Book: Актриса на главную роль



Актриса на главную роль

Татьяна Алюшина

Актриса на главную роль

© Алюшина Т., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

– Думаю, достаточно, Элеонора Аркадьевна, – сдаваясь, вздохнула Глафира и, резко сменив тон, четко выговаривая каждое слово, холодно распорядилась: – Покиньте, пожалуйста, сцену.

– Уж точно не вы удалите меня с этой или какой-либо иной сцены! – вскипела ведущая актриса театра, вложив в свой ответ все клокотавшее в ней негодование.

– Сцену покиньте, – уставшим от затянувшегося противостояния, но достаточно требовательным, жестким голосом повторила Глафира. – Я снимаю вас с роли.

– Вы?! – с презрением произнесла прима, саркастически усмехнувшись, и повторила с нажимом: – Вы?! Да кто ты такая, чтобы снимать меня с роли, соплячка? Пустое место будет снимать меня с роли?!

– Я смотрю, вы все-таки решили осчастливить нас своей талантливой игрой и публично высказаться со сцены со всей присущей вам страстностью, которые вы так тщательно старались не демонстрировать в работе? – произнесла в микрофон Глафира. – Очень жаль, но с выступлениями вы несколько запоздали.

Актеры между тем с жарким любопытством наблюдали за разгорающимся скандалом, а некоторые шустренько повытаскивали смартфоны из карманов, чтобы снять столь эпохальное событие. Заметив это, Глафира объявила:

– Все свободны. Перерыв тридцать минут.

Распорядившись, Глафира выключила лампу, прикрепленную к столешнице, и микрофон на пульте и поднялась из-за режиссерского стола с явным намерением покинуть зал.

– Нет, ты меня выслушаешь, дрянь! – громко, профессионально посылая звук так, чтобы каждая буква была слышна и на галерке, произнесла Туркаева и решительным шагом двинулась к выходу в углу сцены.

Глаша обреченно вздохнула, понимая всю очевидную невозможность остановить разошедшуюся приму, горящую желанием высказаться, и плюхнулась назад в свое режиссерское кресло. Что толку уходить в кабинет, или в буфет, или еще куда подальше? Если приме припекло высказаться, она ее везде достанет, да еще затеет показательный скандал, втянув в разборки весь театр.

Следя взглядом за двигавшейся по сцене артисткой, Глафира не удержалась от мысленного одобрения: нет, все-таки Туркаева великолепная актриса, что ни говори, талант! Вот она вся такая несправедливо унижаемая, гордая в своей правоте, в своем величии, кипит, негодует, но не бежит торопливо, не суетится, как истеричная простушка, – ни боже мой! Все рассчитано, продумано – каждое движение, каждый жест, поворот головы, выражение лица. Ни на секунду она не выходит из образа, при этом не забывая внимательно отслеживать и реакцию зрителей, в качестве которых выступали партнеры по сцене (они не торопились уходить, предвкушая грандиозные разборки между ведущей артисткой театра и режиссером).

Глаша просто-таки искренне любовалась этой филигранной игрой. Красивая, статная женщина, элегантного возраста в районе… скажем так, чуть за сорок пять, с великолепной фигурой, совсем немного тронутой временем, с которым Элеонора Аркадьевна ведет нескончаемую непримиримую борьбу, пока героически побеждая по всем фронтам. Она определенно выглядела гораздо моложе своего возраста, что и давало ей возможность прекрасно и весьма органично играть молодых героинь.

Талант и сила воли, достойные восхищения, как ни крути. А еще умение, отточенное годами, качественно, глубоко выражать эмоции, что без сомнения лишь обогащает ее дарование и игру на сцене, но в жизни, увы, доставляет огромное количество неприятных моментов всем окружающим, которые оказываются вынужденно втянутыми в скандалы ведущей примы театра.

Глаша в который уж раз с легким сожалением подумала о том, что у них с Туркаевой случился, как говорится, полный неконнект с первой же встречи или скорее еще до встречи. Хотя…

Кипящая возмущением прима тем временем подошла к краю сцены, где ее ожидал самый преданный из всей актерской труппы приспешник Золотов, не задействованный в постановке, но регулярно следивший за репетициями из зала.

С подходящим случаю выражением обожания и полной солидарности на лице он протянул руку, чтобы помочь приме спуститься по ступенькам, жестом, исполненным благоговения, который был принят Элеонорой как нечто само собой разумеющееся.

– Не слушайте никого! – в восторженных тонах и достаточно громко, чтобы было слышно всем, произнес он, как бы демонстрируя, что присоединяется к протесту великой актрисы против тирании и глупости недоумка-режиссера. – Вы блистали! Блистали! Как всегда, непревзойденная Элеонора Аркадьевна!

Та хоть и отмахнулась покровительственно-пренебрежительно от комплимента, но прогиб ухажера был явно засчитан благосклонным полукивком и легким намеком на улыбку на устах «непревзойденной». Но так, мимоходом, вскользь, как бы ни о чем…

И абсолютно всем наблюдающим за этими двумя была понятна обыгрываемая ими дежурная мизансцена – преклонение и сердечная преданность приме простого артиста труппы и снисходительная благосклонность великой артистки.

Может оттого, что поклонник не блистал настолько, насколько хотелось бы Элеоноре Аркадьевне, этой игре не хватало страсти. Золотов был почти ровесником примы, а не молодым великолепным Аполлоном, с прекрасным телом атлета, что, понятное дело, было бы куда как предпочтительней. Да и человечишко-то был так себе, с гнильцой, с нагловато-слащавым взглядом прожженного циника, хотя и со все еще привлекательной внешностью, потому что за фигурой следил, не позволяя себе расползаться-опускаться.

И все же… возраст, старательно маскируемая прогрессирующая лысинка поклонника – ну не то же! Вот не то! Не совсем по статусу столь мощной личности, как актриса Туркаева, к тому же и фамилия у почитателя была вовсе не Золотов, а Зобов. Но когда по окончании вуза тот пришел наниматься на службу в театр молодым актером, художественный руководитель, игнорируя всякую тактичность, заметил, скривившись от необходимости объяснять столь очевидные вещи:

– Артист не может иметь такую фамилию. Такую артистическую фамилию, извините, даже в рот брать неприлично.

И Федор Зобов тут же стал Феодором Золотовым, подправив в паспорте от усердия заодно и имя родное, чем сразу же заслужил неприятную кличку у язвительных артистов, не прощающих другим собственных пороков: Золотой Зоб, или сокращенно ЗэЗэ (и ужасно негодовал по этому поводу все годы своей службы). Но надо отдать должное – артистом ЗэЗэ был весьма и весьма талантливым. Для таланта, знаете ли, как наглядно доказывает жизненная практика, совершенно не обязательно быть хорошим человеком.

«Первый же плюнет в спину и понесет грязные сплетни, случись «несравненной» выйти в тираж», – подумала Глафира с каким-то сочувствием и жалостью в адрес Элеоноры, глядя на приближающуюся парочку.

И ведь оба все прекрасно понимают друг о друге, но в образе, в образе… Все игра. Все.

«Как с ней Грановский вообще живет? – подумалось Глаше. – Элеонора же постоянно в какой-то роли: ладно на сцене, но ведь и в жизни ни одного слова, ни одного жеста естественного, все в игре, в игре, такой психотип личности. Сдуреть же можно!»

Она даже плечами передернула, как обычно мгновенно представив то, о чем подумала, наполнив подробностями, мелочами и красками кусочек из жизни других людей.

Тем временем кипящая праведным гневом Элеонора добралась-таки до режиссерского стола в сопровождении преданного поклонника, державшегося чуть позади нее и желающего оказаться в самом что ни на есть центре грандиозного скандала. В предвкушении которого, кстати, артисты на сцене уже навострили уши и, совершенно беззастенчиво демонстрируя свое любопытство, стали подтягиваться поближе к рампе.

Да вы что, как можно уходить-то?! Тут же вон что назревает! Обжигающий месседж! Туркаева допекла, наконец, Пересветову!

Это же какой шкандаль, боже мой, красоты необыкновенной!

Ой, что будет, что будет!

– Ты?! – Туркаева уперлась ладонями о столешницу, но сделать жест красивым, с явным доминированием над объектом обличения не получалось – помешала коробка режиссерского пульта управления, стоявшая на краю столешницы, которая отгораживала Глафиру от актрисы.

Основной пульт управления сценой, декорациями, звуком и спецэффектами, за которым работает один из помощников режиссера, как и положено, находился за кулисами, а этот, небольшой, портативный, обеспечивал связь с декораторскими и костюмерными, с цехом работников сцены.

Очень удобно, но не для разбушевавшейся актрисы, которой требовалось театрально-красочно, страстно обрушить на зарвавшуюся режиссеришку весь свой праведный гнев.

Мгновенно оценив проигрышность принятой мизансцены, Элеонора энергично оттолкнулась руками, шагнула вперед и вбок, обходя стол, и, опершись одной рукой о край столешницы, подбоченилась.

Ну, слава богу, поза доминирования худо-бедно, но найдена и принята! Хоть и не достигает желаемого эффекта, скорее походит на то, как возмущенная новыми требованиями преподавательница гимназии пристроилась сбоку от сидевшего в кресле директора – бунт на корабле обозначен, а вот статуса директорского опустить не удалось. Тот по-прежнему расслабленно сидит в кресле, а недовольная мадам стоит в напряженной позе, которая совершенно не впечатляет, хоть ты как руки пристраивай, – не удержалась от мысленной иронии Глафира, мгновенно, на автомате, оценив новую мизансцену с точки зрения театрального постановщика, и откровенно усмехнулась своим мыслям.

– Тебе кажется что-то смешным?! – произнесла Туркаева тоном, обещающим страшную расплату и всяческие грядущие беды.

– Вы знаете, да, – подтвердила Глафира выдвинутое предположение, откидываясь на спинку кресла, словно устраиваясь поудобней и собираясь смотреть представление.

– Ах, тебе смешно! – стальной струной зазвенело предупреждение в голосе актрисы, заводящейся не по-детски. – Так я тебя огорчу! – и добавила в речь высокомерно-брезгливых тонов: – Ты, малолетняя выскочка! Думаешь, что заплатила кому надо, снялась у пары крутых режиссеров, склепала пьеску в столичном театре, дав денег худруку, и заделалась великой звездой! Кочка на ровном месте образовалась! Возомнила себя великим Гончаровым или Эфросом! Или решила, что Карбаускисом заделалась?! Так вот, можешь считать, что твоя так называемая карьера кончилась, практически не начавшись. Выметайся отсюда немедленно! Твое имя прополаскают во всех соцсетях и публикациях, да так, что до смерти не отмоешься и вход в профессию для тебя будет закрыт навсегда! Тебя просто не станет – пшик, пустое место! Не было никогда! А сейчас я сообщу Тихону Анатольевичу, что мы разрываем с тобой контракт и заканчиваем все отношения!

Ведущая актриса театра с не скрываемым особым эстетическим удовольствием бурно выражала свои эмоции, не заморачиваясь соображениями такта. А зачем? Насколько смогла Глафира узнать Туркаеву, скандалы ее лишь бодрили, освежали и красили, неизменно повышая самооценку, и без того задранную выше некуда, особенно если учитывать тот факт, что мало кто решался давать ей достойный отпор.

– Элеонора Аркадьевна, – ровным, скучно-постным тоном начала Глафира. – Получилось так, что наши с вами отношения не сложились с самого начала. Принять мое руководство и подчиняться моим требованиям как режиссера вам было определенно не по нервам. Я достаточно долго терпела ваш откровенный саботаж, лаская себя надеждой, что профессионализм и талант возобладают над вашей личной неприязнью и мы сможем нормально работать. Вынуждена констатировать, что ошиблась. Посему не считаю необходимым более задействовать вас в спектакле. Я официально снимаю вас с роли героини и передаю ее Наталье Гордеевой.

– Какая Гордеева?! – взорвалась новой яростной волной возмущения прима. – Я сказала: пошла вон из театра! Ты здесь больше не работаешь! «Требования режиссера»! – с огненным сарказмом повторила она слова Глаши. – Кто?! Ты режиссер?! Сучка малолетняя, возомнившая себя неизвестно кем! Да я тебя размажу! – Она резко подалась вперед, наклонившись к Глафире, и пригрозила громким, устрашающим шепотом, слышным, тем не менее, даже на сцене: – Я тебя уничтожу. Сотру в порошок. От тебя даже воспоминания не останется. Так, может, сморщит кто лоб, пытаясь припомнить, что там за тля такая была.

Глафира поднялась с кресла, включила кнопку микрофона на пульте и, напрочь игнорируя бушующую рядом Туркаеву, произнесла:

– Господа артисты, напоминаю, что перерыв закончится через… – она посмотрела на часы на левом запястье, – через двадцать пять минут. После чего жду вас всех на сцене для повторного прогона с актрисой Гордеевой.

– Да сейчас! – некрасиво, как-то по-бабски истерично, на миг позабыв о роли и необходимости держать лицо, взвизгнула рядом Туркаева и каким-то стремительным движением, мгновенно вцепившись, рванула у Глаши микрофон из руки.

Глаша и не попыталась сопротивляться и бороться, отступила сразу, ну не вступать же, на самом деле, в пошлую возню с заслуженной артисткой страны, ведущей примой данного театра. Но не менее стремительно успела нажать кнопку на пульте, выключая громкое оповещение.

– Никто не расходится! – кричала в молчавший микрофон Элеонора.

А сообразив, что тот выключен, отшвырнула его, развернулась и прокричала, нещадно надсаживая луженые голосовые связки:

– Всем оставаться на месте!

«Типа: алес капут!» – не удержалась от мысленного комментария Глаша, снова непроизвольно усмехнувшись.

– Я сейчас же вызову Тихона Анатольевича, и мы продолжим репетицию! – распорядилась Элеонора. – Нормальную репетицию, без этой… С ней премьера не состоится, я вам это обещаю! Или без нее, или вообще никакого спектакля не будет!

– Что здесь происходит? – раздался от входа густой, хорошо поставленный голос неосмотрительно упомянутого всуе великого и неприкосновенного Тихона Анатольевича.

Художественный руководитель, царь, бог и отец родной данного театра, величественно вышагивал между рядами, приближаясь к режиссерскому столу в зале.

Тихон Анатольевич Грановский, в прошлом совершенно потрясающий, уникальный артист и вот уже без малого двадцать пять лет руководивший краевым Театром драмы и комедии, был высок, монументален, импозантен, истинно красив особой зрелой мужской красотой, которая с годами делает мужчину лишь более привлекательным, добавляя образу мудрого благородства. Он до сих пор в свои шестьдесят семь пользовался у женщин невероятным интересом.

Грановский прекрасно знал себе цену, но, как любой творческий человек, нуждался в признании заслуг, напоминании о его величии и вознесении должного его талантам. И принимал это с довольством. А вот пустой, расчётливой лести не любил, чутко определяя любой намек на нее и жестко одергивая льстеца. И мог надолго, а то и навсегда лишить человека своего расположения.

Вот к гадалке не ходи – кто-то из актеров уже втихаря позвонил и стукнул «папочке», что начались грандиозные разборки между режиссером и примой театра, которая по совместительству являлась женой его руководителя.

– Очень хорошо, Тихон Анатольевич, что вы пришли! – торжествующе звеня голосом, провозгласила Туркаева, явно намекая на самые страшные для Глафиры репрессивные меры. – Я… нет – мы, – широким актерским жестом повела она рукой в сторону сцены и повторила, сделав упор на слове, – МЫ, актеры нашей труппы, требуем немедленно разорвать контракт с этой… – презрительно скривилась она в сторону Глафиры, буквально выдавив из себя со всей возможной уничижительностью ее фамилию, – Пересветовой.

Ну вот не нравилась ей фамилия Глафиры, что ж тут поделаешь, раздражала до невозможного, как и ее носительница.

Неторопливо-величественно неся свое крупное, с возрастом оплывшее тело, упакованное в обманчиво простой строгий костюм, Тихон Анатольевич выразительно посмотрел на Туркаеву, выдержал многозначительную паузу и переспросил с наигранным нажимом:

– Да? Прямо-таки вся труппа требует? – Он перевел взгляд на сцену и спросил, обращаясь к актерам: – И кто конкретно присоединяется к требованию актрисы Туркаевой? Или на самом деле вся труппа?

Под тяжело-вопросительным взглядом «отца родного», кормильца-поильца, театрального царя и бога, актеры стушевались, как дети, застуканные за поеданием запрещенного шоколада, спертого из бабушкиного буфета, и, чуть ли не толкая друг друга, бормоча нечто невразумительное, ринулись покидать сцену один за другим, отказав любимой приме в солидарности.

– Я! – смело-гордо поддержал приму Золотой Зоб, дав горлом со страху легкого «петуха». Кашлянул и повторил тверже и уверенней: – Я.

– Ой, да… – скривился, как от нашатыря, Грановский, пренебрежительно отмахнувшись от главного прихлебателя. – Ты-то еще куда, Федор Палыч? – Потом обратил свой взор на примолкшую, но не растерявшую боевого настроя Туркаеву, и распорядился: – Элеонора Аркадьевна, будьте так любезны, проследуйте в мой кабинет, – и, отступив на шаг, сделал широкий, приглашающий жест рукой.



– Да! – выказала горячую готовность следовать за руководителем и мужем в одном лице прима и, одарив Глафиру победным торжествующим взглядом, выстрелила напоследок обещанием: – Сейчас мы наконец-то покончим с этим недоразумением!

И горделивым победным движением вскинув подбородок, направилась к выходу. Грановский же, никоим образом более не обозначивший своего отношения к возникшему конфликту, молча развернулся и вальяжно двинулся по проходу следом за женой.

– Все, Феодор Палыч, бенефис госпожи Туркаевой закончился, вы смело можете идти по своим делам, – усмехнувшись, напомнила переминавшемуся с ноги на ногу Золотову Глафира.

– Да-да, – словно спохватившись, согласился тот и дружелюбно, как ни в чем не бывало улыбнувшись ей, торопливо, почти бегом, заспешил к другому выходу из зала. А Глафира, устало опустилась в кресло, откинулась на спинку и позволила себя тяжкий вздох.

Как же ее достала эта хренотень!

Конечно, понятно, что актеры, да и сама постановка, что называется, «застоялись» за время вынужденного сидения по домам в период карантина. И хотя они не прекращали репетиции по Интернету в режиме конференции, но театральный спектакль не творится удаленно, это все равно что зубы по телевизору лечить.

Ткань постановки, нерв любого спектакля рождаются и творятся во время репетиций на сцене, в живой игре, в обмене актерами мощностью своего таланта и энергии, в умении чутко реагировать друг на друга, входить в одно на всех состояние творчества. Так рождается энергетика пьесы… А потом уж, когда спектакль, что называется, сделан, можно хоть онлайн транслировать, хоть записывать и бесконечно прокручивать видео.

Но все планы пошли лесом, когда возникли обстоятельства неодолимой силы, именуемые коронавирусом.

Только они начали в феврале работу над спектаклем, только художники принялись за разработку декораций и костюмов, только актеры приступили к вычитке текста, как нате вам, получите – все на, будь она неладна, самоизоляцию! Начав с так называемых культурно-массовых мест, театральных работников загнали в первую очередь.

А уж потом, где-то через неделю, объявили и всеобщий карантин.

И вот наконец выпустили из изоляции, словно шпану хулиганистую из околотка на свободу. От переизбытка накопившейся энергии и некоторой доли отупления и откровенного расслабона, от сидения взаперти актеры бесконечно лажали, никак не могли сыграться, войти в нужный ритм постановки, ленились и халтурили. Но Глафире удалось-таки загнать их твердой волей в нужный режим работы. Не без проблем, понятное дело, но все же достаточно скоро процесс наладился и пошел, если бы не Туркаева.

Эльвира Аркадьевна восприняла неожиданное появление нанятого на постановку конкретной пьесы режиссера Глафиры Пересветовой почти как личное оскорбление и встретила ту откровенным пренебрежением.

И как ни просила Глаша Грановского не ставить Туркаеву на главную роль, как ни обосновывала свое нежелание работать с примой, заранее понимая, что не будет у них контакта и нормальной слаженной работы, Тихон Анатольевич таки «продавил» это свое решение. Настоял, упросил, уговорил хотя бы попробовать.

Вот она и попробовала на свою голову, дала слабину.

Нет, никто не спорит и не станет отрицать, что Туркаева выдающаяся актриса без всяких сомнений, совершенно обоснованно получившая звание «заслуженная артистка России». Ведущая прима главного краевого Театра драмы и комедии, при появлении которой на сцене зал взрывался бурными аплодисментами. Любимица местного бомонда и руководителей края. Звезда, одним словом.

И как большинство звезд, капризна до экзальтации, влюблена в свою славу, известность и исключительность, которые тщательно охраняет, холит-лелеет, о которых неустанно заботится, не гнушаясь никакими методами. Склочничая, изничтожая более слабых, распуская сплетни и оговоры, приближая к своей особе и лишая доступа к оной за хоть малую провинность, тщательно просчитывая свои выгоды и преференции. Такая нормальная, здоровая стервозность актрисы, умеющей идти по головам к своей славе.

Глафира и на самом деле надеялась, что профессионализм Эльвиры возобладает над личным отношением и они все-таки дотянут до премьеры. При всех малоприятных чертах характера дурой Туркаева уж точно никогда не была и прекрасно понимала, что еще до премьеры спектакль в постановке Пересветовой заранее был объявлен резонансным, входящим в тройку трендовых, а стилистику ее постановки критики назвали уникально-провокационной (и не на уровне их краевого центра или региона, а на самом высоком уровне столичных театральных кругов и медийных изданий).

Существовала большая доля вероятности, что так оно все и получится: Эльвира будет изображать вынужденную тяжкую необходимость терпеть малолетку-выскочку, наглую девчонку, но работать станет на совесть, если бы с самого начала Глафира не чувствовала, что чего-то ей не хватает в игре Туркаевой.

Вот что-то не то, не то! Не резонирует та, не монтируется в постановку, как хотелось бы, не встраивается плотно, гармонично в сложившуюся в воображении Глаши концепцию, в ее режиссерское видение, чем-то пусть и незначительно, но диссонирует.

И, не сумев внутренне принять компромисс в работе, Глафира решила попробовать с другой актрисой и начала параллельно репетировать с Натальей Гордеевой, как бы вторым составом на роль главной героини.

Ну вот такого «хамства» Элеонора Аркадьевна уже точно выдержать не могла. Как говорится, «не хамите и нехамимы будете».

И понесла-а-ась. Начались откровенный саботаж, истерики на сцене, игнорирование режиссерских требований, уход во время репетиций – одним словом, на, получи, деревня, трактор на резиновом ходу! При этом Туркаева прекрасно понимала и отдавала себе отчет, что до премьеры оставалось несколько недель и что смена ведущей актрисы в уже сыгранной команде это всегда стресс и всегда риск. И самое главное – что зритель шел на ее имя. Местный зритель обожал свою приму.

Она искренне была уверена, что ее откровенный саботаж ставит Глафиру в патовое положение, из которого есть один-единственный, как ей виделось, выход, самый крайний – худрук передает выпускать другому режиссеру или выпускает сам, уже полностью выстроенный и законченный Пересветовой спектакль, поскольку отменить премьеру невозможно.

Есть ведь еще и чисто финансовый момент, вирус там, не вирус, конец света или еще какая напасть. Скорее, в сложившихся обстоятельствах финансовый момент, пожалуй, доминирует над всеми остальными факторами.

Хотя бы по той причине, что деньги инвесторов, вложившихся в постановку, благополучно потрачены: декорации нарисованы-выстроены, костюмы сделаны, зарплаты выплачены и… и все дружно загремели на карантин. Спасибо им огромное уже за то, что они не отозвали вложенные средства, когда стало понятно, что театр закрывается на неопределенный срок, и дали возможность закончить постановку.

И если входили мы все в этот самый, будь он неладен, карантин в одном мире, то вышли из самоизоляции со-о-о-всем в другой мир, в существенно изменившуюся действительность.

И самым очевидным и неприятным моментом этой новой действительности являлось то, что у большинства людей с финансами случилась тяжелая засада. Глубокая, продолжительная, с неясной перспективой или полным ее отсутствием.

И как ни поразительно и чудно, хотя скорее все же закономерно, с окончанием карантина культура стала очень востребованной, но все же…

Для того чтобы кто-то выделил определенную сумму из значительно оскудевшего бюджета на билеты в театр, надо было сильно постараться.

Очень-очень серьезно постараться.

И помимо грамотной рекламы премьерной постановки, на которую было поставлено очень много, хотя бы потому, что этим спектаклем открывался новый сезон, далеко не последнюю роль играло имя любимицы местного зрителя, заявленной в роли главной героини. А тут такой облом – в главной роли актриса «второго эшелона». Не то чтобы неизвестная совсем, но ее имя, разумеется, не столь громкое, как у примы.

Но. В своих расчетах и горячем противостоянии госпожа Туркаева не учла несколько моментов. Первым и самым важным из которых являлось своеобразие личности Глафиры. Неординарная, с весьма оригинальным мышлением, видением, восприятием и отношением к жизни, она совершенно игнорировала авторитеты, принятые устои, законы, правила как социума в целом, так и его отдельно взятых профессиональных конгломератов.

Ее не волновали такие вещи, как слава, известность и соответствие каким-то там течениям, модным не модным, необходимость подстраиваться под чьё бы то ни было мнение, удовлетворять чужие амбиции, не мучали размышления о том, что надо хайпиться, выделяться.

Вернее, совсем не заботили.

Она воспринимала жизнь не как большинство людей, чутко прислушиваясь к своему внутреннему миру, состоянию души. А уж с кем и как воплощать эту картину в жизнь, она определяла, руководствуясь лишь тем критерием, насколько артисты гармонично воссоздают мир ее образного мышления, и напрочь игнорировала звания, регалии, достижения и даже образование человека, воплощающего эту ее идею. В одном спектакле главную роль у нее играл человек, вообще не имевший к театру никакого отношения.

И так играл, что зашибись! Мало кто из профессиональных артистов так сыграет. Премию получил, между прочим.

Вот такая у нее была жизненная концепция.

На самом-то деле это всего лишь второй спектакль, который она ставит, ну третий, если считать дипломную работу. Но концепция есть. Как и жизненная позиция.

Глафира расплылась в улыбке, размышляя про бесполезный скандал, устроенный примой.

Если откровенно, она считала, что постановка только выиграет без Туркаевой. Гордеева, правда, тоже не идеал, который хотелось бы, но и ничем не уступает Элеоноре Аркадьевне, даже в чем-то выигрывает, молодостью, например, дающей ей больше легкости в восприятии и передаче современного материала. Они же не Чехова ставят. И не Островского. А молодого, невероятно талантливого автора.

Есть еще один момент, который не учла Туркаева. Они и в самом деле вышли из своих квартир в сильно изменившийся мир, и взбрыкивать точеной актерской ножкой, требуя к себе особого отношения, лишь потому, что ты краев не видишь из-за своей «исключительности», уже не так безопасно, даже если ты жена художественного руководителя.

Сытая жизнь закончилась, теперь выживаем как можем в сильно усложненных условиях. А еще стоит учесть, что у артистов, как известно, вся жизнь «сегодня банкет, завтра голодовка», поскольку профессия диктует, что «как потопаешь, так и полопаешь», и на той, будь она неладна совсем, самоизоляции все они поиздержались до последних грошей, припрятанных на черный день. Кроме того, предстоящая премьера уже достаточно разрекламирована на федеральном уровне, и поэтому никто из актеров не торопился поддерживать демарш примы против режиссера Пересветовой. А ровно наоборот, они держались за свои роли всеми возможными способами. Мало того, мадам Туркаева реально рисковала нарваться и на, мягко скажем, недоброжелательное отношение труппы, если не на откровенный остракизм.

Ладно, вздохнула Глафира. Пойти, что ли, кофе выпить, пока есть еще время.

Запел звонок смартфона на столе. Посмотрела на экран – Грановский.

– Слушаю, Тихон Анатольевич, – отозвалась Глаша, уловив в трубке на заднем плане возмущенный голос Туркаевой.

– Зайдите ко мне, Глафира Артемовна, – неопределяемым тоном пригласил худрук.

– Иду, – ответила Глафира, легко поднимаясь с кресла и привычно прихватив свою непомерно распухшую тетрадь с режиссерскими записями – предмет колких шуток, едких замечаний и даже анекдотов. В «талмуде», как называли между собой ее тетрадку актеры, торчали разнокалиберные закладки веселенькой, яркой расцветки, а непомерная раздутость возникла от вложенных в нее записок, распечаток текстов, вклеенных образцов тканей костюмов, рисунков тех же самых костюмов и декораций, бесконечных заметок о многих вещах, которые требовало зафиксировать ее режиссерское видение.

Так она и ходила по театру, не расставаясь с заветной тетрадкой, которую, честно говоря, и тетрадью-то назвать можно было уже с большой натяжкой. А еще была неизменная бутылка воды (про привычку Глафиры много пить в течение дня артисты тоже иронизировали на разные лады).

Возле приемной художественного руководителя Глафира чуть не столкнулась, в последний момент чудом успев остановиться, с выскочившей из дверей, пылающей от запредельного возмущения Туркаевой. Артистка одарила ее взглядом, переполненным ненависти такого накала, что, будь Глаша более чувствительной барышней, могла бы и всерьез испугаться, с ужасом представив свое нерадостное будущее в этом театре. Или скорее полное отсутствие этого будущего.

Она резво отскочила к стене, давая дорогу этому «бронепоезду под парами», проводила взглядом удаляющуюся по коридору Элеонору Аркадьевну, всем своим телом излучавшую запредельное негодование, и зашла в приемную.

– Иди, иди, – махнула ей торопливо рукой верная помощница Грановского Зинаида Осиповна, доброжелательно улыбаясь. – Ждет тебя.

Вот уж кого точно не проймут никакие актерские истерики и громыхания, так это Зинаиду Осиповну. Глаша кивнула, улыбнулась в ответ – очень уж ей нравилась и была невероятно интересна как личность, как типаж эта замечательная женщина.

– Проходи, Глафира, – встретил ее Грановский, величаво-неспешным жестом указав на кресло справа возле начальственного стола.

Театр – это организм, наполненный легендами, приметами, мистикой и неким неповторимым особым духом, непонятным и недоступным людям, существующим вне его пределов.

Всем в театре было давно известно: если Сам, приглашая к разговору, указывал рукой налево, на ряд стульев за длинным совещательным столом, торцом примыкавшим к большому начальственному, считай, что ты попал по полной, где-то конкретно налажав: непременно будут строгий нагоняй и разбор полетов, а то и серьезные последствия. А вот если «отец родной» пригласил в кресло с правой стороны стола, значит, будет хвалить, поощрять, может, и наградит, а то и вообще какую-нибудь чудесную перспективу предложит.

Ну а коль пригласит в одно из пары легких кресел возле чайного столика, значит, непременно будет наставлять на путь истинный, но мягко продавливая, увещевая, а то и просто поддержку выкажет, подбодрит, так сказать.

Прошла, села, положила тетрадь перед собой, сверху на нее смартфон, поерзала, устраиваясь поудобней в «поощрительном кресле».

– Надо понимать так, что разноса не ожидается? – прямо спросила Глаша, посмотрев на худрука.

– Господь с тобой, Глафира, – картинно взмахнул руками Грановский, который с самого первого прихода Глаши в театр придерживался правила: в присутствии других людей обращаться с ней исключительно на «вы» и по имени-отчеству, ну а наедине, как им обоим было привычно, в единственном числе. – То, что ты сделала, шедевр. Потрясающей мощи работа. Уникальная. Это будет грандиозное открытие сезона, яркое, мощное. Притом что Пересветова – сейчас одна из модных режиссеров, любая работа которого под пристальным вниманием общественности. Мне ли роптать. Ну а что касается Элеоноры… – чуть замялся он, подбирая, видимо, слова.

– Я с самого начала понимала, что у нас с ней не получится взаимодействия. Но вы напирали на любовь зрителей, на то, что ее имя делает сборы, – воспользовавшись заминкой Грановского, высказала свое видение ситуации Глаша. – Не лукавьте, Тихон Анатольевич. В театре великолепная труппа. Люди идут и на Полонского, у него почитателей не меньше, чем у Туркаевой, и он офигенный артист. На Сомова и Алёнову. Тоже весьма фактурные, сильные, востребованные артисты. А Гусеву с Антоновым вообще обожают, они местные знаменитости, весьма неплохо отработали в социальной рекламе, которую постоянно крутят по федеральным каналам, что называется, «на глазах» у зрителей. Не оспариваю того факта, что Туркаева – это имя, звезда и, несомненно, талант. Но характер у нее дерьмо, а центропупие зашкаливает во вред работе. Она непозволительно для профессионала такого уровня, потакая своей прихоти и личному отношению, начала намеренно вредить работе. Писать безумные посты и выкладывать какой-то бред в соцсетях, заделавшись моим лютым хейтером, пока вы ее не приструнили. Мне-то глубоко пофиг, что и где она про меня несет, но это вредит делу. Артист, публично оскорбляющий режиссера, это уже жесткий моветон в театральной среде. Собственно, от ее ухода спектакль лишь приобретет: Гордеева подходит гораздо лучше на главную героиню фактурой и органикой. Не идеально, конечно, но все же лучше. Да и другим актерам в целом работать с Натальей гораздо комфортней: она одеяло на себя не перетягивает, авторитетом не давит, истерических сцен не закатывает. Честно и старательно работает в партнерстве.



– Да это-то понятно, – устало вздохнул худрук, но не преминул напомнить: – И все же Элеонора Аркадьевна наша прима, звезда. Имя. А что характер… Так у всех великих артисток характеры были далеко не сахар.

– Так то у великих, Тихон Анатольевич, – ровным тоном возразила Глафира. – А ваша на великую не тянет и уже не потянет никогда. Талант да, есть и фактура, и физические данные, и ремесленность на высшем уровне. Но гениальности, извините, той особой уникальной, штучной божественной одаренности нет. И вы это прекрасно понимаете.

– Охо-хо… – тяжко вздохнул Грановский с плохо скрываемой жалостью вперемешку с восхищением. – Вот всегда ты такая была, Глафира, даже в детстве и нежном отрочестве, прямолинейная. Задашь тебе вопрос и замираешь в испуге, не зная, что ребенок отчебучит. Такое могла ответить, что бывало совершено оконфузишься. Правду-матку выдавала – только держись!

– Каков спрос, таков и снос, – слегка пожала плечами Глафира и поспешила уточнить, пока разговор не съехал куда-нибудь в сторону воспоминаний: – Так что вы решили с Элеонорой Аркадьевной?

– Что я мог решить? – даже удивился Грановский. – Подтвердил твое распоряжение: с роли она снята, от работы над спектаклем отстранена.

– И как вы с ней управились? Они же изволили разгневаться? – полюбопытствовала Глафира.

– Сказал то же самое, что ты мне сейчас, – усмехнулся Тихон Антонович. – Что если в театре только одна звезда, то его можно смело, не колеблясь ни минуты, закрывать к такой-то бабушке – толку и дела не будет. Развалится. В театре оно ведь, как в природе, должно наличествовать, так сказать, необходимое разнообразие видов, иначе все погибнет. Объяснил, что она профукала свой шанс, потакая непомерному гонору, устроив пошлую свару с режиссером и меряясь авторитетом. Что спектакль выйдет обязательно с ней или без нее, теперь уже без нее, это понятно. Как и то, что твоя постановка прогремит в театральном сообществе, и мы выдвинем спектакль на «Золотую маску» – об этом уже идут переговоры. А она – дура.

– Смело, – иронично-уважительно протянула Глаша. – Особенно про «Золотую маску» и про прогремит. – И спросила сочувствующе: – Достанется вам дома-то?

– Да ладно, – весело отмахнулся Тихон Анатольевич, – и не такое переживали. Погремит, да успокоится. Я хоть и муж, но все же начальство. Не впервой.

Всем в театре было доподлинно известно, что Грановский потакал капризам и закидонам своей жены, но лишь до определенного предела, за которым начиналась «темная территория», куда та заходить опасалась, четко зная эти самые границы, за которыми заканчивалась снисходительность мужа и начиналась жесткая воля талантливого, мощного руководителя и удачливого финансиста, способного в определенных обстоятельствах через многое и многих переступить.

Он был гениален во всем. Ведь бывших артистов не бывает, каким бы администратором ты ни заделался. Грановский был ярким острохарактерным актером, мастером виртуозной импровизации, с нереальной органикой. Он и сейчас баловал публику выходами на сцену, правда, увы, редкими, но зато какими! Зрители валом валили на спектакли с его участием, становившиеся событием, билеты раскупали на месяцы вперед.

– Жаль все же, – погрузившись в размышления о таланте великого артиста и перескочив по аналогии на Элеонору, поделилась Глаша, – что у нас не сложилось. Я ее в одной роли вижу, прямо идеально, вообще класс получился бы. – И словно вынырнула из мира своих грез-видений и усмехнулась, заметив неподдельный интерес, мгновенно загоревшийся в глазах Грановского. – Это так, мысли-наметки, чистая фантазия.

– Твои фантазии хорошо монетизируются, – усмехнулся в ответ Грановский и вздохнул: – А то, что у вас не сложилось с Элей, это закономерно. Я знал, что так будет, но, как и ты, надеялся на ее профессионализм, актерскую хватку и врожденное чутье к достойным ролям в выигрышных проектах. Но увы, не смогла она пересилить своей женской натуры. – И пояснил: – Красивая женщина, как известно, умирает дважды. Для красивых актрис это трагедия. Ей уж под пятьдесят, она, конечно, молодец, держит себя в великолепной форме, но возраст никто не отменял.

– Вы это к тому, что для нее я непозволительно молода, чтобы принять меня в качестве режиссера? – уточнила Глаша.

– Совершенно верно, – хмыкнув, подтвердил Грановский. – К тому же самый верный способ вызвать ненависть к себе – это стать успешной. А твой стремительный успех, столь внезапная популярность и востребованность, громкие проекты, в которых ты участвовала, не могут не вызывать у возрастных актрис неприязни в твой адрес. Тем паче у актрис губернских театров, так и не покоривших столицы.

– Да наплевать, – пожала плечами Глаша, – я не загоняюсь. Пусть хоть любят, хоть ненавидят – имеют полное право испытывать что угодно по отношению ко мне, лишь бы работали по полной и выполняли поставленные задачи.

– Чаю хочешь? – по-отечески заботливо спросил Грановский, тем самым давая понять, что тема исчерпана и закрыта.

– Хочу! – с готовностью отозвалась Глаша. – А то перерыва осталось… – она посмотрела на часы на запястье, – десять минут, в буфете перекусить уже не успею.

– Сейчас организуем тебе перекусить, – пообещал Тихон Антонович и нажал кнопку связи на селекторе: – Зина Осиповна, сделай-ка нам с Глафирой Артемовной чайку своего фирменного. Ну и что-нибудь к нему.

– Несу! – задорно так, совсем по-девчоночьи весело отозвалась Зинаида Осиповна, очередной раз вызвав непроизвольное восхищение у Глаши. Фантастическая женщина!

Осокина работала помощницей Грановского еще в те времена, когда тот руководил небольшим театром-студией в Москве. Ну как руководил? Пытался всеми правдами-неправдами не дать пропасть актерам, которых он объединил в замечательный коллектив.

Двадцать пять лет назад, когда Грановского пригласили возглавить практически загибавшийся в те дикие разрушительные времена один из самых крупных театров Сибири, Зинаида Осиповна, не колеблясь ни минуты, отправилась вместе с ним. Настолько была преданна этому человеку как руководителю, как масштабной, большой личности.

Она знала все тайны Тихона Анатольевича, все его пристрастия, слабости, медицинские диагнозы и рекомендации докторов, его желания, житейские необходимости и потребности уж точно куда лучше, чем любая из его четырех жен – трех бывших и одной ныне действующей, не говоря о череде многочисленных любовниц.

Осокина обладала поразительной способностью, прямо-таки каким-то даром находиться в курсе всего, что происходило в театре, до мельчайших подробностей – от болезни дочки одного из работников сцены до перегоревших лампочек в женском туалете, про каждого работника и про все хозяйственно-организационные проблемы и уж тем более про жизнь и дела артистов, их тайны и заботы.

Зинаида Осиповна окружила Грановского неусыпной материнской заботой, тщательно следя за его здоровьем, режимом, питанием, иногда так непочтительно выгоняя из-за стола пройтись по театру с начальственной инспекцией, чтобы не засиживался и побольше двигался.

По походке Тихона Анатольевича, по его приподнятой брови, мотивчику, что он насвистывал, по улыбке или ухмылке, по выражению лица, движениям и жестам она безошибочно предугадывала, как будет проходить и насколько затянется разговор с тем, кто являлся в его кабинет, и четко знала – вот как сейчас, к какому моменту приготовить чай с закусками или необходимые документы и все, что понадобится начальнику.

Глаша, обладавшая «особым глазом» (как называл это ее преподаватель по актерскому мастерству), примечавшая многие детали, нюансы, особенности в поведениях людей, собирая и складируя их в памяти, как в шкатулке с драгоценностями, восхищалась этой миниатюрной, всегда приветливой, улыбчивой, невероятно энергичной женщиной и частенько приходила к ней в приемную только ради того, чтобы пообщаться, попить ее чудесного фирменного чая, который та составляла из разных сортов с добавлением каких-то травок, да просто насладиться разговором с интересным, добрым человеком.

Открыв двери нараспашку, Зина Осиповна внесла в кабинет поднос, заставленный большим пузатым фарфоровым чайником и чайной парой на блюдцах к нему. Ловко выставила на стол перед Глафирой на специальные подставочки чайник, чашки, несколько небольших вазочек с джемами и медом.

И вышла. Вернулась с еще одним подносом, полным закусок. И лежали там на тарелочке потрясающие небольшие бутербродики, в которых все было «правильно» в рамках непрекращающейся борьбы за здоровье Тихона Анатольевича: «полезный» хлеб, свежие салатные листья, фермерские огурчики и фермерский же мягкий сыр. А на другой тарелочке не менее правильные небольшие пирожочки из «здоровой» муки, разумеется, без дрожжей и сахара, с овощными начинками. Вкусноты все было совершенно нереальной.

Грановский поблагодарил и, поднявшись из своего великолепного кресла, прошел и сел за стол напротив Глаши. На правах хозяина поухаживал, налив чаю в обе чашки, и пригласил:

– Угощайся.

И Глаша угостилась, положив себе на тарелочку всего и много, как сирота приютская, чудом попавшая на барское застолье и спешившая ухватить все и побыстрей, пока господа не опомнились и не погнали метлой поганой из-за стола.

И ну давай уплетать, не манерничая, паузы не выдерживая, мизинчик не оттопыривая, по-простецки за обе щеки, демонстрируя здоровый аппетит, без соблюдения всякого этикета, прихлебывая невероятно вкусный чай, да еще глаза от удовольствия прикрывая, только что не постанывая.

Вот как оголодала, успев с утра лишь йогурт на ходу торопливо выпить да чашку кофе в коротком перерыве между репетициями, который ей помощник режиссера Верочка принесла.

Грановский потягивал ароматный чайный напиток и задумчиво разглядывал Глафиру, получавшую откровенное удовольствие от угощения.

Она всегда была особенной девочкой. С младенчества. Удивительной, частенько ставящей в тупик своими прямолинейными заявлениями, а порой и просто конфузившей взрослых. А подростком поражала окружающих зрелостью ума. И наверняка столь необычный разум этой девочки, слишком ранняя житейская, непонятно откуда взявшаяся мудрость, а бывало, и почти пророческое предвидение той или иной ситуации пугали бы и отталкивали от нее большинство людей, если бы не ее необычайная привлекательность, ироничный склад мышления, острый юмор и легкость восприятия жизни.

Глаша не грузила людей своими размышлениями, заумничаньем, как перекормленный информацией «ботан», не поучала других по очень простой причине: она была самодостаточна с того самого нежного младенчества.

Девочку абсолютно не трогала проблема социализации в обществе ровесников и взрослых, необходимость всеми возможными способами занять и удерживать достойную позицию в нем и совершенно не волновала проблема соответствия чьим-то чужим ожиданиям – то, через что мучительно, болезненно, в большинстве случаев с потерями и последствиями для психики проходило абсолютное большинство нормальных подростков.

А она вот не мучилась и не проходила.

В ней просто отсутствовала конфликтность с миром – она всегда находилась там, где хотела, занималась тем, что ей невероятно нравилось и к чему ее натура была расположена. И, не задаваясь мучительными вопросами – туда она двигается или не туда, правильный ли делает выбор или нет, – просто шла в том направлении, которое чувствовала правильным и увлекательным.

С детства Глаша обладала богатым внутренним миром, своим особым восприятием окружающих людей и действительности.

Будучи сам талантливым, а в некоторых своих работах и гениальным артистом и постановщиком, Грановский, присутствуя на премьере того нашумевшего спектакля, который поставила Глафира в одном из ведущих театров страны, был совершенно потрясен, испытав глубочайший душевный подъем, трепет до мурашек по коже, настолько его поразила работа этой девочки. Он не ожидал такой силы и мощи ее дарования.

И когда узнал, что Глафира приехала на родину к родным и вроде в данный момент не задействована ни в каком проекте, не сомневаясь и не задумываясь ни секунды, тут же предложил девушке поставить пьесу такого же молодого, как и она сама, но очень неординарного, талантливого, набирающего известность автора. И даже пообещал ей любой карт-бланш в работе, какой она ни попросит.

«Элеонора права, – усмехнулся про себя Грановский, наблюдая, как Глаша ест, самозабвенно отдаваясь процессу, жмурясь и едва ли не урча как кошка. – «Пигалица, малолетка, девчонка совсем, а туда же: рулить, режиссировать, актерами заслуженными управлять!»

И на самом деле пигалица. Фигура как у большинства современных девушек: невысокая, очень стройная, почти худосочная, тоненькие ручки-ножки, но достаточно полная грудь и торчащая попка. А так бы без этих «выдающихся» достоинств прекрасной точеной фигурки ну дитё дитём, какие там тридцать лет! Ребенок! Широкие брюки непонятного кроя, футболка в обтяжку с принтом здания любимого театра, в котором началась ее карьера, спортивные легкие летние туфли, волосы, небрежно скрученные узлом почти на макушке, зафиксированные карандашом и шариковой ручкой вместо шпилек и заколок (видимо, мешали во время репетиции), и полное отсутствие макияжа.

И это режиссер?!

Режиссер – это умник, который все придумал. Это человек, который единственный знает и видит всю картину целиком, всю суть постановки, во всех мелочах, подробностях, красках, звуках и деталях, во всем объеме. Тот человек, который бесконечно ставит актеров в тупик, но понимает, что и, главное, как делать на сцене.

Мало того, режиссер – это личность особая, масштабная, объемная, человек, обладающий мощной внутренней силой, имеющий дар управлять людьми, подчинять их своей воле-идее, вести за собой, транслируя свой посыл, заражая своей увлечённостью.

Сам будучи гениальным актером и поставив не один десяток пьес, Грановский поражался этой девочке. Было в ней нечто глубинное, мощное, нечто, не поддающееся объяснению, на каком-то ином, не доступном большинству людей уровне, природный чистейший дар чувствования эстетики драматургии, главное – поразительное видение истинной, скрытой структуры художественного произведения.

«Нет, Элеонора все-таки дура непроходимая, – вздохнул про себя Грановский. – Вожжа у нее под мантию попала, понимаешь ли! И вроде бы умная, достаточно расчетливая стервь, своей выгоды никогда не упустит, а тут словно с цепи сорвалась. Приревновала она меня к Глаше, что ли? Вот не дура разве?»

Да хоть сто раз ты ревнуй и даже в постели застукай, но когда новомодный режиссер, восхваленный именитыми театральными критиками, ставит в твоем провинциальном театре пьесу, то все житейское барахло глубоко по боку, если ты на самом деле великая актриса, а не несушка тупая, – вцепиться зубами в роль и работать, работать как каторжная. Такой хайп, как говорит молодежь, ни за какие деньги не купишь! А она взбрыкнула на пустом месте. Вообще непонятно, чего ее понесло?

Глафира звезду не подавляет, не унижает, с актерами всегда внимательна, со всеми по имени-отчеству, дистанцию держит, голоса вообще не повышает, если необходимо – сама по десять раз на сцену сбегает и покажет, как видит ту или иную мизансцену. Да, достаточно жесткая, требовательная, но без пустых наездов и уж тем более истерик.

Да ей и без надобности самоутверждаться, актеры и так безоговорочно ее слушают, как любимую воспитательницу младшая детсадовская группа. Есть в ней тихая сила, которая побуждает людей чувствовать, признавать ее авторитет и исполнять поставленную задачу. К тому же за время изоляции все откровенно истосковались по работе, да когда еще и будет такая постановка, настолько мощная, новаторская, яркая.

– Про меня думаете? – поинтересовалась Глафира, с довольным видом откидываясь на спинку кресла.

Грановский даже не стал спрашивать, как она догадалась.

Это Глафира, а с ней многое непонятно, необъяснимо.

– Гоняю, – позволив себе тяжкий вздох, подтвердил Тихон Анатольевич и деловито спросил: – Ну что, наелась-напилась?

– О, да-а-а… – сытенько протянула Глафира. – Огромное вам душевное мерси. Вкусно было необычайно.

– Зине Осиповне скажешь, – отмахнулся Грановский и оповестил, поднимаясь со стула: – С тобой пойду. Хочу посмотреть, как Гордеева войдет в работу.

– Здорово, – порадовалась Глафира.

Ну вот странная она все-таки… Любой другой режиссер на ее месте сразу же напрягся бы, расстроился, многие не любят показывать «сырую» работу, некоторые никого не разрешают пускать в зал во время репетиций. И уж тем более никто не любит, когда начальство приходит на инспекцию.

А эта…

– А мне нравится, – возразила Глафира, вновь словно прочитав его мысли – можете не хмыкать, Тихон Анатольевич. Посмотрите, вдруг что подскажете. Я все беру, что делу помогает.

– Ох, Глафира, Глафира, – вздохнув, безнадежно махнул он рукой.

– Знаю, знаю, странноватая я девица, вы говорили.

– Ладно, идем, странноватая ты наша, – добродушно произнес он.

– Тихон Анатольевич, тут Лена Земцова Глафиру Артемовну ждет, – сообщила Зинаида Осиповна без обычной своей задорности и улыбки.

А Глаша прямо почувствовала, как изменились невидимые вибрации вокруг, словно приемная наполнилась напряженным, насыщенным зарядом.

С присущим ей обостренным восприятием действительности она сразу же уловила, как совсем незаметно стороннему наблюдателю внутренне напрягся Тихон Анатольевич, как преобразилась его улыбка из искренней в показно-добродушную.

Да и верная помощница Грановского была несколько напряжена, хотя это и мало кто бы заметил.

Впрочем, это явно не ее дело и уж совершенно определенно ее не касается – в этом театре, как и в любом другом, имеются свои, сложившиеся годами устои, отношения, тайны, проблемы, какие-то местные реалии, интриги-дела, в которые она старалась не вникать.

– Глафира Артемовна. – Лена Земцова поднялась с диванчика в углу и шагнула навстречу к ним с Грановским.

А Глаша, глядя на нее, в очередной раз подумала: надо же, какая интересная у девушки внешность – практически идеально симметричное лицо, очень четкие, словно прорисованные гениальным художником черты и глаза такие глубокие, непростые, что-то в них есть, в этих глазах. Вот сколько она встречалась с этой девушкой, столько и присматривалась, испытывая чисто профессиональный интерес.

Жаль, что она не актриса, было бы интересно посмотреть ее на сцене. Но Земцова служила главным костюмером театра и вполне замечательно справлялась со своими обязанностями.

– Я хотела уточнить, костюмы перешиваем на Гордееву или делаем для нее новые? – спросила Лена и, словно извиняясь, пояснила: – Новые можем не успеть за две недели.

Театр. Никуда не денешься. За пятнадцать минут, проведенные Глафирой в кабинете у худрука, уже все – от гардеробщицы тёти Люси до уборщицы Женечки, студентки третьего курса театрального училища, – знали, что Туркаева снята с роли, а вместо нее героиню будет играть Гордеева.

Любой значительный чих, не говоря про сплетню, разносится в театре, как горячий ветер по пустыне – «мановенно», как говаривал один ее знакомый.

– Перешивать, Леночка, – ответил за Глафиру Грановский, – и новые сделайте. Уж постарайтесь к премьере.

– Постараемся, – кивнула Земцова. – Но можем не успеть.

И атмосфера вроде бы разрядилась. Или Глаше почудилось что-то. Да и ладно. Заработалась, видимо, и Элеонора с ее воплями из колеи выбила.

– Полонский вывихнул ногу, – сообщила со смешком Зинаида Осиповна.

– Ещё чище! – патетически потряс руками Грановский и быстро уточнил: – Играть сможет?

– Да сможет, конечно, – веселым тоном заверила помощница, – не голову же свернул. К тому же актеры готовы из себя выпрыгнуть, только бы не вылететь из постановки. – И поторопилась договорить: – Стонет на диване в гримерной, ему там оказывают первую помощь.

– Как его угораздило-то? – проворчал Грановский, весь такой недовольный прошагав к выходу.

– Дурачились с Антоновым, читали диалог, взобравшись на стулья, с которого он потом неудачно спрыгнул, – отрапортовала Зинаида Осиповна, примирительно по-матерински заметив: – Все, как обычно: актеры – что дети малые.

– Идемте, Глафира Артемовна, посмотрим, какой ущерб нам и себе нанесли эти малые дети, – пригласил Грановский, распахивая дверь перед Глафирой.

– Ну идемте, – согласилась Глаша, прекрасно понимая, что, труппа, ясное дело, в курсе непроизводственной травмы главного героя и, вот сто пудов, ни один актер не дожидается добросовестно на сцене начала работы, а все толпятся у гримерки пострадавшего, тревожно посматривая по сторонам в ожидании прихода того, кто все уладит, разрулит и укажет, что делать дальше. Дети. Права Зинаида Осиповна.

Толпились, ясное дело. Кто-то резко выговаривал за глупость, кто-то острил, кто-то посмеивался, кто-то давал ценные советы под руку, все гомонили одновременно, как растревоженные пчелы в улье.

Но вот завидели вальяжно шествующего к собравшимся подчиненным Грановского, и словно всеобщий вздох облегчения прошелся по коридору.

– Ну что опять у вас приключилось, боже ты мой? – спросил и пожурил одновременно по-отцовски худрук, подходя к столпившимся.

Актеры расступились, освобождая пространство у распахнутых дверей. Личную гримерку по понятным причинам имела только Туркаева, остальные же артисты делили гримерки на двоих, а то и на троих. Полонский, например, соседствовал с Игорем Антоновым, который в данный момент, сидя на стуле перед диваном, старательно бинтовал «восьмеркой» щиколотку товарища.

– Да туже клади! – назидательно произнес кто-то из артистов из-за плеча Грановского. – Ты же не бинтуешь, а обвязываешь!

– Это вообще неправильно, – вставила явно волнующаяся Гордеева. – Надо эластичным бинтом фиксировать, простой стопу не держит.

– Где я тебе эластичный возьму? – огрызнулся Игорь.

– Федя! – позвал Грановский Золотова, не утрудившись повернуться к актерам, которые толпились за спиной.

– Я здесь, Тихон Анатольевич, – ЗэЗэ пролез между довольно плотно стоявшими актерами, словно уж меж камнями.

– Сходи к Элеоноре Аркадьевне, возьми у нее эластичный бинт. У нее точно есть, я знаю.

Да все знали, что у нее есть.

Спектакль, который ставила Глафира, был достаточно динамичным по своей драматургии, включал в себя довольно много пластики, движений, физической нагрузки. И Туркаева в профилактических целях фиксировала себе колени, а иногда и стопы эластичными бинтами с первого дня репетиций.

Знать-то знали, но сунуться сейчас к разгневанной приме никто не рискнул бы – ищите дураков! Пересветова, какой бы она новомодной и трендовой ни была, поставит спектакль и фюить! – улетит в свою Москву, только ее и видали, а Туркаева останется все в том же статусе ведущей актрисы и жены худрука, и попасть в ее немилость не приведи господь – жизни не будет, хоть увольняйся.

А так можно: не сам же просить пришел, напоминая таким образом про то, что она теперь не репетирует, потому что снята с роли, а по приказу руководства.

– Ага, – кивнул Золотов, разворачиваясь.

На сей раз актеры расступились, пропуская его. А чего не пропустить? Это же на выход, а не поближе к центру событий, к Грановскому с Пересветовой, решающим, что делать дальше.

Гримерка «несравненной», куда торопливо, но все же не бегом, направился Золотов, прости господи, Феодор, располагалась на этой же стороне коридора, но в самой его середине, через две двери.

– Лева! – загремел тем временем своим красивым, мощным, насыщенным баритоном Грановский, обращаясь к Полонскому. – Вот, какого хрена, скажи мне на милость, тебя понесло скакать со стульев козлом полугорным? Тебе на сцене прыжков и ужимок не хватает, акробат, ты наш неугомонный?

– Да, Тихон Анатолич, – повинился Полонский, чуть ли не слезу пуская. – Мы тут с Игорем… эм-м-м… – протянул он, спешно соображая, чтобы такого толкануть, – …попробовали усложнить задачу, поставленную режиссером. – Его совсем куда-то не туда понесло.

– Вам кажется, что надо бы усложнить? – преувеличенно заинтересованно переспросила Глафира. – Понаддать?

И посмотрела на него подчеркнуто вопросительно.

– Понаддавать, наверное, нет… все-таки не стоит… – понимая, что попал уже совсем конкретно, пытался отшутиться Лев Андреевич, – это уже как-то… – Он изобразил совершенно непонятные пассы руками.

– Акробатика, – подсказала ему Глаша, сохраняя абсолютную серьезность.

– Да! – наигранно произнес Полонский, кивая.

– Тихон Анатольевич, – неожиданно ухватив за локоть, осторожно окликнул Грановского Золотов. Выглядел он странно, словно был чем-то сильно напуган – бледный, с легкой испариной на лбу и каким-то диким взглядом. Незаметно оказавшись за спиной худрука, он произнес напряженным голосом: – Там Элеонора Аркадьевна… – и не договорил.

– В чем дело? – сведя брови, недовольно громыхнул Грановский.

– Она… – сбился Золотов и испуганно замолчал, лишь напустив большего тумана. – Вам надо к ней…

– Ну что там ещё? – возмутился Тихон Анатольевич, разворачиваясь и выходя из гримерки.

А Глаша вдруг ринулась за ним:

– Я с вами!

– Глаш, – чуть скривившись, тихо, так, чтобы слышала только она, напомнил Грановский, – это не лучшая идея, ты ж для Элеоноры раздражающий фактор, повод для скандала.

– Я с вами, – твердо повторила Глафира.

И, обогнув его, решительно и бесповоротно двинулась вперед, обрывая тем самым любые возражения.

Грановский только вздохнул тяжело, бессильно пожав плечами. Мол, хочешь – иди, дело твоё, сама понимаешь, что из этого получится.

А вот Золотов за ними не пошёл, оставшись в толпе притихших артистов, которые с тревогой смотрели вслед удаляющемуся худруку. Самые ушлые и сообразительные уже дергали ЗэЗэ за рукав, торопливым шепотом выспрашивая: «Что там, Федь?», кто-то выдвигал предположения, но большинство еще не сообразили, что происходят какие-то новые непонятки, связанные с Туркаевой.

– Да что у вас там? – кричал из гримерки Полонский, не имея возможности выскочить и разузнать все самому.

Не останавливаясь и не дожидаясь Грановского, Глафира первой решительно вошла в гримерку к Туркаевой и…

И все поняла сразу.

Вернее, не так – поняла даже раньше, чем увидела.

Элеонора Аркадьевна лежала на диване в неэстетичной, неприличной позе: босая правая нога спущена на пол, вторая, согнутая в колене, расслабленно-бессильно опиралась на спинку дивана; юбка была задрана до талии, открывая взору поблескивающие великолепной кремовой кожей идеальные спортивные бедра и скрутившиеся на одну сторону алые шёлковые трусики-шортики, прикрывающие интимную часть тела; правая рука безвольно свешивалась с края дивана. Всклокоченные, спутанные волосы, искаженные черты: закрытые глаза, неестественно приоткрытый рот, словно застывший в так и не вырвавшемся крике, и поразительное выражение отступающей муки, уже безразличного ко всему в этом мире человека.

Она была почти идеально красива и странно притягательна в этот момент, как может быть отталкивающим, ужасным и в то же время красивым и пугающе притягательным нечто недоступное, непостижимое, уже не принадлежащее этому миру.

Она была почти красивой. И абсолютно мертвой.

– Да что там такое, Глафира? Что ты застыла на пороге? – в совершеннейшем раздражении, легонько подталкивая ее рукой в спину, прогрохотал своим неподражаемым баритоном Тихон Анатольевич.

Глафира сделала пару шагов вперед, пропуская Грановского, но как только тот вошел в комнату, ухватила за руку останавливая:

– Не подходите к ней, Тихон Анатольевич!

