномасштабное наступление по воде.

В пасхальное воскресенье 622 года Ираклий отпраздновал Пасху в соборе Святой Софии, приняв причастие из рук Сергия. Служба также была прощальной – на следующее утро, в пасхальный понедельник, он отправился в поход во главе своих войск, будучи первым императором, принявшим личное участие в сражении со времён Феодосия I. Он оставил епископа Сергия и помощника Бона в качестве регентов своего десятилетнего сына Константина.

Ираклий не направился прямо к Халкидону, где его ожидали персы. Вместо этого он погрузил войска на корабли, обогнул побережье Малой Азии по морю с юга и высадился у Киликийских ворот – прохода через горы Тавр. Горы защищали армию от внезапного нападения, а у беглецов из Сирии было время, чтобы достичь берега и присоединиться к армии.

Ираклий провёл лето в Малой Азии, тренируя свои войска. В его армии были тысячи человек, ранее никогда не сражавшихся. По словам Феофана, Ираклий заметил, что армия была ленива, труслива и недисциплинирована. Он учил людей сражаться, ставя их друг против друга, вооружённых деревянными мечами. «Это было словно ужасное представление без опасности. Люди сходились не на жизнь, а на смерть, но без кровопролития. Таким образом каждый человек приобретал опыт в этих безопасных схватках, становясь более способным к настоящим битвам».20

У армии новобранцев было мало шансов победить закалённых боями персидских воинов, но Ираклий решил попробовать. Осенью он начал поход на Армению. Персы были вынуждены отступить из Халкидона, чтобы перехватить противника. Две армии встретились к югу от границы Армении. Точное местоположение поля боя неизвестно, однако людям Ираклия удалось сломить персидское войско и заставить персов обратиться в бегство.21 Ираклий сам вёл войско, «нападая тут и там, сражаясь бесстрашно». Феофан восхищается им: «Кто мог подумать, что непобедимые персы повернутся спиной к римлянам, отступая?».22

Прилив войны покатился в другую сторону. В течение следующих трёх лет персидские завоевания постепенно возвращались, одно за другим, пока Ираклий со своими людьми отгонял персов обратно к Ниневии. Византийская армия вернула стране Малую Азию, часть Армении и Сирии. Иерусалим далее к югу оставался в руках персов, но сердца воинов грела мысль, что Бог был с ними, когда они мстили за оскорбление его Сына.

В 626 году Хосров решил, что для окончания войны нужно предпринять решительные действия. Он был готов осадить Константинополь.

Хосров приготовился к осаде, предварив её некоторыми дипломатическими действиями. Он отправил послов к аварам, предлагая союз на более выгодных условиях, чем те, которые предложил Ираклий, и авары согласились перейти на его сторону. Они были достойными союзниками (как написано в «Повести Временных лет», «сильные телом и гордые духом»), и Хосров приказал им атаковать западные стены Константинополя, в то время как армия персов нападёт с востока.23

Хосров подкрепил свое продвижение по суше с запада, добившись расположения славян. Славяне не были природными союзниками аваров – на самом деле авары начали притеснять славян, принуждая их платить дань и, по словам Фредегара, «насилуя их жён и дочерей». В 623 году несколько недовольных славянских племён объединились под предводительством франка. Само, прибывшего на славянскую землю к северу от Дуная для торговли. Однако его полководческие навыки оказались лучше коммерческих, и он забросил свои товары, чтобы повести славян против аварских князей. Фредегар утверждает, что его благоразумие и отвага принесли славянам победу, и сам не остался без награды – у него было двенадцать славянских жён.24

Княжество Само оставалось враждебным по отношению к аварам, но деньги Хосрова убедили некоторых славян присоединиться к армии аваров для нападения на Константинополь. В последнюю неделю июля 626 года славяне и авары напали на город, в то время как персы приготовились подплыть с другой стороны. Ираклий и костяк армии были слишком далеко, у северной границы Персии, поэтому задача защитить город легла на плечи воинов, находившихся под командованием Бона и епископа Сергия.25

Детали осады описаны в проповеди, написанной позже священником Феодором.[90] В первый день нападения город был полностью окружён и все здания вне городских стен были сожжены; Константинополь был окружен огнём. Осадные орудия и катапульты выдвинулись на позиции, и лучники осыпали город градом стрел. Войска аваров и славян, общим количеством не меньше восьмидесяти тысяч, растянулись везде, куда падал взор. По словам Феодора, «Земля и море были полны варваров».26

Пока Бон собирал гарнизон для защиты города, епископ Сергий устраивал регулярные проповеди, бдения, церковные службы и крестные ходы. Он старался чаще напоминать людям, что они страдают из-за религиозной войны. Литургия в соборе Святой Софии велась практически без перерывов, и город был охвачен религиозным рвением, которое помогло бы людям пережить и значительно более долгую осаду.27

На десятый день осады военачальник, командовавший персидскими войсками, послал весь свой флот к проливу. По его плану авары и славяне должны были отвлекать гарнизон, чтобы корабли не встретили сопротивление. Однако византийский флот оказался сильнее, чем ожидал противник. Константинопольские корабли отогнали персидский флот, потопив часть его кораблей вместе с командами. По словам Феодора, «бухту можно было перейти, не замочив ног, из-за заполнивших её тел».28

Когда напор с востока был отбит, гарнизон города смог сконцентрироваться на отражении нападения аваров и славян с запада. Тысячи аваров и славян пали, прежде, чем союзники начали отступать в хаосе и смятении. Осада провалилась, и персы были вынуждены отступить в Сирию.

Тем временем Ираклий предпринял попытку укрепить позицию Византии. Потеряв аваров и славян в качестве союзников, он отправил посла на север к другому кочевому племени.

Как и авары, эти кочевники были изгнаны из своей земли тюрками и остановились к западу от византийской границы, расселившись в горах к северу от Чёрного моря. Ираклий знал их как хазар, и его послание к ним является первым письменным упоминанием об этом народе.

Хазары согласились присоединиться к войне. Вместе с воинами хазаров византийская армия начала продвигаться на юг, углубляясь на территорию персов, продвигаясь между Чёрным и Каспийским морями по землям, завоёванной Хосровом. Хазары захватили город Дербент, а Ираклий продолжил свой путь к Ниневии. К 628 году византийская армия (без хазар, которые предпочли остаться ближе к своей родине на севере) достигла стен Ктесифона.29

У защитников Ктесифона не было патриарха, который поддерживал бы их боевой дух. Они обернулись против своего правителя. Хосров II предпринял попытку бегства, но его сын с придворными схватил и распял его. Такой мучительной и унизительной была смерть правителя, потерявшего всё перед глазами своего народа.

В 628 году сын Хосрова II занял престол как Кавад II. Он сразу же отправил гонца к Ираклию с просьбой о перемирии. После заключения договора Ираклий получил обратно все земли, которые завоевал Хосров II, ему также вернули фрагмент Истинного Креста, который персы похитили из Иерусалима. Ираклий с триумфом прошествовал из Ктесифона в Иерусалим и 21 марта 630 года собственноручно вернул крест городу.30

Война была окончена, положение вновь изменилось. Византия вернула свою прежнюю территорию, а Персия превратилась в маленькое и нестабильное государство с постоянно меняющейся властью. Кавад II правил в течение нескольких недель, после чего скончался по неизвестной причине, и в течение следующих четырёх лет сквозь персидский дворец прошла длинная череда «проходных правителей, претендентов и узурпаторов», ни один из которых не задерживался у власти дольше, чем на несколько месяцев.31

К северу от Чёрного моря хазары заняли новые земли и в итоге создали государство, с которым следовало считаться. Авары, ослабленные поражением при Константинополе, вынуждены были уступить еще больше земель славянскому царству, управляемому Само, и их угроза начала таять. Булгары к северу от Азовского моря освободились из-под контроля аваров, и их новый молодой предводитель по имени Кубрат отправил Ираклию письмо с требованием признать его независимой силой. Ираклий согласился признать его независимым правителем, и с 632 года Кубрат правил первым булгарским царством – Великой Булгарией.[91]

Ираклий, вернувшийся в Константинополь с победой, спас империю. Он отбил персидскую угрозу, практически своими руками создал два новых народа и вернул Иерусалиму Истинный Крест. Хосров II погиб с позором, а Ираклий был превознесён почти как святой. Феофан написал: «За шесть лет император сверг Персию, и на седьмой год он вернулся на родину с триумфом. Бог, создавший всё за шесть дней, назвал седьмой днём отдыха, также и Ираклий, закончивший многие труды за шесть лет, на седьмой год вернулся и отдыхал»?2

Ираклий свершил всё, о чём мечтал – и таким образом разрушил все барьеры, отделявшие его империю от арабов с юга.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 36

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава тридцать седьмая

Пророк

Между 590 и 622 годами пророк Мухаммед (Мухаммед) создает общину и правит городом, где она собирается


За пустыней, отгородившей Южную Аравию от титанической схватки двух империй на севере, местные племена ежечасно сражались за выживание в сухой и недружелюбной стране. Химьяр на юго-западном краю полуострова был под контролем Персии, но для большинства жителей Аравии персидские амбиции были ничуть не лучше византийских крестовых походов.