– Да что с тобой, Глафира? – Громко негодуя, он внимательно всмотрелся в ее лицо настороженно-изучающим взглядом.

Она не ответила.

Он определил по выражению ее лица, что случилось что-то непоправимо ужасное, и что-то изменилось в нем, словно накрывая незримым облаком беды. И, чуть помедлив, не сразу решаясь, Грановский медленно оторвал взгляд от лица девушки, повернулся и посмотрел на жену, лежащую на диване в некрасивой позе, и громко, требовательно спросил, не сумев осознать, осмыслить до конца то, что увидел:

– Эля, что с тобой?

Бросив на пол свой режиссерский «талмуд», Глафира ухватила его и второй рукой за рукав пиджака и произнесла, четко выговаривая каждое слово:

– Она не может ответить, Тихон Анатольевич.

– Отпусти меня! – Тот раздраженно попытался скинуть руки Глафиры, но она не отпустила и смогла удержать их каким-то немыслимым усилием, когда Грановский дернулся было всем своим мощным телом вперед, снова окликая жену: – Эля? Элеонора!

– Тихон Анатольевич, ее нельзя трогать! – пыталась достучаться до его сознания Глафира.

– Да оставь ты меня! – Перехватив ее руки, худрук сильным рывком отодвинул девушку от себя. – Ты что, не видишь? Эле плохо! Ей нужна помощь!

– Тихон Анатольевич! – особенным, глубоким, властным тоном, именно тем, которым умела захватывать внимание людей, произнесла с нажимом Глафира, снова ухватив его на этот раз за лацканы пиджака, и, придвинувшись ближе, заглянула прямо в глаза. – Ее. Нельзя. Трогать, – выделяя нажимом каждое слово, медленно, тяжеловесно произнесла она и добавила чуть тише, ужасно сочувствуя этому большому, сильному мужику: – И помочь ей уже нельзя.

– Почему? – неожиданно севшим голосом спросил он, как-то вдруг растерявшись, потускнев, словно сдулся и постарел в один момент.

– Она умерла, – продолжая удерживать его взгляд, объяснила Глафира.

– Откуда ты знаешь? – не принял ее объяснений Грановский. – Надо немедленно проверить пульс, дыхание! Ей просто плохо! Может, что-то с сердцем! Ты что, не видишь, что ей плохо? Надо вызвать «Скорую»!

– Давайте я проверю, – предложила Глафира и, торопясь успокоить, заверила: – Я умею, я специальные курсы закончила по оказанию первой помощи. – И повторила, уговаривая, как ребенка: – Вы постойте здесь, а я проверю. Ладно?

– Проверь, – кивнул, соглашаясь, Тихон Анатольевич.

– Постойте тут, – повторила Глаша.

Он кивнул.

Внимательно посмотрев в его лицо и уловив перемену в нем, Глаша отпустила лацканы пиджака, разгладила их ладошками, повернулась, быстро прошла к дивану и наклонилась над распростертой женщиной. Пульс она, конечно, попыталась нащупать и на руке, и на сонной артерии, и дыхание проверила, подержав ладонь возле носа, отчетливо понимая всю безнадежность этих действий, но ради Грановского это надо было сделать и именно так.

Без всяких сомнений, со всей определенной очевидностью Элеонора Аркадьевна Туркаева была мертва, и ее красивое, холеное, вылепленное бесконечными тренировками и косметологическими процедурами спортивное тело остывало.

Глубоко вздохнув, Глафира выпрямилась.

– Что с ней? – все еще с последней, мизерной надеждой, но все же уже начиная осознавать реальность, спросил Грановский.

– Она умерла, Тихон Анатольевич, – повернулась к нему Глафира.

Он смотрел на девушку и каменел лицом, на котором, казалось, остались живыми лишь глаза. Так и стояли несколько мгновений, молча глядя друг на друга.

– Поправь ей подол, – громко приказал он резким тоном.

– Нельзя, – медленно покрутила головой Глаша.

– Что значит нельзя?! – взорвался он негодованием. – Это некрасиво, неприлично, она не должна такая лежать! – объяснял он очевидные ему вещи. – Она красавица, актриса, нельзя лишать ее достоинства!

– Она его и не потеряет. Никто и никогда не сможет лишить ее достоинства, – произнесла Глафира другим, своим особым тембром, каким говорила только с близкими людьми, когда разъясняла свою точку зрения: четко, ровно, но при этом очень сердечно. – Но сейчас ничего нельзя трогать до приезда полиции, Тихон Анатольевич.

– Да почему?! – рассердился он и, выйдя из ступора, ринулся к жене, пытаясь отодвинуть с дороги Глашу.

– Потому что ее убили! – упершись руками ему в грудь, напрягаясь всем телом, прокричала Глафира, останавливая мужчину.

– Что ты такое говоришь? – обескураженный, шокированный ее заявлением, возмутился Грановский. – Что значит – убили? – и повысил голос, отчитывая: – Что ты несешь, Глафира? Ты в своем уме?!

– Смотрите, – принялась объяснять Глаша, повернувшись к дивану и указывая пальцем на тело, но продолжая упираться плечом. – Она сопротивлялась, боролась с кем-то, сильно боролась, до последнего, поэтому так и выглядит, и вон подушка на полу. Это же ее подушка, на которой она обычно лежала, когда отдыхала. Ковер сдвинут – это убийца упирался ногами, ваза со столика упала, разбилась, потому что, видимо, в борьбе его задели, цветы, вода на полу. – И снова повернулась к нему, положив руки на помятые пиджачные лацканы и заглянув прямо в глаза. – Ее кто-то убил, Тихон Анатольевич. – И уже не повышая голоса, скорее уговаривая, добавила: – Надо вызывать полицию.

– Это ерунда какая-то, Глафира, – покачал он головой, отказываясь принимать ее объяснения, ее спокойный уговаривающий тон. – Кто мог ее убить? Зачем? Кому это понадобилось? Это глупость какая-то несусветная. Что ты придумала?

– Кто угодно, – твердо произнесла Глаша самое страшное и повторила с нажимом: – Ее мог убить кто угодно, Тихон Анатольевич. В том-то и дело. – И вздохнула тягостно: – Надо вызывать полицию. И трогать здесь ничего нельзя до их приезда.

– Да – Грановский вдруг в один момент перестал возражать, спорить, сопротивляться очевидности, которую не хотел, не мог принять до этого.

Прикрыл глаза ладонью, провел рукой по лицу, задержал дыхание, резко выдохнул и, посмотрев на Глафиру больным, мучительным и растерянным взглядом, произнес, словно уговаривал скорее себя, чем ее:

– Я должен к ней подойти.

– Да, – кивнула Глаша, почувствовав, что теперь можно, и отступила в сторону.

Он подошел к дивану, большой, грузный, а не величественно-мощный, придавленный обрушившейся бедой, и выглядел в тот момент на все свои прожитые годы. Постоял несколько секунд, рассматривая лицо жены, словно не решался дотронуться, а потом наклонился, осторожно положил свою большую, тяжелую ладонь на ее щеку, замер на несколько мгновений и резко выпрямился.

Закрыл глаза, придавил веки двумя пальцами, пытаясь остановить слезы, и произнес глухо:

– Эля… Элечка, ну как же так? – И повторил почти со стоном: – Ну как же ты так, Элечка?

Глафира шагнула к нему, коснулась рукой его руки, чувствуя, что сейчас это самое правильное, что она может сделать для этого человека, и тихо произнесла:

– Она не виновата, Тихон Анатольевич.

– Да, – кивнул он, соглашаясь.

– Надо звонить в полицию, – в который раз повторила Глафира, стараясь как-то переключить его внимание на дело, и даже достала смартфон из кармана брюк. – И надо людям сообщить.

– Да, – снова повторил Грановский. И, посмотрев на жену, громко выдохнул, резким движением стер с щеки все же вырвавшуюся слезинку тыльной стороной ладони и распорядился: – Давай, Глаша, позвони в полицию, объясни все. А я поговорю с людьми.

Втянул глубоко воздух, задержал дыхание, резко выдохнул и в пару секунд стал тем, кем и был – руководителем театра, значимой, известной всей стране личностью, величественным, уверенным в себе человеком, немного барином, грамотным финансистом, «отцом родным» и прочая, прочая, включая многочисленные регалии, достижения и награды.

И Глафира, наблюдая эту перемену, происходившую у нее на глазах, со всей ясной отчетливостью поняла, что в свою привычную ипостась этот неординарный человек вернулся потому, что сейчас он откроет дверь и выйдет, как на сцену, к растревоженным, растерянным актерам и будет играть свою роль.

– Вечернюю репетицию придется отменять, – внезапно вспомнил Грановский.

Точно! Еще и эта напасть!

Понятное дело, что театр начинает свою работу, стараясь войти в обычный режим, и актеры после длительного простоя заново репетируют любимые публикой спектакли. Тихон Анатольевич лично проводил вечерние репетиции, так что работала практически вся труппа, готовясь к открытию. Но «Саломея» была поставлена конкретно для Туркаевой, под нее и для нее, практически бенефисный спектакль, и, разумеется, никакой замены и второго состава не предусматривалось.

Тихон Анатольевич даже глаза прикрыл, видимо, только в этот момент до конца осознав весь масштаб случившейся беды. Резко выдохнул, огласив решение:

– Сам сообщу труппе трагическую новость.

Глафира кивнула для проформы и набрала номер экстренного вызова. Представилась, когда ответил оператор, объяснила ситуацию, выслушала ответ и нажала отбой.

– Сказали никого не пускать к месту происшествия. Наверное, мне придется постоять у дверей.

– Зачем? – не понял Грановский. – Кто-нибудь из артистов постоит.

– Любой из них, – со всей осторожной мягкостью напомнила Глаша, – может быть тем, кто ее убил.

Грановский посмотрел на нее долгим, почти неприязненным взглядом, напряженно о чем-то размышляя, и возразил с нажимом:

– Это мог быть совершенно посторонний человек.

– Да, – не стала спорить Глаша. – Зайти могли с улицы, хотя входы и охраняются, но не самым тщательным образом. Мы же не режимный объект. – И повторила для его успокоения: – Да, в театр могли попасть посторонние люди. А если кто замыслил убийство, то и проникнуть сюда ему труда не составило.

– Не будем гадать, – отрезал Грановский и попросил: – Действительно, Глаша, постой у дверей, а то артисты, Зина права, как дети малые, не переборют любопытства, заглянут, что-нибудь потрогают. Еще, не дай бог, снимут на телефон да в Сеть выложат. – И, успокоив такими размышлениями самого себя, повторил: – Да, постой, дождись полицию. – И кинув последний взгляд на тело жены, выдохнул скорбно, расправил плечи и скорее не спросил, а распорядился: – Ну что, пойдем?

Глафира кивнула, но торопиться не стала: подняла с пола свою тетрадь, пристроила сверху нее смартфон и привычно прижала все к боку, обвела взглядом всю комнату, заинтересовалась чем-то на гримерном столике, подошла, рассмотрела внимательно.

– Что ты там нашла? – напряженно спросил Грановский.

– Да так, кое-что интересное, – и решительно выдохнула: – Идемте, Тихон Анатольевич.

И, посмотрев друг на друга в знак поддержки перед решительным шагом, вышли из гримуборной к ожидавшим их перед дверью артистам. Даже травмированный Полонский пришел, хоть и стоял на здоровой ноге, оберегая поврежденную с замотанной лодыжкой.

Полиция приехала очень быстро, буквально через десять минут, что немудрено – здание театра располагалось в самом центре города, а центральное управление полиции, под юрисдикцию которого территориально попадал театр, в двух кварталах от него.

Понаехавших представителей власти, с точки зрения Глафиры, было как-то слишком много. Хотя оно и понятно – происшествие не рядовое, можно сказать краевого масштаба. Начальство небось уже всех успело построить и пожелать чего недоброго, если затянут с раскрытием преступления. Но то, что они сделают это по горячим следам, Глафира как-то сильно сомневалась. Но посмотрим.

Первым делом представители закона закрыли все выходы театра и приступили к следственным действиям.

Грановский руководил встревоженным коллективом, общался со старшими чинами, помогал в организации следственных мероприятий. Скорбел, был бледен, не гремел привычно своим шикарным голосом, но оставался предельно собран и спокоен.

Глафира, ответив на несколько предварительных вопросов, ушла к себе в кабинет ожидать более подробного допроса под протокол.

Она успела несколько минут посидеть в тишине, закрыв глаза и откинувшись на спинку небольшого, но очень уютного диванчика, позвонила домой, выслушав рассказ, как там у них дела, предупредила, что может задержаться, и уговорила себя подняться с дивана.

Надо взбодриться, этот бесконечный, затянувшийся событиями день еще не закончился, и непонятно, какие неприятности можно ожидать.

Так, взбодриться – значит, кофе! Навороченную дорогущую кофе-машину, мощную кофемолку и приличный запас настоящего «Спешиалити» приобрел и распорядился установить в ее кабинете Андрей, как только она приняла предложение Грановского и подписала контракт.

Зная пристрастие Глафиры к кофе, позаботился, чтобы она не пила всякую непонятную субстанцию из буфета или того хлеще – из какого-нибудь ближайшего кафе в бумажном стаканчике. Полагалась еще и еженедельная доставка бутилированной воды определенной марки, чтобы, не приведи господь, Глафира не начала заваривать кофе водой из-под крана, с нее станется. Да и привыкла Глаша пить много воды, вот и носила ее с собой постоянно.

Был еще у нее красный мини-холодильник. Идея состояла в том, чтобы Глаша привозила из дома еду и питалась домашним. Ага. Тот случай.

И диванчик удобный тоже Андрюха «подогнал», чтобы в перерывах отдыхала нормально. А вот с этим он точно прогадал. Стоило Глафире удалиться в свой кабинет, объявив перерыв, как тут же начинали подтягиваться «ходоки». Понятное дело, про то, что Пересветова варит совершенно охренительный кофе, запах которого расползается по коридорам, знали все с первой же приготовленной ею чашки.

И началось… То кто-то из актеров непременно заявится, под предлогом возникших по роли вопросов, то главный художник, то декоратор, или Верочка и второй помощник режиссера, да и Грановский заглядывал, и даже Зина Осиповна прибегала на несколько минуток отключиться от дел и выпить кофейку.

Не говоря уж про те часы, которые Глафира с коллективом проводили за мозговым штурмом над постановкой, когда в кабинет набивалось, бывало, человек по пятнадцать.

Машина гудела, не переставая, и никакого покоя Глафире не было и в помине, кроме тех моментов, когда она пребывала в сильном раздражении и прямым текстом посылала всех подальше. Правда, редко, но бывало.

Машина мелодично-приятно блимкнула, оповещая, что программа закончена – получите ваш напиток, и одновременно с этим раздался стук в дверь.

– Входи, Юр! – отозвалась Глаша.

– Откуда знаешь, что это я? – спросил вошедший молодой человек.

– Ну а кто еще? – Поставив чашку на блюдце, Глафира повернулась к нему и улыбнулась. – Все театральные по норкам сидят, ждут допроса…

– Снятие показаний, – поправил он.

– Одна хрень, – отмахнулась Глаша.

– Ну что, Пересветова, – радостно заулыбался мужчина, – обниматься-целоваться будем?

– Воздержимся, пожалуй, – легко рассмеялась в ответ Глафира. – Коронавирус все еще бродит по стране, а у меня дети.

– Какие дети, Глашуня? – искренне удивился Юра.

– Ну какие? Обыкновенные. – И спросила, переводя тему: – Кофе будешь?

– Задавать такие вопросы замученному работой оперу негуманно, Пересветова.

– Располагайся, – пригласила Глаша, кивком указав на диванчик.

Он с тем особым, отпускающим внутреннее напряжение удовольствием набегавшегося за день уставшего человека расслабленно плюхнулся на диван, кинул рядом с собой кожаную папку для бумаг, и Глаша поставила перед ним на журнальный столик чашку с кофе.

– Ты спрашиваешь, как я угадала, что это ты? – спросила Глаша. – Прийти ко мне мог только полицейский, для того чтобы провести допрос.

– Снять показания, – снова поправил он ее.

– Пусть будет так, – кивнула Глаша. – А поскольку ты оказался среди понаехавших полицейских чинов, то логично было предположить, что снимать эти самые показания пришлют именно тебя. Для налаживания, так сказать, дружеского контакта с целью добычи ценной информации, которую я тебе могу выложить по дружбе.

– Вот всегда ты, Глафира, такая была умная. Прямо провидица! – не то похвалил, не то поставил в укор Юрий и сделал большой глоток кофе. – Ум-м-м… – протянул он с блаженством, – …какой кайф. Хорошо живут представители богемы. – И жалобно спросил сиротливым тоном: – Слушай, Пересветова, а пожрать у тебя ничего нет? А то я с утра не евши, только наладился было перекусить, а тут вызов на ваш труп.

– Сейчас что-нибудь придумаем, – пообещала Глафира и, взяв смартфон, набрала номер. – Верочка, вы не могли бы мне помочь? Спасибо. Могли бы вы принести в мой кабинет из буфета, что у них там есть съедобное? Да? Как удачно, – порадовалась она, услышав в ответ, что помощница в данный момент находится именно в буфете, и обратилась к Юрию: – Тебе что? Бутерброды, пирожки или яичницу с колбасой?

– Бутерброды, пирожки, яичницу с колбасой, – перечислил с самым серьезным видом Юрий.

– Верочка, берем все из расчета на одного сильно голодного мужчину. Заранее благодарю.

И, убрав смартфон в карман, вернулась к кофе-машине, заново налаживая процесс.

Юра Лепин, капитан полиции, оперативник уголовного розыска центрального краевого управления, был одноклассником Глафиры, не сказать, чтобы другом закадычным, но и не просто приятелем, отношения они всегда поддерживали теплые, дружественные.

Глафира сделала себе маленькую чашечку эспрессо, поставила на блюдечко, прошла к столику и села на мягкий пуфик напротив Лепина.

– Кофе – зашибись! – еще раз похвалил Юрий, допив последний глоток из чашки.

– Я тебе еще сделаю, когда Верочка принесет перекус. – Глафира глотнула, поставила чашечку назад на блюдце и предложила: – Ну, начинай, задавай свои вопросы.

– Тогда с самого главного, – посмотрел на нее Лепин. – Все свидетели рассказывают о существовавшем конфликте между убитой и тобой и утверждают, что ваше противостояние началось, как только ты появилась в театре, но до поры до времени сильно не обострялось. Она в сетях повыступала в твой адрес, но быстро оставила это дело и даже извинилась, правда, не лично, а в тех же сетях. Однако именно сегодня между вами произошел какой-то грандиозный, оглушительный скандал, закончившийся тем, что ты сняла Туркаеву с роли и та открыто, при всех угрожала тебе расправой.

– Да какой расправой, – чуть скривившись, пренебрежительно отмахнулась Глаша. – Игра на публику в чистом виде, ну и душу отводила, накипело у нее. А что касается конфликта… – Она задумалась, сделала пару глотков кофе. – Как бы поточней объяснить…

– Объясни как есть, а я, если мне будет что-то непонятно, по ходу уточню, – предложил Юра.

– Как есть, – повторила Глаша задумчиво. – Как такового конфликта между нами не было, я требовала от нее только одного: работать с полной отдачей, а уж как она ко мне относится, это ее личные проблемы, главное, чтобы чувства и непродуктивные эмоции не мешали делу. Она поначалу придерживала всю свою нелюбовь и все претензии в мой адрес, но когда я стала параллельно работать с Натальей Гордеевой, Элеонору просто понесло. Понимаешь…

– Глафира Артемовна! – донесся из-за двери достаточно громкий оклик. – У меня руки заняты, не могу постучать.

Глаша легко поднялась, поспешив открыть дверь, за которой стояла Верочка с подносом в руках, заставленным тарелками с едой.

– О-о-о! – обрадовался Юрий. – Какая красота!

Дружелюбно улыбнувшись и стрельнув любопытным взглядом на симпатичного капитана, Верочка шустренько выставила перед ним на стол тарелочки с пирожками и бутербродами, с яичницей и овощным салатиком.

– Поднос я оставлю, – еще разок кинув короткий заинтересованный взгляд на Лепина, предложила помощница, – чтобы удобней было. Я потом сама все отнесу.

– Спасибо, Верочка, – поблагодарила Глафира с легким начальственным нажимом, подразумевавшим, что девушке пора.

Для Глафиры был специально открыт отдельный счет в буфете, который она гасила раз в неделю, очень удобно, особенно вот в такие моменты, когда приходилось просить кого-нибудь, чаще всех Верочку, принести перекусить – не нужно доставать кошелек, отсчитывать купюры с мелочью, что определенно сокращало дистанцию с подчиненными подсознательным «ты – мне, я – тебе», что Глаше было совершенно ни к чему.

Верочка ушла, а Глафира в третий раз отправилась варить кофе, усмехнувшись, заметив, как Юра просительно покосился на кофе-машину.

Кофе она сделала и ему, и себе.

– Ты давай, рассказывай, Глаш, – сказал Лепин, что-то старательно пережевывая. – Мне еда слушать и думать не мешает. Иногда даже наоборот. И лучше рассказывай с самого начала.

– С начала чего? – усмехнулась Глафира.

– С начала всего. – Лепин вдруг перестал улыбаться и посмотрел на нее неожиданно острым, внимательным взглядом.

– Тогда, наверное, лучше начать с предыстории, – задумалась Глаша.

– Во-во, с нее и начинай, – посоветовал Юра, возвращаясь к легкому дружескому тону, словно и не было того мимолетно-сосредоточенного особого взгляда – простой дружеский разговор. И, достав из папочки блокнот с ручкой, он положил их на столик.

«Как-то это у него легко и стремительно получилось поменять тон, взгляд, наверное, он хороший полицейский, даже талантливый», – мимолетно подумалось Глаше.

– Ну что ж, – легонько вздохнула она, смиряясь с необходимостью подробного экскурса в прошлое. – Ты в курсе, что мы с Катюхой дружим с детского сада.

– Да уж, две подружки-веселушки не разлей вода. Десять лет за одной партой, – хмыкнул Юрий.

– Это точно: не разлей, – усмехнулась Глаша. – И то, что Катерина – единственная дочь Грановского, ты, разумеется, тоже знаешь. А Полина Олеговна, мама Кати, была второй женой Тихона Анатольевича, которая оставила Москву, родителей, друзей и с маленькой дочкой уехала вместе с ним сюда, в Сибирь, когда его назначили художественным руководителем этого театра. Лет через пять Тихон Анатольевич ушел из семьи к артистке Федотовой, она тогда была ведущей актрисой театра. Но что-то у них не заладилось, и через год Федотова уехала в Питер, в БДТ, потом она перешла в какой-то другой театр, но не суть. После нее он жил гражданским браком с телеведущей местного канала, у которой какой-то там крутой папа имелся, – Благонцевой Оксаной, и длилось это целых семь лет. Доподлинно не известно, какие именно шаги предприняла Элеонора Аркадьевна для завоевания худрука, но то, что она старалась изо всех возможных сил, не гнушаясь никакими методами, и отбила-таки Грановского у Благонцевой, известно всему городу.

– Где теперь эта Федотова? – Юра что-то быстро и коротко записал в блокнот.

– Не знаю. Спроси у Зинаиды Осиповны, она может знать.

– Угу-м, – кивнул Юра, с поразительной быстротой справляясь с яичницей.

– Катюшку Тихон Анатольевич очень любит, всегда был и остается для нее прекрасным отцом, никогда не бросал, не забывал, принимал активное участие в их с мамой жизни, щедро помогал и даже баловал. И это обстоятельство просто до невозможности нервировало Элеонору, но ей приходилось мириться с присутствием в его жизни бывшей жены и дочери.

– Как и с его любовницами, – продолжил Лепин ее мысль.

– Извини, Юр, но по этим вопросам не ко мне, – строго сказала Глаша. – Уверена: добровольцев донести до органов все театральные сплетни и мезальянсы у вас будет в избытке. Я личную жизнь других людей не обсуждаю.

– Да, помню эту твою особенность, – хмыкнул Юрий, – такая странная на всю голову девочка-подросток, которая не принимала участие ни в каких сплетнях-пересудах и не примыкала ни к каким группировкам. – И сам себя одернул: – Ладно, не о былом сейчас. Давай дальше.

– Дальше, – повторила Глафира. – Единственное, что примиряло хоть немного Элеонору с существованием Кати и ее мамы в жизни мужа, это то, что Полина Олеговна не стала ее конкуренткой на сцене. И хоть и была очень неплохой актрисой и здорово играла, но после развода оставила актерскую профессию, и Тихон Анатольевич через свои связи устроил ее в отдел культуры в администрации губернатора. Сейчас она занимает один из руководящих постов в краевом министерстве культуры. И второе, что более чем устраивало Туркаеву, это то, что Катерина не имела никакого таланта, расположенности и тяги к актерству, а с самого детства интересовалась только точными науками.

– Слушай, – вспомнил Лепин, – ты ведь играла здесь на сцене, еще учась в школе.

– Во-о-от, – протянула Глаша, подняв указательный палец. – Мы же с Катькой торчали в театре часами. Когда тетя Поля была занята и некуда было деть Катю, то мы шли сюда. Это ж почти второй дом для нас. Здесь мы и уроки делали, и зависали, облазив весь театр от подвала до потолка, а Зина Осиповна за нами строго следила, проверяла домашку и постоянно подкармливала. Однажды Тихон Анатольевич ставил спектакль, в котором имелась роль девочки лет восьми-девяти. Вместо того чтобы проводить бесконечные кастинги, он пошел простым человеческим путем: Катьку даже пробовать не стал, трезво оценивая способности дочери к актерству, к тому же Катюха тогда уже была статной, крупной. И он решил посмотреть меня. Больше никого искать не пришлось. И хоть мне было десять, но я же мелкая всегда была, вполне подошла на роль и целый год отыграла в спектакле дочь главной героини, которую, между прочим, играла Туркаева.

– Я помню. Ты нам отрывки из спектакля показывала по просьбе завуча, – заулыбался Юра, признаваясь. – Я не все понял, но мне понравилось. И играла ты классно.

– То есть представляешь степень нашего с Элеонорой знакомства? Во-о-от. Я стала ходить в студию актерского мастерства при театре, иногда меня задействовали в небольших совсем ролях, в основном без слов, в статистических проходах. А потом мы с Катюхой уехали учиться в Москву: я в ГИТИС, она – в свою обожаемую Бауманку. На третьем курсе меня совершенно неожиданным, каким-то чудесным образом взял в свой фильм, в полный метр, Илья Карагозов.

– «Зыбь»? – уточнил Юрий.

– «Зыбь», – подтвердила Глаша.

– Я смотрел, – признался Лепин, неожиданно подался вперед и, наклонившись через стол, поделился: – Это же смотреть было невозможно, Глашка, как ты играла. Я вспомнил всю свою подростковую херню, через которую проходил, ведь чего только не бывало… А тут ты, вернее, Инна эта твоя. Я, наверное, сутки как не свой ходил, после того как посмотрел, все вспоминал. Честно. Охренительно ты ее сыграла. – И повторил прочувствованно: – Охренительно. Наверно, так даже нельзя играть, Глаш, слишком это… сильно, что ли, натурально.

– Спасибо, Юр, – поблагодарила Глафира. – Спасибо. Так вот… – выдохнула она, – на предпремьерном показе «Зыби» присутствовал Тихон Анатольевич с Элеонорой. Катюшка рассказывала, что после показа Туркаева устроила мужу полный разнос, начав отчитывать прямо в зрительном зале. Дело в том, что в девяностых Карагозов работал под управлением Грановского в его театре-студии и именно оттуда и благодаря Тихону Анатольевичу начал свою карьеру, став сейчас культовым, известным режиссером. Элеонора неоднократно просила мужа протежировать ее на работу к Карагозову, и не только к нему. Грановский же маститый, заслуженный во всех отношениях деятель, у него друзья и связи на самом верху.

– А он что – не помогал? Не проталкивал? – удивился Лепин.

Он покончил с последним пирожком и, сложив стопочкой тарелки, отодвинул их на край стола, по-простецки ладонью смахнул несуществующие крошки и положил перед собой блокнот с ручкой. Глафира посмотрела на него, чуть прищурившись и сосредоточенно прокручивая в голове мысли-воспоминания, и спросила:

– Кофе еще будешь?

– Обязательно, – уверил ее Юра.

Она поднялась, прошла к столику у окна, заправила кофе-машину сразу на две порции, включила и посмотрела задумчивым, невидящим взглядом за окно. Аппарат приятно блимкнул, оповещая о завершении процесса, Глаша переставила чашечки на блюдца, вернулась к столу.

– Понимаешь, – продолжила она, тут же позабыв про свой кофе, – как любая эгоцентричная личность, сосредоточенная только на себе, Элеонора не понимала до конца уровень дарования этих мужчин, не позволявший им в своем творчестве, в своей работе допускать халтуры. Они не признавали чего-то навязанного извне, того, что не совпадало бы с их видением картины, с их настройками, какие бы невероятные дивиденды этот компромисс им ни сулил. И если актриса, будь она там… хоть голливудская звезда первой величины, не подходила его восприятию и видению, он ни за что не брал ее в свой проект. Нет, безусловно, эти господа могут и коммерческий проект снять за хорошую прибыль и очень даже умеют зарабатывать и считать деньги. Но их уровень дает им большую степень свободы даже в коммерческом проекте. В частности, в выборе актеров. Я сильно сомневаюсь, что Грановский вообще просил кого-нибудь снять жену в картинах. Ну а когда «Зыбь» получила несколько наград на «Золотом орле», и я в том числе за роль второго плана, у нее истерика случилась, Зина Осиповна рассказывала. А потом я снялась в сериале у Павлова.

– «Скорость потока», – кивнул Лепин. – Смотрел. Мне понравилось. Я давно хотел тебе сказать, Глаш, ты очень крутая актриса. Я тебя даже не сразу узнал, ты там совсем другая. Ни на себя, ни на эту Инну из «Зыби» ни разу не похожа. Но очень круто. Даже с нашей, ментовской точки зрения: без лабуды всякой, без фальши, все четко.

– И снова спасибо, – рассмеялась Глаша, признаваясь: – Мне приятно. – Сделала глоток кофе, непроизвольно поморщившись – остыл. – Ну а, – продолжила она, поставив чашку на блюдце и отодвинув от себя, – Элеоноре, понятное дело, не понравилось. Учась на режиссерском факультете, я снялась в небольшой роли в одном авторском кино, такой легкий андеграунд, который в стране и не шел толком, зато поучаствовал в фестивале авторского кино в Европе. Без наград, но был отмечен. А потом я поставила спектакль в одном из ведущих театров страны. И непонятным мне образом его почему-то объявили резонансным, а мою режиссуру открытием года. А потом и того пуще: мы получили «Золотую маску» за постановку, а я еще и «Золотую маску» за дебют. Мы с Катей приехали на юбилей Полины Олеговны и, разумеется, пришли в театр посмотреть новый спектакль, после которого зашли в кабинет к Тихону Анатольевичу – поздороваться и поделиться впечатлением от пьесы. В кабинете была Элеонора, еще в гриме и сценическом костюме. И когда я, наивная чукотская девочка, понятия не имевшая в тот момент о ее «особом» негативном отношении ко мне, искренне восхитилась ее работой, Туркаеву буквально прорвало. Она наговорила мне кучу гадостей и вылетела из кабинета, хлопнув дверью.

– То есть ты была в курсе ее неприязненного отношения к тебе? – уточнил для протокола Лепин.

– Как сказала Зина Осиповна: «Сравнительный анализ своих и твоих, Глаша, достижений нашей приме определенно уже не по нервам». Меня как-то не трогает, что чьи-то неудовлетворенные амбиции вызывают у человека столь негативные чувства в мой адрес. Ну раздражаю я тебя, да и на здоровье. Это личное дело человека, чем он там грузится, я о нем вообще не думаю. В общем, подивилась столь бурной реакции и забыла. А через три месяца приехала провести с семьей Новый год. Катюшка в разговоре с отцом мимолетно упомянула о моем приезде, и Тихон Анатольевич вдруг загорелся идеей нового спектакля по пьесе молодого, классного автора, который всенепременно должна была поставить я.

– И теперь тебе пришлось напрямую столкнуться с ее ненавистью, – понимающе кивнул Юра.

– Я бы не стала называть это ненавистью, – поправила его Глаша. – Неприязнь – да, зависть, ну, может, скорее сожаление о своих упущенных возможностях. Да, я была для нее раздражителем, но честно надеялась, что талант и амбиции Элеоноры возобладают над неприязнью ко мне. Я не раз предлагала Туркаевой временное перемирие ради работы, но мое дружелюбие было явно невзаимно. И все же мы как-то умудрялись работать, и она старалась, увлеклась интересной ролью, погрузилась в процесс.

– Пока ты не взяла дублершу, – снова понимающе кивнул Юрий.

– Да, пока я не начала репетировать параллельно с Гордеевой.

– А кстати, почему? – задал неожиданный вопрос Лепин.

– Потому что Элеонора меня все меньше и меньше устраивала, – честно объяснила Глафира. – Она классная актриса, но эта роль не совсем ее. И чем больше мы репетировали, тем очевидней мне это становилось. Я бы ее раньше сняла, да эта самоизоляция все сбила.

– Тогда ответь мне на такой вопрос, Глафира: существуют ли у тебя с кем-то из театрального коллектива особые отношения – интимные или близкие дружеские?

– Это ты к тому спрашиваешь, что не мог бы этот самый близкий человек, удушив артистку Туркаеву, таким образом заступиться за мои прилюдно поруганные честь и достоинство? – хохотнула Глафира.

– Я рассматриваю любые версии, – серьезно ответил Лепин.

– И правильно делаешь, – поддержала его Глаша. – Отвечаю: точно нет, Юр. Многие, конечно, помнят меня еще девочкой и очень неплохо относятся, но никаких таких особых чувств никто ко мне не питает. Да, каждый из актеров, задействованных в нашей постановке, зубами, руками и ногами держится за свою роль, потому что, сам понимаешь, времена пришли голодные, опять приходится что-то там на себе затягивать и терпеть. А спектакль в постановке модного, нашумевшего автора – это большая доля вероятности полных залов, пусть даже спектакль получится так себе, но хайп на трендовом режиссере может круто сработать. К тому же им всем нравится то, что у нас получается, и отстранение от роли Туркаевой артисты приняли с облегчением, потому что ее непрофессиональное поведение стало откровенно мешать работе.

– Ну хорошо. А у нее с кем-то из труппы или работников театра были неприязненные отношения? Могла она кого-то достать до такой степени, чтобы вызвать ненависть?

– Ум-м-м, – задумчиво выдохнула Глаша, внезапно почувствовав наваливающуюся усталость. Зажмурилась, с силой потерла пальцами лоб между бровями. – Думаю, в той или иной степени за годы своего правления она допекла многих, скажем так. Но… м-м-м… – Она пыталась подобрать верные слова: – Попробую объяснить. Это нормально и обычно для большинства театров: внутривидовая, так сказать, борьба между актерами. Всегда есть фавориты, любимые актеры худрука, которым он отдает лучшие роли, и менее любимчики, но тем не менее выделяемые, которых не обходят достойными ролями; есть середнячки и есть совсем уж задвигаемые. Конечно, внутри любой труппы существует любовь-ненависть, приятие-неприятие, дружба-вражда, как в каждом коллективе, только с большей амплитудой страстей-эмоций, но все это, м-м-м… не глубинно. Не до смертоубийства уж точно. Ко всем своим великолепным талантам Грановский еще и очень грамотный управленец, он дает работать и проявлять себя всем актерам, прекрасно зная их способности, сильные и слабые стороны, и это только поддерживаемая иллюзия, что все лучшие женские роли достаются Элеоноре. Отнюдь. За последние лет пять в труппу пришли молодые, сильные актрисы новой формации, новой школы, и Тихон Анатольевич ставит на них очень интересные, кассовые спектакли. Поэтому все эти показные, громкие скандалы Туркаевой лишь необходимое напоминание всем о том, кто здесь прима, показной эгоцентризм, шум и гам вокруг ее персоны, и эта игра воспринимается всеми достаточно снисходительно. Но осторожненько, без демонстративного пренебрежения. Элеонора все еще имела большое влияние на Грановского и могла при желании попортить кому-нибудь жизнь.

– Тебе? – осторожно поинтересовался Лепин.

– Пыталась. Заделалась моим горячим хейтером в Сети. Но Грановский так ее приструнил, что она быстро удалила все посты и даже повинилась. Ну ты в курсе. Нет, на меня она, конечно, налетала, грозила, но все это только слова, не более того. Со мной Элеонора побаивалась связываться всерьез.

– Так, может, с кем-то другим она себя не сдерживала и связалась всерьез?

– Не знаю, – неуверенно покачала головой Глафира. – Тебе лучше об этом спросить Зину Осиповну, вот она абсолютно досконально знает все про театр и про работающих в нем людей. – И повторила: – Не знаю, Юр. Но мне кажется, что вряд ли. Все прекрасно понимали, что у Элеоноры такой истероидный тип характера, такая натура, на самом же деле копить зло, помнить вдолгую, что там кто сказал про нее или не так сделал, а тем более мстить было совершенно не в ее натуре. Психотип не тот. Не думаю, что кому-то она могла прямо смертельно насолить. И если честно, я откровенно недоумеваю, почему ее убили. Все это какой-то бред. Вот так, достаточно хладнокровно, расчетливо-продуманно убить?

– Почему ты решила, что хладнокровно и расчетливо? – быстро переспросил Юрий, всмотревшись в выражение ее лица цепким взглядом.

– Да бог знает, прислушалась к своей интуиции, – ответила Глафира. – Пока не могу сказать. Но вот возникло такое ощущение… Как я понимаю, убийства совершаются только двумя способами: с четким холодным расчетом или под давлением момента, в состоянии аффекта. Так?

– Так, – односложно подтвердил Лепин, боясь сбить ее с мысли.

– Так, – повторила она за ним, размышляя вслух, – а тут как раз что-то было не так. Что-то для меня диссонировало в картинке. Понимаешь, Элеонора вылетела из кабинета мужа экспрессивная, гневливая, ее просто захлестывали эмоции, да еще и со мной в дверях столкнулась. Ну не могла она прийти в гримерку и тихо-мирно лечь отдохнуть на диванчик, да даже просто кинуться на диван картинно не могла. Не при ее характере. Ее же распирало, она бы металась, орала-кричала, била бы что-то, а если бы кто-то вошел в тот момент, она бы сорвала гнев на нем. Но никакого беспорядка или следов борьбы в комнате вообще не было. То есть что получается? Некто вошел в гримерку практически в то же время, что и Туркаева, и уговорил ее лечь на диван. Так, что ли? Вот ты представляешь себе истерящую женщину, которая вдруг спокойно ложится на диван? Что-то не стыкуется. Если бы ее силой укладывали, то картина борьбы была бы совершенно иная. Значит, что? Получается, что преступник хотел и замышлял ее убийство, но воспользовался удачным моментом?

– Или сам подстроил этот удачный момент, – внес поправку Лепин.

– Получается, что этот человек имел некоторое влияние на нее, раз смог уговорить Элеонору лечь на диван, когда та буквально клокотала и ее распирало от потребности что-то делать, двигаться, разрушать. Что, кстати, часто случалось, когда она изволила гневаться, вазы била без счета, могла цветы вышвырнуть в коридор, порвать костюм, запустить щеткой для волос в зеркало. Но насколько мне известно, нет никого, кто бы имел на нее столь сильное влияние, чтобы уговорить в этот момент просто прилечь на диванчик. Даже Грановский в такие моменты не смог бы ее утихомирить. – И замолчала, задумавшись. – Мне нужно время, чтобы подумать над этим, повспоминать подробно все, что я увидела и заметила в гримерке. Есть некоторые моменты, которые меня задели.

– Ты думай, думай, Глаша, – самым серьезным образом попросил Юрий. – Я возлагаю на тебя большие надежды. У тебя особое видение и память особенная. Ты вообще девушка такая… Я же помню, как ты могла найти любой спрятанный или потерянный предмет и вычислить «преступника».

– Мне просто везло, – засмеялась Глафира, вспомнив игры в сыщиков, одно время так увлекавшие весь их класс. Как обычно, с ее легкой подачи. – Лучше скажи мне, друг мой Юрий, сможем ли мы завтра репетировать?

– А ты как, ничего? – поинтересовался Лапин ее душевным самочувствием. – Не потрясла тебя картина смерти? Сможешь спокойно работать?

– Картина смерти не потрясла, но была крайне неприятна. Работать смогу, – словно закрываясь и отгораживаясь от него, ровным тоном ответила Глафира.

Возникшую между ними было легкую напряженность разбил прозвучавший громче обычного в повисшей неловкой тишине звонок смартфона.

– Да, – ответила Глаша.

– Глашенька, – спросила Зина Осиповна, – вы там закончили с товарищем капитаном?

– Мы закончили? – обратилась Глаша к Юрию.

– Десять минут, – словно извиняясь, развел тот руками. – Запишу показания, подпишешь, и все.

– Десять минут, – сообщила Глаша Зине Осиповне.

– Тогда потом зайди к Тихону Анатольевичу, он просил.

– Не загоняйся, Глаш, – примирительно произнес Лепин, – это нормально для мента задавать неприятные вопросы, подозревать, выспрашивать, высматривать.

– Не буду, – кивнула, соглашаясь, Глафира и поторопила: – Давай поскорей заканчивать.

Тихон Анатольевич, скрестив руки на груди, стоял у окна, задумчиво глядя на улицу, не оторвавшись от созерцания только ему ведомой картины, даже тогда, когда, коротко стукнув, в кабинет вошла Глафира.

– Вы как, Тихон Анатольевич? – спросила она, не став церемониться с его отстраненной задумчивостью.

– Плохо, Глаша. Никак не могу осознать, что ее… – Он немного помолчал и таки выдавил из себя: – …Что ее нет. Это кажется полным, совершенно невозможным абсурдом. – Посмотрел задумчиво на Глафиру и вдруг спросил с явно читаемой ноткой упрека в чуть дрожащем голосе: – А ты, Глаша? Неужели ты настолько сильно ее не любила, так обижалась на нее, что даже не ужаснулась, увидев убитой? Не пожалела?

Глаша не ответила, стояла и смотрела ему в лицо. Молча. И думала – что это? Великолепная игра большого актера или истинная скорбь, смятение и растерянность от внезапно обрушившегося горя?

– Прости, – неожиданно извинился Грановский и устало потер лоб. – Это я от горя и невозможности осознать ее смерть на тебя нападаю.

Глафира снова не ответила. Всем в театре давно было известно, что последние два года отношения Грановского с женой совершенно разладились, актеры почти открыто поговаривали, будто у худрука есть любовница не из театральных кругов, а у Элеоноры тайный любовник, ее давний поклонник, но все это относилось к сплетням-домыслам и совершенно не задевало сферу интересов Глафиры, поэтому в их суть она не вникала.

Но то, что между супругами не было прежней теплоты и доверия, она для себя отметила давно, а что между ними на самом деле происходит, вот уж точно ее совершенно не касалось.

– Вот так-то, – эмоционально произнес Грановский, прошел и сел в кресло за свой стол. – Я в растерянности и недоумении, сам не знаю, что говорю. – Он в сердцах махнул рукой. – Да сядь уже куда-нибудь, что ты стоишь.

Глафира прошла вперед, кинула свою объемную сумку на совещательный стол, вытянула ближайший к начальственному столу стул и села.

– Замучили меня своими вопросами полицейские чины, – пожаловался Грановский. – Подозревают. Если бы не наше с тобой да Зины с Леной железное алиби, то и вовсе в каталажку бы замели.

– Не замели бы, – подала наконец голос Глаша. – Вы большая величина, с чего бы вас арестовывать?

– С того, что муж всегда главный подозреваемый, – пояснил он и спросил примирительно: – Чаю хочешь?

– Нет, не хочу, домой хочу, – позволила себе тягостный вздох Глаша.

– Репетицию на завтра отменим?

– Не можем мы отменять репетицию, Тихон Анатольевич, – произнесла Глаша, снова шумно вздохнув.

– М-да… – печально протянул худрук, – помирай, а дело делай. – И откровенно признался, повторив извинение: – Ты уж не держи обиды, что так на тебя напустился, но когда прошел первый шок, отвечая на вопросы следователя, я внезапно вдруг поймал себя на мысли, что совершенно обескуражен твоим поведением в тот момент. Даже я, человек поживший, много чего прошедший, видевший и испытавший, растерялся в первый момент и никак не мог совладать со своими эмоциями. А ты, девчонка совсем, малышка, держалась совершенно хладнокровно, никакой паники, никакого страха и ужаса хотя бы перед покойником. – И, не удержавшись, все же попрекнул, хоть и в виде шутки: – И даже не кинулась, не попыталась ей помочь.

Это были те же самые вопросы и то же самое недоумение с завуалированным обвинением в холодной рассудительности, что высказал ей пятнадцатью минутами ранее Юрий Лепин, только сформулированные в иной форме, более интеллигентно и тонко.

Глафира не сразу ответила, спокойно выдержав внимательный, изучающий взгляд Грановского.

– Когда мне было пятнадцать лет, умерла моя бабушка.

– Я помню, – кивнул Тихон Анатольевич.

– Только мало кто знает, как именно она умерла, – словно не услышав его слов, продолжила Глаша. – Мы были с ней дома вдвоем, готовили ее фирменный гречишный пирог на ужин. У Андрея прошла какая-то значимая сделка, какой-то успех в делах, вот мы и решили это отметить торжественным ужином. Вдруг бабуля схватилась за грудь, задышала отрывисто и тяжело, побледнела. Говорит: что-то у меня сердце прихватило. Я поддержала, помогла ей дойти до дивана, уложила, вызвала «Скорую» и дала таблетки от сердца, которые она принимала. Села рядом на стул, взяла за руку и говорила, говорила что-то успокоительное, ободряющее, сама обмирая от страха и растерянности. А она лежала, закрыв глаза, и лицо у нее стало пергаментное, почти белое, даже губы побелели, сливаясь с цветом кожи, но она улыбалась моим словам. Хотела, наверное, подбодрить как-то. Внезапно вдруг открыла глаза, посмотрела на меня и произнесла очень четким голосом: «Я сейчас умру, Глашенька. Ты не пугайся, не бойся и не плачь. Не надо бояться смерти. Это не страшно. Надо любить жизнь, бороться за нее до конца, оберегать всячески, но когда она приходит, не надо ее бояться, все горести людей от того, что они боятся смерти. А ты не бойся. Никогда не бойся. И покойников не бойся. – И попросила: – Пообещай мне, что не будешь бояться». Договорила последнее слово и умерла. «Скорая» ехала долго, очень долго, около часа, и все это время я сидела рядом с ней, держала двумя руками ее остывающую ладонь и думала: хорошо, что я не успела дать ей обещание, которое не смогла бы сдержать, потому что мне было очень страшно, и ужасно тоскливо, и больно, и я плакала. Но в какой-то миг я неожиданно перестала плакать, потому что внезапно осознала, что больше не боюсь, и мне вдруг стало так тепло, так спокойно, словно бабушка меня обняла, приласкала и приободрила. И мне показалось, что я даже ощущаю, будто она поцеловала меня в лоб, как обычно всегда делала. И тогда я поняла и почувствовала все, что она хотела мне сказать.

Глаша замолчала, перевела дыхание, отпуская воспоминания, затем продолжила:

– Я бы спокойно могла обойтись без такого жизненного опыта, особенно в пятнадцать лет, но он у меня есть и этого уже никак не изменишь. С первого же взгляда, войдя в гримерку, я сразу поняла, что Элеонора Аркадьевна мертва. Если бы она была жива и ей просто было плохо, я бы боролась за ее жизнь, помогала и спасала, как умею. Но этого уже не требовалось. А вы растерялись и отказывались принимать факт ее гибели в первые мгновения, потому что она вам родной и близкий человек, потому что еще пятнадцать минут назад она возмущалась у вас в кабинете и была переполнена энергией жизни. А я не была никак эмоционально с ней связана, поэтому сразу восприняла разумом то, что увидела. Вот и все.

– Прости, – в который уже раз попросил прощения Грановский.

Помолчали. И поразительное дело, непонятно почему, но Тихон Анатольевич вдруг решил поделиться с Глашей глубоко личным, сокровенным:

– Последние года три у нас с Элей совсем разладилась семейная жизнь. Мы словно перестали быть близкими людьми, но и расставаться не хотели. По разным причинам, в основном из-за трезвого расчета, привычки, удобства. – Он помолчал, весь погрузившись в свои переживания, и, посмотрев на Глашу больным, измученным взглядом, признался: – Но я ее любил. И многое прощал, как и она мне. И отпустить не мог, потому что она была «злодейка души моей», как у Чехова его Книппер. И расстаться не могли, и уже мучились друг с другом. Вот так, Глашуня, вот так. Жизнь.

– «И было мукою для них, что людям музыкой казалось», – процитировала она строку из Анненского.

– Именно так, Глаша, именно так, – скорбно покачал он головой.


Глаша сидела в машине, смотрела через лобовое стекло вперед и прокручивала в голове разговор с Грановским.

Люди предпочитают понимать тебя так, как им удобно, и трактовать твои поступки и слова через призму своих житейских установок, своих комплексов и своего восприятия жизни. Не бьешься в паническом припадке, увидев убитую женщину, не верещишь со страху, кидаясь делать глупости, – значит, ты бесчувственный человек, не умеющий сочувствовать людям. Какое же количество глупостей и непоправимых трагедий творят люди от неумения, а чаще просто от нежелания слышать и понимать другого человека!

Нельзя сказать, что Глафире было совсем уж безразлично мнение других людей о ее персоне. По большей части, конечно, да; например все, что высказывала и несла в адрес Глафиры Туркаева, никоим образом ее не задевало. Наоборот, лишь вызывало какую-то странную жалость и сочувствие к беснующейся женщине.

Мнение близких и родных людей, разумеется, было важно и значимо, это понятно и нормально. И если Юрины вопросы лишь напрягли своей провокационностью, то высказывание Грановского неприятно царапнуло.

Глафира иначе, чем большинство людей, воспринимала жизнь, по-другому реагировала на обстоятельства и своеобразно перерабатывала информацию. В основном она мыслила образами, картинками, наполненными красками, подробностями, мелочами.

Если спросить психологов и психотерапевтов, то они объяснят, что таким способом мыслят и воспринимают мир все люди. Да, но только большинство людей делают это неосознанно, в состоянии рассеянного сознания и разума, как правило, сначала реагируя на раздражители, слова, обстоятельства и лишь вдогонку осознавая. Это в лучшем случае – осознавая.

Глафире же была присуща совершенно особая психосоматика: большую часть времени она находилась в состоянии осознанности, и это каким-то необъяснимым образом заставляло одновременно работать разум и эмоции, будто в ее сознание был встроен какой-то неведомый конвектор – и стоило попасть в него интересной информации, она мгновенно выстраивалась в некий виртуальный ряд и находилась там до момента востребования.

Имелись у нее еще и некоторые особенные способности сознания, о которых Глафира старалась не думать.

Когда она осознала эту свою непохожесть на других людей и странное устройство своего разума, что, надо сказать произошло с ней в довольно раннем возрасте, ей стало гораздо проще жить.

Она перестала обижаться на людей, ожидать от них тех поступков, которые казались лично ей правильными и логичными в той или иной ситуации.

Но это касалось только посторонних людей. С родными-близкими отношения складывались, как в любых обычных семьях: и обижались, бывало, друг на друга, и транслировали друг на друга какие-то свои ожидания и желания. Но слава богу, они всегда находились в диалоге и умели по-настоящему слышать мнение другого, воспринимать его интересы и желания, уступать и признавать не только свою правоту. Да и умение посмеяться над собой и обстоятельствами, и юмор, присущий всем в семье, сводили практически на нет любые недопонимания и разногласия.

Тот факт, что ее неожиданно задели обвинения Грановского, открыло Глафире то, что Тихон Анатольевич, оказывается, для нее гораздо более близкий и важный человек в жизни, чем ей представлялось.

Вот так, подытожила она свои размышления. Вот так.

«Ладно», – вздохнула Глаша, заводя машину, надо ехать к детям. Она хоть и не многодетная мать, но опекун трех неугомонных малолеток.


Объездив летом с театром полстраны в гастрольном туре со своей постановкой, Глаша оставила труппу в середине июля, приняв предложение сняться в небольшой, но интересной роли своего однокурсника по режиссерскому факультету, который ушел из театральной драматургии и пробовал себя в кинематографе, где-то добыв на эти «поиски себя в большом творчестве» финансирование. И оставшиеся полтора летних месяца провела на съемках.

Свезло ей необычайно во всех отношениях. Во-первых, съемки проходили на Черном море – конец лета, бархатный сезон, дикие пляжи, теплая вода, ласковое солнце.

Ну а во-вторых, и самых главных, это работать с Аркадьевым! Предложение Глафира приняла сразу же, даже не прочтя сценарий, – он позвонил, спросил, не хотела бы Глафира сняться у него, она тут же сказала «да» не раздумывая, потому как Лешка Аркадьев был потрясающе, до гениальности талантлив, совершенно свободен в трансляции и воплощении своего творческого замысла и порой делал такие вещи, ломая всяческие устои и представления, что дух захватывало от восхищения.

Фильм назывался «Преломление» и вышел в прокат во время карантина, но она его еще не смотрела, вот останавливало что-то, скорее всего, не хотела погружаться в переживания той роли, целиком сосредоточившись на постановке спектакля. Да это не важно, главное, что Глафира получила величайшее творческое и, как ни пафосно звучит, духовное наслаждение, работая с Аркадьевым. И прямо смаковала каждую минуту этой работы – училась, впитывала в себя его методы и приемы, честно предупредив: буду применять в своей работе.

– Да на здоровье, Пересветова, – посмеиваясь, говорил Лешка, – обращайся, если что.

В осень вошла, все еще пребывая в том особенном состоянии души, когда хранишь, стараясь не расплескать восторга и такого вкусного, щемяще-сладкого ощущения от классно сделанной работы, от общения с мощной личностью и полученных потрясающих уроков.

Зимой Глафира получила два интереснейших предложения от художественных руководителей столичных театров на постановку интересных пьес в качестве режиссера. Стоит только вдуматься, что именно и кто ей предложил! Ей, молодой соплячке, ничего толком еще из себя не представляющей и не сделавшей, только входящей в профессию, это не просто удача, это какой-то прямо… у-у-ух и о-го-го! Сильно, в общем.

Она уже пищала от восторга, просматривая присланные пьесы, с замиранием душевным думая, с кем же из них согласиться работать: и туда хочется, и туда… И вдруг внезапно и так четко подумалось – не-а, не получится.

Не то что у нее не получится, а вообще не получится ни один из этих проектов, не сложится по каким-то техническим, организационным причинам или каким-то иным обстоятельствам. И через несколько дней размышлений и сомнений Глафира уже точно чувствовала, что эти постановки не состоятся.

И откуда что взялось?

И точно такая же уверенность, что и этот проект не состоится, возникла у Глаши, когда ее пригласили на пробы для фильма у достаточно крутого режиссера.

И что-то ей стало так от самой себя и от этих своих ощущений-настроений нерадостно, что внезапно так сильно, пронзительно, до щемления в груди захотелось уехать на Новый год на родину. К родным.

Там будет классно. Она это точно знала.

Слепящие белизной нетронутые сугробы, тайга в снегу, морозец. Их большой, теплый, уютный дом, ее огромная любимая кровать – нигде больше нет такой кровати, как в том доме. Долгие прогулки на лыжах, игры на снегу, снежки, копошение с детьми в сугробах, катание на санках, хохот, веселье, красные щеки от мороза, заледеневшее дыхание, сосульки на варежках. Банный жар с веничками, неспешные, расслабленные посиделки с потягиванием травяных напитков за столом в предбаннике.

Дом, полный доброго пирогового духа… печева, и такое большое, сверкающе-радостное и уютно-теплое счастье единения с самыми близкими.

Все, решено – едет! Что в той Москве высиживать?!

И все, что представлялось Глафире красочными картинками, это нетерпеливое, радостное предчувствие и ожидание праздника – все сбылось. И было намного-намного лучше, чем даже представлялось в фантазиях.

В их большом семейном доме собрались все родные: понятное дело, хозяин, старший брат Глафиры Андрей с женой Ольгой и тремя детьми – сыном Андрея от первого брака Саввушкой восьми лет и двумя детьми Ольги от ее первого брака – сынишкой Макаром семи лет и доченькой Агатой пяти лет. Общих детей у Андрея с Ольгой пока не было, но они мечтали и планировали и активно «работали» над этим вопросом. Ну разумеется, был и средний брат – Игорь с женой Вестой и их детьми: десятилетней Анжеликой и пятилетним сыном Потапом.

И Кира Павловна, помощница по хозяйству, давно ставшая членом семьи, и самые близкие друзья. Какие-то гости приехали на Новый год и остались на несколько дней, какие-то приезжали на день-два, кто-то лишь с ночевкой или на денек поздравить-отметить.

И такой получился замечательный праздник, давно Глаша не отдыхала вот так здорово, на полную катушку, отводя душу так, чтобы каждый день сплошная радость, и куча занятий-приключений, и полный расслабон, хохот, смех, радость, веселье. Настоящий Новый год! Ни одной мысли о работе, никаких тревожных ожиданий, размышлений, не отпускающих дел.

Отрыв в чистом виде. От всего.

Но долго ей расслабляться не дали: позвонил Грановский и пригласил на встречу. И ошарашил, предложив поставить в его театре пьесу Антона Веленского, молодого начинающего, но очень интересного драматурга.

Глафира сразу согласием не ответила, попросила время для принятия решения и прочтения пьесы. Целый день крутила в голове неожиданное предложение, а ложась спать, внезапно почувствовала, услышала тот самый свой внутренний голос – «надо соглашаться, все получится».

Утром позвонила Тихону Анатольевичу и дала свое согласие.

Понятное дело, что поставить спектакль – это вам не в затылке почесать. Мало кто из зрителей отдает себе отчет и понимает, что за игрой актеров, за тем действием, которое происходит на сцене и так увлекает их воображение, стоит огромный, колоссальный труд множества людей. Художников, декораторов, костюмеров, художников по костюмам и портных, работников сцены, звукооператоров, рабочих, выстраивающих декорации, администраторов, помощников режиссера, гримеров и еще многих и многих. А то, что вы видите, это только верхушка айсберга, пусть и сияющая позолотой.

И всех этих людей объединяет в одно целое, сплачивает в коллектив единомышленников, нацеленный на достижение результата, руководит ими и направляет режиссер. Его мысли, его видение картины, мощность его воли и умение воплотить свою идею в нечто реальное. Желательно грандиозное. Понятное дело – назвался груздем, ну так и не трынди!

Но если бы кто знал, какой это стремный момент – входить в новую работу, в постановку. Прекрасный, потому что ты полностью погружен в мир своей пьесы, и это настолько сильно, ярко и великолепно, что не передать никакими словами. И вместе с этим душевным фееричным подъемом чувствуешь себя полным нулем, профаном и неумехой, не знающим ничего про какую-то там режиссуру, с ужасом думая, сколько же в тебе наглости, чтобы браться за такую глыбину, ни фига не умея, судорожно пытаясь сообразить, как с этим всем разбираться, одновременно справляясь с паникой.

И надо как-то удержать себя от этой захлестывающей паники, собраться, войти во внутренние настройки, в определенные вибрации, совпадающие с уровнем произведения, чтобы не состряпать со страху какую-нибудь душещипалку, не опуститься до вульгарности и пошлого натурализма, которые, что не удивительно, по законам рынка, лучше всего и продаются.

Выдержать этот первый, самый страшный момент, вдохнуть, дать себе свободу, поверить в себя, выключить тревожное сознание и разрешить себе слиться с уже разворачивающейся в твоем воображении картиной. Слиться, почувствовать ее всеми рецепторами, стать ею, наполниться ее энергией, запахом, музыкой, ритмом настолько, чтобы хватило до полного воплощения замысла.

А потом выдохнуть. И делать дело, не отступая ни на шаг, не признавая компромиссов. Просто делать свое дело.

И когда в этот процесс вмешиваются обстоятельства неодолимой силы – при всех трудностях, при всех даже самых фатальных раскладах сохранять в себе эти настройки, силу и энергию твоего замысла, раздваиваясь на трепетное удержание в себе своего еще не воплощенного детища, и на жизнь обычную, со всеми ее проблемами и трагедиями, даже когда это кажется невозможным.

Репетиционный процесс остановился на полном ходу карантином и закрытием на неопределенный срок театра, когда уже и костюмы начали делать, такие классные, что Глаша даже и не ожидала (и из-за них первоначальную идею декораций пришлось немного изменить, но, на ее взгляд, конечный вариант был даже лучше прежнего), и актеры «поймали» нужный настрой… И сколько им так сидеть – хрен знает.

Все в растерянности от этого непонятного коронавируса, от каких-то жестких ограничений. Только Андрей с Игорем работали. Нет, понятно, что и в их бизнесе много чего позакрывали, но большая часть производства обслуживала госзаказы, да и логистика не останавливалась, а мелкое производство они решили срочно перепрофилировать на выпуск масок и санитайзеров. Вот и приходилось Андрею мотаться из поселка в город.