В 590 году катастрофа, случившаяся далеко на юге, сдвинула и сломала существовавшие на тот момент отношения стран – как дружественные, так и враждебные.

В центре Химьяра, недалеко от города Мариб, ещё во времена сабейского королевства была построена плотина. Она перекрывала вади Дана[92] – долину, собиравшую дождевую воду и стоки с ближайших гор во время влажных сезонов (обычно в апреле и в течение тридцати дней в июле– августе). Плотина позволяла жителям Мариба хранить воду и направлять её по системе оросительных каналов на поля. Благодаря дамбе население Мариба достигло пятидесяти тысяч человек. Крупные города были редким явлением в Аравии – обычно тут попросту не хватало воды для постоянного содержания большого количества людей на одном месте. Мариб был исключением.1

Непредсказуемые изменения погоды в 530-х и 540-х годах дважды становились причиной таких сильных дождей, что плотина не выдерживала большого количества воды и рушилась. Оба раза потоп причинил небывалые разрушения. «Огромная масса воды вырвалась на свободу и спустилась, сея ужас, – написал Симеон из Бет-Аршама, записывавший историю Химьяра под властью Персии. – Много деревень, людей и скота было утоплено, как и всё, что стояло на пути потока. Наводнение уничтожило много общин».2


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Аравия Мухаммеда


Плотину дважды чинили, но она уже расшаталась, и в 590 году была прорвана в третий раз. На этот раз последствия наводнения были катастрофическими. Деревни вниз по течению от плотины были стёрты с лица земли. Мариб, уже уменьшившийся после предыдущих потопов, был почти опустошён. Племена с юга, полагавшиеся на марибскую воду, переместились к более благоприятным оазисам на северо-востоке полуострова.

Момент крушения плотины остался в их памяти, и годы до потопа стали казаться славными и беззаботными, вершиной цивилизации южной Аравии. Последнее падение плотины запомнилось, как конец былой славы. Как великий потоп на Ближнего Востоке был отражён в Книге Бытия, так и этот прорыв Марибской дамбы упомянут в Коране:

«Был для сабейцев знак на их родине – два сада, справа и слева. „Ешьте пищу, поданную вам вашим повелителем, и благодарите его! Земля будет прекрасной и счастливой, а Бог – всепрощающим!“ Но они отвергли Аллаха, и Мы[93] послали против них потоп, выпущенный из плотин. Мы заставили их сады приносить горькие плоды, мы превратили их в легенду, развеяли по ветру».3

Отныне Мекка, вместилище священной Каабы, больше не была единственным крупным городом, в котором собирались племена. Однако, находясь на торговом пути, она только выиграла от переселения: теперь у неё не было конкурентов на юге. Тем не менее многие беженцы с юга, подчиняясь традиции, осели на севере, в Медине – растущем поселении с плодородной землёй. Медина была не такой богатой, как Мекка, но имела немалое значение как город со смешанным населением, составленным из евреев, переселившихся в Аравию намного раньше арабов, и коренных арабов; браки между ними постепенно стирали различия между этими двумя слоями населения.4

Приток народов на север вызвал напряженность в этих городах. Арабы Мекки и других городов были в первую очередь и преимущественно членами кланов – бану, связанных кровным родством и браками, а сами кланы образовывали более крупные непрочные племенные объединения. Меккой управлял совет, состоявший из предводителей наиболее могущественных кланов. Среди них были кланы Бану Хашим, Бану Тамим и Бану Махзум, принадлежащие к племени курайшитов. Племя курайшитов было главенствующим в Мекке, его члены контролировали городской совет.

Однако не всё было гладко, поскольку остальные племена отказывались признавать власть курайшитов. По сути, за четыре года до окончательного падения плотины в Марибе курайшиты были вынуждены вести кровопролитную войну с племенем кайс, чтобы сохранить в городе свою власть. Это противостояние назвали «кощунственной войной», так как оно происходило в течение священного месяца.[94] Контроль над Меккой и её ресурсами оказался важнее поклонения.5

Вражда между кланами самих курайшитов тоже становилась всё более ожесточённой. Модель управления, которая служила арабам веками, была создана в кочевнические времена, когда союзы между кланами были необходимы для выживания племени. Тогда, в древние дни пустыни, война между кланами могла привести к вымиранию всех. Кланы разделяли общую цель: найти пищу, найти воду и выжить. Теперь, в Мекке, чьё богатство росло, кланы более не были вынуждены сотрудничать. Вместо этого они соперничали за богатства Мекки, и некоторым кланам везло значительно больше, чем остальным. Росли личные состояния, а вдовы и сироты, лишённые поддержки родных, оставались на произвол судьбы.6