Как-то вечером сидели за ужином всем семейством, смеялись, шутили, угорали от детских выступлений, это их детвора очень любит – что-нибудь рассказать, причем сразу втроем, перебивая друг друга, активно помогая повествованию жестами и уморительной мимикой.

Глафира в какой-то момент вдруг выпала из общего веселья – голоса, смех, разговоры как будто отдалились, словно ее погрузили в некую сферу, что ли, отделившую сознание от окружающего пространства и…

– Андрей, ты завтра утром не спеши ехать, хорошо? – произнесла она.

– Что? – смеясь, переспросила Ольга.

– Не стоит Андрею завтра утром ехать, – возвращаясь в обычное состояние, повторила Глаша.

– Почему? – удивилась Оля, напомнив: – Мне тоже в город надо. Нам заказ должны доставить на городской адрес.

– Подожди, Оль, – остановил жену Андрей, внимательно присмотревшись к сестре. – Глашуня, – осторожно спросил он, – почему нельзя ехать?

– Мне кажется, что лучше поехать днем или вообще не ехать, – уклончиво ответила она.

– Тогда поедем днем, – принял решение брат.

– А как же заказ? – растерялась Ольга, не поняв, что вообще происходит.

– Ничего, позвоним в доставку и дадим наш поселковый адрес, доплатим за выезд за город, – как всегда находя простейшее из лучших решений, постановил Андрей.

Но утром его срочно вызвали в офис, какой-то там у них случился форс-мажорный переполох, потребовавший его обязательного и немедленного присутствия как хозяина фирмы, а Ольга таки увязалась с мужем за компанию, решив все-таки перехватить ту доставку в городе, раз все равно поехали.

Глафира стремительных сборов и отъезда брата с женой не застала – долго, с наслаждением плескаясь в душе, потом так же долго, неспешно-старательно сушила и укладывала волосы, обмазывалась всякими кремами. А когда спустилась на первый этаж, Кира Пална сообщила, что ребята уехали.

– Как уехали? – замерев в недоумении, она округлила на Киру Палну глаза. – Что за галиматья?

– Что-то серьезное у Андрея Артемовича случилось на работе, он сильно расстроился и собрался в момент, а Ольга с ним увязалась. И вот уехали, толком даже не позавтракав. Сказали только, чтобы вы с детьми днем к друзьям приезжали, как и договаривались.

Почему Андрей поехал, забыв вчерашний разговор и свое решение?

И почему никто из них не услышал предупреждения синоптиков, хоть его повторяли по разным телевизионным каналам, да и на смартфоны предупреждение от МЧС пришло всем троим. Как, почему пропустили, не обратили внимание, проигнорировали СМС?!

Но вот так: не услышали, не прочли, не вспомнили. Провидение.

– Да какого хрена?! – взорвалась Глафира. Сердце бешено заколотилось. Ее словно кипятком изнутри обдало, и, выхватив из кармана телефон, торопливо, дрожащими, неуклюжими пальцами она набирала и набирала номер брата…

Через десять километров от поселка Андрея с Ольгой догнал и накрыл обрушившийся снежный буран, как часто бывает в Сибири, налетевший внезапно. У них и летом снег запросто может выпасть, бывало и такое, а уж весной только и жди всякого рода погодных катаклизмов.

…Практически в полной нулевой видимости, словно рухнувшей на мир в одночасье, Андрей начал тормозить, осторожно смещаясь к обочине и отдавая себе отчет, что ехать дальше нельзя, и в этот самый момент в их джип врезался несущийся на приличной скорости внедорожник «Мицубиси», от удара которого машину Андрея раскрутило и выбросило на середину дороги, где им в правый бок тут же врезался грузовик, в зад которого в свою очередь въехала легковушка, а в ту следующая…

Двадцать машин. Из-за того козла на «Мицубиси», лихо рассекавшего по непроглядной от снежного бурана трассе, в аварии разбилось двадцать машин, одна из которых загорелась.

…Равнодушные, равномерные длинные гудки повторялись и повторялись, голову вдруг обдало жаром, а перед глазами встала нечеткая, размытая картина каких-то непонятных резких, сумбурных рывков, движений, словно кого-то нещадно швыряло из стороны в сторону, и внезапно Глафира увидела, в буквальном смысле почувствовала всем своим нутром дикую необратимость беды и как рвет, ломает и калечит тело брата корежащийся металл машины…

Ноги подкосились, кровь ударила в голову, и Глаша обессиленно опустилась на пол, прислонившись спиной о стенку. Она не слышала, что говорила перепуганная Кира Пална, опустившаяся возле нее на колени и трясшая ее с перепугу, не видела ничего вокруг; преодолевая парализующую слабость, она подняла руку с зажатым в ней смартфоном, и, заставляя себя двигаться, набрала номер среднего брата.

– Игорь… – выговорила она с трудом сухим, осипшим горлом, сглотнула, вдохнула-выдохнула и повторила попытку: – Игорь…

Он понял, он сразу понял, что происходит с ней и почему.

– Глаша, Глашуня, – сдерживая напор, произнес он ровным голосом, – что случилось? С кем?

– Андрей…

– Жив? – торопливо-напряженно спросил Игорь.

– Жив, – выдохнула Глаша.

– Ты видела, – понял он и постарался хоть как-то ее поддержать: – Ничего, Глаш, ничего, главное, жив. Сможешь рассказать, что случилось?

И она рассказала. И от собственного голоса ее потихоньку отпустило, и первое, что увидела и осознала Глаша, это расширившиеся от ужаса глаза Киры Палны, которыми та смотрела на нее, прижав пальцы к губам.

– Ехать нельзя, ты же понимаешь, Глаш, – твердым начальственным тоном говорил Игорь. – Дороги все закрыты. Метет. Оставайся с детьми. Я позвоню в МЧС, своему хорошем знакомому, все узнаю. Сам поеду и буду звонить тебе.

Ольгу с Андреем доставили в экстренную хирургию. Живых. Без сознания, в критическом состоянии. Переломы, ушибы, внутренние кровотечения, повреждение внутренних органов – жесть полная!

Десять часов шла операция у Ольги и восемь у Андрея. Каким-то образом, чудом и уговорами Игорю с Вестой удалось-таки прорваться в больницу, где оперировали ребят, хотя в связи с карантином все стационары были закрыты для посещений, там они и прождали все эти бесконечные часы изматывающей неопределенности у дверей операционной, находясь на связи с Глашей. Первым вывезли Андрея. Живого. Но хирург сказал:

– Дышим все осторожно и молимся о чуде.

Потом из соседней операционной вывезли Ольгу.

Оперировавший ее доктор даже такой призрачной надежды не давал, посоветовав молиться.

Глаша не знала, как молиться по церковным канонам и правилам, запинаясь даже на «Отче наш», она умела только по-своему обращаться к Богу и его помощникам. Вот и обращалась. И не только к ним, со всей ясностью зная, что есть у их семьи еще защитники и помощники там, в тех эфирах. Вот и просила, как могла, как знала и умела.

Дома полный кошмар: дети в шоке, перепуганные, растерянные, Агаша плачет не переставая, мальчишки – те постарше, но тоже плачут, хоть и стараются сдерживаться. Кира Пална от детей не отстает, украдкой торопливо вытирая покрасневшие от слез глаза, растерянная, подавленная, не знает, за что хвататься, что делать – кастрюли падают, забытая на огне сковорода раскалилась и трещит.

Глафира дала разнервничавшейся женщине валериановых капель и каких-то успокоительных. Малыши жались к Глаше, словно боялись, что и тетка куда-нибудь вдруг денется, попадет в какую-нибудь страшную аварию и бросит их, исчезнет, даже до дверей туалета провожали. Агаша та и вовсе Глафиру от себя не отпускала, с рук не слезала, так что у Глаши к вечеру разболелась спина от бесконечного таскания малышки на руках. Пришлось укладывать ее спать с собой в кровать, а там и мальчишки прибежали.

Так теперь и спали вчетвером в огромной кровати Глафиры.

Андрей с Ольгой пока были живы, но все было очень зыбко, на грани. А перед Глафирой неожиданно встала еще одна задача – сообщить отцу Макара с Агашей о беде, случившейся с их матерью. Ольга сирота и никаких иных родственников, которым можно было бы обратиться и требовалось бы сообщить о несчастном случае, кроме бывшего мужа, не имела. К тому же он все-таки отец ее детей, и если случится… Но на вот на это самое «если случится» они с Кирой Палной наложили жесткое табу, такой исход не обсуждали даже намеком и обмена тревожными взглядами себе не позволяли.

Казалось бы, чего проще, надо тебе – звони и сообщай. Ну да. Только не в этом случае.

Отец Макара и Агаты, носивший хорошее имя Трофим, что в переводе с греческого значило многообещающее «кормилец», был военным летчиком и служил где-то в Подмосковье в особо засекреченной части.

И по понятным причинам современными гаджетами типа смартфона, айфона, ноутбука, планшета и всякого прочего добра, имеющего выход в Интернет, на службе не пользовался. А по номеру допотопного кнопочного сотового телефона, который все же имелся у Ольги и детей, не отвечал.

– Если папа на работе, он телефоном не пользуется. Не положено, – пояснил Макар Глаше после очередной ее бесполезной попытки дозвониться Трофиму Романовичу Разведову.

– И как тогда с ним связаться? – полюбопытствовала она.

– Ждать, – пожал плечиками Макар.

– Значит, будем ждать, – по-взрослому серьезно и весомо произнес Савва, обняв сводного братишку за плечи.

Вообще поразительно, как мальчишки сдружились. Почти год назад, когда Ольга с Андреем только встретились и познакомились, первое, что сделали Макар с Саввой, серьезно так, основательно подрались, надавав друг другу по сусалам. И тут же замирились, видимо, разрешив все свои сомнения, кто кого круче и главней, и сняв все иные претензии друг к другу. После того исторического побоища их уж было водой не разлить.

Рассудительность и деловитость Саввы хорошо уравновешивали фантазию и чрезмерное, неугомонное любопытство Макара. Слившись воедино, их способности дали неожиданный результат – бесконечные истории, в которые влипали пацаны, экспериментируя, познавая мир, какие-то невероятные задумки и безудержный азарт все попробовать и понять. Что взрослые только приветствовали и никогда не останавливали мальчишек, не дергали и тишины-спокойствия не требовали, радуясь столь живому общению и тяге к познанию пацанов. За компом не зависают часами – уже большой прогресс, а кричать, бегать, прыгать, лазать, носиться и громогласно радоваться жизни мальчишкам очень даже полезно и, более того, положено природой.

В те первые дни беды оба – и Макар, и Савва – словно притихли, держались друг за друга, стараясь не выпускать Глашу из поля своего зрения и не отходить от нее далеко.

На вторую ночь после аварии Глафира проснулась от непонятного легонького звука, прислушалась – плакал Саввушка. Тихонько так, чтобы никто не услышал: лег на бочок, отвернувшись ото всех, и плакал в подушку.

– Саввушка, иди ко мне, – позвала она его шепотом.

Он замолчал, судорожно всхлипывая, шмыгнул носом, повернулся, перебрался через спящих Агату с Макаром, и Глаша подхватила его, прижала маленькое тельце к себе. Он крепенько обхватил тетю за шею, уткнулся мокрым носом в ключицу и снова заплакал. А она гладила по голове, по плечикам, покачивала тихонечко, ничего не говоря – какие уж тут слова. Какие?

И вдруг услышала в сознании, поняла…

– Они обязательно поправятся. Оба. Все будет хорошо, – сказала она ему на ушко шепотом.

– Правда? – Он отстранился от нее, пытаясь увидеть в темноте выражение лица, не увидел и переспросил: – Ты точно знаешь?

– Теперь точно, – уверенно подтвердила Глафира.

Снова обняв ее ручонками и устроив голову на ее плече, он прошептал:

– Тогда хорошо.

И почти сразу же заснул.

После этой ночи что-то незримо изменилось в атмосфере их жизни, словно они перешли некий невидимый перевал, оставив позади страх, отчаяние, тревожное ожидание, и начали двигаться вперед к уверенной надежде – так, что ли? Наверное так. Наверное.

Ладно. Так все же где наш папаня героический-то, а?

Два дня Глафира безрезультатно звонила и посылала СМС – ни ответа, ни привета. Но телефон работал, гудки шли, эсэмэски отсылались, значит, не все так безнадежно. К тому же Макар сказал, что у папы есть-таки компьютер и с ним можно связаться по электронной почте, вот только адрес той почты он не знал, а знала мама Оля и где-то он у нее был записан.

Понятно – этот путь связи со служивым отцом нам пока не доступен.

На третий день утром «кормилец» позвонил сам. На Ольгин телефон, с которого Глафира, собственно, и пыталась ему безрезультатно дозвониться.

– Оль, что-то случилось? – встревоженным голосом спросил мужчина.

– Это не Оля, Трофим Романович, – ответила Глаша. – Я сестра Андрея, Глафира.

Пару секунд никто не отвечал, непонятно, может, произошла какая-то заминка. Может, со слышимостью беда? Ан нет – все слышно.

– Здравствуйте, Глафира. – Глаше послышалось, что мужчина поздоровался каким-то особенным тоном.

– Здравствуйте, – торопливо поздоровалась и она. – Трофим, дело в том, что Ольга с Андреем попали в аварию. В страшную аварию.

И четко, подробно, без сантиментов и ненужных эмоций, в деталях она рассказала про саму аварию, про состояние брата с женой и про прогнозы врачей. Совсем нерадостные прогнозы, надо сказать.

– Глафира… – Выслушав ее и помолчав какое-то время, видимо, обдумывая услышанное, Разведов констатировал: – Вам нужна помощь с детьми, да и больницы, лечение – это все непросто, я понимаю. В данный момент я никак не могу вырваться к вам, да и детей забрать к себе не могу, так вот неудачно совпало. Служба. – Он не стал объяснять подробности. – Я вышлю деньги.

– Мы не нуждаемся в деньгах, – спокойно-нейтральным тоном отказалась Глафира, почувствовав неприятный холодок в душе.

Это странно, что он про деньги, удивилась Глафира. Ольга как-то в минуту откровения призналась Глаше:

– Трофим замечательный человек. Настоящий мужчина. И муж хороший, и отец прекрасный, детей очень любит. Он для меня близкий, родной, друг. И всегда таким будет. Но вот жизнь: встретила я Андрея – и все. Полюбила сразу, как никогда. – И покаянно вздыхала: – Что ж теперь сделаешь.

Да и Андрей отзывался о бывшем муже Ольги исключительно в уважительном тоне.

А тут: «Я не могу приехать, возьмите деньгами».

– Глафира, – с нажимом произнес Разведов, – денег в трудных ситуациях всегда не хватает. Вы продиктуйте мне реквизиты вашей банковской карты. – Он замолчал на несколько секунд и произнес особым тоном, вроде как бы это была и просьба, и в тоже время распоряжение: – К вам приедет мой отец, Роман Матвеевич, поможет, пока я не смогу взять отпуск. Он хороший человек, – и коротко усмехнулся, – очень энергичный. Он инженер и может наладить оборудование любой сложности и помочь в хозяйстве по всем мужским делам и вопросам. И с детьми поможет. Лучше, чтобы с вами там был мужчина. Дом большой, поселок все-таки, не город.

– Вы меня убедили, – улыбнулась Глафира и честно призналась: – Помощь нам на самом деле не помешала бы.

– Тогда мы сейчас с ним все обговорим, и я перезвоню.

На том и порешили. Глафира собралась ждать звонка Трофима Романовича только к вечеру, но он перезвонил буквально через час, четко отрапортовав, каким рейсом прилетает Разведов-старший, и продиктовал номер отцовского телефона.

– Так быстро? – удивилась Глафира. – Сразу же и прилетает?

– Вам же нужна помощь, Глаша. – Он первый раз обратился к ней так по-простому.

Ну да, да, нужна. Она продиктовала ему реквизиты своей банковской карты, обговорили какие-то детали, организационные вопросы, после чего Трофим Романович пообщался с детьми и, попрощавшись, пропал со связи на несколько дней.

Им необычайно повезло, что старший Разведов успел прилететь буквально накануне перед тем, как на следующий день объявили ужесточение карантинных мер и отмену большей части рейсов, введя обязательную изоляцию для всех прилетевших. Прямо чудом проскочили, хорошо у них тут в крае все с запозданием от Москвы на пару недель происходило.

Роман Матвеевич стал для Глафиры и для всех них подарком судьбы, спасителем, надежным другом, тем самым плечом и незаменимым помощником и практически сразу родным человеком, членом семьи. Так вот получилось само собой.

Подтянутый, спортивный, невероятно энергичный и позитивный шестидесятипятилетний Роман Матвеевич узнал ее первым, когда Глафира встречала его у выхода из зоны прилета, и сразу же предложил помощь, когда они погрузили его чемодан в багажник машины:

– Давайте, Глафира, я поведу, а вы отдохнете. У вас утомленный вид.

– Давайте, – сразу же согласилась Глаша, почувствовав к мужчине безотчетное, инстинктивное, искреннее расположение.

Он очень хорошо вел машину – ровно, спокойно, уверенно, Глафира и не заметила, как задремала, привалившись виском к боковому окну, и проснулась только, когда они свернули к их поселку и машину чуть подкинуло на «лежачем полицейском» при подъезде к шлагбауму.

Макар с Агатой кинулись к деду, как только тот вышел из машины.

– Дедушка! Деда! – кричали оба от радости. Обнимались, целовались и плакали одновременно, когда Агаша доложила деду, что мама болеет.

Савва стоял особняком и наблюдал эту встречу родни, пока Роман Матвеевич его не позвал:

– Саввушка, а ты что в сторонке стоишь? Иди к нам, я же теперь и твой дедушка. Давай обнимемся.

И Савка, подивив Глафиру и Киру Павловну, кинулся к ним и настолько искренне, открыто и радостно обнял новоявленного дедушку, что женщины удивленно переглянулись меж собой. Ну надо же. Он у них вообще-то парень в проявлении чувств осторожный, а тут и впрямь словно деда родного увидел. Вот ведь жизнь какие чудеса показывает порой.

Глафира предложила мужчине занять любую понравившуюся ему гостевую комнату, но тот сразу же отказался:

– Нет-нет. Что я буду ваш женский уклад жизни стеснять. Если вы не против, Глашенька, я бы расположился в гостевом доме. – И улыбнулся. – Очень уж он мне понравился. Симпатичный, добротный такой.

Ну, в домике так в домике. Имелась такая роскошь на их большом ухоженном участке. Глафира любила иногда туда сбегать, чтобы уединиться от шумной родни и поработать в тишине или просто побыть одной, когда этого просило ее внутреннее состояние.

Вот так и появился у них Роман Матвеевич и как-то сразу легко и ненавязчиво сумел упорядочить их жизнь.

Андрей с Ольгой лежали вдвоем в отдельной реанимационной палате и все еще находились в коме, на все вопросы о состоянии их здоровья врачи разводили руками, торопливо отводя взгляд. И если первую неделю Глафира с Игорем и Вестой еще как-то умудрялись договариваться с врачами на посещение своих родных и, сменяя друг друга, приходили, и Глаша упорно разговаривала с каждым, рассказывая все подряд, то через неделю все посещения были строжайше запрещены и в больницах введен жесткий карантинный режим. Теперь все новости о родных они получали по телефону от лечащих врачей.

У мальчишек начался непонятный, новый и странный для всех процесс учебы на самоудаленке. Так-то, если честно, начался этот процесс не столько для них, сколько для головной боли взрослых, которым теперь требовалось организовать детей для удаленной учебы. Ну, подлаживались к новым условиям, приспосабливались.

А на выходные Игорь с Вестой и детьми приезжали на три дня в поселок – с вечера пятницы до утра понедельника – отдохнуть на природе, побыть вместе, сплачиваясь вокруг их беды. Слава богу, у них с ограничениями по передвижению было попроще, чем в столице.

Вот так и наладили режим и быт. Держались вместе.

Андрей с Ольгой все еще не пришли в сознание…

Прилаживались к непростым реалиям жизни, усваивая вошедшие в обиход неизвестные ранее слова и понятия: коронавирус, самоизоляция, социальная дистанция, инфопаника, маски-перчатки, санитайзер, работа на удаленке, гражданская ответственность… И каждое утро напряженное ожидание новостей, как сводок с фронтов, о количестве заразившихся и умерших. Как в каком-нибудь америкосном фильме про апокалипсис, где все пропало и жалкие кучки людей героически выживают среди руин. Мрак какой-то.

Ну этим в основном грешила Кира Павловна – жадно слушая все новости и пояснения всяческих специалистов, с предположениями о том, что хрень-то крепчала. Глафира к статистике была равнодушна, а Роман Матвеевич ровно-спокоен, аргументируя свое спокойствие тем, что Россия чего только не прошла за свою историю, а поди ж ты, и поныне стоит и стоять будет.

– Цивилизация пришла в дом колхозника! – посмеивалась Глафира, когда первый раз налаживала с помощью онлайн-платформы приложения Zoom коллективную репетицию с актерами на той самой пресловутой удаленке.

Да уж, только попадая в определенные обстоятельства, человек начинает по-настоящему ценить и понимать то, что не замечал раньше, принимая как должное и обыденное.

Например, свободу. А в их частном случае – то, что в распоряжении у них имелся большой, удобный дом с огромным участком, за забором которого поднималась рощица, тянувшаяся на полкилометра к северу, где постепенно переходила в небольшой лесок. И во всей этой красоте можно было свободно гулять, соблюдая «социальную дистанцию» хоть вдоль, хоть поперек, хоть наискосок с вывертом, что, как ни крути, а в карантинных реалиях чистый рай.

Только вот как сказал Савва: «Природа распсиховалась что-то». Очень точное замечание – у природы, видимо, какой-то свой вирусный карантин образовался, поскольку кидало ту природу с погодой как на качелях – то потеплело, все растаяло и потекло, то мороз припечатал не слабо так, то вроде выправился привычный температурный режим. Так нет, реальная жара, не положенная ни по каким календарям, накрыла на несколько дней.

И хоть им повезло куда больше, чем москвичам, и карантин в их крае объявили позже, да и сами карантинные меры были не столь жесткие, например разрешалось посещать парки, но все же, все же. Театр-то закрыли на неопределенный срок.

Решив, что детям по-любому лучше в такое время находиться на природе, Игорь перевез к ним на время карантина Лику с Потапом, чтобы не сидели в городе, а они с Вестой остались дома, поскольку Игорь работал, его фирма не закрывалась, да и за их совместными делами с Андреем надо было присматривать, производство налаживать, а Веста, заботливая жена, мужа не оставляла.

Вообще-то они весело жили в том карантине. Распорядок такой: утром до обеда все работают – мальчики и Лика делают школьные задания, которых, к слову, было до крыши и выше, будто все учителя одновременно перепугались, что, не дай бог, детям мало поназадают и, не дай бог, у учеников образуется свободное время, которое те не будут знать, чем заполнить. Ну очень как-то перестарались с этими заданиями, ей-богу.

Хорошо, у них ровно, стабильно и достаточно мощно работал Интернет. Деваться некуда – выполняли школьную программу. Причем все. В том смысле, что одних мальчишек и Анжелику на эти «шахты» по добыче знаний не бросали, и взрослые по очереди, а порой и все втроем, скопом, сидели и корпели над уроками, будь они неладны, вместе с детьми. Ну и малышню надо было чем-то занять. А у Глафиры еще и репетиции, читки с актерами в режиме конференции-онлайн.

Но свободного времени тоже хватало. И вот тогда-то они вытворяли что хотели, придумывая захватывающие развлечения. Можете не сомневаться – ставили спектакли по детским коротеньким пьескам и отрывкам из сказок. Костюмированные, как положено, с декорациями. Участвовали все, кроме «оператора», записывавшего эту историю на видео. Или придумывали поиск «сокровищ», которые прятал кто-нибудь один, по жребию, а все остальные, переворачивая дом, искали с повышенным энтузиазмом, устраивая настоящий квест. Очень шумно и эмоционально играли в настольные игры. Присоединялись к мальчишкам, когда те занимались своей борьбой с учителем по онлайн-трансляции, это вообще отдельный цирк – когда Агашка с Потапом, старательно отклячивая попки, повторяли за братьями упражнения и выделывая кренделя ногами. Записывали, конечно, на смартфоны и угорали потом от смеха, пересматривая.

Танцевали все вместе, дурачились, книжки читали с выражением, учили и пели песни, играли в футбол, ходили в рощу. А также бегали, прыгали, верещали-орали, «помогали» деду Роману чинить-пилить по хозяйству и перекапывать землю в теплицах, выращивали рассаду на окнах под руководством Киры Палны. И бесконечно готовили что-то эдакое, насмотревшись кулинарных уроков в Инстаграме.

Дел невпроворот. Еле успевали. Весело, дружно, хохоча.

«Мир уцелел, потому что смеялся» – как утверждает девиз габровского фестиваля. Вот это абсолютно точно. Особенно когда ты заперт на неопределенный срок в небольшой квартирке, столицей которой стала кухня.

Одно плохо – в больницу, где лежали Андрей и Ольга, так пробиться и не удалось через строжайший запрет, как Игорь ни пытался договориться, даже тогда, когда Андрей пришел в себя, а за ним через два дня и Ольга. Врачи разводили руками от удивления, в один голос дружно утверждая, что это просто чудо, потому что не могло быть такого. Не могло, и все. Слишком тяжелое состояние у обоих, да и кома затянулась.

А у нас вот чудо.

Устроили красивый, торжественный праздник по этому поводу – накрыли роскошный стол, откупорили бутылочку вина, детям налили компота, чокались, кричали «ура!», праздновали.

Игорь уговорил врачей передать Андрею с Ольгой по планшету для связи с семьей, понятное дело, после тщательной дезинфекции гаджетов медперсоналом. Вечером, когда «большая» семья собралась у огромной телевизионной плазмы, на которую Роман Матвеевич вывел картинку с компьютера Глаши, а «малая» семья – Игорь с Вестой в городе у монитора, они смогли связаться с Андреем и Ольгой и общаться все вместе, в уже лихо всеми освоенном режиме конференции.

Конечно, ребята были еще очень слабы и еле-еле разговаривали, скорее хрипели не всегда понятные и не совсем вразумительные слова, но они смогли увидеть их живых, в сознании, в разуме, и это было такой огромной радостью, таким чудом, что плакали и смеялись одновременно все, пока это слезливое безобразие не прекратила возмущенная медсестра в палате, отключив связь.

А семья, находясь под впечатлением от этого первого и столь важного для всех, даже знакового разговора с родными, устроила праздничное застолье, не выходя из режима конференции – они в доме, Игорь с Вестой у себя в квартире, и даже пускали на участке фейерверк, который обнаружил в хозяйственной пристройке Роман Матвеевич, когда искал там насос.

У каждого свой предел, лимит сил, воли, выживаемости и терпения. Но если брать «в общем по больнице», приходится отдать должное властям, которые чутко уловили момент, когда сидевший по домам народ определенно, что называется, созрел, но еще не начал «бродить», дав послабление режиму самоизоляции.

Да и всему когда-нибудь приходит конец. И карантину в том числе.

Теперь-то у них жизнь поменялась, мысленно рассуждала Глафира, сворачивая с трассы на дорогу, ведущую к поселку, – который уж раз поменялась. Андрей с Ольгой в процессе восстановления перенесли несколько операций, поправляются, их давно перевели из реанимации в другое отделение, но и там они лежат вдвоем в отдельной палате, не желая расставаться. Им гораздо лучше, но впереди предстоит долгий и очень непростой путь к выздоровлению, уже сейчас начались занятия лечебной физкультурой под руководством докторов и специалистов, физиотерапия.

Великое чудо, что ни у кого из них не пострадал позвоночник и не случилось каких-то ужасных, необратимых процессов. За эти месяцы в семье закрепился определенный распорядок дня, и каждый вечер они утраивали сеанс видеосвязи с ребятами, словно с космонавтами на орбите – «я – Земля, космос, как слышите нас, прием!» Слышат они их хорошо и даже здорово, принимают участие в решении всех семейных дел и хозяйственных вопросов, и уже больше месяца, как сняли карантин в больнице и стало возможным посещение. Так что жизнь налаживается.

Лика с Потапом давно вернулись в город к родителям; у Глаши – слава богу! – наконец-то началась плодотворная работа, репетиции; Роман Матвеевич и Кира Пална ведут хозяйство и занимаются детьми; у мальчиков давно закончились занятия в школе и условно начались каникулы, в которые, увы, никуда детей не вывезешь. Условно в том плане, что еще какое-то время оставались занятия в спортивной секции и у Саввушки уроки испанского, но вот уж три недели назад закончились и они.

Машина привычно подпрыгнула на «полицейском» перед автоматическим шлагбаумом – все, дома.

И, проехав под шлагбаумом, словно перейдя невидимую черту, Глафира ощутимо и неожиданно почувствовала, как наваливается на нее тягучая усталость. Надо же, она и не подозревала, что так вымоталась.

Всякий раз ее возвращение домой вызывало бурную восторженную реакцию детей и более сдержанную, но не менее радостную реакцию взрослых членов их нестандартной семейки. Первой, как правило, к заехавшей на площадку перед гаражом машине неслась, вереща от переполнявшей ее бурлящей радости, Агаша. За ней, побросав все свои важные дела или игры, поспевали мальчишки, а уж за ними подтягивались Роман Матвеевич и Кира Пална.

Сегодня выдался очень теплый денек, солнечный, ярко-прозрачный – красота.

Кира Пална огородничала в теплице, и Романа Матвеевича было не видно, а увлечённая какой-то ну очень увлекательной игрой в детском уголке участка ребятня даже не услышала шума подъезжающей машины.

Загнав машину в гараж, Глаша закрыла с пульта ворота и, не окликая никого, тихонечко прошла в дом, откровенно хоть ненадолго сбегая ото всех. Тишины хотелось хоть на несколько минут. Тишины и покоя.

Налила себе воды, села на высокий стул, бросив на столешницу сумку, что сильно не одобряла Кира Пална, каждый раз неизменно негромко ворча на тему грязных сумок на кухонной поверхности, когда Глафира позволяла себе эдакое. Верно, в общем-то, ворчала, соглашалась про себя Глаша, но когда сил нет, то как-то и хрен бы с теми поверхностями. Вернутся силы – протрем, а не вернутся – так и все равно.

Устала. Отпила воды пару глотков и потерла лоб, удивляясь, что ж это ее так догнало-то. Хотя причины, понятное дело, имелись.

– Тетя Глаша! – неожиданно прокричала Агата, вдруг выскочив откуда-то посреди кухни и в полном изумлении уставившись на тетку. – Ты как здесь?! Мы же тебя ждем там! – махнула она ручонкой.

– А я раз – и здесь, – усмехнулась Глаша.

– А мы там! – сообщила Агаша и стала спешно рассказывать: – Построили дом, такой игрушечный. Красивый. Но мальчики говорят: он не для кукол. А для кого, хотелось бы мне знать. – И подбежав к Глаше, ухватила ее за ладошку и потянула за собой: – Идем смотреть!

– Ну идем. – Тяжко вздохнув, Глафира поднялась со стула.

Они вышли из дома через веранду, примыкавшую к кухне, и, уже спускаясь по лестнице, Глафира услышала приглушенную расстоянием трель калиточного домофона.

– Кто-то пришел, – сказала она, отпуская ручонку Агаши. – Беги к мальчикам, я посмотрю, кто там, и приду к вам.

Агата убежала, на ходу оповещая громким криком всех, что они пропустили тетю Глашу, которая уже здесь, а они и не знают! Глаша же пошла к калитке, улыбаясь и радуясь хорошим легким и крепким голосовым связкам ребенка.

Но, испытав нечто непонятное, она вдруг остановилась на пару мгновений, постояла, прислушиваясь к себе и не интересуясь, что за персона пожаловала. Это оказался улыбающийся легкой, обаятельной и располагающей улыбкой мужчина.

Какое-то растянувшееся во времени мгновение они стояли, молча разглядывая друг друга, потом Глафира, не отрывая изучающего взгляда от гостя, прокричала:

– Дети! Отец приехал!

– Какой отец?! – тут же раздался звонкий крик в ответ.

– На мой взгляд, вполне себе хороший! – продолжая изучать мужчину, громко ответила Глаша.

– Здравствуйте, Глафира, – усмехнувшись, заулыбался мужчина.

– Здравствуйте, Трофим Романович.

– Так уж и Романович, – все улыбался долгожданный отец Ольгиных детишек.

Ростом немного выше среднего, такой подтянутый, жилистый, с хорошей мужской фигурой, с коротко стриженными чуть волнистыми светло-русыми волосами, не сокрушительный красавец и совершенно определенно не пригоженький паренек. Он был по-мужски интересен, привлекателен, но некоторая резкость черт лица и непростой взгляд дымчато-серых глаз придали бы его внешности жесткости, определявшей волевого человека, если бы эти черты не смягчали чувственные губы и удивительно приятная улыбка, образовывавшая ямочку на правой щеке, когда он улыбался.

«Совершенно как у Агаты», – проскочило непроизвольное сравнение в голове у Глаши. Она его сразу узнала, да и трудно было бы не узнать: во-первых, потому что над кроватью Макара висел очень качественно сделанный профессиональным фотографом портрет отца, и в комнате у Агаши было несколько фотографий всей семьи и отдельно папы. Во-вторых, потому что отец частенько общался с детьми по видеосвязи, и Глафира пару раз мельком видела его лицо на планшете у Макара во время их беседы. И в-третьих, дети были поразительно на него похожи.

– Папа! – вдруг заорала Агата потрясенным, счастливым голоском и кинулась стремительным болидом к отцу, который, отпустив ручки дорожной сумки, наклонившись, расставил руки навстречу дочери и подхватил с ходу, подкинул хохочущую малышку вверх, поймал и прижал к себе.

– Привет, Бусинка моя! – радостно засмеялся он.

– Папа! Папочка! – орала от счастья дочурка, прижимаясь к отцу, обнимая за шею и суча ногами от переизбытка чувств.

– Папа! – заорал пуще сестры голосистый Макар, так же как Агаша проносясь мимо застывшей у калитки Глафиры и кидаясь к отцу. – Ты приехал!

Трофим Романович успел быстро пристроить дочь на одну руку, присесть и подхватить второй рукой сына, обнять-прижать, усадить и его на руку и подняться во весь рост с обоими детьми.

– Привет, сынок! – поцеловал он счастливого Макара в щеку.

– Привет, папочка! – поцеловал в ответ сынок в щеку отца. – Ты приехал!

– Трофим! – влился в общий радостно-приветственный хор голос Романа Матвеевича, поспешившего к ним.

Глафира предусмотрительно отступила в сторону и поспешила ретироваться в дом, сделав небольшой крюк к теплице и предупредив о появившемся госте Киру Палну.

Крикам радости, восклицаниям, восторгам и смеху не было предела. Все гомонили, суетились вокруг Разведова, наперебой пытаясь что-то сообщить, рассказать. Роману Матвеевичу все же удавалось вставить словцо-другое над головами перевозбужденных детей. Кира Пална, поддавшись общему настроению, металась по кухне, хватаясь делать сразу несколько дел одновременно и непрестанно улыбаясь.

Только Глаша, воспользовавшись бестолковым гвалтом и суетой, незаметно проскользнула через кухонные двери на веранду, прошла по галерее за угол дома, куда возбужденные радостные крики доносились приглушенно, села в ротанговое плетеное кресло, облокотилась на ручки и опустила лицо в ладони, прикрыв глаза.

В такой вот позе ее и нашел Трофим и, очень тихо подойдя, присел на корточки рядом.

Но Глаша его услышала, а может почувствовала, убрала руку с глаз и, подперев подбородок, посмотрела на мужчину внимательным взглядом необычных дымчато-серых глаз, неожиданно оказавшихся очень близко.

– Я сейчас, – заверила она, пообещав: – Сейчас встану и помогу накрывать стол.

– Давайте лучше я помогу накрывать стол, – предложил тот, чуть улыбнувшись.

– Ну давайте, – легко согласилась Глаша и призналась, словно оправдываясь: – Что-то я зверски устала.

– Отец рассказывал, что у вас сейчас очень напряженный период в театре. – Он все улыбался своей приятной улыбкой, сверкая ямочкой на щеке и внимательно рассматривая ее.

– Напряженный, – подтвердила Глаша кивком и продолжительным вздохом: – М-да. Сегодня я сняла с главной роли ведущую актрису театра, пришлось выдержать скандал, устроенный ею по этому поводу. О-о-ух. А потом я нашла труп этой самой актрисы, убитой в своей гримерке. И давала долгие и нудные показания полиции.

– Ох ты, – впечатлился мужчина. – Не свезло так не свезло. Что, тяжелая картина?

– М-да, – выдохнула Глафира. – Ее задушили подушкой, а она, понятное дело, сопротивлялась, картина так себе, мало эстетичная, прямо скажем, хорошо без крови обошлось, но задушенный человек – это… А мы заявились в гримерку с худруком, который по совместительству ее муж.

Трофим присвистнул, выражая понимание ситуации.

– И кто ее убил?

– А вот это вопро-о-ос, – протянула Глаша.

– Как я понимаю, вы одна из главных подозреваемых? – сочувствуя, расспрашивал он.

– А вот тут мне как раз свезло, – устало усмехнулась Глафира. – У нас с худруком железное алиби.

– Уже хорошо. – И поинтересовался с искренним участием: – А что теперь будет с вашей работой? Постановку отменят?

– Нет. Завтра репетиция, – и в очередной раз тяжко вздохнула. – Вот так.

– Идемте, Глаш. – Трофим поднялся с корточек и протянул ей руку. – А то сейчас все сюда сбегутся, разыскивая вас. И начнется сплошной кавардак.

– Да, – согласилась она и вложила руку в его раскрытую ладонь, принимая предложенную помощь, – идемте.

Во время ужина Глафира слегка взбодрилась, чему в немалой степени способствовали смешные высказывания детей, замечательные блюда (оказалось, что Глафира зверски проголодалась и устала) и царившая приподнято-радостная атмосфера.

И все же из-за стола она ушла раньше всех, поднялась к себе и уже через десять минут спала мертвым сном.


На следующее утро в атмосфере похоронной сосредоточенности на сцене собрались все задействованные в постановке актеры.

– Господа артисты, – обратилась к ним в микрофон Глаша, стоя возле своего режиссерского стола. – Я прекрасно понимаю, насколько всем сейчас непросто сосредоточиться и войти в творческое состояние после того, что случилось вчера. Гибель Элеоноры Аркадьевны – страшная трагедия. Какие бы непростые отношения ни сложились у нас с ней, я считала и считаю ее великолепной, талантливой актрисой. Смерть молодой, здоровой, одаренной женщины – это всегда трагедия. Нести всякую парадную лабуду типа: давайте в память о великой актрисе выпустим этот спектакль, возьмем повышенные обязательства работать пуще прежнего, – я не буду и вам рекомендую не впадать в подобного рода патетику. Давайте просто соберемся с душевными и физическими силами, мобилизуемся и выпустим наш спектакль. Если кто-нибудь из вас чувствует, что ему не по силам дальнейшая работа, или кому-то кажется, что можно сказать «гоп», а потом не перепрыгнуть, то лучше сообщить мне об этом прямо сейчас, пока еще есть возможность его заменить. Если таковых нет, то давайте сосредоточимся, соберемся и приступим к работе.

И как ни удивительно, но сегодняшняя репетиция проходила великолепно – актеры практически не лажали, никто не забывал текст, работали с полной отдачей, старались. Гордеева ровно, без шероховатостей и зазоров вошла в постановку, слаженно коммуницируя с партнерами. Так что репетиционные часы пролетели незаметно, настолько все погрузились в коллективное творчество, на одном общем дыхании, на хорошей энергетике, не растеряв творческого настроя и после обеда.

В перерыве Глафира позвонила Юре Лепину, как они и договорились утром, узнать, есть ли новости от специалистов-экспертов, и старый друг-одноклассник вполне себе добровольно и даже где-то радостно разгласил Глафире выводы патологоанатома, данные некоторых экспертиз и поведал кое-какие детали.

Ну что ничего поразительного он ей не сообщил; в общем-то, все, как Глафира и предполагала с самого первого взгляда на убитую – умерла мадам Туркаева от удушения подушкой. То есть смерть наступила от асфиксии, если по-научному. И ничего более – ни алкоголя в крови, ни сильнодействующих препаратов и вообще никаких препаратов и химии.

И прекрасное, вызывающее зависть и восхищение здоровье.

Глафира поймала себя на мысли, что ужасно сочувствует Туркаевой. Как же это нелепо и грустно! Столько сил, воли и упорства вложить в сохранение столь прекрасного здоровья, женской красоты и манкости, быть актрисой с интересной театральной и неплохой киносъемочной судьбой и умереть в самом расцвете сил, таланта, возможностей и женской зрелости. От чужих, неконтролируемых страстей. И не имеет значения, на кого конкретно эта страсть была направлена и чем вызвана.

Возможно, это покажется кощунственным, но у Глафиры тем не менее было прекрасное настроение. Сегодня у нее сложился неожиданно удачный день. Глаша поднялась очень рано, по будильнику. Репетицию она назначила на одиннадцать утра и хотела до нее успеть переговорить с Юрой, а потом побеседовать с Грановским – поддержать его и мимоходом задать несколько вопросов.

Она радовалась тишине, царящей в доме, – дети просыпались в районе восьми часов, после чего незамедлительно начиналась общая бодрая «побудка» всех остальных членов семейства – без вариантов.

А сейчас тишина-а-а… Кайф.

Привыкшая за последние годы жить одна, имея возможность в любой момент уединиться дома, поразмышлять, сосредоточиться на рабочем процессе, Глафира, честно говоря, сейчас испытывала дискомфорт, оказавшись на долгие месяцы в окружении многочисленной семьи. Порой ей просто жизненно необходимо требовались тишина и внутренняя отстраненность от всего, чтобы поразмышлять, сосредоточиться или, наоборот, расслабиться, – ан нет. Раньше она хоть могла найти ненадолго уединения, сбегая в гостевой домик, а теперь только в машине, в дороге.

Ну вот так. Она их, разумеется, всех любит, но… все-таки какой же это кайф – тишина-а-а звенящая, думала Глаша, спускаясь на первый этаж.

Но все ее ностальгические сожаления по привычному образу жизни разбились о реальность из-за присутствия в кухне Трофима Романовича. Ранней птахи, судя по его бодрому виду.

– Здравствуйте, Глафира, – улыбнулся он ей и, заметив, как легкая тень разочарования скользнула по лицу девушки, повинился, странным образом уловив ее настроение: – Кажется, я нарушил вашу уединенность, извините. Вы, наверное, радовались тишине и спокойствию.

– Есть такой момент, – кивнула Глаша и поинтересовалась: – А вы, Трофим Романович, что поднялись в такую рань?

– Часовые пояса. Привык рано ложиться и рано вставать, а тут пока еще не перестроился и проснулся в половине пятого.

– Ну ничего, – сказала Глафира, направляясь к кофе-машине, – уверена, вы быстро адаптируетесь.

– Я сварил вам кофе. – Он протянул Глафире ее любимую чашку на блюдце и объяснил: – Услышал, что вы принимаете душ. Случайно, как раз шел мимо вашей комнаты. Подумал, что вас порадует завтрак и горячий кофе.

– Завтрак? – переспросила Глаша.

– Ну что-то вроде, – кивнул Разведов, указав на стол, на котором стояли тарелки с нарезанными фруктами, сыром нескольких сортов, корзиночка с разогретой выпечкой и хлебцами и прикрытая тарелкой глиняная мисочка.

– А это что? – приподняв тарелочку, заглянула под нее Глафира. – Каша?

– Угу, дробленая зеленая гречка. Наверное, уже заварилась.

– Ну ничего себе, Трофим Романович, – удивилась Глаша. – Где вы гречку-то зеленую, да еще и дробленую, нашли?

– Привез немного на всякий случай, – объяснил он, пожав плечами. – Я люблю, мне нравится. Сам вкус нравится, ну и то, что можно не возиться, а быстро заварить. – И спросил: – Будете?

– Буду, – решительно произнесла Глаша. – Причем всё. И вы со мной, Трофим Романович, тоже будете завтракать. – И предупредила: – Иначе никак.

У них как-то так сразу легко и без всякой сковывающей неловкости завязался разговор, и не пустой утренний треп, а почему-то достаточно содержательный. С удовольствием уплетая кашу с фруктами и сыром, и на самом деле оказавшуюся на удивление вкусной, Глафира объясняла, что мотивировало ее подняться в столь ранний для нее час, о том, что хотела бы разобраться в этом убийстве, понять преступника и, главное, найти его. Потому что есть у нее такое подозрение – полиция ни в чем не разберется. Это чисто театральное убийство, и что-либо понять в нем человеку стороннему, не знающему всю театральную кухню, будет очень непросто.

– Почему вы решили, что убийство связано с театральными делами?

– Потому что, м-м-м… – Глаша на мгновение задумалась, отвечая скорее самой себе на еще не сформированные до конца вопросы. – Потому что все, что я увидела тогда в гримерке, говорит о страсти и какой-то театральной нарочитости. Я эти вибрации хорошо считываю.

– Театральные страсти? – улыбнувшись, уточнил Разведов.

– Нет, – постаралась объяснить Глафира, – театральные – это, скорее, следствие страсти. Это некая постановочность, нарочитость сцены убийства. – И обрадовалась, что сумела наконец сформулировать для самой себя то, что чувствовала с первого момента, как вошла в гримерку и увидела распростертую Элеонору, но не могла обличить в форму, в слова. – Вот! Точно! – И с воодушевлением посмотрела на мужчину. – Понимаете, Трофим, все великое искусство основано на грехе и страсти. И для того чтобы воплотить пьесу на сцене или роль, не знаю, как другим, а мне требуется почувствовать, погрузиться в эмоции героев, в энергию произведения и выстроить на этом чувстве некое свое видение и восприятие. – И помахала руками, останавливая себя. – Что-то я не то объясняю.

– Все очень даже то, – уверил ее Трофим. – Мне офигенно интересно.

– Да? – удивилась Глаша и сразу же переключилась: – Это меня занесло немного. Я хотела сказать, что театральный служитель чувствует, видит такие вещи, потому что это реалии его профессии. А вот полицейские вряд ли обратят внимание на некую выстроенную мизансцену картины преступления. – Она спохватилась, посмотрела на наручные часы. – Все, мне пора, а то опоздаю.

– Удачи, – поднялся вместе с ней Трофим и произнес вроде бы мимоходом, но с явным беспокойством: – Вы, Глаша, поосторожней все-таки. Если этот человек убил расчетливо и хладнокровно, да еще и мизансцену выстроил, как вы говорите, то он способен на многое.

– Согласна, – кивнула она, – я отдаю себе в этом отчет. – И, закинув сумку на плечо, улыбнулась. – Знаете, Трофим, мне кажется, что совместный завтрак вполне себе весомый повод, чтобы перейти на «ты».

– Легко, – поддержал он.

И начиная с этого вкусного, неожиданного завтрака, с этого странного, но весьма продуктивного для нее разговора, как-то удачно задался весь день Глафиры.

То ли оттого, что она редко выезжала в такую рань, то ли и на самом деле ей сегодня везло необычайно, но по пути к городу Глафира не стояла ни в одной пробке, пролетев все расстояние по полупустой трассе. Да и в самом городе, к слову сказать, попала в удачный временной интервал между светофорами, почти везде проехав на зеленый свет.

Еще с дороги Глаша позвонила Юре Лепину, разворчавшемуся сонным хриплым голосом по поводу излишней бодрости по утрам бывших одноклассниц, и предложила встретиться в кафе. Пришлось простить ему десять минут задержки и отпаивать горячим кофе, пока он не придет в нужную кондицию, перестанет ворчать, борясь с зевотой, и начнет оперативно соображать.

Когда Глафира задала все интересующие ее вопросы, Юра очень удивился.

– Ну, мать, ты даешь, – сказал он. – Это ж тайна следствия, на минуточку. И разглашать ее – служебное преступление.

– Так, Юр, убийцу искать будем или пусть себе и дальше в Отелло играет?

– Ну дык… – развел Юра руками.

– Мне нужна информация, чтобы правильно видеть, понимать и оценивать картину, – начала Глаша и отмахнулась с досадой. – Что я тебе объясняю? Ты вроде бы сам просил, чтобы я думала, напрягала извилины, помогла разобраться.

– А в идеале сама бы всех разоблачила с неопровержимой доказательной базой и скрутила при помощи господ артистов до приезда полиции, – поделился мечтами Лепин.

– Вот и давай просыпайся и делись информацией! – потребовала Глафира.

– А пока особо нечем делиться, – пожав плечами, признался Юра. – Основные результаты экспертизы получим ближе к полудню, пока могу лишь рассказать, что дал опрос работников театра.

– Делись, – разрешила Глафира.

«Что-то до фига набирается людей, которые могли совершить убийство Элеоноры», – размышляла она, выезжая с парковки у кафе.

Как Глаша узнала со слов Юрия, претензии к Туркаевой имелись у довольно большого числа сотрудников театра, так как она успела своим истероидным поведением задеть и оскорбить немало людей. А кто-то так и вовсе пострадал от вспыльчивой натуры примы. Были и уволенные по ее вине сотрудники, а артистки с большим удовольствием, с чувством и в подробностях выкладывали следователям свои застарелые обиды на Элеонору Аркадьевну и не высказанные ранее претензии.

И что характерно: у большего числа обиженных, оскорбленных, униженных и затаивших неприязнь не имелось четкого алиби, зато была прекрасная возможность совершить акт застарелой мести.

Полонский со своей травмой, привлекший большое число зрителей, которые в тот день столпились под дверью гримерки, предоставил великолепную возможность действовать преступнику.

Никто бы по своей инициативе, так сказать добровольно, не сунулся бы в тот момент к разъяренной приме, а увлеченные обсуждением травмы коллеги-артисты легко могли пропустить тот факт, что кто-то входит или выходит из гримерки Элеоноры. Преступник же, войдя, мог закрыть за собой дверь на ключ, отлично зная, что если кому и взбредёт в голову постучаться в гримерку, то любая возня, любые громкие звуки и то, что ему не откроют, воспримется совершенно нормально – прима изволит гневаться, возмущаться и даже бить вазы, никого не желая видеть.

Так что как минимум человек двадцать имели реальную возможность спокойно войти к Туркаевой и выйти во время столпотворения у гримерки Полонского, успев не только задушить артистку, но выстроить некую мизансцену преступления.

С Грановским, занятым похоронами, Глафире поговорить не удалось, зато удалось попить фирменного чаю Зины Осиповны в ее приемной и очень удачно поболтать с верной помощницей худрука, выяснив у той немало интересного.

Поблагодарив актеров за хорошую работу, Глафира отпустила их сегодня пораньше. Они и вправду отработали добросовестно и качественно, надо поощрять людей, а то напряжены все – до премьеры осталось тринадцать дней, а тут убийство, театр в трауре да и похороны впереди.

Пользуясь неожиданно образовавшимся свободным временем, Глаша поехала в больницу навестить своих.

В больнице ее ждал сюрприз – на кушетке в коридоре, недалеко от палаты, в которой лежали Ольга с Андреем, сидел Роман Матвеевич.

– А вы как тут, Роман Матвеевич? – подсела к нему Глаша.

– Да вот Трофим привез детей навестить родителей, – пояснил Разведов-старший.

– Подождите, врачи же детям пока не разрешили приходить, – напомнила Глафира.

– Трофим умеет настоять, когда это требуется, – усмехнулся Роман Матвеевич. – Агаша расплакалась: хочу к маме, ну отцовское сердце и не выдержало. Раз хочешь, говорит, тогда поехали. А врачей он убедил в момент. – И, наклонившись поближе к Глаше, поделился, посмеиваясь: – Уговорил, заболтал и задавил обаянием.

– А если это не срабатывает? – тем же заговорщицким тоном поинтересовалась Глафира.

– Тогда в ход вступает тяжелая артиллерия, – сказал Роман Матвеевич. – Он может и настоять, да еще как, и командирский напор включить, а как без этого.

– Да-а-а. Без командирского-то никуда.

– Да и правду сказать, непонятно, что доктора эти перестраховываются, почему детям так долго не разрешали посещений. Давно уж ребята в порядке, идут на поправку, что ж малышам-то с родителями не видеться.

– Операции сложные были, – напомнила Глафира.

– Так то когда было – уж две недели назад последняя операция, – поворчал он. – Ну ты иди к ним, Глашенька, – махнув на дверь палаты, напомнил Роман Матвеевич, – а то скоро время посещения закончится.

Глаша внутренне собралась, предполагая увидеть детские слезы на грустных мордашках, но ошиблась. Агаша, сидевшая на краешке маминой кровати, что-то громко говорила, сопровождая свой рассказ энергичной жестикуляцией, Макар, стоявший рядом, время от времени вставлял реплики в речь сестры, а Андрей и сидевший на стуле возле его койки Савва слушали и посмеивались.

Трофим же Романович занял стратегическую позицию, сидя на стуле, стоявшем между койками Ольги и Андрея, по всей видимости направляя и контролируя течение общего разговора, не давая никому погрузиться в печаль.

Минут через двадцать их делегацию решительно выставила из палаты дежурная медсестра – все, время посещения закончилось. Да и по виду Ольги с Андреем было заметно, что они устали, хоть и очень радовались возможности пообщаться с детьми вот так, вживую, а не через экран монитора.

И все же даже радостные сильные эмоции пока забирали у них слишком много энергии и душевных сил.

Дети пребывали в полной восторженности от встречи с родителями, от такого большого приключения – поездки в больницу, где требовалось быть тихими и серьезными и еще не плакать, как наставляли их Роман Матвеевич и Трофим. Они все сделали, как обещали взрослым, со всем справились – не плакали, не шумели, не гоняли по коридорам, больница и медперсонал от их нашествия не пострадали.

Зато теперь носились по больничному скверу по пути к стоянке машин с чувством хорошо выполненного задания, орали, хохотали, играли в догонялки, ничем более не сдерживая себя.

Через пару дней после ослабления карантина Игорь пригнал для Романа Матвеевича служебный автомобиль, оформив все разрешения на ее вождение на него и, на всякий случай, на Трофима, которого вроде и ждать перестали: то у него там служба, то карантин всех посадил под домашний арест, после которого снова служба и какая-то совсем уж таинственная командировка. Никак он до них добраться не мог, но на всякий случай и его внесли в разрешение на пользование автомобилем.

И Глафиру сразу же освободили от работы штатным семейным водителем, а Роман Матвеевич получил большую мобильность.

– Слушай, может, погуляем? – предложил Трофим Глафире, как только они вышли за больничную территорию к стоянке. – Раз уж ты освободилась пораньше, и погода прекрасная.

– А давай, давно я что-то в городе не гуляла, – согласилась Глаша.

Они сели в ее машину, распрощавшись с детьми и Романом Матвеевичем, спешившим вернуться домой. Разведов-старший вообще всерьез увлекся работами на участке и развил бурную хозяйственную деятельность (ясное дело, по согласованию с самим хозяином).

– Где предпочитаешь прогуляться? – на правах местной жительницы поинтересовалась Глафира. – Ты с городом знаком? Ты же бывал у нас раньше?

– Не сказать, чтобы хорошо знаком, но приезжал, и не раз. Давай традиционно, в Центральном парке, вдоль реки пройдемся. Может, посидим где-нибудь.

– Принимается. – Глафира пристегнулась и завела мотор.

– Удалось тебе узнать то, что ты хотела, у твоего следователя? – спросил Трофим, когда они вошли на аллею, ведущую к набережной реки.

– Удалось, – кивнула Глаша. – Но информации много, подозреваемых до фига оказалось, и у каждого свой, вполне весомый, мотив. Умела Элеонора обидеть человека, оскорбить, задеть за самое больное. Так что не расследование, а поле непаханое: разбираться в мотивах всех обиженных, не имеющих железного алиби, и пытаться понять, кому хватило градуса ненависти, чтобы ее задушить, можно до морковкиного заговенья.

– Испугалась, когда ее нашла? – Разведов посмотрел на нее с искренним участием.

– В первый момент, конечно, оторопь взяла. Но чего-то в этом роде я ожидала. Но точно не убийства, думала, может, ей плохо стало или повредила себе что-нибудь в порыве слепой ярости. Уж больно перепуганным был Золотов, прямо не в себе, когда настаивал, что Грановскому требуется срочно зайти в гримерку к жене. Но я быстро справилась с первым шоком, мобилизовалась, больше испугавшись за Тихона Анатольевича – вдруг у него сердце прихватит. У меня странное свойство натуры: под давлением обстоятельств или в экстремальной ситуации я начинаю очень быстро соображать. – Вздохнула и призналась: – Я не боюсь покойников. Бояться нужно живых.

– В том-то и дело, – без особого нажима, но таки высказал свои опасения за нее Трофим. – Участие в истории – это всегда страшно. Какого бы масштаба эта история ни была. От кровавой гражданской войны до коронавируса и бытового убийства. Разумеется, если ты попадаешь непосредственно в центр событий, а не находишься в стороне. А ты, Глаша, в самом что ни на есть эпицентре преступления, и убийца где-то рядом с тобой.

– Ты за меня беспокоишься? – уточнила Глаша.

– Беспокоюсь, – подтвердил Разведов. – Особенно потому, что помочь ничем не могу, даже подстраховать как-то.

– Спасибо, – улыбнулась она благодарно.

– Да ладно, – отмахнулся Трофим и напомнил: – Ты только будь осторожна, внимательна. Мало ли что у этого преступника на уме.

– Буду, – серьезно пообещала Глафира.

Шли какое-то время молча неторопливым прогулочным шагом, и Глафира вдруг начала рассказывать Трофиму про смерть бабушки и как она почувствовала и поняла все, что бабуля хотела ей сказать, да не успела объяснить.

– Ты извини, это, наверное, болезненная тема, но, я знаю, что ваши с братьями родители погибли, – произнес Трофим.

Глаша ответила не сразу – остановилась у парапета, помолчала, глядя на переливающуюся серебром воду реки, вздохнула, словно набираясь смелости.

– М-да, родители погибли, – произнесла она после паузы.

Глафира родилась в замечательной, дружной любящей семье, что называется, последышем и божьим подарком. Папе в тот год, когда родилась дочь, исполнилось пятьдесят, старшему брату Андрею восемнадцать, среднему Игорю четырнадцать.

А маме было сорок четыре года, и месяцев до шести беременности Элла Максимовна понятия не имела, что носит ребенка, уверенная, что заметная полнота, легкое недомогание, нарушение цикла и головокружение есть результат рано пришедшей менопаузы. А тут на тебе – получите подарочек!

В каждой семье, известное дело, по-разному все происходит, когда рождается ребенок. В семье Пересветовых, например, появление маленькой девочки превратило троих мужчин в нежных и заботливых нянек. С рук ребенка не спускали, сюсюшки-масюсюшки, любимая принцессочка наша, благословение Божье. Глаша даже не плакала, потому что не имела к этому повода и возможности – на любое, еще только слабо зарождающееся «вя» младенца ее тут же хватали на руки и так и носили до ночного сна.

Отец Артем Константинович сразу же объявил всем родственникам, что дочурку нарекут в честь его бабушки Глафиры Александровны, женщины необыкновенной судьбы, одаренной непростыми знаниями и талантами.

Глафира Александровна, девица дворянского происхождения, бежавшая от революции с родителями в Харбин, а оттуда в Европу, возвратилась в Россию вместе с теми же родителями, решившими поверить Сталину, который пообещал, что все вернувшиеся из эмиграции не будут ущемлены в правах. На деле же ущемили их во всем, как только они ступили на территорию Советского Союза.

В ГУЛАГ отправили родителей, а Глафира каким-то чудесным образом была отпущена, правда, в статусе «ограниченной в правах» гражданки. История ее жизни хранит много тайн.

Но Артем Константинович, выбирая имя доченьке, руководствовался тем фактом, что его бабка Глафира Александровна прожила долгую, насыщенную жизнь в великолепном здравии и еще более великолепном разуме до ста пяти лет. Имела два высших образования, знала несколько иностранных языков, преподавала в вузе и прожила шестьдесят лет с одним супругом, которого преданно любила до самой его смерти. А через год после кончины мужа встретила другого мужчину, которого называла «милым, нежным другом» и с которым прожила еще десять счастливых лет.

Красавица была и обладала непростыми способностями, которые в семье не принято было упоминать, но совершенно определенно Глафира Александровна многое могла предвидеть, предугадать, кое-что умела в экстрасенсорном плане и обладала знаниями, доступными единицам. Только все тайком, без огласки – нельзя было в те времена распространяться на эти темы.

Вот и стал их «подарочек божий» Глафирой Артемовной – на счастье.

Счастья, надо сказать, у ребенка было с избытком.

Понятно, что, во-первых, это была любящая семья, в которой царили поддержка и забота друг о друге, и для любого человека одно это уже великое счастье, а во-вторых, в семье имелся материальный достаток, что далеко не последнее дело для благополучной-то жизни.

Папа Глаши, Артем Константинович, был коммерсантом, как было принято в девяностых годах называть деловых людей. До развала Союза он занимал хорошую должность, из которой плавно перекочевал в бизнесмены. Ясный пень – что-то «отчуждая», что-то прихватив, что-то заранее накопив, связи-друзья, продажи-перепродажи – как все. Как все новоявленные «деловые люди» тех лихих годов.

Нет, Пересветов не был бандитом или, упаси господь, главарем каким преступной группировки – обычный коммерсант, сколачивавший первоначальный капитал, у которого чуть лучше, чем у других, оказалась стартовая позиция. А то, каким образом создавался первичный капитал в нашей стране, знают не только экономисты, а прошедший через всю дикую жестокость девяностых непосредственный участник тех событий – народ.

Ну не суть. Артем Константинович действовал в предложенных обстоятельствах, как и большинство умных, деловых людей того бурного и страшного революционного периода. К двухтысячному году Артем Константинович имел несколько предприятий, приличные производственные мощности, торговые площади, недвижимость, сдаваемую в аренду, строительную компанию, достойные акции и так кое-что по мелочи.

Великолепный дом за городом с участком в несколько гектар, с достойным хозяйством – живность разная, огород солидный, лошадки – детям покататься. Не роскошь дворцовая, не золотом по мрамору с вензелями, но все добротно, красиво и по делу.

Приближался первый юбилей Глафиры – пять лет, родственники и друзья семьи готовились к торжеству, которое любящий отец намеревался провести с большим размахом.

Бабушка Алена, мамина мама, жила в городе, не поддаваясь ни на какие посулы всеобщего счастья и удобства уговаривавшего ее перебраться к ним за город зятя. Она ценила свою независимость и свободу и не желала расставаться с любимыми подругами и возможностью посещать театры, выставки и культурные мероприятия.

А еще бабушка плела необыкновенные, потрясающие кружева и сотворила для внучки совершенно умопомрачительной красоты платьице, и гольфики к нему, и маленькую кокетливую шляпку, и такие умильные митенки – перчаточки без пальцев. Ну просто чудо что за наряд! И требовалась последняя примерка перед стремительно приближающимся торжеством.

Отвезти Глашуню к бабушке вызвался Андрей, которому надо было по каким-то своим делам в город. Платьице принцессы примерили и подогнали самым идеальным образом, и бабушка с внучкой решили испечь «пыжики», как называли в их семье булочки из кукурузной муки с изюмом и ягодной начинкой по фирменному бабулиному рецепту.

Глаша обожала «помогать» всем и всегда в приготовлении любого теста, лишь бы там была мука и его требовалось возить по столу или в миске. Лепила какие-то только ей ведомые фигурки человечков, животных, растений, а с готовым печивом устраивала целое представление, изредка откусывая «лишние» детали от изделия.

Андрей задержался по делам и приехал за сестрой поздним вечером, да не один, а прихватив по пути Игоря, у которого в то время протекал бурный роман с сокурсницей, из-за чего он зависал в городе чаще, чем дома в поселке.

– Что вы поедете на ночь глядя? – расстроилась бабуля. – Дорога тяжелая, темень. – И предложила: – Оставайтесь, утром спокойно доберетесь.

И как-то парни легко и сразу согласились, расслабились, напились чаю с бабушкиными «пыжиками» и разошлись по комнатам спать, благо площадь была большая – расстарался Артем Константинович для тещи любимой, купив четырехкомнатную квартиру в центре города взамен ее двушки в спальном районе и отгрохав в ней шикарный капитальный ремонт.

А около трех часов ночи ребят и Алену Сергеевну поднял с постели истошный крик Глашуни.

– Мама! Мама! – кричала девочка, захлебываясь слезами.

Первым прибежал Андрей, подхватил сестренку на руки, пытаясь остановить необъяснимую истерику.

– Ну что ты, ну что, маленькая? – успокаивал он, прижимая ребенка к себе. – Просто страшный сон приснился, мы его сейчас прогоним.

– Нет, нет! – рвалась куда-то из его рук Глаша, рыдая, захлебываясь слезами, пытаясь что-то объяснить, повторяя: – Они там, там! Мамочка! Папочка!

Ворвались в комнату испуганная насмерть Алена Сергеевна с Игорем, и теперь уж втроем они пытались успокоить истерящего, заходившегося криком и плачем ребенка, но Глаша словно не слышала их, вырываясь из рук, все звала маму с папой, выкрикивая что-то невнятное. И вдруг в какой-то момент резко замолчала, ухватила Андрея ладошками за лицо и, глядя на него расширившимися от страха глазами, прошептала:

– Там мамочка и папочка, им теперь совсем плохо. – И повторила: – Совсем.

– Ты хочешь, чтобы мы сейчас к ним поехали? – спросил ничего не понимавший, обмиравший от испуга за нее Андрей.

– Мы уже к ним не доедем, – отрицательно покачала головой Глаша.

И заплакала. Обняла брата за шею, положила головку на его плечо и плакала, теперь уже без истерики и безумных криков. Тихо так, словно щеночек, скулящий от боли.

– Надо ехать, – сказала вдруг бабушка и, посмотрев тревожно на внуков, повторила: – Надо ехать.

Они и поехали все вчетвером. Глашенька, измученная пережитым, обессиленная, заснула на коленках у Игоря.

Еще на подъезде к дому они окончательно поняли, удостоверились в том, чего боялись: стряслась беда – возле распахнутых настежь ворот стояла милицейская машина, освещая пространство своей «светомузыкой». Вторая служебная машина, уже без цветной «люстры» и опознавательных знаков, обнаружилась у ступенек центрального входа, а дом, словно на рождественских картинках, будто сиял весь изнутри в насыщенной темноте негородской ночи. Только не празднично светился, а тревожно…

Как потом рассказали Андрею следователи, картина преступления была такова: родители спали, когда на территорию участка проникли преступники, предварительно выведя из строя установленные по периметру камеры наблюдения. С видеомонитора охраны пропала картинка, и один из двух дежуривших охранников вышел проверить, что случилось с аппаратурой. Его убили первым из пистолета с глушителем, второго охранника застрелили, когда он сидел за монитором. Прошлись по всем комнатам первого этажа, застрелили спавшую в своей комнате домработницу и поднялись на второй этаж.

Артема Константиновича с женой преступники не стали убивать сразу, скорее всего планируя выведать нужную им информацию. Эллу Максимовну оглушили, вытащили из кровати и привязали к стулу скотчем. Артема Константиновича, скорее всего, разбудил какой-то звук, он проснулся и сразу понял, что происходит, мгновенно сориентировался, схватил с тумбочки электронный будильник и кинул его в ринувшегося на него убийцу. И как ни парадоксально – попал тому прямо в лоб, что дало отцу пару лишних секунд, чтобы успеть вскочить с кровати и кинуться к двери. Второй преступник выстрелил ему вслед и ранил, но легко. Отец, даже не среагировав на ранение, добежал до кабинета, с ходу кулаком пробил стекло шкафа (в котором держал разные подарки, в том числе и тяжелый старинный «браунинг», подаренный на юбилей друзьями, всегда смазанный, вычищенный и заряженный), выхватил пистолет и сразу же начал стрелять в приближающуюся фигуру.

Как потом показала экспертиза, он смертельно ранил убийцу, но тот, будучи профессиональным киллером, прежде чем отключиться, все же успел серьезно ранить жертву. А второй киллер добил. И вернулся в спальню к жене убитого, намереваясь получить от нее нужные сведения. Но проживающий в домике для прислуги садовник и помощник по хозяйству, мучившийся бессонницей, заметил через окно вспышки выстрелов в окнах хозяйского дома и сразу смекнул, что к чему, позвонил охране, а когда никто не ответил, вызвал милицию, приехавшую на удивление быстро.

Преступника спугнули, поизмываться над женщиной он не успел и убил ее одним ударом ножа в сердце перед тем, как убежать.

Как ни удивительно, но киллера нашли, а заказчика убийства вычислили и задержали, чему в немалой степени поспособствовали записи, сделанные Артемом Константиновичем, в которых он подробно описывал, кто, как и почему его «прессинговал» последнее время.

Пересветов-старший вообще постарался многое предусмотреть на случай своей гибели, все-таки в те года работать бизнесменом было в самом что ни на есть прямом смысле смертельно опасным занятием. Последние три года он активно вводил в бизнес старшего сына, посвящая во все тонкости и нюансы, знакомил с партнерами и нужными людьми, да и младшего, пока еще студента, понемногу подтягивал. Составил завещание, в котором подробно обговорил каждую мелочь, каждую деталь. Расписал для сыновей поручения, детали бизнеса.

Так вот и получилось, что в свои двадцать три года Андрею пришлось взять на себя заботу и о семье, и о бизнесе отца.

Деловые «партнеры» и присоединившиеся к ним «друзья» сразу же после гибели Пересветова-старшего предприняли попытки оттяпать, раздербанить и «отжать» хорошо налаженный, устойчивый бизнес, ухватив самые «жирные» куски и не гнушаясь никакими методами.

Андрею, еще не набравшемуся опыта, не заматеревшему в схватках и подставах подобного рода, пришлось отбиваться от этого завуалированного, а порой и совершенно откровенного рейдерства, не имея возможности опереться на поддержку влиятельных друзей отца, предпочитавших не вмешиваться, а подождать, чем все закончится, и там уж и поделить оставшееся.

Андрей с Игорем, вставший рядом с братом плечом к плечу, противостояли отчаянно, дерзко, порой даже очень грамотно отбиваясь от нападавших со всех сторон (которые, как стая волков, жадно отхватывали куски от загнанной жертвы), но таки многое потеряли.

И все же братьям каким-то чудом удалось сохранить основную часть наследства отца: главное производство, большую часть недвижимости и часть строительного направления по нежилому фонду.

Андрей вышел из схватки другим человеком. Это стоило ему потери последних юношеских иллюзий, а еще выработалось правило – никому не доверять, кроме очень узкого круга самых близких людей.

И он впрягся в бизнес, как вол в ярмо, и принял всю меру ответственности за родных людей, за семью, в которой, к слову сказать, происходили довольно странные дела.

Глаша после ночной истерики из-за беды, произошедшей с родителями, проспала двадцать часов кряду, а проснувшись, все звала маму и спрашивала, когда она придёт и куда делась.

– Где мамочка? – тревожно смотрела она на братьев своими удивительного оттенка дымчато-серыми глазенками, которые отец сравнивал с Балтийским морем. – Когда мамочка придет? А папочка?

По-хорошему ребенка надо было показать специалистам, детскому психологу. Только как объяснить тому психологу то видение, которое озарило девочку в момент гибели родителей?

Попытались как могли наврать, заболтать ребенка, что мама с папой срочно уехали в далекие какие-то там страны по неотложным делам. А Глаша послушала-послушала денек-другой неубедительные пояснения братьев с бабулей про вояж родителей незнамо куда с туманной целью и спросила у Андрея:

– Умерли?

Вот так прямо и спросила, глядя в упор своими невозможными серыми глазами. Он помолчал, задумчиво глядя в эти странные «балтийские» глазки любимой малышки, и честно ответил:

– Да, умерли.

И она заплакала, как любой нормальный ребенок от непонятной ему беды и еще более непонятной смерти.

Конечно, они не брали Глашу на похороны, на кладбище, да и на поминки, которые проходили в ресторане, оставив дома с друзьями семьи. И все эти скорбные траурные мероприятия прошли мимо ребенка. На девятый день после смерти дома, как принято, накрыли поминальный стол, собрав только самых близких друзей семьи. А в доме повисла гнетущая, давящая атмосфера трагедии и беды сродни тяжелому застоявшемуся кладбищенскому духу.

Глашу няня уложила спать по ее дневному распорядку, а родные сели за стол, выпили первую поминальную рюмку, налили по второй, когда вдруг прибежала растревоженная няня и что-то торопливо прошептала на ухо Андрею.

– Что случилось? – перепугалась Алена Сергеевна.

– Ничего-ничего, – успокоил ее Андрей, – Глашуня проснулась и меня зовет. Вы продолжайте, я посмотрю, что там с ребенком.

Глаша сидела на кровати с недовольным лицом, сложив ручонки на груди в ожидании брата.

– Ну что случилось, солнышко? – Андрей присел рядом.

– Мама сказала, чтобы вы там все перестали плакать, им это не нравится.

– Когда она тебе это сказала? – максимально осторожно поинтересовался Андрей, боясь растревожить малышку.

– Да прямо сейчас! Вот прямо сейчас и сказала, что вы их там с папой совсем залили мокротой своей.

– А что она еще тебе сказала? – расспрашивал он, откровенно недоумевая, как реагировать на такие заявления сестренки, и пугаясь за нее ужасно.

– Сказала, чтобы ты не тужил… – И быстренько спросила: – А тужил – это что значит?

– Ну, – все больше пугаясь таких разговоров малышки, постарался что-то объяснить Андрей, – это когда тяжело и трудно живется. В старину говорили: тужится человек изо всех сил, стараясь справиться с делом.

– Мама с папой говорят, что тебе не надо тужиться, что они помогут.

– Это тебе такой сон приснился? – нашел для себя самое простое объяснение Андрей.

– Да нет же! – первый раз за все эти дни весело рассмеялась Глаша и шустренько перебралась к нему на коленки. – Сон мне снился другой, про бабулю, а это мама с папой сейчас говорят.

– Какую бабулю? – заправил он ей за ушко мешающую прядку.

– Красивую такую, – с охотой поясняла Глаша и изобразила ручкой что-то неопределенное, красоту, наверное, в ее понимании: – Такую вот. Нашу какую-то, но я ее не знаю.

– И что сказала эта наша красивая бабуля?

– Погладила меня вот так, сказала, что все наладится как должно… А что такое должно?

– Как должно быть, – пояснил Андрей.

– Ну вот так и будет, – кивнула Глаша и погрозила пальцем: – А плакать ниль-зя.


– С того девятого дня, после смерти родителей, я перестала плакать, грустить, ждать и звать папу с мамой, бесконечно спрашивать всех, когда они приедут. Для меня родители находились рядом, я их видела, разговаривала с ними и необычайно удивлялась, когда выяснялось, что все остальные их не видят. «Да как же?» – возмущалась я, мне казалось, что они надо мной так подшучивают, «вот же папочка стоит», и начинала передавать слова отца. И та «наша красивая бабушка» мне снилась частенько.

– Представляю, как твоя родня офигевала, – предположил Трофим. – Я вот на минутку представил, если бы с Агашей такое… Не приведи господь, – передернул он плечами. – Не понимать, что с ребенком происходит, беда с психикой на фоне стресса или болезнь какая-то. Не знать, что делать. Зашибись.

– Вот-вот! – рассмеялась Глафира. – Больше всех пугался Андрей, особенно когда все, что я транслировала «со слов папы», оказывалось в точку и помогало. Однажды братья никак не могли открыть маленький сейф, в нем ничего особо ценного не было, но все же находилось что-то нужное. Ну вот папа и забыл упомянуть про этот сейф в своих записях. Андрей с Игорем голову ломают, перелопачивают документы, пробуют всякие коды, а я заинтересовалась и спрашиваю: что вы ищете? Они говорят: цифры специальные, чтобы открыть дверку. А я сильно удивляюсь: «А почему у папочки не спросите?» Они смотрят на меня перепуганно и говорят осторожненько так: «Ты спроси, если можешь». Я спросила и им сказала. Сейф они открыли.

Человек – существо, адаптирующееся к любым обстоятельствам, даже самым, казалось бы, невозможным.

Первое время родные находились в полном смятении, ужасно пугаясь за ребенка, когда слышали что-то из разряда «папочка сказал то… мамочка сказала это…» Хорошо хоть и на самом деле не потащили с перепугу ее к врачам и специалистам или, того хуже, к экстрасенсам каким.

А потом ничего, привыкли как-то и даже начали спрашивать через Глафиру что-нибудь у родителей. Андрей часто просил совета по бизнесу, про дела текущие и получал ответы, которые вот уж совершенно определенно не могла знать Глафира, да она и слов-то таких не знала, и близко не понимая, о чем говорит.

Порой Глаша без всяких обращений и просьб начинала «вещать», ни с того ни с сего передавая наставления родителей, первым из которых было послание от отца сменить дом.

– Папочка сказал, – как-то за завтраком изрекла Глашуня, – что нам здесь жить не надо.

Братья и бабушка, которая после смерти дочери с зятем перебралась к внукам, переглянулись. Что значит – не надо жить? Помирать, что ли, всем скопом? Чтобы на небесах повеселей, значит, стало? И настороженно уставились на ребенка. А Глаша, довольная собой и жизнью, с хорошим аппетитом проглотила ложку каши и добавила:

– Папочка говорит, что надо быстро менять дом. Этот уже нам не надо, он плохой для нас стал. И так много всего тоже не надо.

– Чего много? – осторожно поинтересовался Андрей, сообразивший, что помирать-таки пока никто не предлагает.

– Всего, – разъясняла Глаша, – земли, хозяйства, курочек и уточек, и кроликов тоже так много не надо, и лошадок не надо совсем. А надо другого.

– Так, понятно, – вмешалась бабушка. – Нам надо искать другой дом.

– Да! – обрадовалась Глаша полному взаимопониманию с родней.

Начали подыскивать новый участок с домом. Тут тоже история получилась! Сначала искали по дорогим элитным поселкам. Выбрали первый дом. Андрей съездил, посмотрел, пообщался с риелторами, с руководством поселка, навел справки – вроде понравилось, повез семейство показывать. Подъезжают к шлагбауму у будки охраны перед поселком, а Глафира вдруг заявляет звонко-громким голосочком из своего детского креслица:

– Нет, нам не туда!

Бабушка безнадежно махнула рукой:

– Понятно, можно не ездить, не возьмем.

Только на третьем просмотре, когда Глафира снова сказала: «Не туда», – сообразили, наконец, поинтересоваться у ребенка – а, собственно, куда, в таком случае?

– Туда! – уверенно указала Глашуня.

Начали подыскивать продающиеся дома в том направлении, которое она указала.

Нашли три понравившихся участка с неплохими домами, договорились о просмотре. Поехали. Поворачивают с трассы к первому поселку, смотрят на Глашу – ребенок молчит, с интересом глядя в окошко. Подъезжают к поселку.

– Нет! – звонко заявляет дитя.

Ладно, Андрей звонит риелтору, ожидавшему их, отменяет встречу и, тихо сатанея, разворачивает машину. Едут к следующему поселку… История повторяется.

Вот так они «просмотрели» за неделю четыре участка.

А пятый… Едут.

– Туда? – спрашивает, заранее заводясь, Андрей, посматривая на Глашку в зеркало заднего обзора.

– Да, – беззаботно-весело отвечает ребенок.

Сворачивают к поселку.

– Туда? – снова спрашивает он.

– Да! – получает уверенно-утвердительный ответ. Так до нужного участка и доехали. Глаша – с радостным любопытством наблюдая сменяющиеся пейзажи за окном, взрослые – с напряженным ожиданием, что скажет ребенок.

Приехали, вышли из машины. А когда зашли через калитку в воротах на участок, то уже и спрашивать ничего было не нужно. Все сразу поняли, почувствовали – все, вот оно – наше! Словно и на самом деле домой вернулись после долгой разлуки.

Потом, когда вспоминали эти их поиски, угорали со смеху, как Глаша обламывала любое начинание этим своим звонким, жизнерадостно-веселеньким «нет!».

Еще одним поразительным проявлением открывшихся в малышке способностей домашнего медиума стала история с садиком. Однажды, проснувшись утром, Глафира прибежала в комнату старшего брата, залезла к нему на кровать и принялась его будить.

– Глашунь, ну ты чего? – спросонок вяло возмущался Андрей.

– Я хочу в садик! – звонким, восторженным голосочком прокричала Глаша.

– В какой садик? – не понял Андрей.

– В детский! – Глаша подскочила и принялась прыгать на кровати от переполнявшей ее радости. – Такой, куда дети ходят!

Ее желание сильно поразило родных.

Какой садик? Вы что? Домашний ребеночек, опекаемая-лелеемая, любимая-прелюбимая, нежный цветочек… и садик?

– Хочу в садик! – требовала Глаша. – Мне надо к деткам!

Ладно, сдались. К деткам так к деткам.

Но, на минуточку, ребенку пять лет, а мест в садиках нет, люди в очередь записываются, еще вынашивая младенца.

Но как известно, деньги сильно облегчают решение многих вопросов – дитя определили в самый престижный и крутой садик в городе.

Переживали ужасно! Как их принцесска там адаптируется, а вдруг малышку обидит кто, дети бывают такие жестокие, да и воспитательницы разные случаются. Глафира же, вопреки ожиданиям родственников, чувствовала себя великолепно!

Для начала Глаша в первый же день сдружилась с девочкой Катей. А потом присмотрелась к деткам и через неделю уже уверенно рулила всей группой, придумав увлекательную игру в сказку про Красную Шапочку. Пораздавала роли, назначила актеров и тех, кто будет изображать лес, зайчиков-лисичек, и ну – давай управлять детсадовской самодеятельностью.

Очень быстро воспитатели смекнули – если девочка Глаша задумала и решила во что-то играть, то будьте уверены – в эту затею будут вовлечены все дети группы, и можно смело отдыхать, не напрягаясь, да поглядывать, что происходит.

Но ровно через год и девять дней после гибели родителей всяческие Глашины видения и разговоры с умершими мамой и папой, как и сны про красивую «нашу» бабушку, прекратились так же резко, как и начались год назад. Как отрезало.

Случались, бывало, моменты спонтанного предвидения каких-нибудь событий, но скорее на уровне интуиции, чем каких-то прозрений.

И Глафира вновь стала обычным ребенком, правда, с довольно сильно развитой интуицией, но никаких посланий с того света больше не транслировала. Хотя все уже к этому привыкли и даже пользовались, но как говорится: «лавочка закрылась».

И все же назвать Глашу «обычной» девочкой было, пожалуй, большим преувеличением. Она довольно заметно выделялась, отличаясь от других детей, ну хотя бы тем, что не находилась в конфликте с жизнью, с собой и любым коллективом, в который попадала: что детсадовским, что школьным. Даже будучи ребенком, Глафира в гораздо большей степени прислушивалась к своей интуиции, чем ориентировалась на чужое мнение. За исключением мнения самых близких людей.

Поразительная способность, совершенно не присущая и не характерная для детей и подростков, в лучшем случае, если повезет, приобретаемая человеком в зрелом возрасте.

Еще одна поразительная черта характера открылась у этой девочки в подростковом возрасте – Глашу мало увлекало современное ненасытное потребление дорогих услуг, штучек-вещичек. Что при глобальном стремлении к праздности потребления, давно поглотившем большую часть человечества, и при материальном достатке и повышенных возможностях, имевшихся у ее семьи, было, согласитесь, более чем странно.

Да, она была странненькая, что отмечал любой человек, общавшийся с ней. Ну вот такая, что поделаешь. Да, одеваться красиво и стильно ей нравилось, кому ж такое не понравится, но зацикливаться на шопинге, шмотках, пропадая в бутиках и на модных сайтах, это совершенно не ее история. Нет, извините.

А в пятнадцать лет особенностей только прибавилось. После того как она просидела рядом с умершей бабушкой, держа ее за руку больше часа, у нее внезапно открылись определенные способности, суть которых она и сама не могла бы объяснить до конца – может, просто расширилось сознание и она теперь обрабатывала больше информации и воспринимала ее несколько иначе, чем все, – бог знает.

Но что совершенно определенно, так это то, что Глафира стала видеть действительность как бы в увеличившемся объеме, воспринимая гораздо больше информации, запоминая мелочи, на которые обычные люди совершенно не обращают внимания.

Она жила, прислушиваясь к своему внутреннему голосу, всю страстность своей натуры реализуя в творчестве, а не в обычной жизни.

Про творчество тоже необычно получилось.

Лет в шестнадцать Глаша сообщила семейству, что станет актрисой.

Наверняка в семьях, где отпрыск решил «хочу быть артистом» и объявляет об этом родне, происходит все приблизительно одинаково. Родители начинают отговаривать, а то и запрещать.

У Пересветовых столь эпохальное событие происходило иначе, чем у всех. Утром за завтраком, который по заведенной после смерти родителей традиции проходил неизменно полным составом за круглым столом, Глафира, запивая творог с ягодами травяным напитком, мимоходом объявила:

– Я подумала и поняла, что буду учиться в театральном институте, на актерском факультете.

– У нас? – спросил Андрей.

– Нет, в Москве, в ГИТИСе.

– Тогда надо приобретать жилье в Москве, – произнес с озабоченным видом старший брат и вздохнул. – Не самое подходящее время для таких затрат, но что поделаешь.

– В бизнесе всегда не самое подходящее время, – рассмеялась Глафира.

– И то верно, – вздохнул Андрей и похвалил: – Хорошо, что сейчас сказала, а не за месяц-полтора. Успеем спокойно выбрать квартиру и ремонт сделать, подготовить все для переезда.

И никто не выказал ни тени сомнения в том, что девочка выбрала не лучшую профессию и вуз, в который трудно поступить, и что она вообще сможет поступить и будет учиться именно в Москве, в этом известном и не доступном для большинства мечтающих в него попасть вузе. Родные давно привыкли к тому, что Глаша пустых заявлений на ровном месте не делает.

А она? Она не предполагала и надеялась, а именно точно знала, что будет учиться там, где решила, и что хочет на самом деле стать актрисой.

– То есть просто четко знала, что поступишь и станешь актрисой? – засомневался Трофим.

– Знала, – покивала Глафира и осмотрелась вокруг, будто вдруг сообразила, куда они забрели. – Слушай, – спохватилась она, – ну надо же! Что-то я заговорилась, даже не заметила, как мы сюда дошли. Никогда так много не рассказывала о себе. Да что там много, вообще никому не рассказываю о личном. Заболтала тебя.

– Шутишь? – усмехнулся Трофим. – Да я кашлянуть ненароком боюсь, чтобы не прервать, не сбить твой поток воспоминаний. – И признался, посмотрев ей в глаза, так похожие на его собственные: – Мне очень важно знать о тебе как можно больше. Даже необходимо, наверное.

Глафира встретила и удержала этот многозначительный взгляд таких же, как у нее, «балтийских» глаз:

– Звучит как в романе: «мне важно знать о нем все». Но я понимаю, о чем ты, мне тоже важно знать о тебе все, – признала она очевидный для себя факт.

– А я расскажу, – бодро пообещал Разведов. – Как на духу. Только давай сейчас ты не останавливайся, ладно? Ты совершенно потрясающе рассказываешь, очень красочно, живо, мне ужасно нравится тебя слушать. У тебя очень вкусный голос и удивительная манера излагать мысли. Меня завораживает.

– «Ужасно нравится» – это несочетающиеся определения, – возразила Глаша, – такое сочетание подходит садисту: нравится ужасное. «Ужасно» – это нечто пугающе страшное, отталкивающее, а «нравится» – совсем наоборот: приятное и радостное.

– Тебе видней, – усмехнулся Разведов. – Так что там про ГИТИС?


А что про ГИТИС? Поступила она, как и планировала. Но на первом же прослушивании приемная комиссия, коротко посовещавшись между собой, объявила, что абитуриентке Пересветовой более не требуется проходить никаких отборочных туров, а необходимо отправляться прямиком сдавать вступительные экзамены. Что Глафира с блеском и сделала.

В московской квартире, которую купил Андрей для сестры, сделав прекрасный ремонт, они поселились вместе с Катюшей Грановской, да так и прожили вместе все пять лет учебы в полной гармонии, ничем не раздражая друг друга. Ни разу не только не поругавшись, а даже не поспорив ни по единому поводу и вопросу. Чему, без сомнения, в большой степени способствовало еще и то обстоятельство, что девчонки очень много занимались, появляясь дома ближе к ночи, а Глаша так и вовсе порой зависала с одногруппниками в любимом учебном заведении, работая над каким-нибудь сценическим заданием мастера.

Они, конечно, были все фанатами учебы, буквально растворялись в освоении актерской профессии, дневали и ночевали в институте, обожали друг друга, ощущая некое особое единение талантливых людей, и чувствовали себя свободными, смелыми, раскрепощенными.

На третьем курсе Глафира попала в кино.

История о том, как она оказалась на съемках, достаточно часто встречается в кинотеатральной среде. Большая часть студентов актерского факультета, в основном втайне от преподавателей, бегала на бесконечные кастинги и показы, мечтая сняться хоть в небольшом эпизодике, как это называется, «поработать лицом», чтобы к концу учебы накопить достойное резюме с участием в проектах, съемках в фильмах, иметь опыт работы и пусть хоть немного, но примелькаться.

Небольшое уточнение – бегали все, кроме Глафиры, хотя и ей хотелось иметь достойное резюме при выпуске из вуза, и опыт работы очень даже не помешал бы, да и подзаработать она совсем не отказалась бы.

А тут однокурсница попросила Глафиру подыграть ей в сценке, которую приготовила для просмотра у очень крутого режиссера, проводившего кастинг, который подбирал актрису на роль второго плана. Глафира даже значения этому не придала, согласилась сразу – что ж не помочь товарищу. Святое дело.

Но когда не привыкшая к мероприятиям подобного рода Глаша узрела очередь кандидатов на просмотр, змеившуюся по улице, то откровенно опешила, решив про себя, что проходить пробы вот таким образом и стоять часами в конкурирующей толпе она точно никогда не будет. Да и надобности такой не ощущала.

А посему, ухватив за руку однокурсницу, растерявшуюся от столь решительных действий, Глафира потащила ее за собой, пробираясь через очередь соискателей, среди которых не нашлось никого, кто бы попытался всерьез остановить девушку – возмущались, ругались, взывали к совести, ворчали что-то, даже грозились вслед, да и только.

И таким «бронепоездом» дотащила Глафира подругу к столу, за которым сидела девушка с уставшим, безразличным ко всему выражением лица. Та вносила соискателей в списки и выдавала им номера, после чего их направляли дальше, где уже другая девушка, помощник режиссера, формировала из претендентов пятерки, отправляя дальше к заветным дверям. И на этом этапе, также не получив должного отпора от честно ожидавших соискателей, Глаша записала себя и подругу, взяла номера, и они оказались совсем близко к цели.

– Ну ты даешь! – в полном восхищении выдохнула подруга, когда они остановились за пятеркой, стоявшей перед солидной высокой дверью, где решалась актерская судьба претендентов.

– А что, надо было ждать? – удивилась Глафира.

– Ну… – неопределенно протянула подруга и пожала плечами, завуалированно попрекнув: – Мы обычно ждем. Все ведь в одинаковом положении.

Сцену свою они отыграли, на взгляд Глафиры, не блестяще, но довольно неплохо. На взгляд режиссера, видимо, тоже неплохо, потому что тот объявил перерыв, подозвал к себе Глашу, сунул ей в руки бумажку с фрагментом монолога и потребовал через десять минут произнести этот текст на камеру.

Текст он произнесла.

После чего та одногруппница не разговаривала с Глашей целый год.

Правда, Глафира не очень-то обратила на это внимание, поскольку оказалась невероятно занята, снимаясь в кино у выбравшего ее из сотен претендентов Ильи Карагозова в его ставшем культовым фильме «Зыбь».

Да и, честно говоря, было за что – фильм тяжелый, «жизненный до тошноты», как называла такие произведения искусства бабушка Алена.

История нашей современницы, обычной молодой женщины, получившей необременительное высшее образование и вышедшей замуж только потому, что позвали и прямо вот хотелось ей быть замужней барышней. Нелюбовь, постоянные скандалы и полное непонимание с мужем, тяжелый развод через пять лет, после которого она пытается как-то справиться со своей жизнью, тянет одна неуправляемую дочь-подростка и больную мать, не имея никакой помощи и не видя никакого просвета. Но как и все женщины, отчаянно мечтает и о женском счастье, пытаясь судорожно ухватить это самое счастье бестолково, порой откровенно порочно, совершая глупости, мучительно, болезненно.

Глаша играла дочь героини, которую раздирали подростковые комплексы, проблемы, непроходимое, глухое безразличие и непонимание взрослых, даже не утруждавших себя попытками поговорить и понять ребенка, и жила с ощущением абсолютной нелюбви и безысходности. Ее героиня была бунтующая, страдающая и олицетворяла протест миру, матери, стране, людям.

Роль невероятно, патологически тяжелая, из тех, которые изматывают, забирая все душевные силы, истощая психологически. И так-то стройная, Глафира похудела на несколько килограммов, щеки ввалились, глаза запали и лихорадочно блестели. По ходу фильма ее еще заставили побриться налысо – знак протеста героини, которая избавилась от своих роскошных волос. К тому же приходилось сниматься в каких-то подвалах, на чердаках и крышах, мусор, грязь, пыль-плесень на стенах – с вполне реальным риском для жизни, между прочим.

Глафира не смотрела фильм, когда он вышел на экраны. Не могла. Она настолько эмоционально выложилась в этой роли до тяжелого истощения, что несколько месяцев пришлось восстанавливаться физически и морально. Андрей, увидев сестру после окончания съемок, ругался ужасно, поносил того Карагозова на чем свет стоит и все рвался ему морду набить. И орал на нее, требуя, чтобы Глашка больше никогда не смела сниматься в таких ролях! Что это же смотреть невозможно, он думал, у него сердце разорвется!

А прокричавшись и побушевав, отправил Глафиру с Катериной на крутой курорт на целый месяц, наказав Катюхе откармливать подругу и внимательно следить за ее здоровьем.

Фильм Глафира так до сих пор и не посмотрела. И не будет.

Учась на последнем курсе, получила предложение от известного режиссера и сценариста Павлова попробоваться на роль в научно-детективном сериале «Скорость потока». Вообще-то преподаватели не приветствуют участие своих студентов в съемках, да и политика института по большому счету не одобряет это дело. Но бывают и исключения. Для нее вот сделали. Да и училась Глафира прилежно и была одной из лучших студенток, все успевая – и сниматься, и учиться.

Она даже пробы не проходила – ее утвердили на роль после короткого разговора с Павловым.

А вот когда закончились съемки, Глафира со всей ясностью почувствовала, что ей интересней заниматься режиссурой, что это в гораздо большей степени соответствует реализации ее творческой сути, хотя и от актерства отказываться не торопилась.

Учеба завершилась; как ни печально было им всем расставаться, но получив диплом и отгуляв с теперь уже бывшими однокурсниками прощальное застолье, Глафира помогла переехать Катюшке в приобретенную Тихоном Анатольевичем «совместно» с банком ипотечную квартиру и отправилась на родину – отдыхать, ни о чем не думать и просто побыть с родными. Соскучилась.

Там и сообщила братьям о своем желании продолжить учебу на другом факультете. Между прочим, платно, не в пример ее бюджетной учебе на актерском, потому как это второе высшее. Но Андрей только обрадовался, помня о том ужасе, через который прошел, когда Глаша снималась в «Зыби», и поддержал сестру. По-обывательски ошибочно он представлял себе работу режиссера как легкую и приятную – а что там, командуй актерами, и все дела. Тем более в театре! Не по подвалам и чердакам же лазать.

Надо ли говорить, что поступила Глафира без каких-либо проблем. Ее зачислили сразу на второй курс, и начала Глаша Пересветова заново учиться в любимой альма матер, только теперь на третьем этаже родного заведения.

Через полгода приняла предложение и снялась у очень спорного, но очень модного режиссера в фильме, который отметили на международном фестивале авторского кино. Интересно было. Главное – познавательно.

Учеба пролетела настолько стремительно, что Глафира и не заметила, как подоспел выпуск, и поставила первый свой настоящий спектакль – дипломную работу, окончательно утвердившись в своем выборе – да, режиссура и есть ее стезя.

Глафира существовала в состоянии гармонии с самой собой, не конфликтуя с миром и людьми. Но обладая от природы страстной натурой и мощной энергетикой, благодаря актерской профессии она могла сублимировать эту свою природную нерастраченную страстность в творчество, где требовалось бурно выражать эмоции, выплескивая страсти, которые не были востребованы ею в обычной жизни, и проживать судьбы разных людей.

Но поставив свой первый спектакль, Глафира вдруг осознала, почувствовала, что, режиссируя, она пропускает через себя, проживает роль каждого актера, всех персонажей и произведение в целом, транслируя и вкладывая в творчество гораздо больше мощности, сил и эмоций, чем выкладывалась в одной артистической роли. Отдает все до истощения, но и получает, наполняется после в гораздо большей степени.

Вот как-то так.

Получила диплом из рук ректора, а с ним и восторженные отзывы преподавателей и приглашенных театральных критиков. Приехала в край родной, отметила с братьями, Кирой Палной и Катюшкой окончание института и свою триумфальную дипломную работу. Побыла с ними пару недель и отправилась на несколько месяцев кататься с друзьями на машинах.

А вернувшись в Москву, перечитав гору присланных сценариев с уговорами сниматься в разного рода фильмах, большую часть отправила в мусорку. Два довольно интересных предложения она отклонила, обосновывая отказ тем, что не видит себя той героиней, которую ей предлагают, – все один и тот же типаж нервной инженю или бунтующего подростка. Глафира всерьез призадумалась над вопросом: и что дальше?

Вернее, как задумалась – спросила себя: ну и куда дальше двинемся?

И внимательно прислушалась к ответу.

Ответ Глафира услышала, но подумала, что, видимо, зря она считала себя крутым режиссером, неосторожно растревожив тем самым спавшую в ней гордыню – что-то ее занесло в такие выси, только держись и штанишки не потеряй!

Проносилась, как дурак с селедкой, с этой идеей неделю, крутя ее так и эдак. Перечитала пьесу, на которую нацелилась, несколько раз – читала, как учил их великий учитель в институте, их мастер:

«Всегда внимательнейшим образом читайте пьесу до мельчайших деталей. Забудьте все, что слышали об этом произведении и его героях раньше, все рассуждения литературных умников и дураков, и читайте. По нескольку раз, войдите в ритм, звучание этой пьесы, чтобы не пороть потом глупость на сцене. А то у нас все, что ни ерунда, так современная трактовка. Например, изображают многие недалекие режиссеры и актеры иже с ними Гамлета полусумасшедшим неврастеником. А он был «Первый в Дании боец», как написано у Шекспира. Первый! Надо понимать, что в те времена значило быть первым бойцом в стране. Это мог быть только человек волевой, сильный, выносливый и смелый».

Вот она и читала, как учили. А еще ходила кругами вокруг театра, в который тоже нацелилась с этой самой пьесой и предложением поставить ее в качестве режиссера.

В ночь с седьмого на восьмой день ее мозгового штурма и мучительных размышлений первый раз, спустя двадцать два года, Глафире приснилась та самая красивая бабушка и сказала:

«А что тут думать? Иди да делай. Сама же знаешь, что это твое, а сомневаешься зачем-то. – Она погладила ее по голове, загадочно улыбаясь и уверила: – Все получится, вот увидишь».

Проснувшись на следующий день, Глафира пошла, куда и наметила. Точнее, как «пошла»? Так просто в театр не заявишься, и уж тем паче в кабинет к его художественному руководителю, ну хотя бы по той простой причине, что любой театр хорошо охраняется.

Но не в этом дело. Даже если ты туда попадешь тем или иным способом, то принимать и слушать какую-то непонятную девочку с улицы никто не станет, это же ясно. А Глафира собралась не куда-нибудь, а в один из ведущих театров нашей страны.

А что, мелко не плаваем.

И Глаша позвонила своему мастеру и попросила, чтобы он договорился об аудиенции для нее. А он даже удивляться не стал, перезвонил через два часа и назвал время, на которое ей назначили прием.

Сказать, что Глафира нервничала, было бы неверно – не нервничала, не боялась, не ждала отказа – она трепетала. Все-таки такой театр, такой руководитель – это мощь.

– Ну-с, – почти по-отечески спросил ее, иронично поглядывая, великий режиссер и художественный руководитель театра, известный всему миру, – и что вы имеете предъявить, милая барышня?

– Ч-что предъявить? – растерялась от его тона и формы смешливого обращения Глафира. – Дипломы? – и, поняв всю нелепость задаваемого вопроса, от нервозности, что ли, добавила совсем уж не к месту: – Грамоты из детского сада?

И задохнулась.

«Пошлет на хрен!» – промелькнуло у нее в голове.

Но он не послал. Усмехнулся весело, даже хохотнул, покачав головой, и спросил с участием:

– Ну что ж вы так растерялись, Глафира?

– Да вот как-то так, – выдохнула она покаянно.

А он вдруг перестал смеяться, посмотрел на нее пристально и сообщил:

– Я видел ваш дипломный спектакль, меня специально пригласил ваш мастер. Кое-что я бы сделал по-другому, но это уже, как говорится, индивидуальность творца. – Помолчал, разглядывая ее, и, выдохнув, принял решение, которое и озвучил: – У вас очень яркая индивидуальная, смелая и мощная трактовка. Я принимаю ваше предложение и предлагаю вам, в свою очередь, подписать контракт на постановку пьесы, которую вы выбрали, Глафира Артемовна.

Вот так. Именно так она и поставила в этом великолепном театре свой первый спектакль в статусе дипломированного режиссера.

– Мы забываем свои исполнившиеся желания, – возвращаясь из потока воспоминаний, поделилась с Трофимом Глафира. – Сейчас тебе рассказываю и снова погрузилась в те переживания. Ты не представляешь, как же мне хотелось поставить тот спектакль, как я боялась, ну еще бы: вся труппа как на подбор маститые актеры, сплошь народные и заслуженные, которых знает в лицо вся страна. И тут я, только что из института, и ну давай рулить мэтрами. Они меня удивили. Бытует утверждение, что большой человек масштабен во всем. Не совсем с ним согласна, но ни разу меня никто из них, что называется, не «поставил на место», не высказал пренебрежения и не манкировал моими распоряжениями. Работали замечательно, и было видно, что им самим нравится. И премьера! Как же я волновалась! Да еще всех родных и друзей пригласила! Только когда увидела их в зале, подумала: ну а вдруг провалюсь? А сейчас вспоминается с иронией, легко, как нечто само собой разумеющееся. И, знаешь, это правильно. Когда начинаешь новую работу, нельзя помнить про былые достижения. Да я и не помню, это уже не мое, сделала – отпустила. Все, ушло в историю. Не имеет ровно никакого значения все, что было достигнуто до этого момента. Ни-ка-ко-го, – произнесла она по слогам, усиливая значение. – Новое дело – это всегда все заново и так же мучительно страшно, что не получится, как и в первый раз. И важно только то, что ты делаешь в этот момент. Снова надо доказать самому себе, что ты что-то можешь.

Они медленно шли вдоль набережной, возвращаясь назад. Помолчали, Глафира – немного удивляясь непонятному душевному порыву к откровениям, Трофим – обдумывая ее слова.

– Я понимаю, – нарушил он затянувшееся молчание. – В моей службе все несколько иначе: главное – это твои навыки и знания. Но бывают ситуации, когда все именно так, как ты говоришь: как в первый раз.

– Слушай! – воскликнула вдруг Глафира, внезапно остановившись. – До меня только сейчас в полной мере дошло, что ты же военный летчик. – Трофим хмыкнул, посмотрев на изумленное лицо девушки. – Это какая-то бредятина, – принялась объяснять Глафира. – Я постоянно размышляю о чем-то другом. Сначала эта авария, ребята в тяжелом состоянии, потом карантин и ограничения нормальной жизни, работы, потом наконец стало возможным вернуться к работе, в которую я и погрузилась с головой, ведь до премьеры тринадцать дней, а тут еще убийство.

– Да я понимаю, Глаш, – заверил ее Трофим.

– Нет, не понимаешь, – покачала она головой. – Ну ладно, раньше я не задумывалась о мифической фигуре отца Агаши и Макара и уж тем паче о его службе, но когда мы наконец встретились и я тебя увидела, все же изменилось. Я вот только сейчас сообразила, что военный летчик – это какие-то сумасшедшие скорости, ненормальные перегрузки, выкрутасы всякие в небе, как это у вас называется?

– Фигуры высшего пилотажа, – улыбался Трофим ее горячности.

– Вот-вот! – возбужденно произнесла Глаша. – Фигуры! Виражи! Господи! – Она сложила ладошки вместе и посмотрела на него, восторженно поблескивая глазами: – Как бы я хотела оказаться с тобой в кабине и посмотреть на все твоими глазами – на землю, на небо, облака, солнце… Это же боже мой какая красота, наверное. А, Трофим, красота?

– Красота… – рассмеялся он от души.

– А как ты вообще додумался летчиком стать? Как вообще становятся летчиками? Все вон финансисты-юристы, менеджеры-маркетологи да артисты с режиссерами, а тут летчик. И я совершенно точно знаю, что это очень опасная профессия. Тебе страшно летать?

– Пилотировать, – поправил Трофим, усмехаясь ее запальчивости. – Бывает и страшно. Разные случаются ситуации, в том числе и нештатные. Как говорят, храбрость – это дрессированная трусость. Вот мы свою и дрессируем. Просто работа, Глаш. Но иногда бывают такие моменты, как ты там говорила? Когда ты словно находишься в некоем потоке и все получается настолько здорово, что чувствуешь, будто это уже и не совсем ты делаешь. Вернее, не только ты, а нечто необъяснимое, высшее, через тебя. Если я правильно понял то, что ты объясняла про моменты своего погружения в творчество.

– Ты очень правильно все понял, – сосредоточенно-серьезно произнесла Глафира и переспросила: – Так как ты все-таки придумал стать летчиком, Трофим?

– Как ни удивительно, но в чем-то это похоже на твою историю: просто четко знал, что хочу и стану летчиком и непременно военным, – улыбнулся он ей, сверкнув своей эротичной ямочкой на правой щеке. – Кстати, назвали меня так же, как и тебя, в честь прадеда.


Трофим Фадеевич Разведов начал свою летную деятельность семнадцатилетним юнцом в двадцатых годах прошлого столетия с легендарного «кукурузника», «швейной машинки», как его называли за тарахтящий мотор, и в числе первых освоил новую технику – истребители. Война для Трофима Фадеевича началась в тридцать восьмом году с секретной командировки в помощь дружескому народу Испании, который воевал с диктатурой Франко.

К сорок первому году тридцатишестилетний Трофим Разведов уже был выдающимся летчиком, асом, награжденным несколькими правительственными наградами. Вместе со своими боевыми товарищами он одним из первых вступил в бой с немцами утром двадцать второго июня.

Прошел всю войну, трижды горел в самолете, десять раз прыгал с парашютом из подбитых машин. Однажды таким вот образом оказался на территории противника и полгода провел в партизанском отряде, долетел со своей эскадрильей до Берлина, в битве за который принимал участие.

Продолжил службу по окончании войны, дослужившись до чина генерал-лейтенанта, долгие годы преподавал в академии и в великолепном здравии дожил до ста семи лет.

Как ни странно, но его сыновья, дед Трофима Матвей и его младший брат Антон, не пошли по стопам героического отца, хоть и гордились им необычайно, уважали его и очень любили, а вот не было у них отцовского таланта.

Разведовы были коренными ленинградцами. Однажды Трофим Фадеевич получил отпуск с фронта, чтобы повидаться с семьей. Прилетел в Ленинград зимой сорок второго года и нашел своих родных умирающими от голода и холода. Жена и старший сын совсем немного еще могли двигаться и находились в сознании, а вот младший сынишка лежал в забытьи.

Трофим Фадеевич всеми правдами и неправдами, где откровенным наездом и руганью, где уговорами и взятками из армейского пайка, но смог вывезти семью в Москву на транспортном самолете. В Москве, в большой квартире на Сретенке, жила его родная тетка по матери Таисия, потерявшая мужа и сына еще в финскую войну. Она-то и приютила семью любимого племянника, обретя в них новый смысл своей жизни, окружила их заботой и выходила всех троих, хотя врачи на вопрос Трофима, выживут ли, с горечью отводили глаза.

Конечно, парни на всю жизнь остались с памятью о блокадном смертельном голоде и, разумеется, с тяжелыми последствиями для здоровья и психики. Может, поэтому старший сын Трофима Фадеевича пошел учиться на пищевого технолога по мучным изделиям, чтобы всегда находиться рядом с живительным, для него в прямом смысле, хлебом и в сорок два года возглавил один из крупных московских хлебокомбинатов, где и проработал до семидесяти лет.

Младший стал довольно успешным и известным журналистом. Но и их дети, внуки великого комэска Разведова, не вдохновились подвигом деда и выбрали вполне мирные профессии, далекие от авиации.

Например, отец Трофима, получив специальность инженера, долго работал на заводе, пару лет служил в конструкторском бюро, но понял, что проектирование не его призвание, а ему ближе прикладная наука, перевелся инженером-конструктором в экспериментальный цех-лабораторию при научном институте. Через несколько лет он возглавил лабораторию, работал и на космос, и на военку.

Так и получилось. Кто-то женился-разъезжался, приходили новые люди, дети обзаводились своими семьями и отдельным жильем, и в том самом старом доме на Сретенке в большой квартире остались жить патриарх рода Трофим Фадеевич, его старший сын Матвей Трофимович с женой Валентиной и их средний сын Роман Матвеевич с женой Марией и сыном Трофимом.

Трофим-младший рос, окруженный героикой знаменитого прадеда, его рассказами про службу, про войну, про подвиги товарищей. На книжных полках, в рядах военной литературы, мемуаров известных полководцев, любимых писателей, прошедших войну, стояли и изданные мемуары прадеда, и посвященные ему книги, поблескивали кубки. На стенах висели грамоты, а в специальной стеклянной витрине красовался дедовский парадный мундир, увешанный орденами и медалями. Сказочная красота для пытливого ума мальчишки.

– У меня довольно скучная биография, – посмеивался Разведов. – Совсем не яркая и насыщенная, как твоя. Хорошо учился в школе, занимался спортом, ходил в аэроклуб, что называется, с детства заточен на поступление в летную академию. Поступил, перешел на казарменную жизнь в семнадцать лет, отучился, и понеслась служба по разным регионам и гарнизонам страны.

– То есть прямо по Шекспиру: «полный самых законченных достоинств» молодой человек, – улыбнулась Глафира, слушая его с большим интересом. – Не пил алкогольных напитков разной степени крепости, не курил, девушек не соблазнял, не хулиганил, режим не нарушал?

– Да ладно, – рассмеялся Разведов, – не до такой же степени. Курсантская жизнь – она, конечно, не сахар. И внутриказарменная дисциплина есть, и элементы дедовщины, и все такое прочее. Но мы же летчики, елки зеленые, а это вам не кот чихнул. Лазили по карнизам, заборам и деревьям, сбегая в самоволку, и девушек обхаживали с повышенным рвением, и курили, и пили, порой напивались вдрызг. И в истории разные влипали, и на «губе» сидели. Это нормально. Но все эти «залеты» были не системой, а частными проявлениями обычного ухарства, постижением жизни. А в общем, ничего выдающегося: учился, закончил, начал служить.

– А жена-дети? – продолжала расспрашивать Глафира. – Если я правильно понимаю, ты поздно женился, что не характерно для военных.

– Не характерно, – подтвердил Трофим. – Наш брат служивый старается жениться до окончания учебы, подстраховаться, так сказать. Службы бывают разные, но в основном молодых летех засылают в такую… в общем, далеко и надолго, где, как правило, свободные женщины не шастают, а те, которые шастают, в жены не очень-то подходят по разным веским причинам. Но у меня вот так сложилось. Ни в одну из бывших одноклассниц влюблен не был, во время учебы встречался с девушками только для секса, да и вначале двухтысячных мало кто из барышень считал выгодной партией молодого военного – ни денег, ни жилья, ни жизни нормальной и непонятные, мало радующие перспективы. А с Ольгой мы познакомились, когда я в отпуск домой в Москву приехал.


Оленька Окунева была институтской подругой его двоюродной сестры Лильки, которая была младше Трофима на восемь лет. Девчонки только-только год как закончили биофак и работали в лаборатории научно-исследовательского института. Получали копейки, но не сильно-то парились по этому поводу – оптимистки обе непроходимые, на том и сдружились.

Лилька-то ладно, она девочка домашняя мамина-папина дочка, которые, к слову сказать, неплохо зарабатывали, а вот Ольга – сирота. Родителей потеряла в двенадцать лет, хорошо хоть родственники сохранили и сберегли для девочки квартиру и кое-какие финансовые накопления, оставшиеся от отца с мамой. Но в свою семью никто девочку взять не пожелал, и осталась она до окончания школы в интернате.

Но поразительная девчонка – на жизнь никогда не жаловалась, на судьбу не сетовала, хохотушка, заводная, веселая, с искрометным таким юмором. Они и познакомились смешно: Лилька, узнав, что братишка в Москве, вызвонила его с требованием немедленно встретиться и напиться-нагуляться по клубешникам.

Трофим, в общем-то, всегда был за движуху и любой продуктивный хипеж, согласился сразу, заехал в магазин, купил всего повкусней и подороже. Лилька намекнула на присутствие на их встрече с любимым братом подружек, что очень даже вдохновляло бравого летчика тридцати лет, вот он и старался понравиться девчонкам и произвести впечатление.

Приехал по адресу, который назвала сестрица, а к домофону никто не подходит и дверь открывать гостю долгожданному не торопится. Попробовал еще несколько раз набирать – ни ответа, ни привета. Достал телефон, собираясь звонить сестрице, но тут замок домофона запиликал, дверь открылась, и поспешно выскочила какая-то девчонка, но, споткнувшись о высокий порожек, полетела прямо на него. Девушку Трофим поймал, но та врезалась в него с такой силой, что они оба рухнули на землю, при этом благодаря своей реакции Разведов сумел сохранить все гостинцы целыми.

Девчонка захохотала, обдав его легким винным амбре, и сказала:

– Я за вами… Домофон… – И опять засмеялась.

– Вы домофон? – переспросил Разведов, начиная похохатывать в ответ.

– Нет, в том смысле, что в квартире слышно, как он пиликает, но не открывается, – объяснила девчонка.

И тут уж они расхохотались оба.

И вот как начали хохотать, лежа у подъезда на земле, так и просмеялись весь этот вечер и следующий день, когда встретились. И все время на свидании умудрялись попадать в комичные ситуации разной степени тяжести, в основном по вине слишком энергичной девушки.

Так, смеясь, и оказались в постели. И поженились к концу отпуска Трофима. А что тянуть – хорошая же девчонка.

И увез Разведов хорошую веселую девчонку Оленьку по месту своей службы в далекий гарнизон.

Очень быстро они оба поняли, что между ними нет любви. Той самой, настоящей, истинной, когда две половинки и все такое. Есть большая симпатия, есть легкая форма увлеченности, а любви нет. Ну, так бывает в семьях, и достаточно часто. Но что удивительно – им было хорошо вместе. Их характеры и сложившиеся взаимоотношения в гораздо большей степени располагали к крепкой, настоящей, глубокой дружбе, чем к истинной любви. Хотя физически они очень неплохо подходили друг другу и имели замечательный, здоровый, радовавший обоих секс.


– Мы с Ольгой ни разу не поругались за всю нашу совместную жизнь, – разоткровенничался Разведов. – Нет, на самом деле: ни разу. Ольга – она удивительная. Ты же знаешь, что у нее все в позитиве, все со смешком, улыбкой и в радость, нет в ней вот этой – как бы сформулировать? – тяжести бытия, что ли. Каких-то иллюзий, фантазий, которым непременно обязан соответствовать мужчина, а если не соответствует, то все – козел, загубил лучшие годы и жизнь в целом, список претензий прилагается. Да и по поводу жизни она никогда не витала в облаках, мол, жизнь не удалась, потому что чего-то в ней нет или что-то сложилось фигово, а не так, как представлялось, не заморачивалась такой ерундой. Она умница, хохотушка, оптимистка необычайная, ее любимая присказка: «Да ладно, все живы, все здоровы, голова, руки-ноги на месте, значит, все хорошо. А проблему решим как-нибудь, могло быть гораздо хуже».

– О да, – согласилась Глафира. – Это ее уникальное: «Могло быть и хуже!» Девиз оптимистов.

– Вот-вот, – улыбнулся Трофим, – стакан всегда наполовину полон, причем на бо́льшую. Благодаря легкости ее характера, как бы трудно мы ни жили, никогда не возникало такого гнетущего ощущения тухлого, полуголодного, тяжелого быта, что ли. Денег не хватает – посмеемся над этим, займем-перезаймем у друзей, протянем до зарплаты. Справлялись и все со смешком да шутками. Повезло мне с ней, что и говорить. К тому же Ольга – великолепная хозяйка.

– О-о-о, – кивнула, соглашаясь, Глафира, – это точно. Мне всегда казалось, что я вроде неплохо умею готовить, очень далеко от уровня «шпроты хозяйке особенно удались», но, познакомившись с Ольгой, поняла, что против ее талантов у меня как раз-таки те самые шпроты. Даже Кира Пална признала, что по сравнению с Олей я – начинающий дилетант.

– Да, такая вот она талантливая молодчина, – с гордостью похвалил Разведов бывшую жену. – Наверное, как-то все иначе, труднее бы сложилось между нами, если бы мы больше времени проводили вдвоем. Люди устают друг от друга, а когда не любят, устают очень быстро и как-то сразу становится тяжко до неприязни. Но я почти не бывал дома. Такая служба. Родился Макар, замечательный парень, столько радости и веселых моментов нам доставлял. Я начал неплохо зарабатывать, и быт как-то сразу заметно улучшился, мы могли и няню нанять в помощь Ольге, когда Агата родилась, да и переехали к тому времени на новое место службы поближе к Москве.

– А потом она встретила Андрея…

– Да, встретила.


Уж в который раз Трофим, не сумев вырваться вместе с семьей на отдых из-за службы и важного проекта, отправил Ольгу одну с детьми в Сочи, зато в дорогой семейный пансионат. Место шикарное, все продумано и прекрасно устроено, и парк великолепный на территории, и свой пляж – красота, одним словом.

С курорта Ольга вернулась совсем другой, изменившейся – загоревшая, помолодевшая-похорошевшая, глаза горят, вся словно летает – вдохновленная, восторженная, романтичная. Вдруг, словно выключаясь из реальности, задумается о чем-то и улыбается такой необыкновенной, нежной улыбкой. Трофим сразу смекнул, в чем дело, но форсировать выяснения не стал – дети орут от радости, носятся как угорелые по квартире, виснут на нем, рассказывают взахлеб, перебивая друг друга, как было здорово на море и чем они там занимались, пару раз мимоходом упомянув мальчика Савву и его папу.

Ну а когда перевозбужденных малышей все же удалось уложить спать, когда убрали все подарки и сувениры, Ольга по-быстрому накрыла легкий праздничный стол. Сели в кухне вдвоем за бутылочкой сухого красного – отметить приезд, Трофим наполнил бокалы, подняли, чокнулись, выпили за возвращение. Вот тогда он и спросил:

– Ну давай, жена, рассказывай, как тебе отдыхалось. Вижу, что ты сама не своя, изменилась разительно: похорошела, прямо расцвела, светишься вся от счастья. Что, курортный роман случился?

– Нет, Троша, не роман, – решительно возразила Ольга и призналась: – Я влюбилась. – И посмотрела на мужа, восторженно протянув: – Я так влюбила-а-ась, Трофимушка.

И начала рассказывать, головой отдавшись полностью счастливым, светлым воспоминаниям, как познакомилась с мужчиной-сибиряком, который отдыхал в Сочи с сыном Саввой старше Макара на год. Как Андрей, так звали того мужчину, рассказал о своей жизни, о том, что несколько лет уж в разводе, а сын в основном живет с ним.

Говорила, говорила, ничего не скрывая – о том, как они с этим мужчиной, оба, сразу, с первой же встречи поняли, что полюбили друг друга, что они только друг друга и ждали всю свою жизнь.

– Я никого никогда так не любила и даже не представляла, что можно такое чувствовать, – признавалась Ольга.

– Очень «приятно» мужу услышать, что жена его никогда не любила, – холодно заметил Разведов.

– Ну, Трофи-и-им, – потянувшись через стол, она взяла в руки его сцепленные замком ладони, – ну, прости меня. Ты ведь меня поймешь? Ты же единственный у меня самый родной, самый близкий человек. Мой лучший друг.

– Оль… – Разведов высвободил ладони из ее рук, холодно объясняя очевидные вещи: – Я твой муж, а не подружка. Это не самая приятная новость для мужа, что его жена влюбилась в другого мужика и у нее роман. И как-то не очень хочется с тобой это обсуждать и радоваться за тебя. – И завелся: – Мы муж и жена, мы спим вместе, сексом занимаемся, у нас дети. И это большое унижение для мужчины – узнать, что его жена спит с другим мужиком.

– Мы с ним не спали, Трофим, – «успокоила» его Ольга и тут же все испортила признанием: – Но я очень хотела. Честно, очень. Меня непреодолимо тянуло к нему. Но я все время помнила о тебе. И знала, что так нельзя, так неправильно.

– Спасибо, что хоть думала, – саркастически усмехнулся Разведов, допил одним махом вино и спросил: – И что теперь? Ты хочешь развестись? А дети как же? Заберешь их с собой в новую жизнь, к новому мужу?

– Да, Трофим, – повинилась Ольга. – Именно так.