Сильный правитель мог бы решить некоторые проблемы, созданные этим правлением равных, но арабы были принципиально настроены против этого – они провели слишком много времени, полагаясь друг на друга, чтобы возложить своё доверие на одного человека.7

Клан Бану Хашим был одним из самых бедных кланов, и именно в этом клане родился Мухаммед. Его отец погиб за шесть месяцев до его рождения, а когда Мухаммеду исполнилось шесть лет, скончалась и мать, оставив его круглым сиротой. Его дед умер двумя годами ранее, поэтому ребёнка воспитывал дядя Абу Талиб, честолюбец, сражавшийся за курайшитов в «кощунственной войне», и забота о племяннике не входила в число его главных приоритетов. Мухаммед рос на грани выживания, зарабатывая на жизнь сопровождением караванов своего дяди при поездках в другие города.8

В возрасте двадцати пяти лет он согласился на рискованный поступок, который мог принести прибыль: провести караван для другого курайшитского торговца. Владелицей товаров была вдова по имени Хадиджа, которая не могла сама этим заняться. Первый караван, которым управлял Мухаммед, проделал путь до Сирии, и он настолько искусно вел дела, что удвоил вклад вдовы. По словам историка Ицхака, составившего в VIII веке биографию Мухаммеда, Хадиджа увидела удобное стечение обстоятельств. Она предложила Мухаммеду жениться на ней, и он согласился. Хадид-же было сорок лет, она была на пятнадцать лет старше Мухаммеда, но родила ему троих детей, и он, против обычаев, не брал себе других жён в течение её жизни.[95]

Богатство караванов Хадиджи вознесло Мухаммеда и его новую семью в высшие эшелоны общества Мекки, но его беспокоило то, что в городе увеличивается дистанция между богатыми и бедными, а также неистовый материализм людей из его племени. Через десять лет после свадьбы он принял участие в восстановлении стены вокруг святилища Каабы – это понадобилось потому, что «люди украли часть сокровища». Даже святыня не была защищена от людской жадности.9

Мухаммед, человек благочестивый по натуре, взял на себя обет проводить один священный месяц в году, помогая бедным. Его биограф Ицхак сообщает, что Мухаммед, помолившись, раздавал пищу всем беднякам Мекки, которые к нему подходили, а затем семь раз обходил вокруг Каабы. В 610 году, когда Мухаммед совершал своё служение, ему было явлено видение ангела Гавриила. Его собственный рассказ об этом был сохранён в устной традиции и передан Ицхаку, который записал это точно так, как услышал.

«Он пришёл ко мне, когда я спал, с парчовым покрывалом, на котором было что-то написано, и сказал „Читай!“ Я ответил „Что мне нужно читать?“, и он сдавил меня покрывалом так крепко, что я подумал, будто пришла моя смерть, а после отпустил и вновь сказал „Читай!“ Я вновь спросил „Что я прочту?“, и он вновь сдавил меня покрывалом так сильно, что я подумал, будто умру, затем отпустил и опять сказал „Читай!“, и я опять ответил „Что я прочитаю?“, и он в третий раз сдавил меня чуть ли не до смерти, и сказал „Читай!“ и я ответил, „Что я тогда прочитаю?“. Я это сказал только затем, чтобы спастись от него, если он захочет вновь сделать тоже самое. Я прочитал, и он ушёл, и я проснулся от своего сна с чувством, будто эти слова отпечатались у меня на сердце».10

На следующий день Мухаммед вновь испытал видение, и ангел сказал ему, что он – пророк Господа, призванный доносить послания ангела до остальных людей.

В том, что запись не сообщает, какими именно были прочитанные им слова, никакой ошибки нет. В течение всей оставшейся жизни Мухаммед стремился получить, интерпретировать и затем передать божественные откровения. В 610 году, когда случилось его первое видение, ему были даны лишь семена религии, основателем которой он впоследствии станет, и эти семена были простыми: он должен был поклоняться одному Богу-творцу, Аллаху (божеству, уже известному арабам), и стремиться к личной чистоте, набожности и нравственности. Всё это уже было предписано в священной практике арабов. Слово, которое он использовал для обозначения правильного поведения, аль-марруф, значит «то, что известно». Проблемой общества Мекки являлась не нехватка откровений, а нехватка добра – желания следовать тому, что люди из племени Мухаммеда, как и сам Мухаммед, признавали правильным.11

За три года после видения Мухаммед сказал о своём призвании только своей семье и ближайшим друзьям. Его первыми последователями были жена Хадиджа, слуга по имени Заид, захваченный в плен в битве племён, женившийся и оставшийся с кланом, отец четырёх дочерей, также ставших последовательницами, двоюродный брат Мухаммеда Али, сын воспитавшего его дяди, и близкий друг Мухаммеда Абу Бакр. Только в 613 году он начал возвещать жителям Мекки о своём видении. К тому времени его верование приняло более определенную форму. После периода томительного молчания, когда Мухаммед сомневался в реальности видения, откровения вернулись, и он смог уяснить основные божественные истины.

«Бог-хранитель не забыл тебя и не сердится на тебя. Будущее будет для тебя благоприятнее настоящего… Он ли не дал тебе убежище, когда ты был сиротой? Он узнал, что ты заблуждаешься, и направил. Он узнал, что ты нуждаешься, и сделал тебя независимым. Посему не относись жёстко к сиротам, и не отказывай нищим, но подражай щедрости Божьей и славь её!»12

Смысл послания было простым: поклоняйся Аллаху, заботься о сиротах, подавай бедным и делись богатством, которое тебе достаётся. В основе учения Мухаммеда лежит память о его сиротском детстве.

Когда Мухаммед решил провозгласить эти заповеди на публике, у него стало появляться всё больше и больше последователей – в основном слабые, бедные и лишённые наследства люди. В слоях богатого населения Мекки обращение продвигалось не так успешно. Главы курайшитских кланов негодовали, что Мухаммед оскорбляет их и высмеивает их образ жизни. Они обратились к дяде Мухаммеда, Абу Талибу: «Устрани его, либо позволь нам сделать это, ведь ты разделяешь наши интересы, и мы сможем тебя от него избавить!»13

Стоит отдать ему должное – Абу Талиб отказался пойти против своей семьи, даже для защиты собственного благосостояния. Другие главы кланов, увидев тень грозящего восстания людей низшего класса, ведомых харизматичным и популярным Мухаммедом, начали кампанию по запугиванию любого члена клана, кто прислушивался к его речам. На его последователей нападали в переулках Мекки, сажали в темницу по ложным обвинениям, им отказывали в пище и воде, изгоняли из города. Некоторые из новообращённых, боясь за свои жизни, бежали за Красное море в христианское государство Аксум, где король Арма принимал их, как поклонявшихся единому богу. Другие отправлялись дальше на север, в Медину. Члены клана Мухаммеда (Бану Хашим), оставшиеся в Мекке, были вынуждены собраться в гетто и подверглись остракизму – никому нельзя было торговать с ними, что отрезало их от пищи и воды.

В этих жёстких условиях жена Мухаммеда и его дядя вскоре заболели и скончались. И именно тогда ему было явлено новое откровение – Господь позволил тем, с кем несправедливо поступили, изгнав их из дома, дать отпор.14

Вне стен Мекки людям, провозглашавшим себя последователями Мухаммеда, было немного легче и проще. Племена Медины искали выход из своей межплеменной вражды в собственном городе. Услышав сообщения последователей Мухаммеда, бежавших в более приветливую Медину из Мекки, делегация пришла навестить пророка и выслушать, о чём он говорит. Некоторые были обращены, Мухаммед назвал их ансарами, «помощниками» – имя, которое впоследствии давали последователям Мухаммеда, происходившим не из Мекки и не связанным с кланом Мухаммеда.

Мухаммед, полагавший, что ему ещё не дано священное разрешение покинуть город своего рождения, оставался в Мекке даже после того, как все его последователи бежали отсюда. Их бегство сделало его пребывание в городе более проблематичным – у него почти не осталось союзников, а тезис о разрешении оскорблённым верующим сражаться заставил глав курайшитов сильнее подозревать его в мятежных замыслах. По словам Ицхака, когда курайшиты узнали, что у пророка есть товарищи и единомышленники не из их племени и не с их территории, они испугались, что пророк может к ним присоединиться, так как он уже решил сражаться.15

Поэтому курайшиты задумали групповое убийство: выбрать по одному человеку от каждого клана, так чтобы ответственность за смерть Мухаммеда не лежала на одной семье. Ицхак пишет «Именно тогда Господь разрешил пророку покинуть город».

Только Али, двоюродный брат Мухаммеда, и его старый друг Абу Бакр еще оставались с ним в Мекке. Под покровом ночи Мухаммед и Абу Бакр выбрались из заднего окна дома Абу, за которым велось наблюдение, и отправились в Медину, в то время как Али остался, чтобы убедиться, что все долги пророка уплачены. День его побега – Хиджра, 24 сентября 622 года. С тех пор все даты для последователей Мухаммеда, с тех пор известных как Мухаммедане, отсчитываются «от Хиджры».