Он долго молча смотрел на нее, ворочая в голове какие-то мысли. Ольга его не торопила, глаз не отводила, выдерживая его взгляд.

– Иди спать, Оля, – произнес Трофим устало и потер ладонью лицо. – Я лягу в гостиной на диване. Не хочу я больше ничего обсуждать.


– Но ты ее все-таки отпустил, – досказала за него Глафира, когда Разведов, задумавшись, замолчал.

– Ну а что было делать? – пожал он плечами. – Упираться, что ли? Не давать развод? Глупо. Грозиться детей отобрать? Это вообще идиотизм полный, мракобесие какое-то. Во-первых, Ольга – прекрасная мать, а как я справлюсь с детьми? Меня дома почти не бывает. Нанимать няню, то есть чужую тетю вместо матери родной? Или выписывать мою маму, чтобы занималась внуками? Чушь полная. Кому от этого лучше будет? Уж точно не детям. А во-вторых, все было очевидно: она на самом деле полюбила Андрея и уже была всей душой с ним. Не со мной. Конечно, мне было очень больно, что ж скрывать, да и расставаться с детьми было ужасно трудно. Самое больное. Но Ольга права: мы родные друг другу люди и друзья, как ни крути. И как ни коробило меня чисто по-мужски, но наступил такой момент, когда я отпустил ее душой, совсем отпустил и порадовался тому, что она счастлива.

Он остановился, и Глаша следом за ним. Стояли у парапета, молчали. Трофим задумчиво смотрел вдаль на реку.

– Жизнь очень странная штука, Глаша. Настолько странная и такие чудеса вытворяет, что никакого человеческого воображения не хватит, чтоб хоть чуть-чуть приблизиться к пониманию тех самых неисповедимых путей господних. Ну, идем, что ли, на выход?

– Идем, – согласилась Глафира, развернулась и, взяв его под руку, спросила: – А как вы с Андреем разобрались?

– Без мордобития, – усмехнулся Разведов.


Все бы ничего – больно, понятное дело, и тяжко невероятно ломать семью, привычный быт, да и расставаться с родным человеком, но эти проблемы преодолимы, а вот дети… Детей своих Трофим бесконечно любил. Баловал, иногда потакал капризам, особенно младшенькой Агаты, отдавал им каждую свободную минуту, занимался с ними всерьез, а не «на отвяжись», как большинство современных папаш, изучал литературу и даже консультировался у специалистов по детской психологии и воспитанию.

А тут взять и оторвать от себя, отдать в чужую семью, другому мужчине – как сердца кусок вырвать. Ну а что делать? Вот что делать-то?

Разведов знал. Первым делом уточнил у Ольги все данные ее новоявленного избранника и попросил «службистов» выяснить все что можно про этого мужика. Те поворчали, что не положено, но организовали проверку, проведя возлюбленного Ольги под грифом «вторичного родственника». Разведов от души поржал, прочитав на папке с информацией, полученной от СБ, эту классификацию объекта изучения.

Прикольно, обхохочешься – вторичный родственник!

А когда прочитал все, что собрали безопасники, матюкнулся, перечитал еще раз и рассмеялся.

Они созвонились с Пересветовым и договорились о встрече в Москве на нейтральной территории. А что у мужчин считается нейтральной территорией? Правильно – ресторан. Поначалу, понятное дело, присматривались друг к другу, осторожничали в разговоре – все, как говорится, на мягких лапах, но, употребив пару рюмок водки, расслабились и заговорили уж всерьез и по делу.

Андрей Артемович Пересветов Трофиму определенно понравился. И даже то, что тот старше его на восемь лет, а Ольги, соответственно на пятнадцать, его не напрягло, а наоборот, как-то успокоило. И то, что мужик не пытается представить себя в лучшем свете, а спокойно рассказывает про дела и свой бизнес.

Просидели в ресторане три часа и продолжили общение у Разведова на Сретенке. Отец в то время находился в отъезде, и мужскому серьезному разговору никто и ничто не могло помешать.

Взял Трофим с Пересветова несколько железных обещаний и… – ну как сказать? – благословил их с Ольгой, что ли? Наверное, так. Ведь права жена, теперь уже бывшая, – и на самом деле нет у нее из родни никого, кроме Трофима, заменившего ей отца с мамой и старшего брата – никого, кроме него, кто бы отвечал за эту женщину и детей и мог за них заступиться.

Труднее всего было организовать переезд Ольги, чтобы минимизировать по возможности стресс для детей от расставания родителей и обрушившейся на них новой жизни.

Но когда взрослые, разумные и любящие люди договариваются, стараются и берутся за такие проблемы, как правило, все получается наилучшим образом.

У них тоже получилось. Два раза Трофим приезжал к Ольге с ее новым мужем, чтобы побыть с детьми, и дважды за этот год, в каникулы Макара, дети летали к отцу и проводили время с ним и его мамой.

И вот наступил третий раз.

Как-то справились, разрулили проблему, устроили жизнь в новых реалиях.


– Как говорит наш командир, – завершил свой рассказ Трофим, усмехнувшись, – главная причина разводов – это свадьбы. Я искренне рад за Ольгу, она нашла свое счастье. Но очень скучаю по детям.

– Ты какой-то очень хороший человек, Трофим Разведов, – со всей серьезностью вынесла вердикт Глафира.

Он скептически хохотнул.

– Как там у Евтушенко? – спросил, вспоминая строчки поэта: – Если я правильно помню: «Был бы я моей женой, не развелся бы со мной».

– Где-то так, – кивнула Глафира, выруливая со стоянки.

– Да ладно. Ты меня плохого не видела. А я бываю. Иногда очень даже.

– Это хорошо, что бываешь, – похвалила Глафира, посмотрела на него и сказала: – И хоть я очень рада за Андрея, и Ольга – она наша, родная, но мне жаль, что для тебя эта история была такой болезненной и тебе в ней досталось много потерь.

– Да ладно, Глаш, никакой трагедии. Мы достаточно спокойно расстались. Наверное, потому что я чувствовал, что она есть и навсегда останется в моей жизни, она родной и близкий мне человек, мать моих детей. Да и Ольга понимала и чувствовала то же самое. Так что обошлось без страстей. А без страстей, как известно, нет и печалей, нуждающихся в утешении. – Он задумался о чем-то всерьез и удивил Глафиру неожиданным высказыванием: – Еще неизвестно, кому больше повезло.

– Ты о чем? – не поняла она.

– Да так, – неопределенно отмахнулся Разведов.

Какое-то время ехали молча, каждый прокручивал в памяти этот непростой разговор, обдумывая слова другого.

И внезапно Трофим спросил:

– Как это у тебя происходит?

– Что? – не поняла Глаша.

– Как у тебя получается предсказывать? Может, это ясновидение?

– Вот уж точно не ясновидение, – усмехнулась Глаша и попыталась объяснить: – Скорее, ясночувствование, или яснознание. Я не оракул и, прости господи, не экстрасенс какой. Будущее не угадываю и не предсказываю. Это сложно, но я чувствую, эм-м-м… – протянула она, подбирая определение, – не знаю, как объяснить. Возникает такое особое ощущение, непонятная внутренняя уверенность, иногда сродни предчувствию, что произойдет некое событие или то, что мне надо поступить именно так, а не иначе. Не знаю, как словами передать это состояние. Просто в определенный момент я понимаю, что вот так надо делать, и все получится, и будет хорошо, а вот так не надо.

– А с людьми как?

– С людьми немного иначе. Я чувствую людей. Это очень здорово помогает общаться и еще больше помогает в режиссуре.

– То есть все равно это некое видение, ну или сверхчувствование? – допытывался Разведов.

– Ну ладно, пусть будет так, – обдумав его трактовку, согласилась Глаша. Вздохнула, помолчала и решила-таки попытаться объяснить: – Был такой случай. Стою я в пробке, в Москве, и вдруг мне нестерпимо захотелось поговорить с Андреем, аж до слез, услышать его родной голос, чтобы он меня подбодрил. Набираю. Слышно фигово, он за рулем, у него открыто боковое стекло в машине и свистит-гудит. Я его прошу: остановить, поговорим спокойно. Братья уже привыкли, что со мной не надо задавать вопросы из серии зачем, почему, для чего. Он съехал на обочину, остановился, и мы поболтали минут десять. Я – о своих делах-заботах, он – о своих, об Игоре и его семье. И поехали дальше каждый по своим делам. А через три километра Андрей видит впереди аварию, вот только что случилась: пять автомобилей жестко так столкнулись, ошметки-бензин-стекла, детали по дороге на полсотни метров разбросало, кровь на асфальте. А трасса была не сильно-то и загружена, и если бы он не остановился, чтобы поговорить со мной, то стопудово стал бы одним из участников этой жести. Вот что это было? Я не знаю, не объясню и анализировать не собираюсь. Я ведь не видела никаких картин этой аварии, не связала свое желание поговорить с ним с возможной бедой.

– И вот так всегда? Почувствовала некий мощный внутренний порыв, импульс и поняла, что надо действовать?

– Нет, не всегда именно так. По-разному. Иногда сильное чувство, иногда вот такое, как желание позвонить. Иногда я четко знаю про человека или ситуацию… – И недовольно попросила: – Не расспрашивай меня об этом, ладно? Я не смогу объяснить. Да и не хочу объяснять. Лучше не тревожить. Могу лишь примеры привести.

– Давай примеры, – охотно согласился Разведов. – Очень интересно.

– Ну вот про Наташу, например, бывшую жену Андрея. Он долго не женился из-за нас. Тянул бизнес и нас всех один, работал очень много и тяжело. А десять лет назад встретил Наталью и привел ее к нам знакомиться. Я из Москвы специально прилетела ради такого дела – смотрины же. Накрыли торжественный стол, обедаем, общаемся. А я смотрю на женщину и понимаю: не-а, вот не наша она, но для чего-то всем нам нужна. А для чего – пойди пойми. Наташа хорошая женщина, интересная, яркая личность, умная, красивая, а вот не наша, и все тут. Веста тоже с шероховатостями: нет у меня уверенности, что они с Игорем навсегда, и не чувствую ее совсем уж нашей, хоть и живут уже долго вместе, и дети замечательные, а вот… И ровно наоборот с Ольгой твоей: увидела ее – и сразу в душе так потеплело, отпустило беспокойство за брата и так хорошо стало, словно солнышко заглянуло. Ну думаю, слава богу, нашлась душа родная, наконец почти все наши и в сборе.

– Почему почти? – быстро переспросил Разведов.

– Не знаю, – пожала плечами Глаша. – Так чувствовала в тот момент. – И переключилась на другую тему: – И вышло так, что Наташа была нам всем нужна для того, чтобы родился Саввушка. Вот он наш точно. И твои детки тоже наши. И никуда от этого не денешься. Тебе, наверное, Андрей рассказывал про бывшую жену. Она врач, хороший медик и специалист. Через год после рождения Саввы Наташе предложили поехать в Москву, в академию на учебу для повышения квалификации и освоение новой специализации. На год. Она уехала учиться, а когда вернулась, Андрей с ней развелся. Савву они не делили, мальчик жил то с Наташей и ее мамой, то с Андреем. С ним чаще и дольше, просто потому что большой дом, участок, природа и Кира Пална, а Наташа и мама ее обе работающие женщины. И так постепенно получилось, что Саввушка с нами привык больше. Восемь месяцев назад Наташа уехала в Германию на стажировку, на полтора года. Это очень крутая возможность, мало кому так везет из врачей. Разумеется, она воспользовалась шансом. Пережила там эту коронавирусную фигню, работала наравне с коллегами, не заболела, продолжит и дальше стажироваться. И вот думаю я, что там она и замуж выйдет себе благополучно. Вот и хорошо, Савва с нами останется.

– А говоришь – не предвидишь, – уколол, посмеиваясь, Трофим.

– Ну, вот как-то так. – И попросила: – Ты меня об этом больше не расспрашивай. Я понимаю, что невероятно любопытно, мне самой любопытно, но лучше не надо.

– Понял, не буду, – пообещал Трофим.

– А я вот хотела тебя спросить, – сменила тему Глафира. – Я так понимаю, что твои родители не живут вместе, а Роман Матвеевич у вас завидный холостяк.

– Нет, не живут, – подтвердил Разведов. – Они развелись, когда я поступил в академию. Причин не знаю, это только их дела, мне они не объясняли, как я ни расспрашивал. Но ни разу ни мама, ни отец не пожаловались мне и не сказали ни одного плохого слова друг про друга, даже намеков никаких неприятных не делали. Мама вернулась на родину, она у меня из Петергофа, там у нее родительский дом есть с большим участком на берегу залива. Красота нереальная. Я вообще люблю очень Петергоф и Питер. Наверное, «корни чешутся», как говорит отец. Они не виделись и не встречались лет восемь, но регулярно переписывались, посылали друг другу настоящие бумажные письма, чаще открытки, поздравляли друг друга с важными датами. Через два года, после развода отец встретил хорошую женщину, и та переехала к нему. Они не расписывались, жили гражданским браком. Валерия Игоревна – она такая дама… Интеллигентна, образованна, эрудированна, такая… Дама, одним словом. А вот был ли какой-нибудь мужчина у мамы – не знаю. По крайней мере, когда я к ней приезжал, она была одинока. Как-то ей понадобилась помощь чисто техническая, что-то там с домом, и отец вызвался помочь, после чего они стали ездить друг к другу в гости, редко, но достаточно регулярно, по нескольку раз в год. И однажды Валерия Игоревна застукала их в постели, устроила совершенно неинтеллигентный скандал и ушла от отца. Родители так и не съехались до сих пор, но отношения поддерживают. Такой роман на расстоянии.

– Здорово! – восхитилась Глаша, мгновенно представив себе «застуканную» парочку бывших супругов. – Я люблю такие истории. Где все без слащавости, очень тонко, чуть романтично и такими штрихами: пока все непонятно, но героев тянет друг к другу неодолимо, но нет, нет, не получается, нельзя, и что-то препятствует их соединению. И немного страсти, немного прозрачной холодной Балтики, притушенной сумерками, и запах моря и шикарных роз «Остин» в старинной вазе синего стекла, срезанных с мокрого куста в саду, и такая поздняя зрелая романтика, и женщина смотрит на себя в зеркало, загадочно улыбаясь, а мужчина где-то далеко от нее стоит у окна и вспоминает, как это у них было…

– Обалдеть, – посмотрел на нее со смесью удивления и восхищения Разведов. – Простая ситуация, скупой факт: женщина застукала мужа с бывшей женой в постели, и ты вот так, – он щелкнул пальцами, – на раз, считай из ничего, мгновенно придумала сюжет, людей с их жизнями и характерами, нарисовала картину, наполнила ее деталями, красками и даже запахами и полутонами. Я офигеваю, Глаш. Ты очень крутая.

– Спасибо, – благодарно улыбнулась она.

– Знаешь, я тоже хочу рассказать тебе одну невероятную и где-то романтичную историю.

– Рассказывай, – заинтересовалась Глафира.

– Вот приедем домой, там и расскажу. О ней нельзя говорить второпях или между делом. Она мне очень дорога и требует отдельного разговора.

– Ты знаешь, – неожиданно рассмеялась Глафира, – что-то мне подсказывает, что нам с тобой не удастся ни о чем толком поговорить дома.

Кто бы сомневался!

Стоило машине въехать на площадку перед гаражом, как к Глаше с Трофимом устремились несколько человек, возглавляемые решительно настроенной соседкой, известной поселковой скандалисткой. Это была молодая, энергичная мамаша – типичная представительница движения «я мать!» и со стандартным «тюнингом» – грудь, попа, губы, ресницы, ногти, щеки, локоны, каблуки в одном флаконе.

Выяснилось, что Савва с Макаром подрались с соседскими мальчишками, в числе которых был и сын этой воинственно настроенной мамаши. Избытком воспитания та была явно не обременена и отчитывала Глашу с Трофимом громко, с завидным энтузиазмом, обещая всяческие общественные и материальные кары, угрожая общением с представителями органов опеки, которые заберут детей из семьи, раз родители не умеют их воспитывать и «держать в узде».

И было со всей очевидностью понятно, что дамочка получает просто-таки душевное удовольствие, выливая на них громким истеричным голосом свои умственные испражнения, пересыпая льющийся поток легким матерком в манере, характерной для продавщиц вьетнамских бутиков парижской моды, которые удачно вышли замуж за богатого дядечку.

– Не надо драматизировать, – попыталась остановить ее Глафира.

Чем, как и следовало ожидать, только поддала огоньку искрометной речи. У мамаши прямо-таки открылось второе дыхание. Дергая за руку сынка лет восьми, мрачноватого мальчика малоприятной, почти болезненной упитанности, она тыкала пальцем сыну в лицо, предъявляя его малоубедительную розовую царапинку на подбородке в качестве доказательства.

Разведову надоело. Он шагнул к буйствующей девице, ухватил ее за локоть и негромко, спокойно и властно приказал:

– Ти-хо.

И наступила блаженная, почти звенящая тишина. Только птички громко чирикали, перекликаясь. Не отпуская локтя дамочки, с легким испугом смотревшей на непонятного мужика, Разведов повернулся к Савве с Макаром и распорядился: – А теперь вы объясните мне свою версию того, что произошло.

Пацаны принялись эмоционально, взахлеб, размахивая руками и перебивая друг друга, рассказывать о происшествии. Они гоняли на самокатах на дороге перед домом, ждали Глафиру с Трофимом, за ними из окна поглядывала Кира Пална. Мальчики у них разумные, знают, что на дороге надо быть особенно внимательными, но поскольку их дом стоит в самом конце поселка, практически в тупике на отшибе, то детей спокойно отпускали рассекать на самокатах.

Вдруг ребята услышали доносившиеся со стороны рощи громкие крики мальчишек и, не удержавшись, помчались туда. Видят: трое пацанов примерно их возраста стоят на краю небольшого оврага и увлеченно-азартно кидают во что-то камнями. Причем швыряют такие приличные каменюки.

Макар с Саввой подъехали поближе, интересно же, что происходит, и увидели, что пацаны, оказывается, выбрали своей мишенью щенка. Тот пищит, пытается уворачиваться, уползти, плачет, весь в крови, а спастись не может.

И Савка с Макаром, не задумываясь, бросились на мальчишек, спасая щенка. Ну и началась свара – получилось двое на двое, потому что толстый сразу же отбежал в сторону.

– Ну и кто победил? – строгим тоном спросил Разведов, обведя мальчишек суровым взглядом.

– По очкам так наши, – хохотнул Роман Матвеевич. – Хулиганы позорно покинули поле боя, но получили сполна. Носы разбиты, бровь у Савки рассечена, царапины, синяки. И вот дамочка объявилась.

– Щенок где? – строгим командирским тоном спросил Разведов.

– Кира Пална пытается помочь, но животное очень сильно пострадало, нужен ветеринар.

– Значит, так, дамочка, – встряхнув женщину за локоть, вынес приговор Разведов. – Если животное умрет, против вас возбудят уголовное дело. – Та дернулась, предприняла попытку вырваться и что-то возразить, но Трофим жестко сказал: – Это я вам обещаю. А еще органы упомянутой вами опеки придут разобраться в том, как вы, – Разведов голосом подчеркнуто выделил это самое «вы», – воспитываете своего сына и что они думают по этому поводу. И заметьте, это я еще не упомянул о том, что у моих детей могут быть серьезные травмы и увечья, тогда вам и родителям двух других соучастников преступления вообще лучше эмигрировать из поселка. – И отпустив ее локоть, слегка подтолкнул дамочку в сторону ворот. – Все, свободны.

И… Да ладно! Так что – бывает?

Вот не поверит никто, если рассказать, но грудасто-губастая «я мать!», не сказав в ответ ни слова, торопливо покинула поле боя, таща за руку пухлого отпрыска, цокая каблуками и вихляя накачанными ягодицами в цветастых лосинах. Она даже не пообещала напоследок никакой сатисфакции.

Чудеса-а-а. Таких заткнуть – это большая наука требуется. Никакие угрозы и обещания ответных действий этих мамаш не пронимают – их суть нахрап, наезд и «я права». Только сила и власть.

– Папа! – подскочил Макар и, ухватив за руку отца, заглянул снизу вверх просящими глазами: – Давай мы щенка нам оставим. Он хороший, ему очень-очень больно.

– Давайте сначала поможем животному, а потом решим, что с ним делать, – сказал Разведов.

Глафира смотрела на него, мысленно аплодируя, поражаясь и восхищаясь: этот мужчина всегда спокоен, уравновешен, несуетлив, очень ироничен, и улыбка редко сходит с его лица, освещая все вокруг. Да и это действительно так, он такой, но…

Но она никому бы не советовала, как говорится, путать теплое с мягким. Воля и самообладание у этого человека железные. Чувствуются мощная внутренняя сила, способность руководить людьми, привлекать их внимание, подчинять своей воле при необходимости, принимать решения и… и жестко спрашивать исполнения. «Класс!» – не могла не восхититься Глафира.

Щенка повезли в ближайшую ветеринарную клинику. Было ему, маленькому, совсем плохо, он даже и скулить перестал, лишь попискивал от боли, когда его переносили в машину в большой коробке, застеленной внутри теплым старым одеялом. Крупный, тяжеленький, совершенно беспородный, пушистый, с большими ушами и глазами, переполненными мукой мученической. И надеждой.

Хоть уж и поздновато было, мужчины взяли с собой мальчишек – как их дома-то оставишь! Они же спасители и защитники.

Вернулись совсем уж к ночи. Савка с Макаром крепко спали, дружно посапывая в своих детских креслах на заднем сиденье. Пес после перенесенной операции остался на два дня в клинике. Трофим, посмеиваясь, сообщил вышедшей их встречать Глафире:

– Ну ты уже наверняка в курсе, что твой братец обзавелся песиком по имени Миша.

– Почему Миша? – улыбнулась Глаша.

– Потому что медвежонок, медведь. Ветеринар сказал, что непонятно какие породы намешаны у этого «неизвестного собачьего принца-инкогнито» и с каким «водолазом его бабушка согрешила», но совершенно определенно он будет крупной собакой. Песик может достигать не меньше пятидесяти сантиметров в холке, а скорее и больше, когда подрастет.

– Ты кажешься весьма довольным, – засмеялась Глафира.

– Ну-у-у, – протянул Разведов, – хорошая собака в хозяйстве еще никому не помешала. Но то, что твоему братцу достанется эдакий конь боевой, требующий серьезного воспитания и жесткой дрессуры, не скрою, меня определенно радует.

– Мелкая месть тебе не к лицу, Разведов.

– Господь с тобой, – округлил глаза Трофим, заверив: – Не ведаю греха сего. – И заговорщицки подмигнул ей. – Собачка в хозяйстве на самом деле не помешает. Большая собачка.

Глафира весело расхохоталась.

Ладно, день выдался длинный, суматошный, а Глафире так и не удалось толком подумать об убийстве Элеоноры Аркадьевны. А надо.

Завтра, решила она, переодевая вместе с Трофимом спящих мальчишек. Попрощалась и отправилась в свою спальню.


Завтракала Глафира вдвоем с Кирой Палной. Мужчины с детьми рано утром уехали в больницу к Андрею с Ольгой – рассказать о переменах в их жизни и новом члене семьи. И Глаша все улыбалась, представляя выражение лица братца, когда тому сообщат эту «радостную» новость, и ироничную улыбку Разведова.

Дело в том, что все родные, друзья и знакомые Андрея отлично знали о его нежелании заводить животных в доме именно потому, что это определенная ответственность. А собакой требуется серьезно заниматься, дрессировать. На многолетние просьбы Саввы завести собачку Андрей отвечал отказом, но про себя решил, что если когда-нибудь и сдастся на уговоры сына – ключевое слово «если!» – то это будет что-то мелкое, такой породы, которую обычно женщины носят на руке вместо сумочки.

Понятно, что братец наверняка крякнет, обалдев от такого «подарочка», но деваться некуда – мальчишек надо поощрить за смелый поступок, а избитого щенка не выбросишь – они растят хороших людей, а не поганцев каких. А после больницы Трофим с детьми наметил ехать в ветклинику проведать Мишу, которого даже сейчас в его неполных пять месяцев (как установил ветеринар) на одной руке уже точно не подержишь.

Глафира хмыкала и улыбалась всю дорогу от поселка до города, красочно представляя себе, что там у них в палате происходит и как мужики будут понимающе переглядываться. Трофим станет усиленно сдерживать улыбку, а Андрей тягостно вздохнет, признавая победу Разведова и обещая тому обязательно отыграться.

Такие вот мужские игры.

«Ладно, – въезжая в город, одернула она себя, – надо собраться, настроиться на рабочий лад. У нее постановка, прогон, до премьеры осталось двенадцать дней, а еще и убийство, о котором надо думать. Крепко думать, а она разомлела, поддавшись эмоциям».

В театре царила траурная атмосфера, сразу же напомнившая о произошедшей трагедии. Все были в напряжении, труппу лихорадило, но надо отдать должное: артисты как-то внутренне мобилизовались, собрались, не позволив состоянию давящего уныния повлиять на рабочий настрой.

Репетицию начали достаточно ровно, без особых нареканий со стороны Глаши, так, по мелочи, кое-какие уточнения, штрихи, напоминания, а в общем работали актеры добросовестно – все понимали, что стоит на кону. Быстро вошли в нужную атмосферу, энергетику спектакля, все старались.

А Глаша напрягалась. Что-то не давало ей покоя. Что?

Играют артисты очень хорошо, на самом деле стараются, полностью отдаются процессу, все молодцы. И настрой правильный, и все идет почти прекрасно. Не идеально, понятное дело, но очень хорошо.

Так, и что тогда? Что?

Не понимая, не чувствуя, что конкретно ее беспокоит и настораживает, Глафира подобралась, словно кошка перед атакой на заигравшегося воробья, села ровно, смотрела с повышенным вниманием на сцену, внутренне готовая к любым непонятным событиям. Но все шло себе штатно, в хорошем рабочем режиме.

Как раз подошли к одной из центральных сцен постановки – очень важный монолог героини, во время которого та много и динамично перемещается по сцене, активно жестикулируя. В один из моментов она подбегает к накрытому столу и, распаленная эмоционально, широким нервным жестом наливает в винный бокал приличную порцию коньяку, выпивает залпом и продолжает свой монолог.

В запале, забыв поставить пустой бокал на стол, героиня начала расхаживать по авансцене, размахивая им, вернулась к столу, снова нервным, дерганым движением налила коньяк в бокал, поднесла к губам, остановилась, произнесла слова, замолчала, задумываясь, понюхала содержимое бокала, поморщилась и резким движением выплеснула его на пол. Потом поставила бокал на стол и буквально побежала к главному герою, сидящему на стуле в углу сцены все время ее монолога.

«Ну, молодец, – мысленно комментировала Глаша про себя игру Гордеевой. – Давай. Вот правильно, здесь форсируй. Да, вот так. Здесь тише… тише, как мы делали. Да, вот так. Шире жест, шире…»

Сцену Гордеева прошла отлично! На пять.

И вдруг сбилась с шага, словно споткнулась, остановилась, растерянно потерла лоб пальцами.

«Ум-м-м… – мысленно простонала от бессильного разочарования Глафира. – Текст забыла. Ну блин! Ну какого хрена, а!» – мысленно возмутилась она такому отношению к работе.

А Наталья внезапно сорвалась с места и направилась обратно к столу, что уж совсем никуда не годилось – все насмарку! Ладно текст выскочил из памяти, бывает, но последовательность действий-то уж наработана до автоматизма! По сценарию она сейчас вообще уходит со сцены!

Глафира поднялась, собираясь остановить прогон, взяла микрофон и, уж набрав воздуха в легкие, чтобы отдать распоряжение, замерла, так и не произнеся ни слова, осознав в эту секунду, что происходящая на сцене непонятная фигня с артисткой и есть та самая беда, предчувствие которой не давало ей покоя.

Гордеева металась по сцене, словно не понимала, куда ей надо идти и что делать, активно жестикулировала, размахивая руками, говорила что-то невнятное, путаное, дыхание ее сбилось…

– Наташа! – Полонский, находившийся ближе всех к девушке, первым сообразил, что с партнершей происходит что-то неладное, и взял за руку, пытаясь остановить эти сумбурные метания.

Схватив литровую бутылку с водой, которая всегда стояла на режиссерском столе во время работы, Глафира сорвалась с места, стремительно помчавшись к сцене и громко выкрикивая распоряжения на ходу:

– Вера! Срочно вызывайте «Скорую», у нас тяжелое отравление! Лев Андреевич, усадите ее и держите крепче! – Влетев по боковым ступенькам на сцену к начавшей биться в судорогах Наталье, Глафира продолжала отдавать громкие, четкие указания: – Игорь Денисович! Сядьте за стол! Охраняйте бутылку и бокал, из которого пила Наталья! Это понятно?

– Понятно! – кивнул Антонов, сразу же сообразив, что Глафира имела в виду.

– Вы же мента в кино играли, вы в курсе! Берегите вещдоки! Сами не касайтесь и не позволяйте никому!

– Да понял я, понял! – проворчал тот в ответ, но приказание режиссера исполнил быстро.

Глаша тем временем добежала до Полонского, еле удерживавшего задыхавшуюся, бьющуюся в судорогах Наталью.

– Запрокиньте ей голову! – потребовала Глафира, скручивая крышку с бутылки. – Олег! Помогите! Надо держать ей голову!

Сомов, словно по команде «отомри», очнулся от растерянности и бросился на помощь. Вдвоем с Полонским им удалось приподнять и удерживать голову Натальи в одном положении, и Глафира, жестко ухватив девушку за подбородок, сумела приоткрыть большим пальцем ее рот и стала вливать воду.

– Глотай, глотай, Наташа! – кричала она. – Слышишь меня? Глотай! Вера! – позвала она, не прерывая процесса. – Найдите таз, емкость какую-нибудь, тащите сюда хоть ведро с пожарного щитка! И надо еще воды!

– Поняла! – прокричала верная Верочка, успевшая и «Скорую» вызвать, и оказаться на сцене практически след в след за Глафирой.

Глаше удалось, почти ничего не расплескав, влить в Гордееву около литра воды.

– Переверните ее! – распорядилась Глаша и показала, как надо перевернуть. – Вот так, головой вниз. Да, вот так. Надавите на живот, Лев Андреевич!

Ну а сама, встав на колени возле повисшей на руках мужчин продолжавшей дергаться в судорогах задыхающейся Натальи, не церемонясь, раскрыла той рот и засунула глубоко, до самой глотки два пальца.

– Давай, Наташа! Надо избавиться от отравы! – уговаривала она Гордееву.

У девушки начались рвотные спазмы, от чего ее тело задергалось и начало биться в еще больших судорогах.

– Давай! – уже не просила, а приказывала Глаша.

– Вот, принесла! – прокричала над ухом у Глафиры Верочка, торопливо пристроив под свесившейся головой Гордеевой большое алюминиевое ведро, видимо, у уборщиц заняла ради такого дела.

И в это момент Наталью начало рвать прямо-таки фонтаном.

– Вот и молодец, – похвалила ее Глафира и попросила свою помощницу: – Вера, надо еще воды, срочно! И что сказали в «Скорой»?

– Пять минут, – торопливо произнесла Вера и пояснила: – «Скорая» будет через пять минут, а вода вот, собрала у кого было с собой. – Она протянула три пол-литровые бутылки разной степени наполненности.

И мучительное действие продолжилось. Гордееву перевернули, Глаша снова влила воду ей в рот, и Наталья снова очистила рвотой желудок.

Не отрываясь от процесса, Глафира заметила, как по проходу между рядами бегут медики со своими медицинскими ящиками, а за ними еле поспевают Грановский, Зина Осиповна и еще какие-то люди.

– Сколько вы в нее влили? – спросил доктор, опустившийся на колени рядом с Глафирой.

– Литра два, – сообщила Глаша и, наклонив голову к нему поближе, сообщила свое подозрение так, чтобы слышал только он: – Скорее всего отравление атропином. Причем растительным. Ее намеренно отравили и рассчитывали, что насмерть. – И чтобы тот не стал задавать ненужных вопросов и прикидывать степень нормальности дамочки, произнесла еще тише: – У нас уже убили одну актрису, полиция ведет дело.

– Я понял, – ровным тоном ответил врач и, поднимаясь с колен, приказал: – Срочно в машину. Мужчины, помогите донести носилки!

Глафира откинулась назад, достала из кармана смартфон и набрала номер Лепина. А куда деваться?

– Ты нашла мне убийцу! – произнес с преувеличенной радостью Юрий.

– Пока нет, но найду, – уставшим голосом не очень-то твердо пообещала Глаша. – Юр, у нас попытка убийства. Отравили еще одну актрису. Прямо на сцене.

– Язви твою душу! – ругнулся в сердцах Лепин. – Вы там совсем охренели со своим спектаклем! – И рявкнул: – Выезжаем! Скажи этим своим артистам, чтобы ничего не трогали!

– Да уж выезжай!

И, кряхтя и постанывая, как старушка-бедовушка, поднялась с колен, убирая телефон в карман.

– Глафира Артемовна! – окликнул ее кто-то.

Она развернулась на голос и увидела старшего костюмера Лену Земцову, смотревшую на нее с явным сочувствием.

– Давайте я вам подберу что-нибудь переодеться, – предложила та. Глафира осмотрела себя – м-м-м-да, ну и видок. Вся одежда заляпана пятнами совершенно определенного происхождения.

– Да, было бы неплохо переодеться, – согласилась она, оценив нанесенный ущерб.

– Ничего, – заверила ее Земцова, – мои девочки выстирают и все приведут в порядок, а я вам сейчас что-нибудь достойное найду.

– Тогда в кабинет принесите, если вам не трудно, Лена, – попросила Глаша.

– Глафира Артемовна! – окликнул ее начальственно-требовательно Грановский, но в голосе его слышалась тревога. – Объясните, что происходит? Что случилось с актрисой Гордеевой?

– Актрисе Гордеевой стало плохо, видимо, сильное пищевое отравление, – не для него, а для всех громко спокойно и четко произнесла Глафира. – Скорее всего, съела что-то непригодное. Мы с артистами оказали ей первую помощь. Подробности я объясню вам после того, как переоденусь.

– Через пятнадцать минут в моем кабинете, – распорядился Грановский, развернулся и пошел по проходу прочь, сопровождаемый верной Зиной Осиповной.


– Спасибо, Лена, – разглядывая принесенный Земцовой в кабинет наряд, поблагодарила Глаша.

Кипельно-белая хлопковая блуза строгого кроя и к ней юбка фиолетово-голубых тонов до колен из плотного шелка, вроде бы и строгая, классический «карандаш», ан нет – с некой фривольностью – не в обтяжку, как полагается, а с тщательно скрытым глубоким запахом.

– Интересный комплект, – заметила Глафира.

– Я подумала, что будет хорошо сочетаться с вашими мокасинами.

– Благодарю, – сдержанно повторила Глаша.

И поймала себя на мысли, что уже привычно, как всякий раз при встрече с этой девушкой, поражается облику Лены – какая все же у нее интересная внешность: четкие, словно прорисованные, практически идеальные черты очень симметричного лица, что крайне редко встречается в природе. И непростой взгляд интересных, миндалевидных глаз. Вот бы кому на сцену, подумалось ей в который уж раз.

– Я хотела спросить, Глафира Артемовна, – уже взявшись за ручку двери, повернулась Лена, – что теперь будет с постановкой? Премьеру отменят?

– Ну почему же отменят. Нет, – ответила Глаша, – будем искать замену Гордеевой, экстренным образом прогонять постановку с другой актрисой. Некоторых актрис мы и так предполагали на второй состав, многие учили текст. Так что премьера состоится.

– Это хорошо, – кивнула Лена и вышла за дверь.

– Что же это творится, Глаша? – спросил Грановский, когда Глафира села напротив него в кресло за столом.

Тихон Анатольевич за эти дни, казалось, подрастерял благообразности и величия. Он по-прежнему выглядел мощным, породистым барином, но уставшим и придавленным обстоятельствами.

– Завтра похороны Элечки, а сегодня вот такое, – жаловался он Глаше.

– Ничего нового, Тихон Анатольевич, – тягостно вздохнула Глафира. – Межвидовая борьба за выживание. Гордееву, без всякого сомнения, отравили намеренно.

– Кому? Кому надо загубить премьеру? Зачем? – Он бессильно потряс кулаком.

Нет, из профессионала такого уровня ничто не вытравит артиста – ни большая беда, ни горе, ни смерть. «Как сценично получился у него этот жест», – промелькнула мысль у Глаши.

– Как раз наоборот, Тихон Анатольевич, – задумчиво протянула она. – Думается мне, что наш убийца на премьеру не посягает, более того, хочет и жаждет ее, только с конкретной актрисой в главной роли.

– С какой? – оживился Грановский.

– А вот это мы и посмотрим, – саркастически усмехнулась Глафира и поинтересовалась: – К вам еще артистки не обращались с просьбой поставить их на замену Гордеевой?

– Нет, – покачал головой Тихон Анатольевич.

– Ну да, времени мало прошло, только-только Наташу увезла «Скорая», они еще сообразить не успели, какие перспективы перед ними открываются. Но уверяю вас, если не сегодня к вечеру, то завтра точно кто-нибудь да явится с этой просьбой.

– Но как можно, Глаша, – вяло возмутился Грановский. – У меня горе, похороны Эли.

– Ну, не к вам, так ко мне обратятся, – предложила альтернативный вариант Глаша.

– Думаешь, будут проситься? – с сомнением предположил Грановский.

– Обязательно, – уверенно подтвердила Глаша. – А как же. Известное дело: поле боя принадлежит мародерам. Две актрисы устранены, возникли шикарная вакансия и великолепная возможность. Не могут не претендовать на нее наши актрисы. Ну не могут, и все тут.

Ей хотелось добавить, что и он бы не смог удержаться от того, чтобы просить режиссера отдать такую лакомую роль ему, попади он в свое лучшее актерское время в подобную ситуацию. Но промолчала. Все и без слов было понятно обоим.

– Кто-то очень много поставил на эту роль и этот спектакль, – рассуждала Глаша. – А вы, Тихон Анатольевич, знайте, что наша премьера состоится обязательно и спектакль мы выпустим, не сомневайтесь. Вот посмотрим, кто станет проситься на главную роль, подумаем и найдем.

Что найдем и кого, Глафира уточнять не стала.

– Глаша, – произнес очень серьезным, почти торжественным голосом Грановский. – Я прошу тебя: найди этого человека. – И сразу же перешел на доверительный тон: – Ты найди его, девочка, найди. У тебя цепкий ум и твои эти способности необыкновенные, твое особое видение людей. Ты сможешь, я знаю. Полиция в наших делах не разберется, а если и разберется, то только напортачит по недопониманию специфики. Да и не верю я, что они поймают преступника, вот не верю, и все. – И спросил: – Как они, кстати, там? Ищут?

– Проводят следственные мероприятия, – уточнила Глафира. – Снимают показания, ведут опрос свидетелей.

– А ты говоришь, полиция… – отмахнулся он. – Только на тебя и надеюсь, Глашенька, на твой ум и прозорливость.

– Тихон Анатольевич, – осторожно высказала свои сомнения Глафира. – Это может оказаться такой человек… – она остановилась, не став давать жесткую формулировку, – …близкий человек, которого вы привечаете, любите, выделяете как актера или актрису.

И посмотрела на него выжидающе.

– Он убил Элеонору, – произнес твердым, безапелляционным тоном Грановский. – Мою любимую девочку. Он должен понести наказание. Кто бы он ни был. Найди его, Глафира.

– Я постараюсь.

Поздним вечером, устало откинувшись на спинку дивана, они сидели с Юрой в кабинете Глафиры и снова пили кофе, в принципе уже практически не в состоянии разговаривать, так оба наговорились за день.

– А как ты поняла, что с этой Гордеевой происходит, почему ее начало колбасить, и откуда знала, как действовать в такой ситуации, и что требуется промыть желудок? – неожиданно спросил Юрий.

– Лепин, ты же сыщик, твое начальство утверждает, что классный, попробуй мыслить логически.

– Ага, сыщик, – проворчал тот беззлобно. – Между прочим, как раз и получается, что, может, это ты ее и отравила, раз такая грамотная. Но я думаю, что тут все дело в «Зыби».

– Бинго, – устало усмехнулась Глафира, подтверждая его догадку.

– Сцена отравления Инны.

– Верно. В первоначальной версии сценария как раз предполагалось отравление героини атропином растительного происхождения. Я, прежде чем играть эту сцену, разузнала все что можно по этому вопросу, консультировалась с реаниматологами в Склифе, прочитала кучу литературы. Но потом Карагозов решил, что для подростка это слишком сложно заморачиваться таким препаратом, его ведь где-то еще надо найти. Куда проще запить кучу таблеток алкоголем. И показательней к тому же.

– А ты в курсе, что ты этой своей актрисе реально жизнь спасла? Что там доза бешеная была, и «Скорая» вполне реально могла и не успеть. Давление бы упало, и начался паралич дыхательных путей.

– Но не начался ведь, – заметила Глафира и поинтересовалась: – Анализ уже сделали?

– Предварительный, – кивнул Лепин, – все, как ты и предполагала: растительный атропин, точнее говоря – белладонна. Ну, что скажешь, подруга? Все тот же злодей орудовал или у вас тут конкурс душегубов проходит?

– Не-е-ет, Юр, это один убийца развлекается.

– Почему развлекается? – еще больше оживился капитан.

– Да потому что снова все показательно, преувеличенно-театрально. Я бы сказала – чересчур. Вот смотри, если бы я не сообразила, что делать, Наталья билась бы в судорогах на полу, задыхалась и умерла бы прямо на сцене на глазах растерянных и перепуганных коллег. Культовая смерть для актера, между прочим. А если учесть, что отравили ее белладонной, то становится все еще более однозначно. Белладонна в переводе с итальянского значит «красивая женщина», а на Руси ее называли «бешеница», потому что сводила с ума, заставляя вытворять бог знает что. Никаких аналогий не напрашивается?

– Ну как же, – подхватил ее мысль Юра. – Красивая женщина, получившая шикарную роль, на которую облизываются все актрисы театра, вдруг начинает вести себя как ненормальная, бьется на полу в судорогах, становится некрасивой, бешеной и задыхается.

– Точно. Заодно и откровенное предупреждение другим соискательницам на эту роль. Только как-то это слишком… Как бы тебе объяснить? У нас по телевизору сплошь детективное кино, в котором подробно, как в инструкции, иногда даже талантливо, объясняют, как ведет себя, скажем, маньяк или интеллектуальный убийца, как бы в насмешку оставляющий следователям фетиши на месте преступления. Все это преподносится психологически очень вкусно. У меня возникает ассоциация, что наш убийца, не обладая хорошим вкусом, насмотревшись детективов, придерживается постановочной линии. Помнишь, как лежали розы в гримерке у Туркаевой? Они ни разу не просто упали из вазы, он их подобрал и специально разложил таким образом, словно это последний букет, брошенный к изголовью актрисы широким жестом. Сарказм. Послание такое. Ну и еще несколько важных мелочей в том же духе. Ему хочется красивости, показать себя эдаким утонченным эстетом, а получается дешевый перебор. Пошлость, она, знаешь, всегда убивает красоту.

– И что это нам дает?

– Не знаю, что это дает тебе, а мне это помогает настроиться на человека, постараться понять ход его мышления, уловить его побуждения.

– Но получается, что самыми заинтересованными в смерти этих женщин являются актрисы?

– Или их поклонники, любовники, да кто угодно, – возразила Глафира и, тяжко вздохнув, не без сожаления, села ровно. – Все, Юр, на сегодня хватит. Завтра похороны Элеоноры. Непростой день. Давай утром созвонимся, и ты совершишь очередное служебное преступление, раскрыв мне данные экспертиз.

– Глаш. – Резко оттолкнувшись от диванной спинки, Юра выпрямился. – Ты мне все-таки его найди. А то что-то сильно я сомневаюсь, что мы его того… быстро вычислим. У вас же тут черт ногу сломит в ваших страстях закулисных. Прямо какая-то лютая борьба за место на сцене! – И, заводясь все больше, возмутился: – Да еще и камер нигде ни хрена нет! Кто входил, кто выходил, кто по коридорам шастал – пойди догадайся.

– Да все, Юр, все, – сказала Глаша. – Что ты разбушевался? Раньше вообще никаких камер не было, но как-то ваши предшественники преступников ловили и разоблачали.

– Так то предшественники, а они знаешь какие были – ого-го. – И еще больше разозлился. – Что ты там за спектакль такой ставишь, что у тебя за него сплошное смертоубийство происходит, а?

– Хороший спектакль, – пожала плечами Глафира и пояснила: – Это искусство, Юр, оно, между прочим, души лечит. – И отмахнулась. – Тебе не понять.

– Искусство у нее! – проворчал Лепин. – Души она, понимаешь, лечит! Разворошила тут какой-то гадюшник, актеры травят друг дружку за милую душу, а нам, значит, простым сыскарям, тут не разобраться.

– Да ладно тебе, – примирительно остудила его Глаша. – Все вы делаете правильно, все в порядке. Знаешь, за что еще люблю театр помимо прочего? За то, что это единственное место, где бедные смотрят на богатых свысока. Кстати о театре, о лечении душ и про роль. Поговорили бы вы с медперсоналом в больнице, где лежит Наталья, чтобы всем, интересующимся ее здоровьем, ну кроме родных разумеется, сообщали, что состояние пациентки критическое и врачи ничего хорошего не обещают. А Грановский объявит в театре, что Гордеева при смерти.

– Ага, – сразу же забыл обижаться Лепин, – значит, стратегия у тебя такая.

– Да, Юр, – кивнула Глафира. – Ладно, давай по домам.

– Ладно, давай по домам, – согласился он. – У тебя хоть твои дети под присмотром?

– Угу. И кстати, я уверена, что на бутылке и бокале обнаружатся отпечатки только реквизитора и самой Гордеевой. Так вы реквизитора-то не задерживайте, это точно не она.


В поселок Глафира въехала совсем уж поздно. Редко в окнах какого-либо дома горел свет. Да, все-таки жизнь на природе, за городом незаметно, исподволь формирует особое сознание – ночью мало кто засиживается у телевизора, ложатся рано, встают рано. Ну разве что шашлыки-машлыки-застолья по выходным и праздникам могут до утра продолжаться, и тоже от некого внутреннего ощущения свободы, которое дает человеку природа.

Ее домашние тоже давным-давно спят вместе со всем поселком. Она позвонила, предупредила, что задержится на работе. И тут же отметила про себя, что приобретает новый навык – звонить, интересоваться, как дома дела, и предупреждать о своих планах.

Первое время Глафире это непросто давалось. Привыкшая жить одна и ни перед кем не отчитываться, она с большим скрипом приноравливалась к иным реалиям с повышенными обязательствами, пусть и временными. Правда, время это что-то уж слишком затянулось.

Дом, погруженный в сон, появился из темноты размытыми очертаниями. Лишь тусклый, еле заметный свет ночника просачивался через окно кухни. Открыв с пульта ворота, Глафира зарулила на площадку перед гаражом и вздрогнула от неожиданности, когда навстречу машине шагнула из темноты темная фигура.

– Напугал, – призналась Глаша, узнав в подошедшем ближе человеке Разведова.

– Извини, не подумал. Надо было свет над гаражом включить, но не хотелось темноту нарушать.

– Чего не спишь? – спросила она, выбравшись из машины.

– Тебя встречаю, гуляю тут. Хорошо. Тишина замечательная, – пояснил он и предложил: – Загнать в гараж?

– Не надо, – подумав, решила Глаша. – Завтра рано ехать.

– Ну, пошли в дом? – Разведов осторожно взял ее под локоток.

– Пошли, – устало вздохнула Глаша.

– Чаю или перекусить хочешь? – Он поддерживал ее твердой рукой, страхуя в непроглядной темноте.

– А знаешь, – удивилась Глафира, – хочу. Поесть сегодня вообще забыла. Только кофе принимала как лекарство.

– Тогда идем, я за тобой поухаживаю, – распорядился Трофим.

Он как-то сноровисто, быстро и ловко накрыл маленький кофейный столик у окна в уютном уголке их просторной кухни, устроенный именно для таких небольших «кофейно-чайных» посиделок, поставив перед устало откинувшейся на спинку уютного кресла Глафирой чайничек с чаем, тарелки с подсушенным в тостере хлебом, мягким козьим сыром, маслом и какие-то закусочки в небольших вазочках, приготовленные Кирой Палной.

Сел напротив, налил Глаше и себе душистого чаю в чашки и, принявшись сосредоточенно сооружать сложный, красивый бутерброд, спросил:

– Ну, что у вас там опять приключилось?

– Почему ты решил, что приключилось? – вяло поинтересовалась Глаша.

– Потому что ты приехала ночью, голодная, замученная, уставшая. – Он протянул ей бутерброд и добавил: – Потому что я тебя чувствую.

Полюбовавшись произведением «кулинара», Глафира откусила приличный кусман и, прикрыв на мгновение глаза от удовольствия, принялась старательно жевать. Запила чайком, посмотрела на Разведова, следившего за ней с ироничной улыбкой, и вздохнула:

– Сегодня отравили актрису, игравшую главную роль в моей постановке. Прямо на сцене во время репетиции.

– Эвоно как… – протянул, впечатлившись, Трофим. – Насмерть отравили-то?

– Нет, мы успели оказать ей первую помощь. Сейчас девушка в больнице. – И Глафира принялась рассказывать о происшествии.

Он слушал очень внимательно, чтобы не перебивать, жестом предложил сделать еще бутерброд. Глаша, покачав головой, не прерывая рассказа, отказалась. Говорила, потягивала чай и не заметила, как рассказала все подробности, в том числе про разговор с Грановским и его просьбу найти убийцу и про беседу с Юрой.

– Я точно знаю, что спектакль выйдет и премьера состоится в назначенное время и именно с той артисткой в главной роли, которая нужна мне. Но чьи-то нездоровые амбиции, лютая борьба за место под солнцем изматывают, мешают нормально работать. – И посмотрела на него непонятным взглядом. – Мне надо сосредоточиться, думать над постановкой, анализировать детали, обстоятельства, факты и тонкие нюансы, чтобы понять, кто убийца. А я отвлекаюсь, постоянно погружаясь в мысли о другом.

– Да, – твердым голосом вдруг произнес Разведов. Поставил чашку на блюдце и повторил: – О другом.

Поднялся и шагнул к ней – стремительно, быстро, плавным, красивым движением. Подхватил Глафиру из кресла и приподнял так, что их взгляды встретились.

Они застыли и смотрели, смотрели в потемневшие до черноты глаза друг друга, полыхая от одного желания.

У него оказались поразительно сильные руки, успела отметить про себя эту странность Глаша, когда Трофим перехватил ее поудобней, прижал и накрыл ее губы своими горячими, пахнущими степными травами губами. И это последнее, что она могла еще подумать и отметить, проваливаясь в этот сладкий, сексуальный, лишивший разума, губительный поцелуй.

Он так и держал ее на руках, не выпуская ни на секунду, словно боялся потерять, боялся, что она исчезнет, растает, как мираж, как сон, как несбыточная, яркая мечта.

И целовал, целовал неистово, отдаваясь весь этому поцелую и забирая ее всю, подчиняя разгоравшейся в них страсти.

Они словно плавились о тела друг друга, и куда-то делась лишняя одежда в этом закручивающемся огненном вихре, отгородившем их от всего мира.

И продолжая удерживать ее одной рукой, прижав лопатками к стене, обжигая страстными, откровенными ласками другой рукой, целуя уже без разбора куда попало, Трофим вошел в нее одним мощным рывком, соединяя их тела, заполняя ее всю…

И этот все закручивающийся горячим вихрем клубок, накалившись до предела, в тот самый момент, к которому они оба стремились, неслись, взорвался вдруг огненными искрами, ослепляя, лишая обоих зрения, слуха и возможности двигаться…

Уткнувшись головой в ключицу Глаши, Разведов дышал, как олимпийский стайер после победного, золотого забега, продолжая удерживать ее на руках.

– Теперь, наверное, можно опустить, – охрипшим, сухим горлом предложила Глаша.

– Нет, – покачал он головой. – Еще немного постоим. Вот так, вместе.

– Стоишь только ты, – напомнила она ему.

– Ладно, – неохотно согласился Разведов.

И медленно опуская, осторожно поставил Глафиру на пол, но все держал, прижимал к себе. Она завозилась под его рукой, Трофим отстранился, окинул девушку взглядом, оценил «разрушения», нанесенные страстями, и предпринял попытку как-то их исправить. Шелковая блузка Глафиры лежала у их ног. Как-то умудрившись, не выпуская девушку из объятий, поднять блузку с пола, Разведов начал было одевать Глафиру, но столкнулся с непреодолимым обстоятельством: половина пуговиц был выдрана с мясом.

Ну он кое-как поправил что мог, подтянул-надел на плечи, зато юбку опустил, расправил ровненько, как и была, разгладив руками складки по бокам.

– Удобная юбочка, – похвалил Разведов.

– Согласна, – кивнула Глаша – такая… Я бы сказала, способствующая внесению элемента неожиданности в отношения.

– Я тебя испугал? – напрягся Трофим.

– Почему ты насторожился? – спросила Глафира, вглядываясь в его лицо. – Тебя что-то смущает?

– Опасаюсь, что ты сбежишь или исчезнешь, – признался Разведов, нежно, осторожно, одним пальцем убирая прядку, выбившуюся из распавшегося пучка волос, с ее щеки за ухо.

– Зачем мне бежать? – удивилась Глаша.

– Потому что ты моя мечта, – понизив голос до пробирающего эротизмом шепота, признался он. – А мечты имеют обидное свойство редко становиться явью.

– Я определенно явь, – уверила его Глаша. – Я такая явная явь, которая никуда уже не денется из твоей жизни, Разведов, ты ведь понимаешь. И потом мечта вряд ли бы смогла испытать столь потрясающий оргазм.

– Да, – согласился он все тем же эротичным полушепотом. – Оргазм у нас был… бомба. Такой… – покрутил он головой, не в состоянии передать все великолепие пережитых ощущений, – …фантастический.

– Ну вот видишь, а с мечтой оно что? С мечтой так натурально не получится, – заверила его Глаша.

– Повторим? – склонившись, прошептал он ей на ухо.

И от этого его горячего шепота горячая волна стремительно поднялась снизу вверх, ударив в голову.

Они начали целоваться, провалившись в этот поцелуй, как в пропасть без дна, и не помнили, как сумели таки добраться до ее спальни, Глафире только смутно припоминалось, что, кажется, Трофим нес ее на руках, каким-то немыслимым образом умудряясь не сшибить все на своем пути и ни на что не налететь, при этом не прерывая поцелуя.

Теперь уж совершенно бесполезная одежда полетела в разные стороны, куда-то за пределы огромной кровати.

И ласки стали жарче, откровенней, бесстыдней, а поцелуи жгучими, обжигающими, и руки переплетались с руками, а его ноги захватывали в плен ее стройные ножки, и, распалившись, они соединились вновь, пережив потрясающие ощущения, когда он ворвался в нее…

И понеслись к своей второй ослепительной вершине, подгоняя друг друга гортанными стонами, горячим шепотом, обрывочными, недоговоренными признаниями, и взорвались, достигнув апогея.

И было это как смерть и как возрождение, как остановка жизни и ее новое, яркое продление.

Они парили, смакуя каждое мгновение этой красоты, понимая со всей очевидностью, насколько им повезло – вот так, вместе и в такую высь…


– Глафа! Глафа! – ворвался в сон Глафиры детский перепуганный, полный слез голосок. Так иногда называла ее маленькая Агата, и было это более чем странно, потому как ребенок совершенно четко и правильно произносил все буквы и звуки. Объяснить природу столь странного обращения Агаша не могла, отвечая односложно:

– Нравится.

– Глафа!

Проснувшись почти окончательно, Глафира сообразила, что зов ребенка ей не приснился: требовательно выкрикивая ее имя, малышка настойчиво хлопала ладошкой в дверь комнаты.

– Я сейчас! – подскочила Глаша и ринулась было прямиком к двери, но у самого порога спохватилась. – О господи! – Открывать ребенку в чем мать родила несколько неосмотрительно, так сказать.

Метнулась к креслу у окна, на котором утром оставила шелковый пеньюар, торопливо натянула на себя, путаясь в рукавах, и спешно завязала поясок.

Распахнула дверь и подхватила на руки плачущую малышку.

– Ну что ты, детка? – Она прижала ее к себе, утешая. – Что случилось?

– Папа уехал! – плакала Агаша. – Взял и уехал! И даже нам не сказал!

– Никуда я не уехал, Бусинка, – шагнул к ним откуда-то сбоку Трофим, перехватив у Глафиры из рук ребенка. – Что ты, маленькая, чего вдруг испугалась? – Он стал вытирать слезки с щечек ошарашенно уставившейся на него дочки.

Глаша, отступив назад, с восхищенным удивлением рассматривала полностью одетого мужчину, не забывшего и про носки. Да что там носки: по всей видимости, он успел даже причесать пятерней растрепанные волосы и выглядел совершенно невозмутимо. Разведов перехватил ее оценивающий взгляд, и Глафира показала большой палец.

– Служба, – одними губами беззвучно произнес он, подмигнул и перенес все свое внимание на дочь: – Почему ты решила, что я уехал?

– Я пришла, а тебя нет, – объясняла Агаша, – и постелька ровная, с покрывалом вот так. – Она провела ручонкой, показывая ровную горизонтальную поверхность. – Как красиво, когда никто не спит.

– Я зашел к тете Глафире поговорить, – объяснил Разведов.

И кинул быстрый взгляд на Глашу, иронично улыбнувшуюся этому невинному объяснению.

– Ты не уедешь? – допытывалася Агаша, сурово сведя бровки.

– Уеду, ты же знаешь, у меня важная служба, Бусинка. Но не сейчас, еще побуду с вами. И уж точно не тайком, а с громкими проводами. Ты испечешь мамины колобки на мои проводы? – забалтывал он ребенка, выходя из комнаты Глаши, но успев бросить на девушку быстрый ироничный взгляд из-за плеча дочери. А Глаша послала ему воздушный поцелуй.

Она ехала в город и прокручивала в голове эту их потрясающую ночь, и горячие волны возбуждения, поднимаясь снизу, ошпаривая, ударяли в голову, заставляя колотиться сердце, посылая жгучие мурашки по позвоночнику.

Да, это было…

У него красивое, поджарое тело, все словно состоящее из проступавших, перекатывавшихся при каждом движении мышц, четких, как на рисунках Леонардо. Не рельефных и накачанных, а естественных, настоящих. Он оказался необыкновенно сильным, что никак не вязалось с его сухопарой конституцией. И, пользуясь этой своей силой, Разведов постоянно поднимал и долго удерживал Глафиру на руках, словно вообще не ощущал ее веса, и от этого их соединение становилось совершенно необыкновенным, еще более прекрасным и чувственным, она словно парила, превозносимая им…

Они почти не разговаривали, проваливаясь в короткий сон, просыпались, тянулись друг к другу, тонули в чувственной медлительности ласк, в горячем шепоте, в продленных поцелуях, круживших голову, и, не выдержав накала, вновь соединялись в невероятном соитии… И обессиленные, разморенные звенящим восхитительным удовольствием, трепещущим в каждой жилке, лежали, обнявшись, и слушали щебет птиц в предутренних сумерках. Так и заснули.

Поговорить утром толком не удалось – дети рвались срочно ехать в ветклинику за Мишкой и наседали на Трофима с Романом Матвеевичем, поторапливая мужчин с их делами и завтраком.

Глаша, в свою очередь, утомленная и разморенная ночью фантастической любви, благополучно проспала, буквально на бегу выпила чашку кофе с куском творожной запеканки, расцеловала детей, прощально помахала взрослым членам семьи и – фьють, выбросив россыпь мелких камешков из-под колес джипа, сорвалась со старта, уже прилично опаздывая.

Ладно. Ладно. Ей не надо отвлекаться, как бы ни обдавало жаром воспоминаний, как бы ни накатывала эротическая волна, сметая все разумные мысли, как бы ни звенело все внутри и ни рвалось послать все на… вернуться назад, нырнуть в круг его надежных, сильных рук и не выбираться из них до нового полного изнеможения.

«Нет-нет. Всё», – сказала она себе со всей твердостью, отгоняя шаловливые мыслишки. Ей надо думать. Думать, размышлять, анализировать. И наблюдать.

Собственно, ради этого Глафира и отправилась на похороны.

До премьеры одиннадцать дней. Одиннадцать!

Актриса в больнице. Понятное дело, что сегодня отменены все репетиции и вечерний спектакль. А Глафире срочно требуется что-то решать с главной героиней и постановкой в целом.

Но она не будет решать. Она не будет суетиться и поторапливаться. Она станет наблюдать. Внимательно, осторожно наблюдать за людьми, которые придут проститься с Туркаевой.

По заведенной традиции гроб с телом умершей актрисы будет выставлен на сцене театра, чтобы все могли проститься с любимой актрисой. Вот Глафира и присмотрится к тем, кто пришел попрощаться.

Церемония затягивалась. Пришло неожиданно много людей, пожелавших отдать последнюю дань восхищения известной приме. Длинная очередь тянулась от входа в театр аж на добрую пару сотен метров.

В траурной процессии в первом ряду на стульях у гроба сидел Грановский, искренне скорбевший по ушедшей жене, близкие родственники Туркаевой: мать, сестра и тетка, а также Полина Олеговна, бывшая жена Тихона Анатольевича, присутствующая здесь от отдела культуры краевой администрации. Сам губернатор тоже присутствовал, срывающимся от горя голосом сказал короткую речь, «задавив» в себе слезу, и возложил на гроб букет особых, редкого сорта любимых алых роз актрисы, столь огромный, что Глаша мысленно поморщилась, подумав, что эти розы погребут под собой покойницу.

Потом пошли представители властей попроще и пониже рангом, были и господа из столичных театров, и пара известных критиков, следом потянулись актеры труппы, а за ними работники театра.

Когда открыли доступ людям с улицы, Глафира поняла, что ей здесь больше делать нечего – все, что она хотела увидеть, она увидела. И тихо-незаметно выбравшись с заднего ряда стульев, выставленных на сцене у гроба, она проскользнула за кулисы и прошла в свой кабинет.

Надо сосредоточиться. Выпить кофе, сосредоточиться и подумать.

И, сделав себе обжигающий, ароматный напиток, она расположилась на диване, откинулась на спинку и, прикрыв глаза, начала медленно, кадр за кадром, прокручивать в голове, все что увидела, запомнила и на что обратила внимание.

После двух чашек кофе и почти часового мозгового штурма, глубоко вздохнув, Глафира достала телефон, набрала Юру, выслушала его очередное «преступное нарушение служебных инструкций», попросила кое-что проверить и уточнить для нее и, распрощавшись, позвонила своей помощнице.

– Да? – шепотом отозвалась Верочка под траурную музыку, разносившуюся из динамиков по всему театру.

– Верочка, – спросила Глафира, – какие прогнозы? Насколько еще затянется церемония прощания?

– Говорят, часа на два, не меньше, – прошептала та придушенно, и Глаша сообразила, что девушка старательно прикрывает рот ладошкой. – Люди все идут и идут.

– Хорошо, – заговорщицки зашептала в ответ Глаша, – позвоните мне, когда будете выезжать на кладбище.

– Позвоню, – пообещала верная помощница.

«Раз такое дело, – решила Глафира, – съезжу-ка я к ребятам в больницу, а то вчера было как-то не до посещений больных».

Андрей с Ольгой, к общей радости всего семейства, совсем уверенно шли на поправку. Братец так и вовсе начал вставать и передвигаться по палате, да и Ольга садилась на край кровати и понемногу поднималась, правда, пока только на одну непострадавшую ногу и очень аккуратно, но был уже большой прогресс.

Приходу Глафиры оба необычайно обрадовались, оживились, принялись расспрашивать про постановку, про дела, кто обещал приехать из известных и знаменитых, что пишут критики.

Посовещавшись с Трофимом, Романом Матвеевичем и Кирой Палной, они решили пока не рассказывать ребятам про убийство и непонятные дела, творящиеся в театре вокруг Глашиной постановки. Зная характер Андрея, его ненормальную гиперопеку, насколько он сразу пугается любого происшествия с Глашей и мгновенно кидается выручать «ребенка», решили не рисковать. Ну его, понимаешь, на фиг, еще отбросит костыли и понесется с больничной койки «решать проблемы девочки».

Вот Глаша и говорила брату, что актеры играют замечательно, выкладываются, стараются, и только на главную роль она никак не может утвердить актрису, не соврав таким образом ни разу. Болтали о чем-то, Глаша рассказывала веселые истории и байки из театральной жизни, анекдоты, передавала монологи в лицах.

И в какой-то момент, зацепившись за промелькнувшую в речи Глафиры фразу о чьих-то отношениях, быстренько многозначительно переглянувшись с мужем, Ольга осторожно поинтересовалась:

– А как у вас с Трофимом складываются отношения?

– Хорошо, – заверила весело Глаша. – Что бы им плохо складываться?

– Я не о формальном общении, – не дала сбить себя с толку Ольга. – Я о вашей… симпатии друг к другу.

– Симпатия есть, – со всей серьезностью, сделав строгое лицо, заверила ее Глафира, начиная уже не на шутку веселиться.

– Да ну тебя, Глашуня, – пожурила ее невестка и от досады выпалила прямым текстом то, что хотела спросить как-то окольно: – Может, между вами роман? – Глашка от души расхохоталась. – Ну что ты смеешься, что ты смеешься! – призвала ее к серьезности Ольга. – Мы с Андреем подумали, что было бы замечательно, если бы у вас сложились отношения. Трофим очень хороший человек. Очень. Андрей ему полностью доверяет и уважает его как личность и как мужчину. К тому же он абсолютно наш родной человек, не чужой какой дядька.

– Вот именно, – поддержал жену Андрей, – если я кому и смогу тебя доверить, Глашуня, так только ему. Трофим – мужчина положительный и надежный во всех отношениях.

Глафиру вдруг ослепило воспоминанием, как «положительный» во всех отношениях мужчина брал ее истово, мощно, до самого предела, держа на руках, прислонив спиной к стене. И ее обдало горячей волной, поднявшейся снизу, ударило в голову, щеки порозовели.

– И потом, – вздохнула романтическая Ольга, не заметив состояния невестки, – он так на тебя смотрит. Когда ты не видишь, что он за тобой наблюдает, он провожает тебя таким взглядом! На меня он так никогда не смотрел. Вот никогда.

– То есть, – Глафира попыталась переключиться с неуместных эротических воспоминаний, – вам кажется, что актриса, она же режиссер столичных театров, и военный летчик из далекого закрытого гарнизона – это две легко монтирующиеся фигуры?

– Ну да – согласился Андрей, – непросто, но ведь возможно. – И спросил у сестры: – Где ты еще такого мужчину найдешь, чтобы и наш был, как родной, и человек достойный?

– И он точно в тебя влюблен, – убежденно подхватила Ольга, продолжая настойчиво гнуть свою линию. – Так смотреть, как Трофим на тебя смотрит, может только влюбленный человек.

Глаша собралась было ответить, но тут резко распахнулась дверь и в палату горохом ворвалась шумная детвора, а следом за ними вошел обсуждаемый только что товарищ, который, как выяснилось, смотрел на Глафиру каким-то особенным взглядом.

А Разведов, внимательно посмотрев на женщин, заметив, как стушевалась от неожиданности и чуть даже покраснела щеками его бывшая жена, поинтересовался, цитируя Лермонтова:

– «Меж юных жен, увенчанных цветами, шел разговор веселый обо мне»?

– Тут не только жены собрались, – напомнил ему Андрей.

– Собаководам! – сложив ладони замком, Разведов приветственно потряс руками. – Наш пламенный.

– Вот же… – весело захохотал Андрей.

– Кстати, песика Мишу мы из клиники забрали, сидит в специальной перевозке в машине, ждет дальнейшей своей счастливой судьбы, – сообщил новость Разведов.

На этом содержательные разговоры закончились. Дети, словно получив отмашку, разрешающую орать всем наперебой, громко перекрикивая друг друга, принялись восторженно рассказывать о новом члене семьи, о том, как они его забирали, какой дизайн будки выбрали из всех возможных вариантов в Интернете и что собираются ее строить вместе с дедом Ромой.

– Ладно, ребята, мне пора возвращаться в театр, – поднялась со стула Глафира.

Чмокнула по очереди выздоравливающих, помахала детям и Трофиму и вышла из палаты.

Он догнал ее в коридоре, ухватил за локоть, развернул к себе, обнял и поцеловал горячими упругими губами.

– Не успел сделать это утром, сказать спасибо за нашу ночь… – Он смотрел на нее веселыми «балтийскими» глазами.

– Ну, поцелуешь вечером и скажешь спасибо за следующую ночь, можно прямо во время нее.

– Тогда будем надеяться на сегодняшнее повторение?

– И надеяться будем, и повторять, – согласилась с ним Глафира. – Только я, наверное, поздно приеду, мне в одно место смотаться надо.

– Глаш, – перестав улыбаться, произнес Трофим, – ты ведь не собираешься самостоятельно задерживать преступника, правда? И ездить туда, где тебе может грозить опасность?

– Нет-нет, – заверила она его, – ни задерживать, ни рисковать. Меня Юра подстрахует.

– А давай лучше я тебя подстрахую, – предложил Разведов, и Глафире показалось что она уловила нотку ревности в его тоне.

– Ты ведь не бравый капитан, и у тебя нет пистолета, – свела все к шутке Глаша.

– Я бравый подполковник, и пистолет у меня есть, правда, не с собой.

– Ну вот, а у него пистолет с собой. – И, привстав на цыпочки, потянулась, быстро поцеловав его в губы, и заглянула в глаза близко-близко. – Постараюсь вернуться пораньше, и ты мне покажешь, какой ты подполковник, – пообещала она и отстранилась. – Все, я опаздываю.

На кладбище Глафира внимательно присматривалась к людям, но, поняв, что ничего нового для себя уже не увидит, отошла в сторонку, созвонилась с Юрой и договорилась о встрече.

Ехать было не так чтобы и далеко – километров тридцать от города, но дороги в том направлении были, что называется, «не колдобина, так дыра», поэтому решили ехать на джипе Глафиры, влегкую проходящем по любому бездорожью, оставив Юрину машину на въезде в город на посту ГАИ.

– Ты не ходи, – инструктировала его Глаша, – я сначала поговорю и, только если подтвердятся мои предположения, тогда позову тебя. Ну там, протокол составить, провести опрос.

– Объяснить не хочешь? – раз, наверное, в десятый за дорогу спросил он. – К кому мы едем? Зачем? Это вообще-то официальное расследование, а ты утаиваешь важную информацию.

– Если моя версия не подтвердится, то и объяснять не придется, значит, я ошиблась. А если подтвердится, тогда и объясню, – уклончиво ответила она.

– Что-то ты темнишь, Пересветова, – недовольно ворчал капитан, – ох темнишь.

Но все прошло вполне себе благополучно. Та, к которой они ехали, встретила их на пороге своего маленького, но добротного дома. Это была строгая и очень бодрая старуха.

– Что тебе надо? – вместо приветствия спросила она, когда Глаша, выбравшись из машины, направилась к калитке. – Зачем приехала? Ты и так все знаешь.

– Я предполагаю, а мне надо быть уверенной, чтобы не ошибиться, – пояснила Глаша.

Они так и переговаривались через запертый невысокий забор.

– Ты не ошибешься, – твердо произнесла бабка. – Я тебе помогать не стану. Не пойду против крови. Ищи других помощников.

– Вы уже знаете? – спросила Глафира.

– Что я знаю, то при мне останется, – отрезала бабка, разворачиваясь спиной и демонстрируя всем своим видом, что аудиенция окончена. Но перед тем как скрыться за дверью, повернула голову и бросила последнюю фразу: – А ты в оба смотри, увидишь больше. В умелых-то руках и рогатина пулемет.

Юра, решивший, что лучше по той «полосе препятствий», по которой они только что проехали, рулить ему, чем хрупкой девушке, пересел на водительское место, махнув Глаше, чтобы заняла пассажирское сиденье, и, разворачивая машину, поинтересовался:

– И что это было? Ты узнала, что хотела?

– Нет. Не узнала, – честно призналась Глаша.

– Так какого хрена мы сюда таскались? – начал привычно заводиться он. – Я думал, ожидается не меньше, чем засада, а она перекинулась с бабулькой божьим одуваном парой фраз, и все, – не сработала версия.

– Так, Лепин, – строго приструнила его Глафира, – прекрати ныть. Тебе нужен преступник?

– Нужен, – кивнул тот.

– Вот я его и пытаюсь найти, а ты тут бурчишь. Сказала: надо съездить – значит, надо съездить, и все.

– Есть не ныть, товарищ командир, – дурашливо вытянулся он в струнку. И спросил примирительно: – Глаш, у тебя хоть версия есть?

– Есть у меня версия, Юра, есть, – сосредоточенно думая о чем-то, рассеянно ответила она. – И, скорее всего, я знаю, кто преступник.

– Так, – подобрался тут же Юрий, как лис перед атакой на полевую мышь. – Вот отсюда давай-ка, мать, подробно.

– Нет, Юр, – отказалась она, – нет. Пока это не стопудовая уверенность. Подожди до завтра. Думаю, завтра я буду знать наверняка.

– То есть ты хочешь сказать, что завтра предоставишь мне убийцу Туркаевой? – откровенно обалдел Юра от такого поворота. – Мы, значит, роем-копаем, экспертизы делаем, версии разрабатываем, подозреваемых куча и ни одного потенциального преступника, а ты уж и убийцу представить готова?

– Надеюсь, что да, представлю, – кивнула Глафира.

– Я охреневаю от тебя, Пересветова, – не то восхитился, не то отчитал Лепин.

Как ни торопилась Глафира домой, но пришлось еще задержаться в городе. Она поговорила с работниками театра и сделала несколько звонков, попивая кофе в своем кабинете.

– Все – потянулась она всем телом, – хочу домой.

Ну положим, хотела она не столько домой, сколько к Трофиму, но это уже детали.

Приехала на этот раз не так поздно, но все же к ночи. Дети давно уж спали, Роман Матвеевич, судя по зажженному торшеру над креслом в гостевом домике, что-то читал перед сном. Кира Пална отдыхала в своей комнате, а Разведов снова ждал ее на улице.

– Привет, – открыв водительскую дверцу, протянул он ей руку. – Снова испугал?

– На этот раз обошлось. – Приняв помощь, она выбралась из машины и поздоровалась тихим голосом: – Привет.

А он притянул ее к себе, обнял за талию, прижал и, медленно наклонив голову, поцеловал потрясающе чувственным поцелуем. Оторвался от губ девушки и нежно прижал ее голову к своей груди.

Постояли, шумно подышали, приходя в себя.

– Чайку? – спросил Разведов осоловевшую, несколько потерявшуюся от потрясающего поцелуя Глафиру.

– Огласите, пожалуйста, всю программу, – пробормотала та.

– Я хотел с тобой поговорить, – негромко произнес он. И чуткая к интонациям Глафира уловила нотку неуверенности в его словах. – И показать кое-что, – договорил он тем же еле уловимо дрогнувшим тоном.

– Тогда чайку, – решительно согласилась Глаша.

В этот раз Трофим предложил Глафире расположиться на диване в гостиной. Сюда он принес журнальный столик, на который поставил керамический чайник с чаем, вазочку с пресными печенюшками, тарелочку с кубиками твердого сыра – так, символически, на зубок, не «голый» же чай гонять. И Глафира поняла, что он нервничает, оттягивая момент объяснения этой своей хозяйственной занятостью.

– Трофим, ты чего? – спросила тихо. – То, о чем ты хотел поговорить, очень сложная тема? – уловила она его настроение.

– Нет, не сложная. Но… – не договорил он и выдохнул, решительно махнув рукой. – Ладно, действительно, чего тянуть?

Сел рядом на диван и достал из-под диванной подушки довольно крупный планшет, вложенный в жестко-упругий кожух с уплотнениями по углам защитного армейского цвета.

– Это не совсем планшет, – пояснил Трофим. – Это такой девайс, разработанный нашими компьютерщиками, который не имеет никакого выхода в Интернет, и поэтому с него невозможно украсть информацию, но он обладает просто колоссальным объемом памяти. Сюда можно закачать нереальное количество любой информации: фильмы, концерты, снимки, карты, да что угодно. У него есть еще несколько скрытых, засекреченных функций, но это не важно, – явно нервничая, объяснял он, пролистывая файлы в поиске нужного. Нашел. Выдохнул и придвинулся вплотную к Глаше. – Я хотел показать тебе вот это. – И протянул ей планшет.

Первое, что уловила Глафира, это вступление к очень знакомой песне, а потом уж увидела всю картинку целиком – из глубины затемненной сцены, в которой лишь угадывались неясные силуэты фигур, медленно двигалась к полосе приглушенного света у рампы она сама и пела на ходу цветаевское: «Уж сколько их упало в эту бездну, разверстую в дали…»

Пела в миниатюрную микрофон-гарнитуру, закрепленную за ухом, совершенно незаметную в ее распущенных волосах, отчего создавалось поразительное ощущение, словно ее голос разливался с невиданной мощью, заполняя все пространство…

– Ты это помнишь? – спросил Разведов, напряженно всматриваясь в лицо Глафиры.

– Конечно, – удивленно посмотрела она на него. – Откуда это?.. – И поняла: – Ты там был?

– Да, – коротко подтвердил Разведов.

– Я помню, – кивнула Глафира, глядя на экран. – Я очень хорошо помню то наше выступление. Другие слились в один ряд, а это совсем иное было. Совсем. Запомнила подробно и навсегда. Мы все его запомнили навсегда.

Случился такой эпизод в творческой биографии Глафиры шесть лет назад, когда Глаша как раз перешла на последний курс режиссерского. Родной дядя ее хорошей подруги служил в Министерстве обороны России. И однажды им откуда-то сверху спустили директиву, которая, если не вдаваться в подробности военного слога, сводилась к следующему – организовать очередную культурную программу для военных.

Поэтому дядя и попросил любимую племянницу Лилю организовать, так сказать, бригаду хороших артистов из числа ее сокурсников и коллег для приобщения военнослужащих к культуре. А Лиля прямиком отправилась к Глафире.

Идея той показалась настолько бредовой, что она тут же согласилась. Сколотила из своих же бывших одногруппников, сидевших в этот момент без работы, и нескольких знакомых артистов и музыкантов ту самую бригаду, выступив в роли художественного руководителя и режиссера в одном лице.

Подписали контракт с Минобороны, обязуясь за два с половиной летних месяца провести определенное количество концертов по частям, которые определит само министерство.

Ну ладно. Составили две концертные программы, откатали, продемонстрировали приемной комиссии в лице суровых дядечек в форме, получили «добро» на обе, министерство обеспечило их очень достойными музыкальными инструментами и классной аппаратурой, дали и техников для ее обслуживания, наняли администратора из дружеского министерства культуры, благословили, перекрестили и отправили.

Ох, ребята, какие же они были идиоты, соглашаясь на этот контракт и на авантюру в целом. Нет, результат, в общем-то впечатлял, потому что заплатили им очень и очень хорошо – тут есть чему порадоваться.

Но мама до-ро-га-я! Это была полная засада!

Разумеется, они были не единственной бригадой артистов, повышающей боевой дух и культурный уровень военнослужащих страны по той самой кем-то спущенной директиве, но поскольку были молодые, не заслуженные пока еще артисты и проходили под классификацией «студенты», их и поставили на самый «ответственный» участок – Север, на минуточку, Заполярье. Арктика. И давай эти «студенты» впахивать, как кони ломовые.

Уже через три недели их дружный коллектив перестал понимать, куда их везут, где они едут, в каких городах останавливаются. Иногда их селили в гостиницах, а иной раз и в офицерских общежитиях, бывало и в казармах, и даже палатках войсковых.

Но надо отдать должное военным с их организованностью. Всю логистику они взяли на себя и бригаду Глафиры всегда по-военному продуманно и четко встречали-провожали, передавая с рук на руки.

Поезда, вертолеты, автобусы, микроавтобусы, военные джипы и самоходки, бывало, что и на БМП передвигались по тундре. Да, чего только не бывало за те семьдесят пять дней… И, конечно, самолеты. Это отдельная тема.

Частенько случалось, что их перевозили вместе с каким-нибудь ценным армейским грузом, какими-то немыслимыми здоровенными грузовыми самолетами, которые вояки называли не иначе как «бортами». Артисты все пошучивали, сами пугаясь своего юмора, что однажды их точно выбросят с парашютами прямо в расположение очередной части. «Десантируют», – поправлял их суровый сопровождающий.

Ах да, был еще и сопровождающий военный.

Молчаливый, не угрюмый, а просто не любивший болтать попусту дядька лет сорока пяти, Михаил Власович. Власович это не фамилия – отчество. Классно, да? Глафира, которую всегда завораживали всякие необычные вещи, даже порасспросила его, откуда такое оригинальное отчество, на что получила скупой ответ:

– Староверы в роду.

И все. Без дальнейших комментариев. Крупный, не толстый, а сбитый такой, при этом необычайно гибкий, подвижный, явно обладавший какими-то непростыми способностями, очень пробивной и дотошный. С ним ребята горя не знали – всегда найдет решение для любой ситуации, всегда все устроит наилучшим образом и разрулит трудную проблему.

Они даже не знали, в каком он звании, спросили как-то, но Власович отшутился, мол, русский солдат уже звание. И так это сказал, что больше спрашивать не стали. Осторожничали.

Только после завершения тура они узнали, что Михаила Власовича лично представил к Лильке с Глафирой любящий Лилькин дядя. За что ему отдельное спасибо. Очень уж во многом облегчил им жизнь этот загадочный человек.

Агитбригада проехала за это время немыслимое расстояние от Кольского полуострова до Чукотки. Нормально? Представили?

Конечно, всякое случалось, и каких только курьезов не происходило с ними в этом туре, и где только они не побывали. К тому же приходилось учитывать один момент: военные люди гостеприимные, широкой души, да и просто скучно им нести однообразную службу, а тут такие шикарные гости.

Вот представьте: засекреченная часть с чем-нибудь стратегическим, а вокруг – тайга или тундра и на сотни или тысячи километров ни души.

И изо дня в день одно и то же, одно и то же, в лучшем случае вялая самодеятельность, что-нибудь типа заунывным блатным тембром под раздолбанную гитару: «А ты меня забы-ы-ыла, а я так любил», а тут – бац, артисты! Да еще какие! Не из ближайшего городка Жулейска, а аж из самой столицы Москвы! Да еще и Глафира там, которая в кино играла. Кто-то узнавал.

Ну как вы думаете, ясно же, что поляны им накрывали, за столы усаживали, кормили-поили, а офицеры просили попеть что-нибудь душевное и после концерта, под гитарку на посиделках. И к девушкам, между прочим, подъезжали с намеками разной степени тяжести, но без хамства – вот такого никогда не было.

Ну, в общем, хватало разных событий. Труднее всех в таких вот «продолжениях» приходилось совершенно непьющей Глафире, но ей составлял компанию такой же трезвенник Михаил Власович, так что обходилось все очень миролюбиво и без наездов-уговоров про «хоть рюмочку».

Как-то раз привезли их бригаду в очередную засекреченную часть. А кстати, к слову, знаете, как их возили по вот таким вот засекреченным? Нет, мешки на голову не надевали, ни боже упаси, к ним вообще очень хорошо относились, но окна в транспорте закрывали плотными шторами. А ответственные лица «военной наружности», сопровождавшие их в транспорте, тщательно следили, чтобы никто не подглядывал за те шторки, и водитель был отгорожен от салона специальной ширмой, так что даже щель не просвечивала.

Итак, привозят их бригаду в очередную часть (летную, как выяснилось), они выгружаются из автобусов и понимают, что обстановочка вокруг какая-то нервная, напряженная и им тут не сильно-то и рады.

– Да не вовремя вы с этим концертом, ребятки, – морщась от досады, начал объяснять встречавший их заместитель командира. – Два дня назад погиб наш товарищ, летчик. Разбился вместе со своим самолетом. У нас ЧП, работает комиссия. Какие уж тут трали-вали, – махнул он расстроенно рукой. – Мы, конечно, люди военные, приказано провести концерт – проведем, людей уж собираем в зале. Только не ко времени все это.

А Глафиру внезапно озарило, что надо делать. А еще она душевно прониклась той скорбью тяжелой утраты, которую ощущала сейчас вся часть.

– Как вас зовут? – спросила Глаша заместителя командира, беря того под руку.

– Степан Василич, – представился подполковник.

– Степан Василич, – обратилась она к нему тем своим особым голосом, которым умела говорить в определенных ситуациях, – вы не переживайте. Концерт мы дадим. Особенный концерт. Все будет хорошо.

– Да что уж, – махнул он обреченно, не поверив ее словам. – Идемте, раз такое дело.

В прямом смысле «прямо на коленке», сидя на стуле за кулисами, пока шло налаживание аппаратуры, Глафира придумала и написала сценарий нового, уникального представления, скомпоновав его из разных номеров, которые у них были отработаны, включив и те, которые не вошли в утвержденную программу, и пару номеров из старой студенческой работы. Быстро пробежалась с ребятами по сценарию, переговорила с техниками по свету, звуку, по минусовке, еще раз повторили с артистами последовательность выхода, прогнали сценарий. Попросили Степана Васильевича поставить в глубине сцены лавки и стулья. И…

Глафира вышла первой и, пока шла к микрофону, укрепленному на стойке на краю, в центре сцены, всем телом улавливала тяжелое неодобрение, накатывающее на нее волнами из зала.

Она встала перед микрофоном, взялась за него двумя руками, словно ища опоры, и произнесла вступительное слово:

– Мы не будем давать концерт. – Выдержала паузу, переждав, пока затихнет пробежавший по рядам шепоток, и продолжила: – Сегодня не будет никаких аплодисментов, потому что все, что мы представим, это не игра и не выступление артистов, это дань нашего глубокого уважения и поклон до земли всем вам за ваш неизвестный, великий, каждодневный подвиг. Мы посвящаем наше выступление светлой памяти вашего погибшего товарища Федора Красавина. И вам.

Глафира замолчала, тихо заиграло фоновое сопровождение, а из правой кулисы медленным шагом, с гитарой на ремне, перекинутом через плечо, шел к микрофону, как центральной точке всего сегодняшнего выступления, Паша Рогов, запевая своим потрясающим мощным голосом: «Маятник качнется – сердце замирает».

Пел он, не подражая Градскому, но эффект его исполнения был не менее потрясающим и проникновенным, чем у автора.

Глафира медленно, не поворачиваясь спиной к зрителям, отступала назад – в сгущающуюся темноту. Специально создали такой эффект – сзади темно, лишь угадываются силуэты – а у края сцены неяркий свет, выхватывающий фигуру выступающего.

Паша закончил песню и в наступившей абсолютной тишине, пока еще звенели струны последним взятым аккордом, из-за его спины вышла к стойке с микрофоном Алла и, как Глаша до нее, взялась за него двумя руками и начала читать «Реквием» Роберта Рождественского.

А Павел медленно, так же, как Глафира до него, не поворачиваясь спиной к зрителям, отступал назад, удаляясь в глубь сцены, словно растворялся в темноте. Алла закончила читать и из левой кулисы, с микрофонной гарнитурой, с гитарой, как и Паша перед ним, вышел Славик Махов, ударив по струнам пальцами, и зазвучал «Камикадзе» Розенбаума.

Он шел к центру сцены, к точке, обозначенной стойкой с микрофоном, а Алла медленно спиной удалялась назад – еще одна тающая в темноте фигура.

У Славы не столь сильный голос, как у Павла, но очень необычный тембр: чуть хрипловатый, глубокий. Этой песне Розенбаума он подходил как никакой другой. Он пел очень классно, Глафиру словно током прошибало от этих строчек, пропеваемых эмоционально, искренне, с нажимом.

Он закончил песню, обрывая аккорд. Из-за его спины вышла Лиля и начала читать стихи, а Слава медленно отступал в темноту.

Они сменяли друг друга, начиная читать стихи или отрывок прозы или петь, медленно выходя из темноты на свет и возвращаясь обратно, отступая в темноту, а на их место выходили другие, словно уходящие от нас люди и их возвращающиеся души разговаривали с залом.

В самом конце к микрофону подошел Павел и запел «Журавли». А из темноты один за другим выходили артисты, останавливаясь за его спиной, становясь клином, и на словах «Летит, летит по небу клин усталый…» все артисты одновременно вскинули правые руки, чуть приподняв и вытянув пальцы, и начали синхронно раскачиваться из стороны в сторону, изображая журавлиную стаю.

И было это так пронзительно и так сильно – потрясающий голос Павла и эта «стая», летевшая за его голосом, – что пробирало самих артистов до самой глубины. Девчонки в «строю» раскачивались, «летели» и плакали…

Вот так.

На последних строчках, продолжая держать руки, они так же слаженно и синхронно все вместе начали медленно отступать назад – уходя, растворяясь в темноте.

А допев, выдержав паузу, вышли вперед на свет рампы, выстроившись в одну линию, и поклонились «до земли», касаясь пальцами пола. Выпрямились, постояли в молчании несколько секунд и ушли со сцены. Совсем.

Молча, не обменявшись ни словом, они быстро собрали свои вещи.

К ним подбежал Степан Васильевич с потрясенным лицом и следами слез.

– Ребята! – хватал он за руки Пашку со Славой. – Ребята! Это было… – покрутил он головой, не в состоянии подобрать слов, чтобы передать свои чувства. – Это… Вы такие молодцы! Вы даже не представляете, какие вы молодцы!

– Мы поедем, ладно? – осторожно вытаскивая свою ладонь из руки подполковника, сказал Рогов и повторил: – Поедем. Устали мы.

– Да, да, – спохватился подполковник, отпустив руки парней. – Езжайте. Но вы… Мы все плакали, – признался вдруг он с такой подкупающей искренней открытостью. – Все. Плакали и не стеснялись своих слез. Вы потрясающие молодцы, ребята. Спасибо, спасибо вам. Лучшего выступления в память о Федоре невозможно придумать. Как памятник это, навсегда. – Его глаза засверкали от подкативших слез.

А они, словно не желая растрачивать то тонкое ощущение прикосновения к высоте, что испытывали, уставшие, опустошенные, быстро расселись в одном из автобусов, привезших их в часть, и поехали в гостиницу, в которой для них были забронированы номера. И молчали всю дорогу. Не могли говорить.

Только Михаил Власович подошел к Глафире, очень осторожно, словно боялся сломать, взял ее ладошку в свои руки и поцеловал.

Ничего не сказал, просто поцеловал.

Так и доехали до города в молчании и разбежались по своим номерам. А парни позже вечером спустились в ресторан и напились.

Это непросто, поверьте, очень непросто настолько выкладываться всем своим существом артисту. Вот так они и выгорают. Вот так…

– Это ваше выступление… – словно исповедовался Глаше тихим, проникновенным голосом Трофим. – Какой там концерт? Вся часть в ауте, командование на ушах стоит, проверки, летный состав лихорадит, Федька погиб, а тут херня какая-то: концерт, на который нас загнали чуть ли не строевым шагом, потому что таков приказ минобороны – принять артистов, отработать мероприятие. – Он перевел дыхание, помолчал пару секунд. – И вдруг ты. Стоишь у этого микрофона, держишься за него руками, такая хрупкая, нежная и одновременно сильная. Я обомлел. Смотрел на тебя, слушал и со всей ясностью понимал, что моя жизнь разделилась на две половины: до этого момента и после него. А когда ты, появляясь из темноты, пела цветаевский «Реквием», у меня прямо мурашки бегали по телу и по мозгу, как кипятком обдавало. Этот твой голос… Ты смотрела прямо на меня, посылая это: «К вам всем – что мне, ни в чем не знавшей меры, – чужие и свои?! Я обращаюсь с требованьем веры и просьбой о любви…» У меня сердце остановилось, я дышать перестал. Сидел, словно в ступоре, глаз не мог от тебя оторвать и думал, что сейчас помру.

– Я тебя не видела, – тихо выдохнула Глаша.

– Я знаю, – кивнул Трофим.

– Я не видела лица человека, к которому обращалась. Я слишком сильно погрузилась в исполнение, растворилась в нем.

– Да, я понимаю, – кивнул он, – но это не имеет значения. Все мы были потрясены вашим выступлением. Каждая песня, каждое стихотворение – все попадало точно в душу. И вдруг эти ваши «Журавли». Плакали, уже не сдерживая слез, все. Весь зал. И когда вы вышли, поклонились, постояли, словно минуту молчания выдерживая, и ушли, мы всё так же продолжали сидеть, оглушенные, опустошенные, эмоционально потрясенные. Кажется, у вас это состояние называется «душевный катарсис». Вот так мы и сидели, переживая его. А когда немного пришли в себя, утерли слезы, обменялись впечатлениями и эмоциями и захотели пообщаться с артистами, поблагодарить, выяснилось, что вы уже уехали. Естественно, что я не кинулся следом за тобой, чтобы познакомиться лично. Понятно, что это был только миг откровения, духовного просветления какого-то. Но он перевернул мою жизнь. С того самого мига я совершенно определенно знал, вот как ты знаешь, что ты моя родная душа, моя половина, мой человек. Вот так. С первого взгляда. И со всей очевидностью чувствовал, что смогу быть счастлив только с тобой. Но это знание ничего не меняло в моей жизни – была Ольга, был Макарчик, которому только исполнился годик. И служба, работа, которую даже при очень богатом воображении невозможно соединить с тобой каким бы то ни было образом, даже мистическим. Жил дальше, постоянно держа где-то в сознании, как это у вас, театралов, романтично называется, твой «запечатленный образ». Вот его и хранил, осознавая абсолютную нереальность хотя бы нашей встречи. Ты была как Венера для меня, примерно на той же орбите.

– А сейчас? – тихо спросила Глафира.

– Сейчас орбиты немного сблизились, – усмехнулся Разведов. – А тогда… Подполковник Карасин, такой правильный служака, установил хорошую видеокамеру в зале и снял этот ваш «не концерт» на всякий случай, думал – для отчета в министерство о проведенном мероприятии понадобится, а получилось так, что все, кто хотел, поскидывали себе на планшеты и флешки то ваше выступление. А когда обсуждали его и делились впечатлениями, жена командира нас и просветила, говорит: эта девочка, которая у них главная, Глафира Пересветова, она в сериале классном сыграла. Я сразу же полез в инет. У меня тут все есть – и «Зыбь», и «Скорость потока» и «Преломление» Алексея Аркадьева, и это странное андеграундовское «Колесо 5», который я совершенно не понял, но ты там классная. И спектакль, которые ты поставила в московском театре, тоже есть. Я потрясен и восхищаюсь тобой как актрисой. У нас такая прорва красивых, интересных артисток, который из картины в картину играют самих себя: одна и та же прическа, один и тот же макияж, одинаковые жесты, слова, реакции, мимика. А тут вдруг ты. Это твоя «Зыбь»… – Он замолчал, перевел дыхание. – Вот совершенно солидарен с Андреем, я бы тоже этому Карагозову рожу хотел бы набить за то, что он с тобой там вытворял. Думал, у меня сердце разорвется на куски, когда смотрел, какая хрень с тобой там происходит. Лысая, худющая, взгляд, как у волчонка загнанного. Ужас. И совсем, ну совершенно другая у Павлова – шикарная, роскошная женщина высшего класса, красавица, глаз не оторвать, и такая манкая, вальяжная. У тебя даже черты лица изменились, голос, манера говорить, ходить, двигаться. А в «Преломлении» снова другая женщина. Ты очень талантлива, Глаша. Очень.

– Почему ты раньше не рассказывал об этом? – спросила она, внимательно всматриваясь в его лицо.

– Сначала хотел сразу выложить все как есть, а потом передумал. Подумал, что ты решишь, будто я тебя обхаживаю, потому что твой фанат или поклонник какой озабоченный. Я, конечно, фанат и поклонник твоего творчества и понимаю, что это неотъемлемая часть тебя, твоей личности, но все же люблю я тебя, женщину, человека, а не актрису и крутого модного режиссера. Хотя и актрису тоже. – Он замолчал, задумавшись, провел пальцами по лбу, поднял голову и посмотрел на нее пронзительным взглядом своих дымчато-серых глаз. – Когда Ольга объявила, что уходит к Андрею, я попросил нашу службу безопасности выяснить все про этого человека. А когда прочитал в одной из справок, что Глафира Пересветова его родная сестра… Сказать, что офигел или что покрепче, это ничего не сказать. Есть, спать не мог целые сутки. Это так странно, чудно. Все казалось: да нет, перепутали что-то безопасники, ну реально не может же быть. Вот как такое могло вообще сложиться? Миллионы мужчин в стране, а Ольга влюбляется именно в твоего брата. Когда начинаешь задумываться над такими вещами, чувствуешь себя марионеткой в божьих рокировках. А потом я услышал твой голос по телефону, и меня словно горячей волной окатило. И только тогда поверил, что это все-таки наяву. Вот так, Глафира Артемовна.

Она смотрела на него, ощущая, как все внутри плавится от переполнявших ее мощных чувств к этому необыкновенному мужчине. Смотрела и не могла наглядеться, настолько он казался ей невероятно красивым в момент этой своей исповеди.

«Мало что так красит человека, как мужество или любовь», – говорила ее бабушка. У него были и мужество, и любовь. И он был прекрасен в обоих этих проявлениях.

Она отложила в сторону планшет, который продолжала держать в руках, завороженная его рассказом, потянулась к нему, обняла рукой за шею, прижалась, вздохнула, почувствовав его запах, оттененный еле уловимым ароматом приятного одеколона.

– Ну и что ты расстраиваешься? – спросила Глаша, сочувствуя всем его переживаниям и сомнениям. – Теперь-то чего? Венера сошла с привычной траектории движения, и наши орбиты пересеклись.

– А ты? – спросил он, перехватив ее за талию и поудобней устраивая у себя на коленях.

– А я? – задумалась она. – Когда подходила к калитке, чтобы открыть, то вдруг поняла: сейчас моя жизнь разделится на ту, что на этой стороне калитки, и на ту, что станет, когда я открою калитку. Открыла и увидела тебя. У тебя глаза такие же, как у меня, дымчато-серого цвета, папа их называл «балтийскими». И потрясающая улыбка, от которой появляется ямочка на правой щеке. Я смотрела на тебя, и мне стало замечательно легко и радостно, потому что ты моя судьба. Надо ли что-то объяснять? – Она откинула голову, чтобы лучше видеть его лицо. – И еще ты очень красивый, Трофим Разведов. Я прямо загляделась.

– Ты определенно куда-то не туда загляделась, Глафира Артемовна, – усмехнулся Трофим, – на какого-то другого мужчину, и меня это сильно настораживает. Поскольку я самый обыкновенный мужик с почти рязанской ряшкой. А вот ты как раз-таки потрясающая женщина, очень красивая. И я до сих пор не понимаю, почему ты ответила мне взаимностью и выбрала меня, и очень волнуюсь, вдруг спохватишься и передумаешь.

– Я тебя не выбирала, – возразила Глафира. – Что тебя выбирать? Ты же не арбуз на базаре. Ты просто вошел в мою жизнь, и все. Так бывает. И ничего не изменишь. Кстати, я совсем не красавица. – Она развернулась поудобней и, еле прикасаясь, провела по лицу Трофима указательным пальцем от кромки волос вниз по лбу, по переносице, губам и подбородку. – Бабушка говорила: «Красота в глазах смотрящего». Для меня ты самый красивый, и я тобой любуюсь.

Он перехватил ее ладонью за шею, притянул к себе и накрыл ее губы своими губами.

И был это поцелуй-признание, поцелуй-откровение. И так он был сладок и терпок, так обжигающе честен, что они провалились сразу же в головокружительное состояние полного доверчивого растворения друг в друге.

И… понеслись, чувствуя потребность соединиться, стать как можно ближе – одним целым, одним дыханием, одним движением друг другу навстречу.

И полетела в разные стороны одежда, и наполнилось их пространство горячим шепотом признаний, гортанными страстными стонами и победными выкриками на вершине.

– Как думаешь, мы никого не разбудили? – бессильно распластавшись поверх Разведова, не в состоянии открыть глаза, спросила Глафира.

– Ну, детей ничем не разбудишь, а Кир Палну после того, как она нашла утром твое белье и россыпь пуговиц от блузки на полу кухни, по-моему, уже ничем не удивишь, – успокоил ее Трофим.

– Упс. Неудобно получилось, – без намека на смущение прокомментировала Глафира и предложила: – Наверное, надо перебраться в спальню.

– Наверно, надо, – согласился Трофим.

Полежали, не двигаясь. Глаша даже начала тихонечко проваливаться в теплую, сладостную дрему и встрепенулась, когда Трофим вдруг, как-то ловко подхватив Глафиру, сел на диване и усадил ее рядом. Глаша посмотрела на него удивленными веселыми глазами:

– Как это ты проделываешь?

– Что? – улыбнулся, залюбовавшись ею, Трофим.

– Хватаешь меня, поднимаешь, держишь на руках, носишь и пересаживаешь, как бестелесную куклу. Такой необычайно сильный мужчина.

– Это у нас семейное. Мне от прадеда досталось, вместе с именем. Тот всю жизнь был поджарый, жилистый, не атлет, а поднять мог легко и не парясь передок легкового автомобиля. Говорил, что во время войны эта его способность частенько выручала.

– Я тебя поцарапала. – Глафира посмотрела на длинную царапину, оставленную у него на плече, и провела вдоль нее пальчиком. – Это, наверное, часами.

Разведов перехватил ее ладошку, поцеловал пальчики и провел своим большим пальцем по циферблату ее часиков.

– Красивые.

– Это мне от мамы перешло в наследство. – Она смотрела на его палец, который сместился на ее руку, и начал медленно ее поглаживать таким очень интимным, нежным движением. – Вернее – от бабушки. Эти часы подарил бабуле дед, когда за ней ухаживал. Хотел чем-нибудь эдаким, необыкновенным поразить девушку и, потратив всю месячную зарплату и премию, купил для нее золотые часики. Видишь: браслет с настоящими рубинами, а на корпусе маленькие брильантики. Дед, как только их увидел в магазине, сразу решил: такая красота для его прекрасной Аленушки. Бабушка рассказывала, посмеиваясь, что он совершенно определенно произвел-таки впечатление на них с мамой не столько часами, сколько своим поразительным аппетитом. Потому что, когда приходил к ним в гости, съедал все, чем его угощали, практически моментально. Вот вроде сели за стол, только положили на тарелки еду, а ее раз и уже нет. Мгновенно все съедал и смотрел на женщин восторженным взглядом, так усердно хвалил их стряпню, что прабабушка не решалась объяснить юноше, что не все они тут приготовили сами, а, например, хлеб и булки покупают в булочной. И только после того, как они поженились, дед признался бабуле, что из-за покупки часов ему пришлось месяц поголодать до следующей зарплаты. Друзья, конечно, подкармливали чем могли, но что у них тогда было? Самая простая еда: каши, щи, макароны в лучшем случае, квашеная капуста. Вот основная пища. Крайне редко мясо и рыба. А что такое фрукты, они отродясь не знали, кроме яблок да ягод. К тому же дед был из очень простой семьи, да еще военное голодное детство. До встречи с бабушкой он никогда не пробовал никаких разносолов и признавался, что такой вкусной еды, как дома у невесты, никогда в жизни даже не видел. Он любил ее как-то очень искренне и глубоко. И всегда старался ради нее сделать что-то необычное, порадовать, удивить. Такая симпатичная человеческая история. А часы бабуля подарила маме на восемнадцать лет, и мама всегда их носила. Когда родилась я, мама купила специальную ювелирную шкатулочку, сложила в нее эти часики, пару прекрасных сережек и кольцо немыслимой красоты специально для меня. Как она шутила: начнем собирать приданое для доченьки. Уши у меня не проколоты, кольца я надеваю исключительно на какие-то крутые мероприятия по необходимости, и то не всегда – не люблю, а часы ношу постоянно и снимаю только на ночь. Мама и бабуля со мной. Когда-нибудь я передам их своей дочери.

– Дочери? – переспросил Трофим.

– Угу. Когда рожу девочку. Или нет, попозже, когда ей исполнится восемнадцать, – подтвердила Глаша.

– А если мальчик? – усмехнулся Трофим.

– И мальчик тоже, но девочка обязательно будет, я так решила. – И резко сменила тему, увлекаясь внезапно пришедшей в голову мыслью: – Слушай, а у тебя в этом чудо-девайсе есть видео твоих полетов?

– Есть, – отозвался Разведов, несколько оторопев от столь крутого перехода. – Есть даже один рекламный ролик, специально снятый для демонстрации возможностей машины, который готовили перед выставкой для потенциальных покупателей. Еще с прошлого моего места службы. По-моему, так очень даже круто снято.

– Насколько круто? – оживилась Глаша.

– Очень круто, – улыбнулся он ее запальчивости, – с нескольких камер, с бортов сопровождающих машин, с вертолета и даже с дронов.

– Дашь посмотреть?

– Тогда лучше все-таки перебраться в комнату.

И вновь, без намека на предупреждение, легко подхватив Глафиру на руки, словно она и на самом деле кукла какая или ребенок малый, а не взрослая женщина, поднялся рывком с дивана и осторожно поставил ее на пол.

Они все-таки оделись – ну не совсем чтобы оделись, но прикрыли интимные места, резонно рассудив, что вряд ли их кто увидит в столь неурочный час, отнесли недопитый чай и нетронутое угощение в кухню и поднялись наверх в спальню Глафиры.

Ролик, о котором говорил Трофим, начинался с пилотажа двух самолетов, идущих один за одним. Нет, не просто там летящих себе и все дела – съемка велась с камеры, установленной на самолете, летящем впереди и чуть выше этой парочки. С того ракурса, с которого снимали, получался поразительный эффект, словно две машины идут, чуть ли не касаясь друг друга. Плоскости их крыльев находились в идеальной параллели, совпадая размахом до сантиметра, летели они абсолютно ровно, не ворохнувшись ни на сантиметр. Создавалось поразительное ощущение, словно они одно целое, настолько синхронно проходил полет двух стремительных, мощных машин. Мало того, на видеоряд была наложена прекрасная музыкальная композиция, четко совпадавшая с происходившим действием, что только усиливало передачу всей красоты этого дуэта.

– Ты в каком самолете? – спросила Глафира, не отрывая взгляда от экрана.

– В первом, ведущем.

И вдруг самолеты сделали синхронный переворот, зависнув брюхом друг к другу, и через пару мгновений второй переворот, когда они оказались «крышей» друг к другу сродни паре дельфинов, играющих в море. Они были такие же свободные и грациозные, но гораздо более слаженные, синхронизированные в своих движениях до миллиметра.

– Фантастика! – не сдержала восхищения Глафира. – О-бал-деть!

Самолеты вновь сделали резкий переворот и встали друг за другом, только на этот раз перпендикулярно траекториям полета, так что их крылья образовали наклоненный крест. Выровнялись, и вновь крылья в четкой ровной параллели друг за другом. Пролетели так несколько мгновений – и новый переворот брюхом друг к другу, и разошлись из этого положения в разные стороны, как раскрывающиеся лепестки цветка.

– Потрясающе… – покачала головой от восхищения Глафира, прижав пальцы к губам, у нее даже глаза заблестели от восторженных слез. – Фантастика! Это что-то немыслимое. Прямо танец какой-то. Я даже представить не могла, что полет может быть настолько потрясающим. У меня мурашки по телу бегают. – Глафира не могла оторвать взгляда от происходящего на экране. – Какая красота! Невероятное великолепие!

Снимавшая камера сместилась, продолжая следить за первым ведущим самолетом из пары, который, оставшись в одиночестве, в свободном полете, сделав круг-переворот, вернулся назад и приступил к выполнению фигур высшего пилотажа.

– Так, подожди, – вдруг напряглась Глафира, тыкая пальцем в экран. – О господи! – обескураженно охнула она, наблюдая за тем, как Разведов исполняет на своем самолете фигуру высшего пилотажа. – Мама дорогая, ох боже мой! – пугалась она сильнее прежнего, прикладывая ладошку к сердцу. – Ты что, вообще страха не имеешь, Трофим? Ой боже! – оторопела Глафира. – Нет-нет-нет! – уговаривала она того Разведова, который на видеоролике, под великолепно наложенную музыку вел самолет к новому виражу. – Это на самом деле ты?!

– Просто такая работа, Глаш, – посмеивался над ее непосредственной реакцией Трофим.

– Вот такая?! – негодовала Глафира и принялась заново причитать: – Вот не надо, нет-нет-не… Ох, мать честная! Ты что творишь, господи боже мой! Все! Я не могу это смотреть. Я потом досмотрю. Смелости наберусь и досмотрю. Ты там хоть живой остался? – Трофим захохотал, прикрывая глаза ладонью. – Что ты смеешься? – возмущалась Глаша. – Вот что ты смеешься! Это завораживающе, невероятно, пронзительно красиво. Вот здесь точно уместно определение: страшно красиво. И самолет такой… Боже мой, фантастический какой-то: эти стремительные обводы, линии. Хищный. Красавец роскошный. И то, что вы там вдвоем делали, не передать словами какое великолепие. Но то, что ты там выделывал один… – она покрутила ладонями, пытаясь передать его полет, – это очень, очень мощно, офигенно красиво, но у меня сердце сейчас выскочит, так испугалась за тебя. И-и-и… я точно знаю, что больше не хочу смотреть твоими глазами ни на какую там землю или куда ты там вообще умудряешься смотреть, когда вот эдакий страх вытворяешь.

– Глаш, это просто моя служба. Ну вот такая она у меня. Я летчик-испытатель. Нормальная работа, – пожал плечами Разведов, все посмеиваясь над ее горячностью.

– Господи боже, еще и испытатель! – всплеснула руками Глафира. – Нет, это невероятно красиво, Трофим. Блистательно и невозможно. – И словно оправдываясь, тоном, каким обычно отказывают парням: «нет, ты, конечно, классный, но…», добавила: – Но это полный трындец. Мне надо как-то свыкнуться с мыслью, что вот это – твоя «нормальная» работа. Тебе самому-то не страшно?

– Когда работаешь, то просто выполняешь команду за командой по протоколу. Сплошной расчет, наработанные навыки и профессионализм. Ну а если случается нештатная ситуация, то, разумеется, бывает страшно, как любому нормальному человеку.

– То есть бывают еще и нештатные ситуации! Даже не говори мне. Пока ничего не рассказывай. Я смирюсь с этой мыслью, пересмотрю все ролики твоих полетов… – и вдруг сбилась с мысли, словно прислушавшись к себе. – Подожди… – нахмурилась Глафира, – ты что, выпрыгивал из самолета?

– Катапультировался, – поправил ее Разведов и поспешил оправдаться: – Но только один раз.

– Ладно, все, – в один миг успокоилась она. – Извини, что разошлась. Оказалось, что мне пока не по нервам примириться с твоими смертельно рискованными делами, хоть и очень красивыми. Но я справлюсь. – И повторила: – Я справлюсь. По крайней мере сейчас ты рядом со мной, а не вытворяешь эти свои головокружительные кульбиты в небе. Мне не надо сейчас об этом думать. А мне требуется сосредоточиться на другом. Завтра я должна вычислить убийцу Элеоноры и сдать ее Юре Лепину.

– О как! – подивился Разведов. – То есть ты уже знаешь, кто это?

– Почти уверена, но мне недостает нескольких небольших деталей и полной внутренней уверенности. Но завтра все прояснится. Вот разберусь с этим делом, решу, что у меня с главной героиней, выпущу премьеру и тогда начну тренировать свои нервы по поводу твоих несусветных виражей.

– А как ты ее собираешься вычислять?

– Методом кастинга актрис на главную роль, – улыбнулась ему хитрой улыбочкой Глаша.

– Ты похорошела, – окинув Глафиру восхищенным взглядом, отметил Трофим, когда Глаша вышла из своей комнаты.

При всей страстности, захлестывающей обоих с головой, они все-таки отыскали в себе достаточную толику ответственности, чтобы вспомнить о том, что Агата с Макаром взяли в привычку сразу же, как проснутся, прибегать к отцу в постель по утрам. И чтобы не шокировать и не пугать малышей, поставили будильник на определенный час, чтобы Трофим успел перебраться в свою комнату.

Будильник они услышали, но побудил он их совсем к иным, более приятным занятиям, чем перебежки из комнаты в комнату, и, конечно, все пропустили. Не найдя Разведова в его комнате, дети, не задумываясь ни на секунду, просто завалились в спальную к Глафире в ее большую кровать, обнаружив там и папашу.

Конечно, не обошлось без конфуза, но Разведову удалось с ним справиться. Видимо, будильник придется ставить на полчаса пораньше. Или минут на сорок. Или… ладно, на сорок.

Трофим заболтал и увел детей, предоставив Глафире возможность спокойно собраться. И вот пришел узнать, присоединится ли она к ним за завтраком, да так и застыл в дверях, любуясь девушкой: волосы, закрученные бубликом, совсем легкий макияж, летящее шелковое платье от известного модельера и… летние удобные мокасины на ногах.

– А что, я как-то по-особенному выгляжу? – Она окинула себя еще раз изучающим взглядом в зеркале.

– Ну-у-у… – протянул Трофим. – Тебе идет. Платье, и волосы, и вот… макияж. Очень красивая.

– Спасибо, – улыбнулась ему Глафира. – Но честно говоря, я как-то на автомате, как ты говоришь, прихорошилась. Думаю о другом, о преступлении, прокручиваю в голове все факты, свидетельства, даже не заметила, что подкрасилась, видимо, мне недостает уверенности в себе, раз решила укрепить фасад.

– Я поеду с тобой, – решил Разведов. Именно что решил, а не предложил.

– Для меня нет ровно никакого риска, – заверила его Глафира. – Там будет куча народа, и полиция за кулисами, и Юрий.

– Ничего, я где-нибудь в сторонке посижу, посмотрю на эту твою постановку. Мне так спокойней будет. Да и давно хотел напроситься, мне очень интересно посмотреть, как ты работаешь.

– Поехали, – не стала спорить Глаша, тем более что и спорить-то было не о чем.

Как и предполагала Глафира, сразу после похорон к Грановскому обратились три актрисы с просьбой поставить их на главную роль, уверяя, что знают ее, что готовились к просмотру, надеясь, что их возьмут хотя бы во второй состав, и смотрели все репетиции.

Ну ладно, проверим, как готовились и смотрели.

Еще позавчера Глафира назначила сегодняшнюю репетицию на двенадцать часов дня, о чем несколько раз напомнила всем актерам Верочка, обзвонив каждого. Глафира же специально приехала пораньше, чтобы переговорить с худруком и обсудить вопрос прослушивания. Вернее, хотела приехать раньше, но несанкционированные утренние любовные утехи и дети в постели спутали все планы. В общем, когда приехала, тогда приехала. Но посовещаться с Тихоном Анатольевичем успела. Прикинули и решили посмотреть игру всех трех артисток в самой постановке, отказавшись от индивидуального просмотра.

Глафира удивилась, обнаружив, что понаблюдать за пробами артисток на многострадальную роль главной героини собралось довольно много народу. Глаша представила Разведова Тихону Анатольевичу и Верочке, но не объяснила, почему тот присутствует на репетиции.

– Познакомьтесь, это Трофим Романович. Тихон Анатольевич, художественный руководитель нашего театра, – представила она Разведову Грановского, – и Вера Семеновна, мой верный и незаменимый помощник.

Мужчины обменялись полупоклоном, пожали друг другу руки, а Верочка по-простецки кивнула, пролепетав короткое «здрасте». На чем ритуал знакомства и завершился.

Специальное кресло для худрука принесли заранее и установили рядом с рабочим местом Глафиры. Верочка, заинтригованная до невозможности личностью мужчины, прибывшего с режиссером, проявила инициативу и самолично проводила гостя на лучшее место для просмотра. Актеры вышли на сцену, в зале установилась тишина, Глафира глубоко вздохнула-выдохнула, обменялась взглядом с Грановским, который медленно и величаво кивнул, предлагая начать работу.

Первой пробовалась Виктория Гусева.

Отличная актриса, раскованная, с роскошной фактурой и органикой, но… Это была не ее роль. Вот вроде бы все замечательно у нее – и сильно, и нерв есть, а вот не то. Прогонять весь материал не стали, попробовали несколько сцен. Да, молодец, очень хорошая актриса. «Но нет, извини, Виктория», – поняла Глафира, но пока озвучивать свое решение не стала.

Следующей пробовалась Алёнова Мария. Тоже очень сильный профессионал, умная, талантливая. Отыграли несколько сцен по выбору режиссера. «А вот, знаете, ничего, очень даже неплохо, – удивилась Глафира. – Почему я ее раньше не пробовала?» И присмотрелась повнимательней, думая назначить Алёнову во второй состав.

Третьей пробовалась Екатерина Мельниченко, молодая актриса, недавно пришедшая в театр.

– А как она вас уговорила на просмотр? – наклонившись поближе к худруку, тихо спросила Глаша. – Это же совсем не то, Тихон Анатольевич.

– Ты не смотри на фактуру, она кое-что может, – с небольшим сомнением в голосе произнес Грановский. – Я пробовал ее на острохарактерные роли, и в общем местами она меня сумела удивить.

– И держите в запасном эшелоне, потому что актриса она, мягко говоря, пока никакая, – заметила Глаша и уточнила: – Раньше она просилась на эту роль?

– Несколько раз, но сама понимаешь: пока девочка недотягивает, а данные есть и способности хорошие, пусть учится. Она так рвалась на этот просмотр, так просила и убеждала меня, со слезой прямо. – И примирительно произнес тоном доброго батюшки, потакающего капризам своих деток: – Надо посмотреть, Глаш, пусть это и чистая формальность.

– Вот и посмотрим, – согласилась Глафира и скомандовала: – Ну что, господа артисты, приступим, пожалуй. Лев Андреевич, – обратилась она к Полонскому, – с вашего монолога, заодно и прокатаете.

Полонский кивнул, Мельниченко собралась, заняла позицию. Начали.

Первую сцену отчитали, Глафира поднялась со своего места, отдав распоряжение пройти следующую сцену из второго акта, и, глядя на происходящее, неторопливо двинулась вперед по проходу.

Сцена закончилась, артисты смотрели на своего режиссера, ожидая дальнейших распоряжений, а Мельниченко просто-таки прожигала Глафиру умоляющим взглядом, даже ладони сложила, прижав к груди.

Глаша поднялась на сцену.

– Всем спасибо, – обратилась она к основному составу, – пока отдыхайте, но далеко не расходитесь, поработаем еще. – И развернулась к Мельниченко: – Ну а что касается вас, Екатерина, то должна огорчить: вы не подходите на эту роль. Увы, но никак.

– Как не подхожу?! – совершенно растерялась Мельниченко. – Я же замечательно сыграла, все видели? Это моя роль! – уверяла она с жаром. – У нас же прекрасно получилось.

– Катя, – терпеливо принялась объяснять Глафира, – мне тут не нужен лайфхак. Мне нужна качественная, талантливая работа с полной отдачей и полным попаданием в роль. У вас фактура светлой, чистой, хрупкой, трепетной и наивной девушки. Такая типичная инженю. А эта героиня – сильная личность, во многом циничная, немного порочная, прошедшая жесткую школу жизни и готовая идти по головам, если понадобится. Трагедия в том, что она еще способна любить и испытывать надежду на другую жизнь. Здесь нужен не просто нерв острохарактерной актрисы, здесь требуется мощное нутро.

– У меня есть нерв и нутро! – звенящим от напряжения голосом прокричала Катя. – Я многогранная актриса, не ограниченная одним амплуа, и острохарактерные роли я тоже прекрасно могу играть. Вы же сами сейчас видели, я была намного лучше Алёновой и Гусевой! Это все видели! – Она вновь обвела напряженным взглядом молчавших артистов и порывисто подалась вперед к Глаше, уговаривая: – Это моя роль, моя! Как вы не понимаете, это решительно невозможно, чтобы я ее не играла! Невозможно!

– Почему же? – спокойно спросила Глаша. – Вы вон даже изъясняетесь, как барышня позапрошлого века, а героиня хлещет словами, ругается и не сдерживает себя в высказываниях.

– Если надо, я буду разговаривать хоть матом! – отстаивала себя Мельниченко. – Эта роль моя, моя! Я так много для нее сделала! Я смотрела все ваши репетиции и занималась, репетировала самостоятельно! Я показывала, что у меня получалось, специалисту, прекрасно разбирающемуся в актерском искусстве, и он уверял, что это великолепно, что я полностью совпадаю с характером роли! И помогал мне работать над ней! Я столько сделала для того, чтобы ее играть! Да я сама вижу, чувствую, что у меня очень хорошо получается!

– У вас действительно хорошо получается, Катя, – ровным, спокойным тоном отвечала ей Глафира. – И вы на самом деле многогранная актриса. Но дело в том, что мне не надо хорошо, даже очень хорошо не надо, мне надо блистательно.

– Я буду блистательно! – прокричала Мельниченко, вздернув подбородок жестом пытаемой матросней аристократки.

– Может, когда-нибудь и будете, – не меняя тона, произнесла Глаша. – Но пока блистательно у вас не получается и вряд ли скоро получится, потому что вы переигрываете, пережимаете, скатываясь в низкопробную театральщину. Вот даже сейчас, устраивая эту истерику, вы пережимаете, излишне форсируете и переигрываете. И так во всем. У вас плохой вкус к драматургии. – Она посмотрела в лицо покрасневшей от негодования, сверкающей злыми слезами от разыгравшейся несправедливости артистки и спросила все тем же спокойным, ровным тоном: – Зачем, например, надо было раскладывать розы в гримерной Элеоноры Аркадьевны, словно они брошены к ее изголовью, как последнее подношение, после того как вы ее задушили?

– А-а-ахххх! – послышалось вокруг. Актеры замерли. Катя отшатнулась от слов Глафиры, как от пощечины.

– Что вы несете?! – прокричала она фальцетом.