Хиджра стала первым днём первого года нового отсчёта времени. Именно эта дата, а не день первого видения Мухаммеда, стал точкой, после которой Мухаммедане (то есть мусульмане) признают своё существование. Только после прибытия в Медину Мухаммед смог приступить к превращению своих последователей в новую общность. Как и Константин, он обнаружил связь, способную удержать вместе арабов, которые иначе не считали себя членами одного клана, одного города или даже одного народа. Это были узы веры – веры в одного творца, обязательство вести праведную жизнь во имя Его, и эта связь создала новый вид племени. Все, последовавшие словам Мухаммеда, стали именоваться умма – «Общиной исключённых».16

Умма стала самой могущественной группой в Медине, а Мухаммед, как их предводитель, был, по сути, правителем города. Однако не все жители Медины были членами уммы. Некоторые арабы и все евреи держались в стороне. Одной из первых забот Мухаммеда была защита их прав. Он не хотел воссоздавать систему слоёв населения, как в родном городе, где члены одного племени доминировали над интересами других и он начал излагать откровения, касающиеся этой проблемы. Все мужчины и женщины в Медине имели одинаковые права, независимо от того, поклонялись они Аллаху или нет.

Вскоре после прибытия в Медину Мухаммед взял на себя не только роль пророка для своих последователей, но и роль гражданской власти для тех, кто не следовал ему. Как и Мекку, Медину разрывали конфликты между племенами и кланами, но её не контролировала группа людей, способная при необходимости объединиться против угрозы её интересам. Мухаммед предложил городу путь к миру, и он был принят. Он начал зарабатывать политическое влияние – не завоеваниями, а своей репутацией мудреца.

С самого начала ислам отличался от христианства в этом аспекте. Последователи Иисуса, не говоря уже об учениках Павла и ранних епископах, не владели городами, у них не было государства. Христианство стало религией царств только тогда, когда Константин принёс его в Рим через Мульвийский мост, а между Иисусом и Константином лежали несколько столетий веры и практики, теологии и традиций, войн и завоеваний.

Однако у Мухаммеда был город. Со дня Хиджры его откровения управляли чистотой поклонения, и нравственность верующих была связана с его желанием создать гражданское законодательство для Медины. С самого начала на его учение влияло желание установить политический порядок. Человек, потерявший отца и мать, свою семью, жену и дом, наконец нашёл новую семью среди сообщества своих последователей. Его величайшей заботой было содержание этих последователей вместе, связанных друг с другом и с ним верностью и общей целью – и для этого ему нужны были не только весы судьи, но и меч правосудия.


СРАВНИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ К ГЛАВЕ 37

История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Глава тридцать восьмая

Господство династии Тан

Между 622 и 676 годами китайская династия Тан сражается с Тибетом и тюрками, пытается одолеть государство Сияла, в то время как японская династия Ямато присоединяется к сопротивлению


К 622 году новый император Китая Тан Гао-цзу заключил перемирие с Когурё, положив конец долгой и кровопролитной войне, начатой династией Суй, и начал пополнять имперскую сокровищницу, опустошённую войной и строительством системы каналов. Несмотря на небольшие восстания в не смирившихся областях, династия Тан нашла путь к стабильности страны.

Самая большая проблема династии была создана тюрками с севера. После смерти хана Бумына, основателя тюркского государства, их сообщество раскололось изнутри и распалось на отдельные страны – Западный и Восточный каганаты.

Восточный каганат был ближе к границе Тан, и в течение некоторого времени Гао-цзу оставался в хороших отношениях с каганом. Семья самого Гао-цзу не особо отличалась от тюрков в плане обычаев и языка. Он вырос у северной границы Китая, где китайцы часто смешивались с тюрками. Мать и бабушка Гао-цзу были из рода кочевников, и сам он воспитывал своих сыновей как охотников и бойцов, интересующихся лошадьми и охотничьими собаками больше, чем изучением заповедей Конфуция.1

Однако вскоре у власти в Восточном каганате оказался воинственный Кат Иль-хан (известный китайцам как Селикэхань). На протяжении десятков лет до его правления восточные тюрки делали набеги через границу в среднем каждые три года. При нем тюрки начали нападать на северные земли Китая каждые два-три месяца. В 624 году армия Восточного каганата прошла до Хуанхэ и пересекла её. Войсками династии Тан овладела паника, и только вмешательство Ли Ши-миня, второго сына Гао-цзу, предотвратило массовое бегство. Ли Ши-минь выехал вперед и предложил Кат Иль-хану устроить поединок. Ни одному из принцев южного Китая такое и в голову бы не пришло; тюркский же хан воспринял этот поступок как свидетельство уверенности противника в победе. Хан начал подозревать, что его собственные войска в сговоре с Ли Ши-минем и что поединок – ловушка, поэтому он отказался от поединка и ретировался, приняв грандиозную дань.2

Вскоре после этого правление Тан Гао-цзу, патриарха и основателя династии, подошло к концу. Он сумел исправить последствия злоупотреблений предыдущей династии, но эта роль не была совместима с долгим и добродетельным правлением обладателя Небесного мандата. Власть перешла к его сыну. Ли Ши-минь правил в течение двадцати лет, обеспечив династии Тан полную законность.

Ли Ши-минь сражался за своего отца в войнах, вознесших Тан Гао-цзу на престол, а его храброе поведение в конфликте с тюрками принесло ему преданность многих сторонников. В 626 году он убил (возможно, в самообороне) старшего брата, наследного принца новой династии, и просил отца назначить наследником его самого. Гао-цзу согласился. Несколькими месяцами позже он отрёкся от власти, оставив трон Ли Ши-миню. Так Ли Ши-минь стал Тан Тай-цзуном, вторым императором в династии. Как и его отец, он пришёл к власти с помощью насилия – но это было частично смягчено добровольным отречением отца от трона.3

Сразу после провозглашения Тай-цзуна императором восточные тюрки вторглись вновь, и вновь Ли Ши-минь, ставший правителем, предложил поединок. Своим советникам он сказал так: «Тюрки думают, что из-за наших внутренних проблем мы не можем созвать армию. Если мне придётся запереться в городе [столице Сиань], они ограбят нашу землю. Я выйду в одиночку, чтобы показать им, что бояться нечего, и продемонстрирую силу, чтобы доказать, что я намерен сражаться».4

В Сиане у Тан было слишком мало войск, чтобы одолеть тюрков, но Тай-цзун всё равно выехал с шестью людьми к реке Вэй вблизи от города и упрекнул Иль-хана в том, что тот вероломно разорвал мир. Тем временем его армия собралась поблизости – достаточно далеко, чтобы войска было сложно подсчитать, но достаточно близко, чтобы их можно было увидеть. Будучи знатоком северных традиций, Тай-цзун предложил Иль-хану совершить обряд побратимства, и тюркский хан согласился.5

Тюрки отправились домой, но Тай-цзун воспользовался своим статусом побратима, чтобы уговорить подданных хана восстать против него. Это не особо отличалось от его отношений с собственными братьями, двоих из которых он убил, чтобы дорваться до власти. Он также уговорил племянника Иль-хана произвести переворот. Гражданская война между дядей и племянником началась в 629 году, и к 630 году Тай-цзун отправил хана в изгнание, признал капитуляцию его племянника и назвал себя Небесным ханом восточных тюрков, оставаясь императором династии Тан. Империя Тан существенно расширилась, и Тай-цзун, вновь проявив знание северных обычаев, завоевал доверие новых подданных, сделав вождей племён своими придворными.6


В течение следующих двадцати лет Тай-цзун вёл свою империю к стабильности и новым завоеваниям. Вместо резких нововведений он всерьез занялся развитием системы управления, начатым ещё династией Суй. Он расширял свой контроль над окрестными землями, направляя армии на север, северо-запад (где завоевал восточную часть Западного каганата с помощью своих новых подданных из восточных тюрков) и на юго-запад. Он полагался не на учёных, но на таких же, как и он, людей, знавших северные методы ведения войны. Поэт Ли Бо, бывший одним из военных Тан, писал: «В течение своей жизни военный человек никогда не открывает книгу, но он умелый, он силён и отважен».7

На юго-западе полководцы Тан встретили ещё одного создателя империи – но в отличие от Тай-цзуна, использовавшего уже имевшийся фундамент, этот правитель закладывал основы государства сам. Его звали Сонщэн Гампо, и жил он в высокогорной области Центральной Азии, на Тибетском нагорье. Племена Тибета пришли тысячами лет ранее из того же региона, что и китайцы, но сохраняли кочевой образ жизни уже после того, как китайцы взяли курс на земледелие и основали постоянные поселения. Отец Сонг-цэна Гампо, Намри Сонщэн, был главой одного из тибетских племён. Он предпринял первые шаги к власти над остальными племенами, и когда где-то между 618 и 620 годами он скончался, сын, которому в тот момент было около 14 лет, унаследовал его титул.