– Да перестаньте! – строгим тоном потребовала Глафира. – Перестаньте уже актерствовать. У вас есть способности, но пока вы средняя актриса, к тому же с дурным вкусом. – И, переключившись на один из своих уникальных тембров, требовательно спросила: – Зачем надо было забирать с зеркала любимый амулет Туркаевой, который, как она утверждала, приносил ей актерскую удачу? И зачем надо было переставлять все предметы в другом порядке на ее гримерном столике? Дешевый выпендреж, желание выказать себя великой злодейкой, способной играть со следствием. Посчитали себя умней всех? Намекнули на эдакий символизм: мол, ее удача перешла к вам, и теперь в театре, как и на ее столике, будет другой порядок, а ей вот розочки из ее любимой разбившейся вазы, последняя почесть, так сказать. Вазу-то тоже вы расколотили. Не падала она, потому что столик не примыкал вплотную к дивану, не задевали вы ее во время борьбы. А вазу эту, подаренную кем-то очень известным, Элеонора любила, о чем все знали в театре. И главное, проделав все это, вы оставили ее лежать в той некрасивой, физиологичной позе, в которой она умерла от вашего удушения, борясь до последнего за жизнь. Таким образом вы еще раз подчеркнули свое презрение к ней. Это мог сделать только человек, жаждавший переиграть Элеонору, победить, получить все, что у нее есть, и восторжествовать. Феерия пошлости и дурного вкуса человека, насмотревшегося дешевых детективов.

– Зачем вы наговариваете на меня?! – прокричала Катя, отступая назад. – Это все неправда!

Лицо ее, покрасневшее от спора, вдруг сделалось бледным, лоб покрылся испариной, глаза расширились от испуга, но она вполне владела собой, не впадая в панику, и было совершенно очевидно даже не специалисту-театралу, а простому зрителю, что девушка играет, на самом деле переигрывая и фальшивя.

– Вы ничего не сможете доказать против меня! – справившись с первым шоком, более уверенно заявила девушка и вновь воинственно вскинула подбородок. Эдакая Жанна д’Арк перед королевским судом. – Я не виновата в том, в чем вы меня обвиняете!

– Я не собираюсь ничего доказывать, – шагнула вперед Глафира. – Для этого существуют следственные органы, это их задача что-то доказывать и предъявлять обвинения. Я же просто излагаю факты. Вы пока еще не очень сильная актриса, хотя, не стану отрицать, кое-какие задатки все же имеются. Когда артисты столпились у гримерной Полонского, повредившего ногу, и пришли мы с Тихоном Анатольевичем, я обратила внимание на некоторые детали: во-первых, вы подошли практически вместе с нами, но с другой стороны коридора. А как я выяснила позже у Зинаиды Осиповны, в тот день рабочие меняли потрескавшиеся плитки на полу перед лестницей. Еще все артисты негодовали, что, мол, проход через заднюю дверь закрыт, приходится обходить через все коридоры. Значит, дверь того, второго, прохода была закрыта, и вы могли выйти только из чьей-нибудь гримерки, расположенной на той стороне коридора. Еще один момент: всем, кто собрался у комнаты Полонского, было просто лениво-весело от возможности оттянуть репетицию, подурачиться, посмеяться над коллегой, поохать.

По мере того, как говорила Глафира, лицо Мельниченко становилось замкнуто-холодным, надменно-отстраненным. Ну и впрямь-таки Жанна д’Арк на эшафоте. Не меньше. Ох ты ж господи. Она отступила еще на полшага назад, Глафира шагнула следом, наступая и продолжая обличать:

– Вам наверняка ваши преподаватели не раз повторяли в театральном училище известную истину, что «большой артист всегда во взгляде». Даже одаренный, талантливый артист читается именно «во взгляде», когда захвачен ролью. Вы же с вашим средненьким талантом не могли с собой совладать. Не могли, и все тут. Вы только что убили женщину, которая мешала достижению вашей цели, которую вы ненавидели, побаивались и презирали одновременно. Вы находились в эйфории, вы восторгались собой, своей смелостью и решительностью, способностью идти до конца. Адреналин бурлил в крови. Вы ликовали и были перевозбуждены. Я хорошо запомнила, что поразилась тогда, увидев выражение вашего лица: у вас горели глаза от какого-то азарта, щеки раскраснелись, ноздри раздувались, вы неестественно громко смеялись легким незатейливым шуткам коллег и были взвинчены. Кстати, – как бы между прочим спросила Глаша, – а почему вы ее убили? Почему не Гордееву? Я же сняла ее с роли.

И замолчала, выжидательно рассматривая девушку. Та не ответила, резко крутанув головой, словно отметала все огульные жестокие обвинения в свой адрес, и улыбнулась тонкой, многозначительной улыбкой, лишь подтверждая в очередной раз слова Глафиры о том, что переигрывает девица, когда увлекается.

– Впрочем, я догадываюсь, – сама ответила на свой вопрос Глафира. – Все дело в том, что Элеонора Аркадьевна громогласно объявила, что сделает все, чтобы снять меня с постановки, а может, остановит и выход премьеры. А этого вы допустить никак не могли. Все ваши расчеты строились именно на том, что вы сыграете именно в моей постановке. Впрочем, это не главная причина, потому что убийство вы готовили и планировали заранее. Только намеревались сделать это совсем по-другому. Никакого физического насилия. Вы собирались отравить ее так же, как проделали это с Натальей. В театре невозможно сохранить что-либо в тайне, и о том, что несколько месяцев назад вы стали, скажем так, «приближенной» к госпоже Туркаевой, знало довольно много людей. Все дело в том, что последнее время у Элеоноры Аркадьевны при сильных нагрузках и чрезмерной усталости стало сводить мышцу на лице. Катастрофа для актрисы. А мне удалось выяснить, что в свое время вы закончили курсы косметического массажа и имели очень хорошие навыки. И вы предложили ей свои услуги и даже заботливо порекомендовали некоторые настойки и травяные сборы, помогающие снять напряжение и усталость. И очень быстро и незаметно стали практически постоянной спутницей и незаменимой помощницей Элеоноры, да еще и «свободными ушами», в которые она изливала все свои проблемы, возмущения и умозаключения. И что самое главное: вы получили свободный доступ в ее гримерку и были единственной, на кого она не срывалась. В тот день Элеонора Аркадьевна настолько вышла из себя, что ее просто душили, захлестывали эмоции, и когда мы столкнулись с ней в дверях приемной худрука, я обратила внимание, что ее щеку схватил мышечный спазм. И вы поспешили ей на помощь. Вы и только вы могли уговорить ее спокойно лечь на диван, чтобы срочно сделать массаж и снять спазм. Никакая другая причина не заставила бы Туркаеву в том состоянии нервического возбуждения, в котором она пребывала, лежать на диване.

– Это все ваши домыслы! – твердым, ровным голосом отвергла обвинения Катя.

– Это мои умозаключения, наблюдения и предположительная картина преступления, – согласилась Глафира. – Но есть и факты. Первый: на вас в тот день был очень интересный хлопчатобумажный легкий свитерок великолепной расцветки от известной фирмы. Очень дорогой, к слову сказать. И поскольку вы вели себя несколько нервозно, я присмотрелась к вам более внимательно и заметила на правом рукаве свитера, ближе к плечу, несколько сильно вытянутых петель, словно вы за что-то зацепились и дернули, пытаясь освободиться. Помню, даже посочувствовала вам, что такая вещь пострадала. Ни за что вы, разумеется, не цеплялись. Это Эльвира Аркадьевна, яростно сопротивляясь, когда вы душили ее подушкой, ухватилась за рукав свитера, пытаясь скинуть ваши руки. И я больше чем уверена, что те ворсинки, которые обнаружили эксперты под ногтями Туркаевой, совпадут с ворсинками от этого вашего свитера. А еще уверена, что вы его не выбросили – ну не могли вы расстаться с такой вещью. И полиция найдет его у вас в квартире при обыске, как найдут и где-нибудь припрятанный амулет Эльвиры Аркадьевны. – Она шагнула к Мельниченко, заглянув той в глаза. – Вы могли ее отравить в любой момент, зная, что она иногда от усталости или от нервов позволяла себе выпить рюмочку дорогого коньяка, всегда имевшегося у нее в гримерке. Налить в рюмку вместо коньяка настойку яда дело пары секунд. Да, у него специфичный вкус, но Туркаева пила залпом, принимая содержимое рюмки за раз, как лекарство. И это тоже было вам хорошо известно.

Думаю, вы наслаждались пониманием того, что держите в руках жизнь Элеоноры, не подозревающей о нависшей над ней опасностью. Вы не собирались ее душить. Зачем? Когда есть чистый и простой способ. Но в тот день совпало все: истерика Элеоноры, грозившейся сорвать премьеру и отстранить меня от постановки, что послужило триггером для вас, потому что вы никак не могли этого допустить, и подвернутая нога Льва Андреевича, вызвавшая суету у его гримерки, давшая вам прекрасную возможность незамеченной войти в гримерку Туркаевой и незамеченной выйти из нее.

Глафира глубоко вздохнула, выдохнула, переводя дыхание, прежде чем приступить к следующей части обвинений. Мельниченко, воспользовавшись взятой Глафирой паузой, резко развернулась, намереваясь уйти со сцены, но наткнулась на стоявшего позади нее незаметно подошедшего Полонского, отступила в сторону торопясь обойти это препятствие, и почти столкнулась с шагнувшим ей наперерез Игорем Антоновым.

– Пропустите! – потребовала она.

– Давай дослушаем, – почти по-дружески предложил девушке Игорь.

Поняв, что ретироваться ей не позволят, Мельниченко хмыкнула, дернула плечом, горделиво задрав подбородок, окатила Антонова презрительным взглядом и демонстративно развернулась лицом к Глафире.

Мужики понимающе переглянулись – да блин, снова театральщина в худшем ее проявлении, права Глафира, ох права.

– Теперь что касается убийства Наташи Гордеевой, – будто не заметив попытки актрисы удалиться и возникшей по этому поводу легкой возни, продолжила Глаша. – Вернее – попытки убийства. Здесь все проще. Вы уже не могли остановиться, правда? Замысел особой сложностью не поражал – чего бы проще плеснуть куда надо яда, и все. Реквизиторы выставляют бутылку с чайным «коньяком» и остальным «застольным» реквизитом для сцены за кулисами с самого утра. В любой момент кто угодно может поменять бутылку или долить что-нибудь в жидкость. Но вы и здесь не смогли обойтись без показушности. Накануне, воспользовавшись рано закончившейся репетицией, большая часть труппы собралась в театральном кафе за одним большим столом, горячо обсуждая гибель Элеоноры Аркадьевны. К ним все время кто-то присоединялся, а кто-то уходил. Многим в театре известно, что Наталья, как и Туркаева, предпочитает всем алкогольным напиткам коньяк. Вы могли, не утруждаясь конспирацией, спокойно налить ей в рюмку настойку белладонны, и совершенно очевидно, что вряд ли полиция заподозрила бы именно вас, тем более что в этом кафе не ведется видеозапись. Но вам нужно было представление. Вы прямо-таки наслаждались осознанием своего всесилия и безнаказанности, получая удовольствие от ощущения власти над жизнью человека. Я думаю, что так. Всем известно ваше пристрастие к травяным сборам. Вы часто и щедро угощаете травяными настоями коллег. И многие из тех, с кем я беседовала, утверждали, что им помогают эти травки. Вас часто спрашивали, где вы их берете, на что вы всегда отвечали, что учитесь составлять композиции по книге травоведения. Но однажды, всего лишь однажды, вы проговорились девочкам-гримершам, что вас научила бабушка.

– Мало ли что я могла сказать, – холодно-неприязненно посмотрела Мельниченко на Глафиру. – Подумаешь.

– Я и подумала, – кивнула Глафира, – и попросила следователя Лепина найти адрес вашей бабушки. И съездила к ней.

– Она бы ничего вам не сказала! – экспрессивно выкрикнула Екатерина.

– Она и не сказала, – пренебрежительно пожала плечами Глафира. – Зато ваши родные сестры рассказали много интересного про вас и про вашу бабушку, известную на весь район, а то и весь край травницу. О вашем с ней разногласии, по той причине, что она считала вас самой способной из сестер, но видела в вас недоброе начало. Однажды вместе со своей подружкой вы выкрали у бабушки какую-то настойку, при помощи которой отравили собаку соседа, потому что та мешала вам спать. Рассказали они и о том, что бабушка прогнала вас, приказав больше не появляться у нее на пороге. Но буквально неделю назад вы все-таки приехали к ней в гости, якобы чтобы помириться. Думаю, результатом такого «замирения» и стала склянка с вытяжкой или настойкой белладонны, которую ваша бабушка, страдающая гипертонией, принимала по каплям для понижения давления.

– Это полный бред! – воскликнула Катя. – Я не знаю, зачем вам понадобилось наговаривать и оскорблять меня. Может, потому что вы сами убили Туркаеву. Всем известно, какой у вас с ней был конфликт. А Гордеева съела что-то испорченное и сама отравилась. – И неожиданно прокричала с артистическим надрывом: – За что вы меня третируете? За что? Зачем это вам? Зачем?

– Ох ты ж господи, – простонала Глафира, морщась от очередной бездарной игры. – Прекратите, Катя, вы хоть и на сцене, но играть все же не надо, у вас плохо получается, особенно сейчас. Я не имею обыкновения унижать и незаслуженно обвинять людей. Я ничего не должна вам доказывать. Повторюсь: это дело полиции выяснять факты и собирать доказательную базу. Но я уверена, что они найдут и флакон с атропином где-нибудь у вас дома или в гримерной. Вот сомневаюсь я, что вы его выкинули, вот сомневаюсь. Как всякий дилетант, уверенный в своей исключительности и неуязвимости, яд вы сохранили и где-нибудь припрятали, наверняка подумав, что он может еще пригодиться. Результат вам определенно понравился, хотя он был и не тот, на который вы рассчитывали. Кать, – почти с сочувствием обратилась Глафира к девушке, – вы даже не понимаете, насколько просто доказать все, что я перечислила. В полиции работают далеко не глупые люди, специалисты своего дела, а современная криминалистическая экспертиза способна обнаружить даже молекулы вещества. Все докажут, все вещдоки найдут без особого труда. – И заключила твердым, холодным тоном: – Из-за своего психопатического желания достигнуть цели любой ценой, доказать всем свою исключительность, испытывая какое-то прямо сектантское наслаждение от своих деяний, вы убили прекрасную, великолепную актрису, яркую неординарную женщину, уровня которой вам никогда не достигнуть. Никогда, – повторила она с нажимом, – хоть вы тут всех вокруг перетравите.

– Вы ни черта не понимаете! – вдруг сорвалась на крик Мельниченко. – Ни черта! Элеонора была ничтожеством! Ничтожеством, презиравшим всех вокруг! Она называла других актрис кошками подзаборными! Она была просто стареющей стервой, кичившейся своей былой красотой! Она издевалась надо мной, принижала, оскорбляла!

– Какая у вас, однако, нежная душевная организация, прямо лесная фиалка на снегу, – саркастически заметила Глафира и, резко поменяв тон, акцентируя каждое слово, громко произнесла: – Вы. Убили. Человека. И вам это понравилось, вы чувствовали себя в тот момент всесильной. И намеревались хладнокровно и расчетливо убить еще одного человека.

– Потому что я должна была играть эту роль! Это был мой шанс! – раскрасневшись, продолжала кричать Мельниченко. – И ехать с ней на «Золотую маску»! Я! А не они! И вырваться из этого вонючего театра тоже должна была я, а не они!

– Высказали бы, предъявили свои претензии Тихону Анатольевичу, мне, актрисам, зачем же сразу убивать-то? – с тяжелой досадой ответила на эти вопли Глафира. – Ну вот вы их устранили с дороги, а я вас все равно не взяла на роль. И что? И не взяла бы ни при каких раскладах. Объяснила бы почему, если бы вы подошли ко мне и поговорили, признались, что хотите главную героиню. Что изменилось-то? – возмутилась Глаша. – Что изменилось, кроме того, что вы убили женщину и пытались убить другую?

Мельниченко не ответила, только буравила Глафиру пронзительным взглядом, видимо, должным передать какую-то сильную мысль.

Глафира развернулась и пошла к ступеням в углу сцены.

– Вы не понимаете! – прокричала Катя. – Я знаю, что…

– Екатерина Мельниченко… – монотонным голосом произнес Юрий Лепин, подойдя к девушке и ловко защелкнув на запястьях наручники. – …вы арестованы по подозрению в убийстве Элеоноры Аркадьевны Туркаевой и попытке убийства Гордеевой Натальи Игоревны. Все сказанное вами…

У ступенек Глафиру ждал Трофим, протягивая руку, чтобы помочь спуститься. Она благодарно приняла помощь, вложив в его ладонь свою ладошку. Он почувствовал, что девушка дрожит, притянул ее к себе, обнял, словно спрятал от всех «убийственных» страстей в кольце своих рук, и поцеловал в волосы.

– Ты молодец, – прошептал он. – Ты потрясающая женщина, Глафира Пересветова. Уникальная. Горжусь тобой. – Они стояли обнявшись, помолчали пару секунд. – Ты дрожишь, – снова целуя ее в волосы, шепотом произнес Разведов. – Переволновалась?

– Нет, – выдохнула в рубашку на его груди Глаша. – Это от сильного напряжения. И… мерзко все это. Даже говорить было мерзко, перечислять все факты, словно испачкалась.

– Ты была великолепна, но рисковала, слишком близко подойдя к ней, – мягко пожурил Трофим. – Она могла на тебя кинуться.

– Нет, – покачала головой Глаша, потеревшись лбом о его рубашку. – Не могла. Слабовата она для открытого нападения. Не тот характер.

– Вряд ли слабая личность смогла бы убить человека, да еще так, – возразил ей Разведов.

– Смогла бы, при определенных обстоятельствах, – не согласилась с ним Глаша. И, оторвавшись от его груди, обвела взглядом сцену и зрительный зал.

Зал безмолвствовал. Потрясенные столь неожиданным, громко-скандальным разоблачением люди застыли, осмысливая все то, что сейчас произошло на их глазах.

Катя? Катенька Мельниченко? Эта девочка-эльф? Худенькая, беленькая, голубоглазая, всегда улыбавшаяся нежной, робкой, чуть дрожащей улыбкой, – убийца?! Да ладно! Вы ничего не перепутали?

Облокотившись на ручку кресла, опустив лицо в ладонь, скорбно застыл художественный руководитель театра Грановский, а сидевшая рядом с ним за столом Верочка хлопала по-совиному глазами от полной растерянности и все крутила головой, будто высматривала кого-нибудь, кто растолкует ей, что произошло.

– Похоже, народ крепко так накрыло твое триумфальное выступление, – прошептал Разведов на ухо Глафире.

– Да ну его такой триумф, – экспрессивно высказалась девушка.

– Ну что, домой? – предложил Трофим. – Отдых тебя явно сейчас не помешает. Или есть какие-то еще важные дела, кроме разоблачения преступника?

– Надо к Тихону Анатольевичу подойти, – ответила Глаша.

Быстро пройдя по проходу между рядами, одновременно вместе с ними к Грановскому подоспела верная Зина Осиповна.

– Я все знаю, – отрапортовала она Глаше, – мне уже несколько человек переслали видео с твоей разоблачительной речью, Глафира. – И поделилась впечатлениями: – Это шок. Просто шок.

– Пройдемте ко мне в кабинет, – подняв лицо из ладоней, распорядился Грановский, не желая обсуждать ничего на публике.

Поднялся из кресла, величественно развернулся и, более не произнеся ни слова, двинулся по проходу к дверям в сопровождении Зинаиды Осиповны.

Глафира взяла микрофон и объявила:

– Господа артисты, на сегодня репетиция окончена, все свободны. Жду вас завтра в одиннадцать утра.

– Кто будет играть героиню? – громко спросил Полонский.

– Вот завтра и посмотрим, Лев Андреевич. Большое спасибо за помощь и поддержку вам с Игорем Денисовичем.

Но пойти сразу же к Грановскому не удалось – подскочил деловой, необычайно довольный Лепин, потребовал подписать какой-то протокол.

– Ну ты, Глаш, даешь! Это ж надо, как ты ее раскрутила! – не удержался от восхищенного возгласа Юрий, не забыв подсунуть подруге протокольчик на подпись «по-быстрому». И призвал в свидетели стоявшего рядом Трофима: – И главное – мне ни слова, молчок. Что там надумала, что накопала… Партизанка. Даже к бабушке той поехали, я знать не знал, зачем ей какая-то старушка понадобилась.

Глафира подписывать документ не глядя отказалась, села за стол и внимательно прочитала документ, кое-что добавила, но в общем и целом с содержанием согласилась.

В кабинете Грановского остро пахло валериановыми каплями, чего отродясь не бывало – Тихон Анатольевич не терпел даже легкого намека на его возможные слабости, недомогания или возрастные проблемы, тем более столь откровенного. Но Зина Осиповна распахнула настежь окно, и запах быстро выветрился. Ощущение напряженности, витавшее в комнате, тоже понемногу развеялось.

– Садитесь, – широким хозяйским жестом махнул Грановский и, обращаясь к Разведову, позволил себе вопрос личного порядка: – Я так понимаю, вы близкий друг нашей Глафиры Артемовны?

– Надеюсь, что да, – улыбнулся ему Трофим, ослепляя своей бесподобной ямочкой на правой щеке.

– В таком случае, думаю, Глафира ввела вас в курс происходящих в театре событий?

– Да, Тихон Анатольевич, я рассказала Трофиму все, что у нас случилось, – ответила за Разведова Глафира.

– Тогда нет необходимости объяснять подробности происшествий, – кивнул Грановский и повторил приглашение: – Присаживайтесь. Попьем чайку, поговорим. У меня есть несколько вопросов к Глафире. – И, заняв центральное место за столом, распорядился: – Зина Осиповна, разливай чаек и присаживайся.

Только расселись, только отпили по глотку обжигающего, как всегда прекрасного, душистого чаю, как, коротко стукнув и не дождавшись ответа, распахнул дверь и вошел капитан полиции Юрий Лепин.

Никто из театральных таким нахрапом вламываться в кабинет худрука себе не позволял ни при каких обстоятельствах. А с полицейского капитана какой спрос? Только красноречивое неодобрение.

– Простите, что помешал, – без тени намека на сожаление повинился Лепин. – Я искал Глафиру Артемовну. Хотел задать ей пару вопросов.

– Зина Осиповна, – распорядился Грановский, – поставьте еще один прибор. – И к Юре холодно-официально: – Присаживайтесь, господин следователь, мы как раз для этого и собрались – задать Глафире Артемовне несколько вопросов.

– О-о-хо, – преувеличенно-тягостно произнесла Глафира.

– Да уж, – согласился Тихон Анатольевич. – Вот такие дела-то нерадостные.

– Глаш… – без церемоний, по-простецки, спросил Юрий и осекся, заметив быстрое неодобрительное переглядывание Грановского с его помощницей. Поспешил объяснить: – Мы с Глафирой и вашей Катюшей одноклассники. Вы меня, наверное, не помните, Тихон Анатольевич.

– Не помню, извините, Юрий, – проигнорировав отчество, ответил Грановский.

– Так вот, я хотел спросить: как ты вообще поняла, что это Мельниченко? А, Глаш?

И, схватив пирожок с большого блюда с закусками, сразу откусил половину.

– Именно об этом я и хотел у тебя поинтересоваться, – произнес Тихон Анатольевич. Ну так, для острастки, чтобы не зарывался нагловатый полицейский капитан, и еще раз обозначить, кто в этом доме хозяин.

– Как я уже говорила раньше, меня насторожила эта театральная показушность на месте преступления, – принялась объяснять Глафира. – Я очень хорошо запоминаю разные детали, на которые люди, как правило, не обращают внимания. Для меня это важно, чтобы понять человека, погрузиться в его мир, постараться увидеть его глазами, ощущениями, привычками. В гримерной Элеоноры Аркадьевны мне приходилось бывать несколько раз. Беседуя с ней, непроизвольно я отмечала всякие детали ее быта. К тому же все в театре знали о ее пристрастии к определенному порядку и как доставалось уборщицам, если они невзначай передвигали какие-нибудь предметы в ее комнате. А тут… – она отпила чаю из чашки под прицельными взглядами ее собеседников.

– Ты сразу заметила, что что-то не так? – подсказал Юрий.

– Ну не в то же мгновение, как обнаружила ее. Это, знаешь ли, все-таки шокирующее зрелище. – И, кинув быстрый взгляд на Грановского, добавила: – Извините, Тихон Анатольевич.

Тот только отмахнулся – чего уж теперь.

– Первым делом я обратила внимание на то, что ваза упала, разбилась и вода разлилась, а вот с розами вышла нестыковка. Совершенно очевидно, что не могли они так лежать, если бы упали вместе с вазой. Вот тогда и осмотрелась более внимательно, запоминая детали. Понимаете, получалось, что у преступника нашлось время, чтобы разложить цветы, кстати, очень тщательно разложить, переставить местами все предметы на гримерном столике и взять амулет. А ведь тот висел не просто так, болтаясь, а был надежно прикручен. То есть времени у злодея было достаточно. Тогда спрашивается: почему он не прибрал само место преступления, если был настолько хладнокровен, чтобы спокойно орудовать в комнате рядом с только что убитой им женщиной? Почему не придал ей позу сна? Мог ведь и пледом накрыть, подушку под голову подложить, ковер поправить. Ее смерть тогда бы обнаружили очень не скоро. Никто бы не посмел тревожить Туркаеву. Даже если бы Тихон Анатольевич заглянул к жене, вряд ли бы стал ее будить.

Теперь четверо почти одновременно посмотрели на Грановского в ожидании ответа.

– Нет, – покачал тот головой, – не стал бы. Тут ты, Глафира, абсолютно права.

– Ну вот, – подтвердила Глаша. – Наверняка она бы так и пролежала там до утра. А это возможность скрыть следы преступления. Так, Юр?

Теперь четыре пары глаз выжидательно посмотрели на капитана полиции.

– Не совсем, – возразил Лепин. – Эксперты у нас крутые, да и следователи тертые. Но все же это, конечно, в какой-то степени затруднило бы раскрытие преступления. Как известно, люди очень быстро забывают обстоятельства и уж тем более какие-то мелочи. К утру бы ваши артисты и половины не вспомнили: кто с кем стоял рядом, кто откуда пришел и так далее. Поэтому и считается, что легче раскрывать преступление по горячим следам.

– Вот именно, – кивнула Глафира, – на завтра уже бы никто из наших артистов и близко не вспомнил, кто там был, кого не было, кто уходил-приходил, и вообще обстоятельства того дня. Но этот человек выстроил совершенно иную мизансцену вокруг места преступления. С моей точки зрения мизансцена какая-то балаганная: слишком нарочитая, прямо кричащая, из которой становилось очевидным, что преступник прямо-таки ненавидит Туркаеву. Вот от этих фактов я и отталкивалась. Понимаете, большинству людей нужен личный враг, чтобы не чувствовать виноватым в своих бедах и неудачах себя самого. Кому могла настолько мешать и у кого могла вызывать такую ненависть и зависть Элеонора Аркадьевна?

– По опросам свидетелей, – сообщил Лепин, – Туркаева не особенно церемонилась с людьми, многих оскорбляла и обижала, могла унизить при свидетелях и нажила более чем достаточное количество недоброжелателей. Простите, Тихон Анатольевич.

– Да что там, – вальяжно махнул рукой худрук, – у Эли был тяжелый, порой скандальный характер. Такое не скроешь.

– Недоброжелатели и злопыхатели изливали свои претензии к приме в словах и злых сплетнях в адрес Элеоноры Аркадьевны, не щадили ее и в Сети, но вряд ли кто-то из тех, кто много говорит и обличает, способен на убийство. Нет, тут была даже не просто ненависть, а жгучая зависть, желание занять ее место, отсюда и эта перестановка вещей на столике и пропавший амулет, – делилась Глафира. – Кто может занять место ведущей актрисы? Только другая актриса. Ни для кого не секрет, что художественный руководитель театра пригласил молодого режиссера, о котором много говорят после его нашумевшей постановки, с целью привлечь внимание к нашему театру и выдвинуть этот спектакль на премию «Золотая маска». Да и вообще выжать из постановки как можно больше рекламы для театра и его актеров. Это грамотный, хоть и немного рискованный ход, с моей точки зрения, поскольку я не набрала «имени», больших и серьезных наработок, гарантировавших бы успех при любом раскладе. Но Тихон Анатольевич рискнул, все рассчитав, и каждый актер в театре понимал, что это очень крутой шанс показать себя столичным критикам и мэтрам. – Она вздохнула, хлебнула чаю. – И, знаете, что самое гнусное: на фоне разыгрывающихся скандалов и преступлений вокруг спектакля он лишь набирает популярность, заранее объявленный критиками как скандальный и таинственный.

– Это нормально, Глаш, – пояснил Грановский. – Любой скандал, а уж тем более преступление вокруг спектакля или фильма гарантированно повышает спрос на него. Считай – чистейший административный восторг. – И добавил скорбно: – Если горе не касается лично тебя.

– Да, – кивнула Глафира, соглашаясь. – Я это к чему объяснила? К тому, что получается, что убийство – это борьба за главную роль. А вся эта инсталляция в гримерке говорит о том, что это сделала женщина. Мужчина вряд ли бы обращал внимание на такие мелочи, как вещи на столике, а цветы разложил бы только влюбленный, но тогда бы он придал погибшей благопристойный вид, не пожелав, чтобы ее видели такую. Ну или совсем какой-то свихнувшийся поклонник, отвергнутый любовник. Но эту версию я не рассматривала. Не монтировалась она тут, и все. И получается, что, во-первых, это сделала актриса театра, во-вторых, она претендовала на роль главной героини в новом спектакле и убийство – это ее бурная реакция на громкое заявление Элеоноры, что та сорвет премьеру. И третье, самое, на мой взгляд, главное: у этой актрисы очень дурной театральный вкус. А такие, как правило, и играют дурно. Вот я и начала перебирать в уме всех актрис, которых видела в репертуарных спектаклях. Выбрала трех. Мельниченко была номером один. Поскольку играла хуже всех. Дарование есть, ремесленности маловато, и это стремление форсировать, переигрывать какое-то прямо навязчивое у девушки. Разумеется, я не была уверена. Расспрашивала Зину Осиповну, работников театра про Катю, задавала всякие вопросы. А когда произошла попытка отравить Гордееву, тут у меня все и встало на свои места. Практически все, кого я расспрашивала, упоминали о травяных чаях и лечебных сборах Мельниченко. Осталось только уточнить некоторые детали, понаблюдать за ней на похоронах, не забывая и про двух других находившихся у меня под подозрением. Ну а когда старшая сестра Мельниченко рассказала о размолвках Кати с бабушкой, я почти убедилась в верности своих размышлений.

– И потащила меня к той бабушке, которая ничего тебе не сказала, – вставил Юра.

– Сказала, – не согласилась с ним Глаша и подколола его: – Я просто умею слушать.

– Не знаю… – расстроенно покачала головой Зина Осиповна. – Ну да, Катенька у нас склонна, что называется, заигрываться, прямо такая актриса, всегда в образе, ну фальшивила, пережимала, но потенциал в ней определенно есть. Да, характер неустойчивый, могла и вспылить, но чтобы она была способна на такое злодейство… Мне как-то не верится. Придумать, замыслить преступление, готовиться к нему – это же надо иметь определенный склад натуры, пригодный для этого. А Катя… – горестно вздохнула Зина Осиповна.

– М-да, – поддержал помощницу Грановский, – я тоже никак не могу свыкнуться с мыслью и поверить, что это Катя убила Элю. Мне эта девочка всегда казалась разумной, ей все можно было объяснить, она всегда была очень восприимчива и внимательна к моим наставлениям и урокам. А тут такое…

– Честно говоря, – призналась Глафира, – мне в этой истории тоже что-то не дает покоя. Словно я пропустила какой-то очень важный момент, не учла важнейшую деталь. Не заметила. Да и с Катей не все понятно до конца.

– Так, Пересветова, не начинай, – потребовал Лепин строгим, предупреждающим тоном. – Мельниченко на допросе дает четкие признательные показания. И, как говорит мой начальник, делает это с большой охотой, вдаваясь в подробности и детали. Там пол-отдела собралось и слушают, настолько она красочно повествует. К тому же, как ты сама ей сказала, экспертиза все докажет.

– У меня нет сомнений, что она убила, но что-то я все же упускаю, не понимаю до конца, – задумавшись, сказала Глафира.

– А тебе больше ничего понимать и не надо. Дальше разберется следствие. Помогла задержать преступницу – и большое тебе ментовское спасибо за это. Хочешь, почетную грамоту организуем за помощь правоохранительным органам?

– Благодарю, – отказалась от заманчивого предложения Глафира. – Придется мне как-нибудь жить без знака.

– Ну как хочешь, – согласился Юрий и, торопливо, в два глотка допив чай из своей чашки, поднялся из-за стола: – Извините, но мне пора.

– Всего доброго, – холодновато попрощался за всех Грановский.

– Нам, наверное, тоже пора, – произнес Разведов.

– Глафира, я бы попросил тебя задержаться буквально на пару минут, – посмотрел на Глашу Грановский.

– Вы не откроете мне дверь, Трофим Романович? – обратилась мудрая Зина Осиповна к Разведову, намекая таким образом, что лучше оставить худрука с его режиссером наедине для решения остро-производственных вопросов.

– Давайте лучше наоборот, Зинаида Осиповна: вы подержите дверь, а я возьму поднос, – поднялся со своего места Трофим.

– Благодарю вас, – заулыбалась Зина Осиповна.

А Глаша в очередной раз подивилась этой женщине – вот откуда она знает его имя-отчество, а? Когда Глафира представляла Трофима Грановскому, там была только Верочка, и больше никого, а вот пойди ж ты, где-то уже успела выяснить. М-да, необыкновенная личность.

Глафира с Грановским молчали, пока Зина Осиповна ловко переставляла на поднос посуду. Все не поместилось, но это и не важно, Разведов подхватил поднос, она распахнула дверь.

Вышли, о чем-то оживленно беседуя.

– Да-а-а, Глаша, – печально-озабоченно протянул Грановский, – такие вот у нас с тобой дела невеселые.

– Да, – согласилась Глафира, – невеселые.

– Нет, ну надо же – Катя… – все никак не мог уяснить Тихон Анатольевич. – Уму непостижимо. Но тебе, Глашенька, большая моя сердечная благодарность, что все-таки нашла и разоблачила убийцу.

– Знаете, Тихон Анатольевич, что бы там ни говорил Лепин, но есть у меня ощущение какой-то незавершенности этого дела Что-то я упустила. Может, какое-то доказательство? Да и сама Катя…

– Ну ладно, ладно тебе, – остановил ее Грановский, – убийца найден, это самое главное. И прав этот капитан, дальше уж пусть они справляются, это их работа. Но я не о том хотел с тобой поговорить. Десять дней осталось до премьеры. Десять, – тягостно повздыхал он и переключился на основную тему: – Я о нашем наболевшем вопросе.

– О главной героине? – поняла Глафира.

– О ней, – кивнул худрук. Помолчал, словно собираясь с решимостью, и Глаша почувствовала эти его сомнения. – Я хотел попросить тебя посмотреть еще одну кандидатуру на эту роль.

– Кого?

– Лену Земцову, – выдохнул он.

– Нашу костюмершу? – удивилась Глафира.

– Она не всегда работала костюмершей. Лена закончила наш местный театральный вуз и какое-то непродолжительное время служила в нашем театре. Потом уехала в Москву, ее взяли в труппу одного из ведущих театров страны, и она играла в одной постановке. Но потом у нее в жизни сложились непростые обстоятельства, были большие неприятности. Ей пришлось уволиться, не работать по специальности несколько лет, а потом и вовсе вернуться назад на родину, поближе к родным. Она нуждалась в любой работе, обратилась ко мне за помощью, но поскольку у нас актерский штат и так непозволительно раздут, я смог предложить девочке только работу костюмера. – И посмотрел на Глашу странным, непонятным взглядом: – Она очень хорошая актриса. Поверь мне. Посмотри ее. Почему-то мне кажется, что она будет хороша в этой роли.

– Она в материале? Знает текст? Как-то готовилась к роли? Репетировала? – быстро задала вопросы Глафира. – Времени на специальные репетиции и вычитку текста нет, вы же сами понимаете.

– Роль она знает отлично, я ее погонял по тексту. А что насчет подготовки, так она присутствовала практически на каждой вашей репетиции, ты разве ее не замечала?

Замечала, и достаточно часто, тут Грановский был прав. Глаша частенько обращала внимание на то, что Лена Земцова присутствует на репетициях, иногда сидя в зале, чаще стоя за кулисами. Еще, помнится, удивлялась – у нее что, своей работы мало? И когда она успевает ее делать?

Но это детали.

– Законспектировала все, что ты говорила по роли Эле и Наталье, – уговаривал Грановский. – И даже смотрела эти ваши репетиции в режиме конференции во время карантина.

Точно, был такой момент, Глафира отметила про себя – присутствовал почти на каждой их онлайновской читке с артистами некий «инкогнито», человек с отключенным видео и звуком. Глафира была уверена, что это Грановский наблюдает за работой режиссера с артистами. Ан нет, как оказалось – Лена Зимцова была тем самым слушателем. Чудно.

– Да вы меня не уговаривайте, Тихон Анатольевич. Если вы считаете, что она хороша, так я только за. Вот завтра и посмотрю.

– Договорились, – остался доволен Грановский. – Глядишь – и получится у нас все же выпустить спектакль.

– Обязательно получится, Тихон Анатольевич, – заверила его Глафира.

Посовещавшись, Глафира с Трофимом решили, что следует навестить граждан, выздоравливающих в больнице, и рассказать Андрею, какие дела творились у Глафиры в театре. А то…

Она прекрасно знала характер братца. Если он получал информацию о сложностях в ее жизни не от самой сестры, это, как правило, заканчивалось бесконечными назиданиями, его безумным беспокойством, усилением режима оберегания «девочки» со всеми вытекающими из этого трудностями.

Андрей внимательно слушал повествование Глафиры, передаваемое в легком ироничном тоне, и задавал по ходу уточняющие вопросы, становясь все мрачнее и мрачнее.

– Почему сразу не рассказала? – пророкотал он наконец грозно-начальственным тоном.

– Ну, началось… – с безнадежностью протянула Глафира. – Вот поэтому и не рассказала, что ты бы начал тут же нервничать ужасно, вмешиваться, подключать свою службу безопасности, и никто бы ничего не нашел, и Катю профукали. Мне надо было самой разобраться.

– Самой! – возмущался Андрей. – Речь шла об убийстве! Так рисковать!

– Да все, все. – Она обняла его и прижалась к нему. – Не бушуй. Что ты разволновался? Во-первых, я все время была в безопасности. Катя бы мне ни за что не навредила, даже наоборот, прибила бы, пожалуй, с чистой душой того, кто попытался бы меня обидеть. Во-вторых, там постоянно терся Юра Лепин, который теперь капитан полиции, впрочем, уверена, что ты об этом знаешь. А в-третьих, все закончилось, чего теперь громыхать-то?

– Больше ничего не хочешь мне рассказать? – уже не столь грозно, но требовательно-подозрительно поинтересовался братец, глядя на нее с недовольством.

– А что еще? Преступница задержана, премьера через десять дней, героини у меня так и нет. Ах да! Мы с Трофимом Романовичем вступили в близкие, интимные отношения, именуемые в народе связью.

Повисла театральная пауза, во время которой Глафира наблюдала поразительную метаморфозу, происходившую с лицом родного брата, которое менялось с недовольного на расслабленно-улыбающееся.

– Ну и слава богу, – порадовался тот и поцеловал Глафиру в лоб, чуть ли не благословляя.

– Вы ли это, Андрей Артемович? – поразилась Глафира, даже отодвинулась от брата подальше, чтобы лучше видеть.

И развернулась к Трофиму, который, сложив руки на груди, присел на край подоконника и улыбался своей замечательной ироничной улыбкой, наблюдая за общением брата с сестрой.

– Он гонял моих ухажеров и влюбленных в меня мальчиков, как пограничный пес злостных нарушителей границы, – поделилась Глафира. – Он знал всех моих одноклассников поименно и в лицо, родословную до третьего колена всех дружески расположенных ко мне мальчиков за пределами школы. До последнего школьного звонка меня пасли, как наследную принцессу какого-нибудь шейха, у меня даже нормально поцеловаться не было возможности.

– Не преувеличивай, – попытался приструнить сестру Андрей, – ты прекрасно целовалась с Шевцовым на черной лестнице за школой.

– Ага, – согласилась Глаша, жалуясь Трофиму: – Две минуты, после которых Константин Викторович, приставленный тобой тайно – ключевое слово «тайно», постучал Шевцова по плечу, сказав тому: «Достаточно, молодой человек, тем более что у вас плохо получается». Так тот молодой человек, узрев эдакого амбала, чуть не обделался на той самой черной лестнице.

– Ну и спрашивается, зачем тебе такой нервный мальчик был нужен? – пожал плечами Андрей.

– Согласна, но это же был эксперимент, проба, так сказать, себя в эротике, а нам было по двенадцать лет. А то, что и Катюха заодно со мной порой попадала под раздачу, не имея возможности спокойно пойти на свидание с мальчиком, это нормально?

– Ее папа был доволен, – снова пожал плечами Андрей.

– А Витя Коломиец? – получая удовольствие от перепалки, продолжала гнуть свою линию Глафира.

– Хороший мальчик.

– Хороший, кто бы спорил, – хохотнула Глафира и, стараясь сдерживать улыбку, объяснила: – Хороший мальчик Витя Коломиец в числе прочих одноклассников был на моем дне рождения и запомнил расположение комнат всего дома, а главное моей комнаты в нем. Спустя какое-то время он написал для меня стихотворное признание в любви. И, как всякий нетерпеливый творец, захотел немедленно прочитать сей опус мне. Приехал в наш поселок, позвонил в калитку, Кира Пална открыла, мальчик спросил девочку Глафиру, наша Пална честно оповестила парня, что Глаши нет дома. Казалось бы, и все. Ждите ближайшей встречи. Так нет же, доподлинно зная, насколько строго меня оберегает брат от подростковых зажиманий тяжелого пубертатного возраста, Витя ей не поверил и решил обойти дом, чтобы посмотреть на мои окна. А вдруг мелькнет мой силуэт? В то же время Андрей Артемович, находившийся дома в неурочный час по причине простуды и узнав у Киры Палны, кто приходил, наблюдал в мониторы видеокамер, как Витя, обойдя участок по периметру, подобрался к задней стене и пытается ее преодолеть с помощью ствола поваленного дерева.

– И ему это прекрасно удалось, – вставил Пересветов.

– Совершено верно, – кивнула Глафира. – Андрей Артемович запретил охраннику останавливать молодого человека, решив разобраться с поклонником лично.

Ольга с Трофимом слушали воспоминания Глафиры, не переставая улыбаться, завороженные ее мимикой, артистизмом и предвкушая интересную развязку.

– Покоряя стену, Витя, неудачно дернув ногой, порвал брюки сзади по шву, – продолжала Глафира. – Но сия неприятность не остудила намерений юного влюбленного поэта, и, попав на участок, тот принялся кидать мелкие камешки в окна прекрасной дамы. Посылать, так сказать, сигнал: выйди, выйди, мол, ко мне на балкон, я здесь. И вдруг увидел, как занавеска на окне девичей светелки дрогнула, отодвинулась, словно кто-то посмотрел на него, и снова вернулась на место. Ободренный таким явным призывом, Витя начал форсирование новой преграды между ним и любимой девушкой. Надо было сообразить, как подняться на балкон второго этажа, примыкавший к ее комнате.

– Вылил из дождевой бочки воду под кусты, затопив часть грядок, и перекатил ее под балкон. При этом парень находился в полной уверенности, что делает все это тихо-незаметно, можно сказать – тайно. Ну не идиот ли?

– Нет, не идиот, а влюбленный мальчик, – возразила Глафира, уже откровенно начиная посмеиваться. – И таки ему удалось кое-как взобраться на балкон второго этажа. Балконная дверь оказалась закрытой, зато окно рядом с ним было распахнуто настежь, но зашторено занавесками. «Глаша?» – позвал мальчик. «Да-а-а, – отвечает ему тихо Андрей Артемович. – Витя, это ты?» Ободренный таким поощрением Витя пожаловался стоявшему за шторой хозяину дома, что, дескать, ее брат-тиран не пускает его к Глаше, а он ей стихи написал и не хочет ли девушка их услышать. Получив заветное «да-а-а», Витя прочитал с выражением и слезой свое произведение и спросил с надеждой, понравилось ли оно даме. А в ответ тишина. Видимо, Андрей Артемович не смог определиться вот так сразу, сколь сильное впечатление на него произвело это признание в стихотворной форме. Но тут влюбленный Витя сообщил: «Глаш, я сейчас к тебе в окно залезу». И полез. Когда он уже наполовину перелез с балкона на подоконник, то есть раскорячился так, что одна нога там, другая, извините, в другом месте, шторочка медленно так, интригующе отодвинулась, и перед взором влюбленного поэта предстала небритая, красная от температуры физиономия Андрея Артемовича. Мальчик с перепугу рванул назад на балкон, но запутался в порванных ранее штанах и кулем свалился вниз. Хорошо под моими окнами росли в те времена кусты жасмина. Откуда его и извлек поспешивший на помощь хозяин.

Прикрыв глаза рукой, Трофим сотрясался всем телом от беззвучного хохота, Ольга вторила Разведову, вытирая слезы от смеха, а Глафира продолжила:

– Портки Вите зашила Кира Пална, она же замазала йодом все его царапины и ушибы. А Андрей Артемович провел с молодым человеком наставительную беседу о том, что вообще-то лазить на балконы к девушкам и читать им стихи это, конечно, зашибись как здорово и круто, особенно в наш прагматичный век глобального потребления и поголовного пропадания в Интернете. Но вот к данной конкретной девочке лазать лучше не стоит и испытывать к ней чувства тоже нежелательно, а то он может и осерчать.

– Ну-у… и как? – смеялся Трофим. – Не испытывал больше?

– Да сейчас! – проворчал Пересветов. – Стишки писал, не остановить прямо, до дома провожал, в кино выгуливал.

– Потому что, как объяснил мне Витя, обещаний тебе никаких он не давал, только честно ответил на твой вопрос: «Понял?» – «Понял».

– Да молодец вообще-то пацан, – похвалил Андрей. – Такой боевой, шебутной. Не побоялся моих пламенных угроз и за Глашкой таки ухаживал. Теперь врачом работает, один из лучших в крае, между прочим.

– Стихов, правда, больше не пишет, – заметила Глаша.

– Да стихи-то у него получались не очень, – смеялся Андрей. – Любовь, кровь, разбита бровь.

– Да ладно, не такие уж и плохие были, – заступилась Глафира, – вполне приличные для мальчика четырнадцати лет. Он же стал не поэтом, а хирургом. – И снова посмотрела на Трофима: – И это только одна история из целой серии подобных.

– Андрей прав, – поддержал Пересветова Разведов. – Парень-то молодец, в наше время и по балконам к девушке лазать и стихи писать – это дорогого стоит. К тому же не побоялся.

– А я про что? – подхватила Глафира. – Такие замечательные у меня ухажеры были, пить-курить не учили, по темным углам не затаскивали, непристойностей не чинили, а Андрей Артемович всех гнал метлой поганой. А уж как я в Москву переехала, так и того пуще дела пошли: узнавал про всех парней, с которыми я училась вместе или работала, не говоря уж про тех, с которыми пыталась встречаться, всю их подноготную и родословную заодно, проводил личные встречи профилактического характера.

– И что скажешь, брат был не прав, проявляя заботу? – поинтересовался Андрей. – Где все эти, что женихались, а?

– Разбежались, напуганные тобой.

– Ой да ладно, они тебе нужны были, что ли? – пренебрежительно отмахнулся Андрей.

– Ладно, – согласилась Глафира, заканчивая беседу и поднимаясь со стула. – Поедем мы домой, ребята. Устала я, если честно. Оказывается, разоблачать преступников не такое уж увлекательное дело.

– Больше никуда не суйся! – тут же встрепенулся брат. – Трофим, проследи, чтоб она снова никуда не ввязалась.

– Прослежу, – кивнул Разведов.

– Домой? – спросил Трофим, когда они вышли из больницы.

– А знаешь что? – задумалась Глафира. – Давай поедем попозже. – И обняв рукой за талию, прижалась к его боку. – Хочется побыть только вдвоем, в тишине, без суматохи и большой семьи. Никуда не торопясь, отдать дань вожделению, пообщаться.

– Завсегда готов, – хмыкнув, поддержал Трофим, обняв Глафиру покрепче, – в том смысле, что отдать эту самую дань. Предлагаешь в гостиницу?

– Зачем? – удивилась Глаша. – У нас же в городе квартира есть. Бабушкина бывшая. Мы, правда, редко ею пользуемся, Андрей – когда по делам задерживается, или если кому переночевать требуется, на самолет, с самолета. Или по иным причинам. Только давай заедем в магазин, купим вкусностей каких, а то там шаром покати.

И пропали они в той квартире до следующего утра. Разговаривали, рассказывали друг другу истории из своих жизней, в перерывах занимались любовью, плавились в неге, шептались, что-то готовили, валялись у телика, забыв про него напрочь за разговорами, поцелуями, ласками. Где-то часам к десяти вечера, окончательно решив, что никуда они не поедут, позвонили, предупредили родню и…

Поутру Глаше пришлось что-то придумывать, перебирая те немногие свои вещи, что нашлись в квартире, о существовании которых она и забыть-то давно забыла. Ну нельзя же явиться в театр в том же платье, что и вчера. Во-первых, платье, как бы это сказать, несколько пострадало от слишком жарких объятий, а во-вторых, почему-то она испытывала сегодня потребность в раскрепощении как внутреннем, так и внешнем, в том числе и в не сковывающей движения одежде.

Наряд она подобрала быстро, благо почти не из чего было выбирать, что сильно облегчало задачу, а вот Разведову пришлось гладить рубашку и легкие летние брюки, в которых он был накануне.

Ничего – посмеялись над ситуацией, в перерывах между объятиями и короткими поцелуями, по возможности быстро собрались и поехали: Разведов, которого потеряли и требовали к себе дети, – домой в поселок, отказавшись от предложенной Глафирой машины, а она, понятное дело, – в театр.

До премьеры оставалось девять дней. Девять!

Подтвердив предположения Глафиры, Тихон Анатольевич изъявил желание лично присутствовать на репетиции. Народу в зале набралось больше вчерашнего, в ожидании очередной сенсации, раз уж вокруг постановки что ни день, то криминальное происшествие. К тому же, без сомнения, все в театре до уборщицы Жени и гардеробщицы тети Люси знали, что сегодня будет пробоваться на главную роль их костюмер Лена Земцова. Это ж не просто сенсация, это что-то из всех рядов вон! Золушка, блин, театрального разлива.

Но Глафира, почувствовав, что такое количество людей ей мешает – чуть ли не толпа собралась, заняв добрую половину партера, попросила всех покинуть зал. Кроме, разумеется, тех, кто по службе обязан там находиться, и трех человек, ветеранов сцены, почетных пенсионеров театра, которым она лично давала разрешение присутствовать на репетициях еще в самом начале работы над постановкой.

Ладно. С этим разобрались, урегулировали все организационные вопросы, расселись, сосредоточились, и Глафира дала команду начать прогон пьесы с первой сцены первого акта. Поехали.

Глафира смотрела на игру актеров на сцене, чувствуя, как внутри, где-то в груди, звенит от восторженного ликования. И перехватывает дыхание, и замирает от радости.

Елена Земцова оказалась не просто хорошей актрисой и не просто подходила на эту роль – она была великолепна! Идеальная героиня!

Именно такой игры ждала пьеса, словно написанная для этой актрисы. Именно такой типаж, такую фактурную, необыкновенную внешне, с мощным острохарактерным нутром, раскованную, смелую и ждала, искала Глафира.

И чем дольше Глаша смотрела, как входит в работу, во взаимодействие с другими актерами Земцова, лишь изредка вмешиваясь в процесс режиссерскими штрихами: усиливая акценты, немного направляя, тем очевидней ей становилось, насколько с появлением этой актрисы ярче, чище, мощнее зазвучала пьеса.

Она испытывала столь сильный творческий восторг, что от избытка чувств к глазам то и дело подкатывали слезы.

Да! Вот так надо было это играть, как делала сейчас Земцова, – именно так! И это было той самой игрой, которую Глаша и представляла в своей мысленной картине постановки.

Но артистам необязательно, а то и вредно знать о переживаниях и восторгах их режиссера, поэтому Глафира держалась строгой линии: похвалу не форсировала, наоборот, старалась дожимать, не давать актерам расслабляться, чтобы получилось идеально. Впрочем, особо-то форсировать и не приходилось – артисты и сами прекрасно чувствовали перемену в игре с приходом новой партнерши, вон как взбодрились!

Класс! Вот просто класс, и все!

– Тихон Анатольевич, – наклонилась поближе к Грановскому Глафира, – в каком театре в Москве служила Земцова?

Отчего-то худрук замялся на пару секунд, удивив этой заминкой Глашу, – может, запамятовал и вспоминал, бог знает, – но все же ответил:

– В Губернском.

Глаша мысленно прогнала в памяти все, что видела, запомнила и отметила из постановок этого театра.

– Странно, – удивилась она, – я не припомню ее в их спектаклях. Я бы не забыла такой яркой, мощной актрисы.

– Она недолго служила, – поспешно пояснил Грановский. – Где-то около года и была занята всего в одном спектакле на роли второго плана. Снималась в это же время в сериале. Но потом у Лены случилась трагедия. Впрочем, это не важно, – скомкал объяснение Тихон Анатольевич.

– А почему вы ее в штат не взяли? – продолжала расспрашивать Глафира. – Она очень хороша. Очень. Уж с Катей той же даже сравнивать невозможно, да и других актрис посильней будет. Фактурная, острохарактерная, драматическая. А внешность такая, что хоть куда ставь, везде сыграет. Даже странно, что она не востребована вами до сих пор.

– Я ж тебе говорил, – с досадой сказал Грановский, – девочке срочно требовалось трудоустроиться, а штат у меня и так раздут. Вот я и взял ее с перспективой, чтобы, как только освободится вакансия актрисы, перевести в труппу.

– И давно она костюмером работает? – все выспрашивала Глафира.

– Почти два года, – ответил Грановский, и Глаша поняла, что он откровенно удержался на этот раз, чтобы не сказать что-нибудь грубое.

– Ну да, – легко согласилась Глафира. – Как известно, нет ничего более постоянного, чем временное.

Она настолько была увлечена игрой актеров, происходившей в них очевидной переменой, новыми тонами, появившимися в звучании пьесы, что задержала коллектив дольше, объявив перерыв почти на час позже обычного.

– Ну? – повернувшись к ней, потребовал восторженных отзывов о своей протеже Грановский, поглядывая задорным, довольным взглядом.

– Да, Земцова – это находка. Согласна.

– Вот и прекрасно, – порадовался Тихон Анатольевич, – тогда утверждаем ее на героиню.

– Давайте не будем торопиться, – предложила Глафира.

– Почему? – обескураженно смотрел на нее Грановский. – Ты же сама видишь, что Елена прекрасно вошла в роль. Пару дней репетиций, и она идеально сыграется с партнерами. Спектакль готов, как никогда, Земцова привнесла в него новые мощные краски. Так в чем дело, Глафира?

– Не знаю, – твердо отрезала Глаша и, заметив мелькнувшее недоумение на его лице, смягчила свою резкость: – Давайте будем считать, что я перестраховываюсь и осторожничаю, не торопясь радоваться.

– Ладно, – согласился Грановский. – Может, ты и права, чего только уж не случилось на этой постановке. Радоваться и ликовать начнем, когда премьера состоится.

Сидя на диване в своем кабинете, потягивая кофе и жуя какую-то «правильную» булку из пророщенных зерен с чудесной закваской, которую принесла ей Верочка из соседней с театром хлебной лавки здорового питания, Глафира прокручивала в голове нынешнюю репетицию, прислушиваясь к внутреннему голосу.

Что-то не давало ей покоя. Вот не давало, и все тут! Какая-то неуловимая мыслишка, неясное ощущение, как внезапно выскочившее из памяти слово, которое непременно надо вспомнить, и вот же оно, вот, прямо на языке вертится, а как ни тужься мысленно – нет, и все, не вспомнить, хоть ты что делай! И ведь мучает, требует произнести, ан нет, не вспомнить, пока не пошлешь к лешей бабушке и слово это дурацкое, и себя, на нем зациклившуюся. Вот тогда и оно выскочит, когда будет уже не нужно.

Вот нечто сродни такому ощущению не давало Глафире покоя. Что-то она сегодня упустила. Что-то важное. Еще хотела актерам сказать, да вот как с тем самым позабытым словом – не ухватила.

Она откинулась на спинку дивана, стараясь расслабиться и позволяя мыслям свободно течь в любом направлении, может, хоть так вспомнит.

Потом выпрямилась, достала смартфон, поискала в записной книжке нужный номер и позвонила своему бывшему одногруппнику, служившему ныне в Губернском областном театре города Москвы.

Лешка отозвался с преувеличенной радостью и юморком, поговорили немного о делах друг друга, обменялись новостями про общих знакомых, и только после этого Глаша попросила его узнать про Лену Земцову в отделе кадров и у актеров, которые много лет работали в театре. Ей хотелось услышать отзывы о профессионализме девушки, о ее работе, сама еще не осознавая до конца, зачем это нужно.

Глаша испытывала потребность как можно лучше чувствовать человека, с которым она пересекалась и взаимодействовала, тем более если вместе работала, для четкого понимания, как выстраивать отношения, что можно ожидать от него, чтобы добиться необходимого результата в работе.

Ладно. Перерыв окончен, пойдем насладимся процессом.

И настолько она вновь погрузилась в творческий процесс постановки, что и не заметила, как опять задержала артистов на час больше обычного. Впрочем, господа артисты не роптали и негодования своего никак не выказывали – все сегодня находились на подъеме, бурлили энергией и энтузиазмом. Да, в этот раз получилось по-настоящему классно.

И чувствовали эту особую атмосферу абсолютно все.

Глафира объявила репетицию оконченной, поблагодарив актеров за прекрасную работу, подозвала Земцову, выказала той отдельную благодарность, похвалила, не показывая, впрочем, излишней восторженности, и, попрощавшись со всеми, в великолепном настроении направилась к себе в кабинет выпить заслуженную чашечку кофе.

Тут ее и застал звонок Алексея, пересказавшего все, что ему удалось узнать в театре, про актрису Земцову. Глафира выслушала, уточнила пару моментов, поблагодарила от души и пригласила на премьеру, пообещав выслать контрамарки на его имя.

И призадумалась. И напряженно думала, выпив целых две чашки кофе вместо одной ритуальной вечерней. А потом нашла другой номер и позвонила еще одному знакомому, попросив того о большом одолжении. Об очень большом одолжении.

Посидела еще немного, наслаждаясь тишиной, одиночеством и состоянием приятной усталости, которое наступает у человека после того, как ему удалось хорошо и добротно сделать свое дело.

Решительно поднялась и поехала домой.

С полдня зарядил сильный дождь, от которого пес Мишка, занимавший последние дни все внимание детей, прятался в своем новом, прямо-таки королевском домике, даже отдаленно не напоминавшем собачью конуру.

И так удачно совпало, что именно сегодня утром Роман Матвеевич с Кирой Палной объявили запланированную к вечеру баню, которую и натопили до жару, а к приезду Глафиры уж и напарились всем семейством, только Трофим не парился, а помогал с ребятней, решив дождаться Глаши.

В их семье баню любили до самозабвения, соблюдая ритуалы и правила, парились неспешно, в удовольствие, затяжно, вдумчиво, с несколькими подходами, с посиделками после парной, запивая в предбаннике за большим столом это дело травяными настоями, чаем и взваром, который варила по особому рецепту Кира Пална.

Трофим с Глашей отправились в баню последними, уж после того, как все домашние насладились банным удовольствием и парилка набрала самого лучшего, выдержанного, влажноватого пару. И Разведов охаживал голенькую Глашку веничками с виртуозным навыком, выдававшим в нем тонкого ценителя и знатока, преданно любившего банное дело. Глаша погрузилась в то прекрасное состояние, когда казалось, что все ее косточки расплавились, став даже не гибкими хрящами, а каким-то желе.

Когда они все-таки выбрались из бани и вернулись в дом, то обнаружили, что там уже зажгли камин (для теплоты и особого уюта), накрыли ужин за большим гостевым столом, вывели на экран плазмы «прямой эфир» с выздоравливающими Андреем и Ольгой.

И получилось такое большое семейное единение, пусть и условное пока, но все-таки, вроде как за одним столом собрались все вместе. Хохотали, когда дети принимались рассказывать о своих делах и играх с Мишкой, подшучивали над показательно мучавшимся от появления пса в его жизни Андреем. Рассказывали о делах, обсуждали скорую выписку и возвращение домой ребят.