История Средневекового мира: От Константина до первых Крестовых походов

Дальний Восток в VII веке


Как и Хлодвиг в королевстве франков далеко на западе или тюркский Бумын-хан в горах Алтая, Сонщэн Гампо стремился собрать разрозненные племена в одну державу. Как и большинство предводителей племён, ставших правителями, он начал расширять территорию методом завоевания. После 620 года он подчинил своей власти близлежащие территории и начал военные кампании против кочевников Тогой за озером Кукунор на северо-востоке – возможно, для отвлечения других предводителей племён от осознания неприятного факта, что теперь они находятся под его контролем. Он отправил войска на запад к Индии и на восток к границе Тан, но в его планах было не только завоевание. Он также заключал союзы с соседями, положив начало внешней политике Тибета.8

В 640 году он отправил ко двору Тан посла с сообщением, в котором говорилось, что он желает заключить брачный союз с правящей семьёй.

Это предложение не впечатлило Тан Тай-цзуна. Если в Тибете Сонщэн Гампо считался непревзойдённым гением, способным превратить разобщённые племена в единое целое при жизни одного поколения, то во вселенной Тан он был всего лишь властолюбивым вождём варваров.

Император Тан отказался отправить принцессу на запад, и Сонщэн Гампо незамедлительно вторгся на юго-западную территорию Тан, известную теперь как Сычуань. Местные войска Тан смогли отбить нападение, но Тай-цзун был удивлён неожиданной силой захватчиков и решил, что ему стоит переосмыслить свое решение. Он отправил одну из своих племянниц, Вэнь-чэн, на запад, ко двору Сонщэна Гампо, и в 641 году брак состоялся.

Вэнь-чэн, по-видимому, привезла с собой буддийских монахов, буддийские манускрипты и китайские обычаи есть масло и сыр, пить чай и вино и советоваться со звёздами. Через некоторое время следом за нею на запад отправились вызванные по её просьбе китайские ремесленники, чтобы обучить тибетцев изготовлению вина и бумаги, разведению шелкопрядов и постройке мельниц для перемалывания зерна, а также лечению больных по принципам китайской медицины. Китайская культура – северная китайская культура – проникла в империю Сонщэна Гампо. То же произошло и с индийскими обычаями – Вэнь-чэн настояла, чтобы её муж отправил своего посланца в Северную Индию, дабы ознакомиться там с принципами санскритской письменности. У тибетцев не было своей письменности, однако к концу правления Сонщэна Гампо среди них распространилось свое тибетское письмо, основанное на санскрите.9

Сонщэн Гампо скончался в 650 году, успев объединить народ за одну свою жизнь. Как и многие империи, построенные на личной харизме правителя, тибетское государство после его смерти зашаталось. Наследником стал его юный внук Мангсонг Манщэн, но настоящей властью над дворцом обладал регент, премьер-министр Гар Тонщэн. На некоторое время империя приостановила экспансию и отправку посольств в другие страны – всё поглотила борьба за власть и извечный конфликт между буддистами и последователями древних религий кочевников.

Всего несколько месяцев спустя после смерти Сонщэна Гампо скончался и Тан Тай-цзун. Его трон достался взрослому наследнику – любимому сыну Гао-цзуну, который постился и рыдал у его смертного одра и был вознаграждён за это титулом императора.

В тот год, когда Тан Гао-цзун был провозглашён императором, он добавил новую жену к тем, которыми уже обладал. Он вызволил одну из наложниц своего отца, У Цзэ-тянь, из буддийского монастыря, куда ее отправили в 649 году по обычаю того времени после смерти Тай-цзуна – окончить там свои дни с обритой головой. Младшей наложницей в гареме императора она стала тринадцати лет от роду.

Вероятно, они уже некоторое время до того делили одно ложе. Став в 655 году императрицей, У принесла Гао-цзуну четырёх сыновей и дочь. В 656 году, несмотря на протесты придворных, он понизил свою первую жену в статусе и назначил наследным принцем трёхлетнего сына У Цзэ-тянь.10

Соратники Тай-цзуна и высшая аристократия были оскорблены возвышением простолюдинки. Кроме того, интимные отношения сначала с отцом, а потом с сыном приравнивались тогда к инцесту. В подковёрной борьбе императрица выиграла: к 660 году все её недоброжелатели были удалены от двора, а соперниц «по её приказанию четвертовали и топили в вине без суда и следствия».

В первые годы правления Гао-цзуна завоевания Тан продолжились. Западный тюркский каганат разрывала гражданская война между его предводителями, и в 657 году армия Тан прошла по нему, застав врасплох сражающихся ханов. Военачальник западного фронта Су Дин-фан во время метели собрал войска и послал их в атаку по снегу толщиной в два фута. Он сказал своим воинам: «Туман рассеивает тьму. Ветер ледяной. Варвары не подозревают, что мы можем продолжать поход в такую погоду. Давайте же ускорим шаг и удивим их!». Захваченные врасплох солдаты западных тюрков были разбиты, и каганат сделался протекторатом империи Тан.11

Теперь владения Тан простирались до границ Персии. Однако на грани н