Поиграли все вместе в настольную игру, а когда малышня начала клевать носом, отвели их спать, и Глафира с Трофимом почитали детям на ночь книжки. Ну как почитали – начали, можно сказать, читать, считай заголовки пробежали, когда разморенные баней, веселым ужином и громкой, активной игрой детки заснули.

А Глаша с Трофимом, пожелав спокойной ночи смотревшим в гостиной какой-то сериальчик Роману Матвеевичу с Кирой Палной, удалились в спальную Глафиры, не вызвав ни у кого удивления.

Будильник они предусмотрительно завели на сорок минут раньше необходимого времени, которые и провели с большой пользой, прежде чем дети, на сей раз все трое, завалились поутру к ним в постель, устроив куча-мала, бой подушками и хохот с визгами на весь дом.

Начался новый день. Их осталось восемь до премьеры.

Глаша ехала в город и улыбалась. Кажется, это становится ее новой привычкой – улыбаться по утрам всю дорогу от поселка в город, вспоминая проведенную совместную ночь с Трофимом и шебутное радостное утро с детьми.

Беззастенчиво нарушая воспоминания и остужая тепло в груди Глафиры, затренькал вызовом смартфон. Глаша посмотрела на определившийся номер на экране и поспешила ответить. Обменялись приветствиями, и собеседник начал излагать информацию, которую ему удалось узнать.

Глафира свернула на обочину и остановилась.

– Спасибо, Николай Константинович, – сердечно поблагодарила она, когда мужчина закончил рассказ, и спросила: – На премьеру прилетите?

– К сожалению, не получится, – расстроенно признался тот. – Я бы очень хотел, но увы. Но ты же в Москве еще поставишь что-нибудь?

– Это как повезет.

– Повезет, еще как повезет, уверен, – оптимистично заявил он. – Вот тогда приду обязательно. А пока все. Если что-то еще потребуется – обращайся.

– Благодарю вас, Николай Константинович, вы мне очень помогли.

Тепло попрощались, искренне пожелав друг другу удачи.

«Да, удача – это хорошо», – рассеянно подумала Глафира. Очень бы ей сейчас она не помешала. Откинув голову на подголовник, она смотрела вперед на дорогу, на проезжающие мимо машины и напряженно размышляла, мысленно гоняя так и эдак полученную информацию.

И в какой-то момент вся цепочка ее рассуждений, сопоставлений деталей, умозаключений, промежуточных выводов и размышлений сложилась в полную, законченную картину, расставляя все по своим местам, ну, может, кроме каких-то незначительных мелочей.

– Ладно, – подбодрила себя Глафира, набрала номер своей помощницы и, когда та ответила, распорядилась:

– Верочка, я сейчас скину вам задание для актеров по сценам, которые надо прогнать, и мои замечания к ним. Поработайте до обеда без меня, а я подъеду ко второй части репетиции.

Выслушала бодрое обещание с заверением все сделать наилучшим образом и, отключив телефон, завела мотор, вырулила на дорогу и поехала вперед. Ей надо многое успеть до того, как попасть в театр.

Земцова подошла к ней в конце дня, после репетиции.

– Глафира Артемовна, вам нравится, как я работаю?

– Да, Лена, – покивала со значением Глафира, – вы сильная актриса, хорошо чувствуете роль и погружаетесь в материал.

– Так вы меня утвердили на главную роль? – улыбнулась та похвале.

– Пока нет, – не порадовала ее Глафира. – Я еще думаю.

– Но у вас нет другой героини, – резко напряглась Леночка.

– В том-то и дело, что есть одна интересная мысль, кандидатура… – задумчиво проговорила Глафира, погрузившись в свои размышления, на пару-тройку секунд позабыв о присутствии артистки. – Ладно, Лена, – рассеянно посмотрела она на Земцову. – Пока работаем, мне нравится ваша игра. Время есть, я еще подумаю. – И выдохнув, отгоняя мысли, улыбнулась девушке: – Давайте до завтра. Репетиция, как обычно, в одиннадцать.

Глафира не могла заснуть. Уже давно тепло, уютно посапывал рядом, обнимая ее во сне, обессиленный их страстными ласками и фантастическим оргазмом Трофим, и глубокая, бархатная ночь, подсеребренная серпом луны, накрыла поселок. Давно затихли самые неугомонные собаки в поселке, и воцарилась почти первозданная тишина, казалось, не потревоженная ничем.

А Глаше не давали уснуть мысли в голове, переживания. Она и поуговаривала себя, и посчитала самолетики вместо овец, и пыталась дышать в одном ритме с Разведовым – ничего не помогало! Оно и понятно – семь дней до премьеры.

Семь. И каких дней. Таких, в которые надо вместить и мобилизовать очень многое – волю, талант и силу духа. Словно подготовка к бою, решающему ход всей военной операции. Что-то ее образное мышление куда-то занесло совсем не в ту степь: какие-то воины-сражения, подивилась Глаша. Хотя… одно серьезное сражение ей еще предстоит.

Глубоко вдохнув, задержав дыхание и тягостно выдохнув, стараясь не разбудить Трофима, Глафира медленно и осторожно начала выбираться из кольца его рук.

– Тихо, тихо, тихо… – прошептала она, когда, пробормотав что-то невразумительное во сне, потревоженный ее движением Разведов перевернулся на другой бок.

Оберегая его сон, с той же медлительной осторожностью она выбралась из постели, накинула на себя пеньюарчик и выскользнула за дверь.

В такие вот бессонные ночи, когда неспокойная энергия мыслей перед каким-нибудь важным делом или принятием знакового решения не давала уснуть, Глафира пробиралась в кухню, не зажигая света, пила кипяток мелкими глоточками и замирала у окна, глядя в ночь, если была в своей московской квартире. Здесь же, дома, выходила на террасу или вовсе спускалась на участок, шла к скамейке у перголы и сидела, стараясь расслабиться и успокоить разум…

Закутавшись в большой, уютный плед, она устроилась с ногами в ротанговом кресле на террасе, смотрела в ночную темноту, слушала тишину и чувствовала, как постепенно отпускает напряжение и успокаиваются эмоции.

Вот так… – выдохнула она, расслабляясь. Вот так.

Чего попусту гонять туда-сюда одни и те же размышления и внутренние монологи – все уже понятно, обдумано сто пятьсот раз, осталось только сделать дело и двигаться дальше.

Двигаться дальше – вот что сейчас самое главное.

Тихонько скрипнула створка стеклянных дверей, выходивших на веранду, на террасе послышались приглушенные шаги. Глаша улыбнулась – ей не надо смотреть или спрашивать, кто там, – его она просто чувствовала, даже на расстоянии.

– Привет, чего не спишь? – хрипловатым со сна голосом спросил Трофим, ловко подхватил Глафиру на руки, сел в кресло и усадил-устроил ее на своих коленях, укутав поплотней в плед. – Я проснулся, а тебя нет. Вернее, проснулся оттого, что тебя нет. – И спросил с заметной тревогой: – Ты в порядке?

– Я в порядке, – улыбнулась Глаша его заботе и этому его «Проснулся оттого, что тебя нет». Она, наверное, тоже проснулась, если бы его не было рядом.

Как так получилось? И как теперь быть, когда они расстанутся? И как теперь спать?

– Переживаешь из-за премьеры?

– Переживаю, но не из-за нее. Вернее, из-за нее, но по другому поводу.

– Понятно, – хмыкнул Трофим, процитировав классическое: – «Переживаем, но за другое».

– Понимаешь, – высвободив руку из пледа, она обняла его за шею, – я не могу тебе сейчас ничего объяснить. Очень хотела бы проговорить все, высказаться и посоветоваться с тобой, но не могу. Если я начну сейчас облекать свои мысли в слова, то потеряю те тонкие внутренние настройки, которые называют интуицией и которые помогают прийти к самому важному пониманию, к искомой истине, к правильному решению.

– Понимаю, – ответил Трофим, любуясь ее лицом. – Очень хорошо понимаю. Довольно часто в пилотировании случаются такие моменты, когда ты чувствуешь гораздо лучше, точнее и яснее, что делать, вопреки логике, и уж тем более ты не можешь объяснить это словами. И попытки осмыслить эти ощущения могут реально навредить, а то и привести к катастрофе. Потому что скорости принятия решений настолько высоки, что часто действуешь на интуитивном уровне.

– Посмотрев видео с твоими выкрутасами в небе, нисколько в этом не сомневаюсь, – кивнула Глаша и, погладив его по голове, придвинулась и поцеловала в лоб. – Ты наикрутейший ас. Великолепный. А твоя бывшая жена утверждает, что ты очень хороший человек и просто замечательный мужчина.

– А ты знаешь, я такой и есть, – очень просто, без пафоса, иронии и ложной скромности, побуждающей людей отчего-то стыдливо отнекиваться, когда им говорят, что они хорошие люди, подтвердил Разведов. – Мне некогда и не для чего быть плохим, это отнимает уйму времени, сил, энергии и засоряет разум. А мне он требуется свободным от мусора для работы. Потому как службу свою я люблю, она во многом определяет меня как личность. Вот как тебя твой талант и твое творчество.

– А что, – улыбнулась Глаша, – среди классных летчиков не бывает плохих людей?

– Среди по-настоящему классных мне не встречались, ну а так, понятное дело, всякие люди бывают. Это непростой вопрос, есть в нашей службе своя специфика. Мы работаем в команде, и есть жесткий отбор в нее по многим параметрам, в том числе и по нравственно-волевым качествам. Тоже тонкий такой момент: подобрать людей, подходящих друг другу.

– Да, – задумчиво повторила за ним Глаша, – подобрать подходящих людей.

– Все-таки переживаешь из-за премьеры? – посочувствовал Разведов.

– В основном из-за нее, – тихим голосом призналась Глаша, погладив его по щеке. – Когда это твое детище, твоя творческая реализация, всегда хочется, чтобы оно получилось идеальным, законченным, именно таким, как ты его представляешь в своем воображении. «Как пасхальное яичко», как говаривала бабуля, когда что-то получалось у нее самым наилучшим образом, когда все сходилось вместе: и жизнь, и святость, и духовность. Но похоже, что у меня той самой идеальной постановки не получится.

– И хорошо, – уверил ее Трофим и объяснил, когда Глафира, удивленная столь сильным заявлением, вопросительно посмотрела на него. – Любая идеальная форма чего-либо – это конечная точка, уже мертвая система, которой некуда дальше развиваться и не к чему стремиться, поскольку она достигла своей вершины, и ей остается только быть разрушенной. У «пасхального яичка» всего два варианта: либо быть съеденным, либо протухнуть и быть выброшенным рано или поздно. Так что, наверное, прекрасно, что твоя постановка не будет идеальной, значит, всегда есть что улучшать.

– Ольга, когда тебя нахваливала, забыла упомянуть, что ты еще и очень умный, – Глафира снова наклонилась и поцеловала его в висок.

– Есть такой момент, – иронично усмехнулся Разведов и спросил: – Что, совсем дела плохи? Или все-таки прорвемся?

– Не совсем плохи. Но я нахожусь в таком состоянии… как это у вас в пилотировании называется? Точка принятия решения, кажется так?

– Совершенно верно, – подтвердил Разведов.

– Вот именно в ней и нахожусь, – задумчиво кивнула Глафира.

– Смотри, – подбадривая ее, взялся объяснять Трофим, – есть в математике такое понятие, как «точка экстремума». Это некая точка, проходя через которую, функция или знак меняется на минусовую или плюсовую. То есть точка перехода. В пилотировании тоже есть подобные точки экстремума, в которой у самолета есть только два выхода – свалиться вниз, в штопор, или вытянуть вираж, – показал он ладонью проход самолета через такой вот экстремум. – Чем более опытный пилот, чем больше у него налета, тем ближе к этой точке он проводит самолет перед виражом. И знаешь, чем ближе ты подошел к этому самому экстремуму или в идеале вообще прошел через него, тем эффектней, зрелищнее, мощнее и чище выходят вираж и фигура пилотажа. – Он взмахнул рукой, показывая траекторию полета и переворота, и медленно опустил ее, положив ладонь на щеку Глафире. – Так может, оно и хорошо, что ты подошла так близко к экстремуму своей постановки и твой выход из нее получится неожиданно ярким, чистым и мощным? – улыбнулся он ей.

Пораженная его словами, Глафира посмотрела на Трофима и, не в силах подобрать слова, наклонилась и поцеловала в губы благодарным, почти дружественным поцелуем.

– Ты гений, – оторвавшись от его губ, прошептала она, близко-близко заглядывая в его глаза.

– Есть у меня еще кое-какие сомнения на этот счет, но тебе видней, – усмехнулся Разведов.

– Определенно гений. Ты сказал такую потрясающе верную вещь. Ты помог мне сейчас необычайно, подтолкнул к неожиданному решению.

– Я рад, – признался Разведов и спросил: – А твоим тонким настройкам не повредит, если мы вернемся в постель и ты их там как-нибудь понастраиваешь, а? А то становится холодно и комарье зудит.

– Думаю, не повредит, – со всей серьезностью ответила Глаша и спросила: – Ты поедешь завтра со мной?

– Конечно, поеду, – даже удивился вопросу Трофим.

– Мне нужна будет твоя помощь в одном деле. И поддержка во всех остальных делах.

– Я весь твой, распоряжайся. – Перехватив ее поудобнее, Разведов поднялся с кресла вместе с Глашей в руках.


Поехали не на Глашином джипе, а на служебной машине, которую выделил в пользование семье Игорь.

– Мне надо, чтобы ты сделал одно дело, – поясняла Глафира, усаживаясь на пассажирское сиденье, предоставив рулить Разведову. – И проще всего, если ты будешь мобилен. А в страховку этой машины ты внесен, так что можно спокойно кататься. Но сначала отвези меня в одно место. – И попросила: – Только ты ничему не удивляйся и ни о чем пока не спрашивай.

– Слушаюсь, мой генерал, – отшутился Разведов, устраиваясь за рулем и регулируя водительское кресло под себя. Завел машину и посмотрел на Глашу. – Жду дальнейших распоряжений.

– Вперед, – решительно произнесла она.

Как и накануне, Глафира позвонила Верочке, поручив провести половину репетиции без режиссера и пообещав непременно быть к обеденному перерыву.

В театр Глаша с Трофимом приехали ровно к объявленному Верочкой перерыву. Но тут раздался звонок смартфона у Глафиры, и Зина Осиповна попросила немедленно зайти к Грановскому в кабинет.

– Что происходит, Глаша? – недовольным тоном поинтересовался Грановский, как только Глафира переступила порог его кабинета, оставив Разведова в приемной угощаться чаем с закусками. – Почему ты не утвердила Земцову? Неделя до премьеры, а ты затеяла непонятные игры. И почему, скажи на милость, тебя нет на репетициях второй день подряд?

– Тихон Анатольевич, – спокойно ответила Глафира, – я все объясню. Обязательно. Сегодня же вечером я отвечу на все ваши вопросы. Только у меня тоже есть к вам несколько вопросов. Не самых приятных, но от ответов на них многое зависит.

– Что-то ты мутишь, Глафира, – задумчиво покрутил головой хозяин кабинета, внимательно присматриваясь к ней. – Чай будешь?

– Да, знаете, – замялась Глафира, – чай, пожалуй, не получится под этот разговор.

– Ну ладно, обойдемся без чая, – согласился Грановский и махнул Глаше, чтобы села. – Так уж и быть, задавай свои вопросы.

Глафира приняла приглашение, прошла и села на самый ближний к начальственному столу стул, посмотрела прямо ему в глаза и без тени сомнения и какой бы то ни было неловкости спросила:

– Тихон Анатольевич, Лена Земцова ваша любовница?

Он вздохнул, посмотрел долгим, неприязненным взглядом, протяжно выдохнул и ответил с достоинством, хотя в какой-то момент Глафире показалось, что не ответит, а пошлет ее подальше:

– Я уважаю твой необыкновенный талант, Глафира. И всегда, с самого твоего детства поражался мощью данного тебе дарования. Но это не отменяет того, что иногда ты бываешь до жестокости прямолинейна.

– Да, – подтвердила ровным тоном Глафира. – И иногда я делаю такие вещи преднамеренно. – И повторила вопрос: – Так любовница?

Впрочем, ей не требовался его ответ, она его уже знала, ей просто надо было, чтобы он признался, чтобы уточнить для себя кое-какие детали.

– Да, – с трудом преодолевая гнев, ответил Грановский. – Когда-то у нас с Леной была связь, роман. Но это было давно и так же давно закончилось. Если ты намекаешь на то, что я проталкиваю ее на эту роль, потому что она моя любовница, то ты ошибаешься. С тех пор как Лена вернулась в город, мы находимся с ней в совершенно иных социальных отношениях: я ее начальник, она моя подчиненная, – отговорился Грановский общими фразами, многое не договаривая.

Глафира, внимательно наблюдавшая за его мимикой, сочувственно покивала, и где-то даже извинительно.

– Простите, Тихон Анатольевич, мне это надо было знать.

– Зачем? – спросил он с неприязнью. – Что меняет это мое признание? Игру Земцовой ты сама видишь и понимаешь, что она идеально подходит на эту роль, и на этот неоспоримый факт решительно никак не влияют наши с ней отношения.

– М-да, – согласилась Глафира, – не влияют. Тихон Анатольевич, давайте сделаем так. После репетиции мы с вами здесь соберемся, позовем Лену, и я объясню мои сомнения и выводы. И окончательно решим этот вопрос.

– Хорошо, – холодным тоном согласился он с ее предложением. – Иди работай.

«Да, – в который раз удивилась Глафира, наблюдая за игрой Земцовой, – выдающаяся актриса, ничего не скажешь: яркая, неординарная, сильная. И внешность, фактура уникальные. Редкое сочетание. Находка для любого режиссера».

Репетиция шла своим ходом, актеры работали уж третий день на подъеме, вдохновленные, раскрепощенные. У Глафиры подкатили предательские слезы к глазам – как же заиграла новыми красками постановка благодаря появлению Елены.

М-да, может, больше никогда у нее не сложится настолько прекрасной постановки с настолько подходящей на главную роль актрисой. Это такая небывалая редкость, такая феерическая режиссерская удача, которая случается как чудо, делая такие спектакли знаковыми и запоминающимися на долгие годы.

«Ладно, – мысленно одернула она себя. – Не об этом сейчас надо думать. Не об этом».

Все. Репетиция окончена. Аплодисменты друг другу за прекрасную работу.

До премьеры неделя. Завтра выходной, несколько дней на прогоны и полную стыковку всех сцен, всех задействованных вспомогательных служб. Генеральная репетиция…

И как Бог даст!

Поблагодарив всех и попрощавшись до завтра, Глафира устало плюхнулась на свое кресло, глядя, как пустеет сцена, гаснет понемногу свет в зале и на рампе, выходят работники для уборки реквизита и сцены. Сидела, расслабляясь, прислушиваясь к тому, как остывает постепенно внутри восторженное творческое состояние.

Запиликал смартфон в кармане брюк. Тягостно вздохнув, Глаша достала его, посмотрела на экран и ответила:

– Да, Зина Осиповна.

– Глашенька, Тихон Анатольевич просил напомнить, что ждет вас.

– Иду.

Нажала отбой и сразу набрала номер другого абонента, быстро поговорила и позвонила еще одному человеку…

Через десять минут Глафира вошла в кабинет Грановского, как обычно, с прижатым к боку «талмудом».

Ладно. Отвлеклась, видимо, все-таки нервничает.

– Присаживайтесь, Глафира Артемовна, – указал рукой на ряд стульев по левую сторону стола Грановский, считай – прямым текстом объявил, что гневается. Особенно беря в расчет тот факт, что в кабинете уже присутствовала Лена Земцова. Она расположилась в кресле за кофейным столиком, мирно запивая чайком домашние печенюшки производства Зины Осиповны.

Ну да пусть себе, решила Глаша.

Она устроилась поудобней, так чтобы держать в поле зрения и Грановского, и Лену, привычно положила перед собой на столешницу тетрадь и смартфон поверх нее, словно демонстрируя, что настроена на долгий, продуктивный и обстоятельный рабочий диалог.

– Я попросила Тихона Анатольевича провести встречу втроем, чтобы не придавать нашей беседе лишней публичности, – почти официальным тоном начала Глаша.

– К чему эта секретная деликатность? Эта неуместная загадочность? – произнес Грановский недовольным тоном. – Можно было все решить днем, когда мы разговаривали.

– Я объясню, – уверила его Глаша. – И начну, пожалуй, с главного. – Она посмотрела на Земцову и объявила: – Я приняла решение, Елена. Вы не будете участвовать в моей постановке и в спектакле ни в первом, ни во втором составе.

– Что такое? – опешил Грановский, уставившись на Глашу. – Что происходит?

– Почему? – чуть прищурившись, смотрела в упор на режиссера Земцова. – Вы же сами говорили, что я прекрасно справляюсь с ролью! К тому же абсолютно всем понятно, что постановка с моим участием зазвучала по-настоящему сильно.

– Так и есть, – подтвердила Глаша, – вне всякого сомнения, вы великолепная актриса. Я бы сказала – уникальная. Яркий талант, мощное артистическое нутро, фактура. Такие артисты, как вы, большая редкость, и со временем из вас получилась бы выдающаяся актриса, не уступающая звездам мировой величины, я нисколько в этом не сомневаюсь.

– Так в чем тогда дело, Глафира Артемовна?! – нетерпеливо сказал Грановский.

– Дело в том, Тихон Анатольевич, – обратилась Глафира к нему, продолжая смотреть на Земцову, – что Лена и есть тот человек, который руками Кати Мельниченко устранил Элеонору Аркадьевну и Наталью Гордееву.

– Бред, – саркастически усмехнулась Земцова.

– Что-о-о?! – одновременно с ней возмущенно пророкотал Грановский.

– Давайте я объясню все по порядку, – перевела взгляд на совершенно и окончательно оторопевшего худрука Глафира. – И начну, пожалуй, издалека. С детства Елены. Вы ведь родились в самом неблагополучном, криминальном районе нашего города, именуемом Слободкой?

– Думаю, вас не касаются факты моей биографии, – холодно отрезала Земцова.

– Касаются. Еще как касаются, – уверила ее Глаша.

– Глафира, в самом деле, – возмутился Грановский, справившись с первым шоком и позабыв даже про официальное «выканье» и соблюдение условностей. – При чем тут место рождение Лены? Что за цирк ты устраиваешь? Что за нелепые обвинения?

– Так! – вдруг резко произнесла Глаша. – Давайте вы сначала выслушаете меня, Тихон Анатольевич, не прерывая восклицаниями и вопросами. А я все подробно объясню. – Развернулась к Лене и продолжила как ни в чем не бывало: – Итак. Слободка. И вдруг в этом отстойнике человеческих трагедий и загубленных возможностей рождается совершенно уникальная девочка с необычной внешностью, врожденным талантом к актерскому ремеслу и полным отсутствием нравственных рамок и моральных ограничений. Самым горячим желанием которой было только одно: любыми путями вырваться из социальных низов и пробиться, что называется, в люди. И не просто пробиться, а стать известной, богатой, крутой. И если прочие девочки, горевшие такой же мечтой, в тысячах таких же Слободок страны, вырывались из своих депрессионных поселков и городских районов посредством колоссального труда, воли, через учебу и преодоление всех трудностей, то для Лены такой путь был неприемлем. Уже в десять лет она четко знала цену всему в этой жизни и зарабатывала весьма неплохие деньги, работая на местных наркодилеров, торгуя наркотиками в школе, где училась. А еще, пользуясь своим необыкновенным актерским талантом, обирала лохов на железнодорожной станции. В общем, имела постоянные заработки криминального происхождения. Но она не просто так зарабатывала – она копила на новую жизнь. Которую и начала, резонно рассудив, что проще и дешевле поступать здесь, чем покорять Москву или Питер, и, с большим трудом окончив школу, с первого же раза поступила в театральный вуз, куда ее взяли исключительно за необыкновенный талант, поскольку по общеобразовательным предметам у Лены был полный провал. И вот во время учебы на курсе, наверное, третьем она встречает вас, Тихон Анатольевич. Я правильно понимаю? – Глафира посмотрела на подавленного и притихшего Грановского. – Вы ведь раньше давали уроки мастерства студентам нашего театрального?

– Да, – кашлянул тот, справляясь с нервами, и повел плечами, словно освобождаясь от неприятного груза. – Чего уж теперь утаивать, раз ты все знаешь. Я действительно давал несколько уроков студентам третьего курса и сразу обратил внимание на необыкновенную девочку. Необразованная, косноязычная, говорила просто ужасно на каком-то диком уркаганском сленге, но талант врожденный, органика потрясающая, ей и учиться не требовалось, а внешность… Ну что говорить, – покаянно развел он руками, – не устоял перед молодостью и красотой. К тому же девушка сама проявила по отношению ко мне большой женский интерес и сразу призналась, что я ей глубоко симпатичен как мужчина. Ты же не станешь этого отрицать, Лена? – Он посмотрел на Земцову.

– Не стану, – снисходительно усмехнулась Лена. Она вообще выглядела абсолютно расслабленной, всем своим видом демонстрируя, что ее мало трогают эти разговоры и нелепые обвинения. – Не вижу в этом ничего особенного. Да, случился у нас роман, ну и что?

– Да, собственно, ничего, – поддержала ее Глафира, – кроме, разумеется, чистого расчета, что с помощью художественного руководителя краевого театра выбраться наверх куда проще и быстрей, чем пробиваться самой. Обычная практика. Которая, кстати, себя оправдала. Тихон Анатольевич всячески помогал вам, продвигал и даже обеспечивал, взяв на содержание, а вы, будучи девушкой хитрой и расчетливой, не требовали от него немедленного развода и женитьбы на вас, держа в уме со-о-овсем другие, куда как более грандиозные планы. Но этот роман и покровительство самого Грановского дали вам возможность спокойно доучиться и ощутить себя пусть не королевой, но исключительной как минимум. Каждый человек чувствует себя центром мироздания, ибо чувствует и осознает реально только себя самого. И огромное количество людей искренне верит в свою исключительность. Чем страдает и наша Лена. Ей почти невозможно оторвать взгляд от себя в зеркале, уж так она себе нравится, любуется, наглядеться не может. И очень хорошо знает себе цену. Я однажды была невольным свидетелем этого самолюбования, когда она приходила ко мне в кабинет показать образцы костюмов. Но она очень старалась этого не демонстрировать на людях. Умная девушка.

– И это все ваше разоблачение? – снисходительно хмыкнула Лена. – То есть вы обвиняете меня в преступлении, потому что я себе нравлюсь и знаю себе цену?

– Ну что вы, я упомянула о вашем самолюбовании, чтобы объяснить дальнейшие ваши действия. Разумеется, Тихон Анатольевич по окончании вуза взял вас к себе в театр, намереваясь задействовать в интересных постановках, делая ставку на ваш талант и фактуру. Ну а вы в свою очередь делали ставку на его связи и известность в театральных кругах столицы. И практически сразу уговорили его ехать в Москву под предлогом… Я не знаю, да под любым. – И спросила Грановского: – Под каким предлогом, Тихон Анатольевич?

– Посетить лучшие театральные постановки, учиться, перенимать опыт, – тяжко вздохнув, ответил тот.

– Вполне себе, – похвалила Глафира. И продолжила: – И под этим самым «учиться и перенимать» вы познакомили девочку со своими друзьями – весьма известными, имеющими вес в театральных кругах людьми. В том числе и с Борисом Лесковым, худруком одного из ведущих театров. Которого Лена без особого труда и напряга соблазнила, тут же без всякого сожаления расставшись с вами. Здесь перспективы-то были побогаче, чем в уездном театре, пусть и федерального значения. И вы, Тихон Анатольевич, получили отставку.

Грановский ничего не ответил, только тягостно вздохнул.

– Борис Лесков, как представлялось Лене, должен был преобразить всю ее жизнь. Но в процессе близкого общения выяснилось, что Лесков человек прижимистый, если не сказать жадный, не в пример Тихону Анатольевичу, и тратиться на любовницу, какой бы небесной красоты и талантов она ни была, не торопился. А столичная жизнь и необходимость регулярно рисоваться в кругах звезд, «работая лицом», рекламируя и продвигая себя как бренд, стоит ой как недешево. Да еще съемное приличное жилье, дорогие, фирменные наряды, салон, крутые тусовки… Все требовало каких-то невменяемых денег. И Лена вспомнила свои былые доходные дела. Найти наркодилеров и начать приторговывать наркотой с ее-то знаниями, связями и способностями труда не составляло, тем более что в кругах шоу-бизнеса народ очень даже любит побаловаться этим делом. И начался у Леночки свой тайный, весьма прибыльный бизнес. И все бы шло себе свои путем и далее, если бы Борис не поймал ее на этом занятии. Лесков устроил страшный скандал, но выносить такую информацию за рамки их отношений не стал, зная, насколько быстро можно испортить репутацию и как сложно, порой невозможно ее заново восстановить. Поэтому по-тихому турнул Лену из своего театра, взяв с нее железное обещание не заниматься больше этой гадостью, может, и пригрозил чем-то, и пристроил в Губернский театр. Но Лена и какие-то там обещания – это, знаете, даже не смешно. Она живет исключительно так, как считает нужным, и любого человека рассматривает исключительно с точки зрения инструмента для достижения своих целей. К тому же деньги снова понадобились до зарезу – ее пригласили сниматься в сериал к достойному режиссеру, и требовалось классно выглядеть. Она вновь начала распространять наркотики в той среде, в которой вращалась. Но как известно, не бывает бесплатного сыра в крысиных лабиринтах. Задержали компанию молодых актеров с кокаином. Хотели обвинить их в распространении, но ребята дружно слили Лену как дилера. Лену арестовали, и ясный пень, что никому она на фиг не сдалась со всеми своими талантами и красотой небесной, и впрягаться за нее и помогать никакие ее друзья и новообретенные связи и близко не собирались. Мало того, артисты и друзья с удовольствием сливали на нее все свои грешки, пользуясь моментом. И тогда Лена обратилась за помощью к вам, да, Тихон Анатольевич? – спросила Глафира.

– Да, – как-то сдулся, потемнел лицом Грановский. – Она позвонила в истерике, сказала, что ее подставили, просила помочь, потому что, кроме меня, ей не к кому обратиться.

– И вы купились на всю эту постановку, – сочувственно покивала Глафира. Он только тяжело махнул рукой. – Почему, Тихон Анатольевич? Вы что – так ее любили?

– Не то чтобы любил. – Подавленный, но ни в коем случае не сломленный Грановский посмотрел на Лену. – Но испытывал какие-то чувства, да и жалел ее. Она казалась мне хрупкой, обиженной девочкой.

– С акульей пастью. Не выдержав слез девушки и жутких, леденящих душу историй об издевательствах в камере, вы наняли дорогого адвоката, чтобы добиться для бедной девочки освобождения под залог, заняв у друзей и знакомых денег для этого дела. И сняли квартиру, куда приезжали к ней при любой возможности. И неожиданно между вами вновь вспыхнула страсть, видимо, на почве стресса. Лене присудили девять лет колонии строгого режима, но во время процесса выяснилось, что барышня беременна, да и дорогой адвокат постарался, так что получила Лена шесть лет той же колонии. Там и родила мальчика, которого через год забрала к себе ее мать. И которого она объявила вашим сыном. Так ведь, Тихон Анатольевич?

– Да, – покивал он головой, – Костик мой сын.

– И все эти шесть лет вы ездили к ней в колонию, навещали, посылали посылки и деньги. И содержали мальчика и его бабушку. Но самое поразительное в этой истории то, что о ваших с Леной отношениях и существовании сына не знал никто в театре и за его пределами тоже, даже Элеонора, кроме, думаю, Зины Осиповны. Но она – кремень, ваши интересы блюдет со всей строгостью. Я права?

– Что ты из меня душу тянешь! – рыкнул на нее Грановский. – Что ты спрашиваешь, раз все уже и так знаешь! Конечно, Зиночка помогала мне сохранять все в тайне. И с поездками в колонию помогала, и с Костиком.

– А потом наша красавица Елена вышла на свободу с приобретенными навыками и большими планами на светлое будущее, но столкнулась с непредвиденными обстоятельствами. Дело в том, что богемный кинотеатральный круг, хоть и кажется несведущему обывателю огромным, на самом деле достаточно узок. Для человека с такой статьей и с такой репутацией вход в этот театрально-киношный круг закрыт, особенно если ты чем-то оскорбил высокую персону из этого самого круга. А Борис Лесков, известный своей долгой, злой памятью, посчитал себя оскорбленным этой девушкой. Ни один худрук, ни один режиссер и уж тем паче ни один продюсер не возьмет работать такого человека. И пришлось Лене, попытавшейся хоть как-то снова зацепиться в актерской среде столицы и потерпевшей полное фиаско, вернуться в родной город. Но не просто так вернуться, а имея в голове четкий план. Первым делом Лена сменила фамилию, взяв девичью своей матери, и вместо Стрельниковой стала Земцовой. А потом обратилась к своему давнему покровителю и отцу ребенка. И думаю, что не простой просительницей пришла она к вам, а уверенной шантажисткой. Я права, Тихон Анатольевич?

– Ну… – протяжно вздохнул Грановский, – не то чтобы она мне угрожала, но намекнула, что Эля может узнать о Костике.

– А вместе с Элей и весь театр, и весь город, и администрация, и все театральное сообщество, – продолжила за него Глафира.

– Ну ладно, – поднялась из кресла Лена, – вы тут развлекайтесь дальше, а я пойду, пожалуй. Мне как-то неинтересно стало слушать инсинуации по поводу меня и моего прошлого. – И уничижительно бросила Грановскому: – Я потом тебе позвоню, Тиша.

– И напрасно, – спокойно заметила Глафира, провожая взглядом девушку. – Пропустите самое интересное.

– Что же? – Та остановилась, одарив режиссера саркастической ухмылкой. – Расскажете, как мы развлекаемся с Тишей в постели, вам и это стало известно?

– К счастью, не владею такой информацией. – Глафира смотрела на нее без всяких эмоций. – Но у меня есть вполне весомые для полиции и суда доказательства того, что Мельниченко убила Элеонору Аркадьевну по вашему принуждению.

Земцова повернулась, посмотрела долгим изучающим взглядом на Глафиру, продолжая снисходительно ухмыляться, и вдруг захохотала в полный голос, запрокидывая голову назад, демонстрируя свои прекрасные зубы и высокую стройную шею.

– Нет и не может быть никаких доказательств, это смехотворно, – веселилась она. – Потому что это полный бред вашей воспаленной фантазии. – И так же резко, как начала, мгновенно оборвала смех, и лицо ее сделалось жестким. – Я подам на вас в суд за оскорбления, клевету и нанесение ущерба моей чести и достоинству. А он, – она резко выбросила руку в сторону Грановского, – подтвердит мои слова, дав свидетельские показания.

– Тогда, может, имеет смысл дослушать всю клевету до конца? – предположила Глафира. – Ну, чтобы уж обвинения были весомей.

– А что, хорошая идея, – согласилась Земцова. Она вернулась к кофейному столику, села обратно в кресло, из которого столь демонстративно поднялась, налила себе чаю из большого чайника, сделала глоток, чуть сморщилась: – Остыл. – И распорядилась: – Вы можете продолжать, Глафира Артемовна.

Глаша мысленно усмехнулась.

– Оказалось, что в силу обстоятельств на ставку актрисы Тихон Анатольевич не мог вас принять. А вот в костюмеры пожалуйста, тем более за время отсидки вы получили специальность швеи. И достаточно быстро, всего за полгода, вы сумели сделать карьеру в костюмерном цехе, возглавив его и став главным костюмером. Понятное дело, что вас никоим образом не устраивала столь скромная жизнь, но вы терпели, понимая, что или через Грановского и театр сможете снова подняться наверх, или с помощью другого высокого покровителя. Но покровитель нынче пошел не тот, разборчивый: прежде чем завести себе любовницу или подругу, властные и богатые мужчины нынче предварительно узнают всю подноготную приглянувшейся им барышни. А вот с ней-то у вас не ахти, с подноготной-то. Так что приходилось мириться с обстоятельствами и ждать. Но ждать и мириться с чем-то, тем более со столь зависимым положением, обслуживать актрисулек куда бездарней вас, и надеяться на лучшее – это определенно не ваша история. И вы решили, что пора бы вам стать уже госпожой Грановской. Мешал лишь один нюанс: наличие действующей супруги. Подумаешь, чего проще: надо устранить это препятствие. И простой развод худрука вас не устраивал: Элеонора же все равно осталась бы в театре, да к тому же претендовала бы на половину нажитого в браке. И вы начали обдумывать, как бы все провернуть с большей выгодой для себя. А тут вдруг – ну просто как по заказу – и повод прекрасный нашелся: собрал художественный руководитель труппу и объявил, что в театре будет ставить пьесу молодого модного писателя молодой и не менее модный режиссер Пересветова. И тут вы поняли, что это тот самый, единственный ваш шанс снова прорваться наверх. Надо только получить роль главной героини. И вы сосредоточились на этой идее. Теперь замуж за Грановского совсем не требовалось выходить, а даже наоборот, но Элеонора все же сильно мешала.

Глафира замолчала, выдерживая непродолжительную паузу.

– Ну, что ж вы остановились, Глафира Артемовна, – ерничала Земцова, – на самом интересном месте.

– Да нет, это не самое интересное, – уверила ее Глафира. – У китайцев существует древний трактат, который называется: «Тридцать шесть китайских стратегем». Это руководство по ведению любых действий против врага. Если не ошибаюсь, вторая из них гласит: «убить чужим ножом». Думаю, китайские стратегемы вы вряд ли читали, Лена, но действовали в полном соответствии с их руководством. Помимо врожденного артистизма вы обладаете и умением манипулировать чужим сознанием – ценные дарования, которые вы лишь отточили и обогатили за время, проведенное в заключении со всеми его непростыми тюремными законами и уроками выживания. Катя Мельниченко оказалась для вас идеальной фигурой, просто находкой для манипуляции и управления. Все сошлось наилучшим для вашего плана образом. – Глаша вздохнула, помолчала, собираясь с мыслями, и продолжила: – Я никак не могла понять, что не стыкуется в этой истории с Катей. Мельниченко девушка недалекого ума и уж тем более не стратег, да и склад ее характера, психофизика говорили о том, что она просто не могла замыслить какой-то долгосрочный план, осуществлять его поэтапно, терпеливо, шаг за шагом, соблюдая особую секретность. А получалось, что она придумала убийство и с этой целью несколько месяцев втиралась в доверие к Туркаевой, можно сказать, сдружилась с примой, делала той массажи, давала настойки и даже тайно ездила к ней домой во время общего карантина. Да фигня. Вот не поверю. Поддаться импульсу и задушить – это да, могла, как и показала жизнь. И то только потому, что ее, что называется, накрутили против Элеоноры, завели, распалили ненавистью. А чтобы сама, расчетливо и продуманно – никогда. И мне стало совершенно очевидно, что «the truth is out there».

– Это что? – попросила перевести Земцова и так подчеркнуто по-семейному спросила у Грановского, указав тому на чайник: – Может, попросить Зину твою, чтобы горячего принесла?

– «Истина где-то вовне», – перевел высказывание, кинув тяжелый взгляд на Лену, Грановский.

– Какие вы оба умные, – похвалила Леночка, но второй раз просить горячего чая не стала.

– Совершенно верно, – подтвердила Глафира. – Катя Мельниченко человек легко внушаемый и поддающийся манипуляции, психически не очень устойчивый, из таких личностей, как правило, выходят совершеннейшие фанатики идеи и последователи сект. И Лене, с ее-то способностями, не стоило никакого труда убедить девушку, что та – великолепная актриса и роль главной героини, без всякого сомнения, ее, она даже стала заниматься с ней и нахваливать, восхищаться, продавливать ее психику, затачивая на убийство.

– Какая захватывающая история! – преувеличенно заинтересованно произнесла Земцова и полюбопытствовала: – Не то чтобы мне было очень интересно, но все же: а доказательства, что бедняжкой управляли как марионеткой и вынудили убить невинную женщину, имеются?

– Имеются, – усмехнулась Глафира. – Вы же опытный человек в криминальном мире, Лена, вы досконально знакомы со структурой дознания и следственной практикой. Вы должны понимать, что в наше время добыть информацию и доказательства возможно всегда. Связавшись с Катей, вы не могли не понимать, что сильно подставляетесь, ведь Мельниченко – это типичный представитель современного поколения Z, которое потребляет информацию и живет в соцсетях. Докажут абсолютно все: сделают скриншоты вашей с ней переписки, возьмут расшифровку ваших разговоров, снимков и постов в сетях, даже если вы их удалили. Найдут. И докажут. Тем более Катя зависала в инстаграме со всеми потрохами, выкладывая все подряд. Уверена, что вы заставили ее удалять многое, но информация никогда не пропадает. – И повторила: – Найдут. И все ваши грандиозные планы закончатся там, где и раньше, – на зоне. Люди – странные существа. Они так искренне верят в будущее, которое, без особых на то оснований, считают лучшим, спокойным и прекрасным, делая абсолютно все в своем настоящем, чтобы максимально испоганить то самое будущее.

– Это была мораль? – саркастически усмехнулась Лена и похвалила: – Нет, вы молодец, Глафира Артемовна, решили почему-то загубить собственную постановку. Может, не нравится она вам или устали? Вы отстранили от роли меня – единственную актрису, еще способную вытянуть этот спектакль, и придумали какую-то немыслимую историю, обвиняя бог знает в чем, чтобы свалить на меня все преступления и оправдать то, что просто поставили крест на спектакле и пытаетесь его слить. – И разъяснила тоном наставницы, уставшей от глупости ученика: – Какие скриншоты, какой инстаграм? Я не скрываю, что была дружна с Катей. – При этом заявлении, сделанном легко и как бы между прочим, о давно известном деле, Грановский удивленно приподнял одну бровь. – Мне было жаль девочку. Такая неопытная, глупая, абсолютно бездарная, но уверенная в своем особом великом актерском таланте. Мне хотелось ее как-то поддержать. Конечно, мы с ней переписывались и разговаривали по телефону, но никакого намека на то, что я склоняла ее к чему-то криминальному, там нет и быть не могло.

– Да будут, Лена, будут, – уверила ее Глафира. – Вы же не могли полностью контролировать Мельниченко и, что она там писала и несла в своих нескончаемых постах, вам доподлинно неизвестно. И даже если там нет прямых указаний на то, что вы планировали преступление, вы допустили несколько просчетов, непростительных для человека с такими данными и прошлым. Во-первых, вы вместе поехали к ее бабушке. Зачем? Да бог знает. Только бабушка Кати обязательно даст показания против вас, она очень мудрая и очень внимательная женщина, уверена, что раскусила вас сразу же и постарается помочь внучке всем, чем сможет. Во-вторых, вы не учли того момента, что внушаемость Мельниченко можно обернуть не в вашу пользу. Если опытный психолог, поработав с Мельниченко, объяснит девушке, как вы ею манипулировали в собственных целях, а я подтвержу, что, использовав ее, вы получили роль главной героини, уверена, что ее преданность вам мгновенно сменится на ненависть и она начнет давать показания против вас. К тому же, думаю, и Тихон Анатольевич не умолчит о том факте, что вы буквально заставили его предложить мне вашу кандидатуру. А грамотному следователю не составит особого труда направить эти показания в нужное русло. И в результате наберется приличная доказательная база.

– Не-а, – закинув ногу на ногу, посмеиваясь, возразила довольная Земцова. – Какие доказательства, Глафира Артемовна, о чем вы? Как я уже сказала: никаких переписок и разговоров криминального толка я с Катей не вела. А то, что меня вдруг начнет оговаривать девушка с не совсем устойчивой психикой, узнав, что вместо нее на роль назначили меня, так это не доказательство, а больное воображение и зависть этой самой девушки, напомню: убийцы и преступницы, готовой на все, чтобы скостили грозящее ей наказание. Вы инкриминируете мне что-то совершенно непонятное, путаное, какое-то несуществующее преступление, плод вашего нездорового воображения. Такое, говорят, иногда случается с творческими людьми. Заигрываются, знаете ли, в придуманную жизнь. – И тягостно вздохнула. – Все же иск о клевете придется на вас подать.

– Это как изволите, – сказала Глафира. – Однако видеозапись вашей беседы с Катей непосредственно перед убийством Элеоноры Аркадьевны, на которой видно, как вы эмоционально, напористо убеждаете в чем-то Мельниченко, имеется. Да, в театре практически не ведется видеосъемка, и большая часть камер не работает, и вам это отлично известно. Но помощник режиссера Верочка по моей просьбе делала съемку разных мест в театре, чтобы позже выбрать наиболее удачный фон для рекламного ролика. За всей суетой и делами, творящимися в театре, мы про эти записи обе напрочь забыли и вспомнили только вчера. И просмотрели. Попали в кадры съемки и артисты, и работники театра, и ваша с Катей уединенная беседа в углу фойе между буфетом и дверью на черную лестницу. Вы просто не заметили снимавшую Верочку. Да, ясно, что не слышно то, что вы говорили, но в полиции есть эксперты, прекрасно читающие по губам, а на ролике сохранились время и дата съемки. Как думаете, что они прочитают по вашим губам? – Земцова молчала. Пристально смотрела на Глафиру, снисходительно улыбалась и молчала. – Ну и вот еще. – Глаша достала из кармана своих широких дизайнерских брюк небольшую видеокамеру и положила ее на стол, рядом со своей тетрадью и смартфоном.

– Что это? – спросил Грановский.

Глафира с удовлетворением заметила про себя, что этот старый, побитый лев пусть и ранен, но не сломлен и все так же величественно царственен.

– Вот уже два дня подряд, я хоть и абсолютно искренне отдавала должное прекрасной игре Елены и ее несомненному таланту, но не спешила утверждать ее на роль, делая намеки разного рода о том, что у меня есть другая кандидатура на главную героиню. Будучи человеком, наделенным обостренной интуицией, или чуйкой, как это принято называть, Лена поняла, что я не намерена давать ей эту роль и ее великий шанс уплывает прямо из рук. Катя, сыграв свою важную роль в ее постановке, стала отработанным материалом, вот и пришлось Земцовой самой решать возникшую проблему. Все просто: если устранить меня, роль совершенно точно достанется ей. – И посмотрела на Грановского: – Разве не так, Тихон Анатольевич? Представим, что завтра, по каким-то причинам, не важно каким, но я более не смогла бы работать и принимать решения. Вы утвердили бы Земцову на героиню?

– Да, – не задумываясь, сразу же согласился худрук. – Не только утвердил, а всячески продвигал бы спектакль, как и задумывал это делать, в том числе на «Маску» и на другие премии. А с Земцовой, уверен, мы бы все взяли все премии и первые места.

– Значит, для этого великого триумфа и осуществления грандиозной мечты требовалось только устранить меня с дороги, что Елена и попыталась сделать.

Земцова все улыбалась беззаботно-снисходительно, только ногу с ноги сняла и села ровно.

– Я установила записывающее устройство в моем кабинете. Во время второго акта есть десять минут, когда главная героиня отсутствует на сцене. Этого времени с лихвой хватает, чтобы пройти из-за кулис в мой кабинет, сделать задуманное и вернуться обратно. Тем более со сцены ведется громкая трансляция по всем гримерным и в моем кабинете в том числе, и она спокойно могла слушать происходящее на сцене и следить за временем. Ключи от моего кабинета у Лены давно есть, несколько раз ей приходилось в мое отсутствие заходить и оставлять образцы тканей, рисунки, а иногда и готовые костюмы для утверждения. В коридорах почти никого, большая часть людей, свободных от работы, наблюдает за постановкой из-за кулис. Да даже если бы Лену кто-то и встретил – она просто идет в туалет, который находится недалеко от кабинета. – Глафира перевела взгляд на Земцову: – Достать любое наркотическое средство вам не составляло никакого труда – остались же старые связи. Но, честно говоря, я думала, вы подкинете наркотик мне в сумку, после чего один звонок в полицию – и меня задерживают, как говорится, до выяснения. А это «выяснение» может сильно затянуться, минимум на неделю, если не больше. Уверена, вы бы не поскупились на количество наркосодержащего средства. Но вы решили иначе. Всем в театре известна моя привычка выпивать вечером чашечку кофе, перед тем как ехать домой. Как и тот факт, что в кофе-машину я заливаю воду только определенной марки. Одна бутылка всегда стоит рядом с кофеваркой, как правило, вскрытая. Какой препарат вы туда влили, не знаю, экспертиза покажет, но этот момент запечатлен на видеозаписи. – И спросила: – Подразумевалось, что мне станет плохо за рулем и я попаду в аварию? Исход которой совершенно не важен, лучше, конечно, смертельный, даже в рекламных целях для спектакля было бы круто, но даже если бы я не погибла, вас бы и это устроило. – Помолчала и закончила весь свой обличительный монолог: – А вот это, Лена, уже доказанное преступное деяние, подкрепленное экспертизой. И по совокупности доказательств, показаний свидетелей и признаний Мельниченко, да с учетом всех ваших прошлых заслуг, думаю, получите вы вполне внушительный срок. Уверена, что вы в курсе про смягчение наказания за чистосердечное признание, так что, Лена, самое время совершить свой coming out.

– Что, извините? – перепросила Лена с видом добродушной простушки.

– Каминг-аут, – вторично скорее автоматически, чем осознанно выступил в роли переводчика Грановский, – сленговое определение, «выйти из тени», «открыться».

– Да уж, – покачала головой Лена, – умеете вы выпендриться на ровном месте, лишний раз подчеркнуть свою эрудированность, знание языков. Всегда считала, что наша так называемая культурная элита страны на самом деле сборище непроходимых тупиц, самовлюбленных, напыщенных, инфантильных до неприличия, – поднимаясь с кресла, заметила Лена и медленно двинулась к Глафире. – Это хорошо, что ты решила побеседовать в узком кругу, так сказать, по-семейному, не выносить же весь тот бред, что ты здесь наплела, на всеобщее оглашение, а то можно неосмотрительно попортить репутацию Тихона Анатольевича, а нам ведь этого не надо. Да и сама оконфузишься ужасно.

– Эк вас, однако, разбирает-то, – сочувственно заметила Глафира.

– Отдай камеру, – ласково попросила Земцова, подходя к ней.

– Боюсь, что это невозможно, – отказала Глаша, убирая видеокамеру обратно в карман брюк.

– Ты не того боишься, – хищно улыбнулась, будто оскалилась, Земцова, сделав еще один грациозный шаг к Глафире. В этот момент она была завораживающе, по-животному притягательно красива, как может быть красивым дикий, хищный зверь перед атакой. – Ты моей лютости бойся, сука, – закончила фразу Земцова.

Глаша почувствовала, на что та решится в последний момент, и предприняла попытку вскочить, но не успела – каким-то необычайно стремительным броском Земцова буквально прыгнула вперед, опрокидывая Глафиру, навалилась сверху и, схватив двумя руками за горло, начала душить со всей силы, на какую была способна.

– Глаша! – одновременно с прыжком Лены подскочил с кресла и испуганно закричал Грановский.

И практически сразу же с грохотом распахнулась дверь, Разведов буквально пулей влетел в кабинет и с ходу схватил за волосы и ремень джинсов Земцову. Он дернул ее на себя, отрывая от Глаши с такой силой, что у Земцовой отлетела брючная пуговица на поясе и затрещала ткань джинсов под его рукой. Трофим откинул девицу в сторону и опустился на колени рядом с Глашей.

– Ты как?! – напряженным голосом потребовал ответа он.

– Нормально, – прохрипела Глафира, ухватившись за руку Трофима и пытаясь подняться.

– Нормально она… – проворчал Лепин, прижав коленом к полу извивающуюся Земцову и надевая той наручники. – Да не дергайся ты! Хочешь, чтобы я тебе до кучи впаял еще и сопротивление полиции? Так я устрою! – И почти проорал: – Гражданка Земцова, вы задержаны по подозрению в попытке убийства гражданки Пересветовой!

Трофим бережно поднял и усадил на стул Глашу, опустился перед ней на одно колено, тревожно рассматривая и осторожно щупая начавшие наливаться красным отметины на ее шее. В кабинете вдруг как-то резко оказалась куча народа: Зина Осиповна пыталась накапать в рюмочку валериановых капель и одновременно обмахивала папкой Грановского, который бессильно откинулся в кресле и держался за сердце; два каких-то мужика подняли и поставили на ноги Лену и повели на выход; еще двое о чем-то переговаривались с Юрой; его начальник полковник Осипов, оказавшись вдруг рядом с Разведовым, что-то спрашивал у Глафиры.

Балаган, подумала Глаша. Ну ладно, теперь можно.

Тут и Юра подоспел, весь на взводе, нервный, недовольный, грозный.

– Что ты вытворяешь, Пересветова?! – с ходу принялся отчитывать он. – Что за самодеятельность?! Какого…

– Юрий… – приструнила его Глафира, но таким необыкновенным, глубоким голосом, присущим только человеку, умеющему руководить, влиять на людей и принимать решения, что Юра Лепин в один момент опомнился.

Он вдруг осознал во всей полноте, что эта девушка, пусть и его бывшая одноклассница, по факту является известным режиссером и еще более известной актрисой, а ее брат на короткой ноге с губернатором и один из главных инвесторов края, а он – простой капитан полиции, который при всей его одаренности практически профукал преступницу, которую разоблачила она же, Глафира, как и убийцу Мельниченко перед этим. И на минуточку, она спасла жизнь одной из жертв.

И этот его нарочитый покровительственный тон по отношению к ней, которого он придерживался с самого начала, и все его ментовские понты не что иное, как желание утвердиться, подсознательно приподняться, что ли. Или опустить ее до своего уровня.

А ведь Глафира никогда не была мажоркой, не выпячивала своего социального статуса, да она этим статусом и не особо интересовалась. Была со всеми одинаково приветливой, всегда что-то придумывала, заводила класс. И эта ее внутренняя свобода от любых условностей и разделений людей по классам и финансовой состоятельности поражала в ней.

И этот ее мужик, Трофим Разведов – вроде простецкий такой на первый взгляд, всегда доброжелательно-улыбчивый, ровный, а на самом деле подполковник, летчик в каком-то секретном подразделении. Юрий попробовал было прокачать инфу по нему и влез в базы минобороны, так мало того что информация оказалась закрытой, так еще и от начальства получил выговор, как бы вообще из органов не вылететь.

Вот такая канитель. А он чуть ли не орать на нее начал, что она тут занимается разоблачениями без его санкций.

Вот от чего это? Может, чувствует скромность личных достижений на фоне неоспоримых жизненных успехов бывшей одноклассницы? Или зависть к вот этой ее небывалой внутренней свободе? К талантам и способностям?

Бог знает. Прет из нас порой что-то непонятное, темное, неподконтрольное из глубин потаенных.

– Ладно… – пробурчал он неловко. – Это я того… испугался за тебя.

– Бывает, – кивнула Глафира, словно прочитала с листа все его размышления, сомнения и выводы о себе. – Все хорошо, что хорошо заканчивается.

– Не совсем хорошо, – проворчал Разведов, поглаживая пальцами все более ярко проступающие красные пятна на ее шее, и спросил с досадой: – Как же ты так подставилась, Глаша?

– Я не думала, что она кинется. Честно, – принялась объяснять Глафира. – Она же умная тетка и понимала, что проиграла.

– Как зачастую и бывает, – вмешался полковник Осипов. – Преступники, загнанные в угол, способны на неожиданные, рискованные поступки и кидаются в драку, и стараются ранить ножом, и стреляют порой. Вот поэтому заниматься их разоблачением и задержанием должны органы правопорядка, в которых работают специально обученные люди, а не любители-детективы из числа гражданских лиц.

– Полностью с вами согласен, – поддержал его Разведов, поднимаясь с колена. – Только почему-то они, эти самые обученные люди, послали куда подальше Глафиру Артемовну со всеми ее предположениями и потребовали не соваться в их дела, поскольку есть обвиняемая, она призналась, есть вещдоки и дело считай закрыто. Не хрен портить статистику. – Трофим посмотрел на Юрия. – Я правильно излагаю? Дословно? И чтобы разоблачить хитрую и опасную преступницу, Глафира Артемовна была вынуждена подставляться и рисковать собственной жизнью. – Разведов завелся не на шутку.

– «В то время как наши космические корабли бороздят просторы Вселенной», – попыталась разрядить обстановку Глафира, беря Разведова за руку.

– Ну да, – согласился Трофим, мгновенно успокаиваясь и накрывая ее ладонь своей. – Где-то так.

– Зина, откуда здесь столько людей набралось? – поинтересовался Грановский, махнув залпом из рюмашки лекарство.

– А вы разве не знаете? – удивилась Зина Осиповна. – Глафира разве вас не предупредила?

– О чем предупредила? Что я не знаю? – рассердился Грановский и пророкотал: – Глафира!

– Да все просто, Тихон Анатольевич, – спокойно уверила девушка и принялась разъяснять ситуацию: – Я все-таки режиссер, а не балалаечник деревенский на ярмарке, и уж выстроить мизансцену в состоянии. Прежде чем пройти к вам на разговор, я позвонила следователю, капитану Лепину, поставила его в известность о своих намерениях и полученных мной доказательствах вины Земцовой, ну и пригласила для задержания подозреваемой. Капитан со товарищи, даже с начальством, примчались буквально через пять минут. Уже в приемной я повторно набрала номер капитана, подождала, когда экран моего смартфона погаснет, и вошла к вам в кабинет. А господа полицейские в приемной слушали по громкой связи и записывали весь наш разговор.

– Но как ты ее вообще заподозрила? С чего? – не удержался от возмущенных ноток Лепин. Да и ладно, что ж теперь, трепетать перед ней, что ли, до конца жизни. Хотя, наверное, и стоило.

– Да, действительно, Глафира Артемовна, – обратился к ней полковник Осипов, – почему вы решили, что есть еще одна преступница?

– Я уже пыталась объяснить капитану Лепину, – холодно начала объяснять Глафира, – что у меня возникли большие и, с моей точки зрения, вполне обоснованные сомнения по поводу того, что Катя Мельниченко могла самостоятельно запланировать преступление, тщательно продумать все детали и осуществить задуманное.

– Глаш, – надулся Лепин, – ну настояла бы на своих сомнениях, сказала бы мне, что я дурак, написала бы заявление. В конце-то концов, что ты меня попрекаешь?!

– Капитан Лепин! – одернул его полковник, предупредив: – С вами еще предстоит отдельный разговор об обстоятельствах этого дела и вашей компетентности. Вы чуть не упустили преступницу, и рисковал гражданский человек. А сейчас позвольте объяснить все Глафире Артемовне.

– Да сядьте уже все! – раздраженно бросил Грановский, махнув широким жестом. – Тут и так голова кругом идет, а вы еще и митинг устроили в моем кабинете.

Впрочем, удержался, не форсировал интонацию, получилось что-то вроде солдатского братства только что вышедших с поля боя людей, типа: одно дело делаем. Что значит великий: во взгляде, в интонациях, в манерах, м-м-да. И ведь как мгновенно сориентировался и взял себя в руки! Вот оно, истинное мастерство, подумалось Глафире, с внутренним удовольствием наблюдавшей за худруком. А она еще, помнится, удивлялась, как он с Элеонорой живет – она же всегда в игре, в роли. А она как с ним жила? Он вон тоже всегда в образе, в роли.

Подполковник что-то негромко приказал двум полицейским, и те вышли из кабинета, остальные расселись поудобнее.

Начальственный дух – он есть, его, знаете ли, не обманешь.

– А теперь объясни все по порядку, Глафира, – потребовал Грановский.

– Да я вам тут битый час все по порядку раскладывала и объясняла! – начала горячиться Глаша. – Что объяснять? Вы прекрасно знаете, что я умею внимательно смотреть, примечать мелочи и детали, задавать правильные вопросы и не менее внимательно слушать ответы. Мне врезался в память момент, когда Мельниченко во время своего признания упомянула, что показывала свою игру, как она выразилась, «прекрасному специалисту» и что тот, мол, уверял ее, будто она идеально совпадает с характером роли, и даже работал с ней над этой самой ролью. Мне стало очень интересно, что же это за специалист такой. Потом я вспомнила Катину игру в одном из спектаклей и сомнения, которые выразила Зина Осиповна по поводу характера этой девушки. Вспомнила все свои разговоры, пусть и краткие, с самой Катей, свои личные выводы по поводу ее характера и склада натуры и поняла, что совершенно определенно Мельниченко не могла сама задумать и так старательно планировать преступление. Это просто какая-то невнятная фигня получается. А потом вспомнила слова ее бабушки, которые та бросила напоследок, про рогатину, которая в умелых руках пулемет. И поняла, что человек, который управлял Катей и контролировал ее действия, где-то совсем рядом, что называется, притаился у всех на виду, потому что на него никто никогда не подумает. И как-то всплыли в памяти слова одной из наших гардеробщиц, когда я расспрашивала ее про Катю: «Так вы спросите Леночку Земцову, они очень дружны были последнее время». Лена тщательно скрывала свою дружбу с Мельниченко, но в театре что-то скрыть практически невозможно. И то один человек вскользь упомянул про их дружеские отношения, то другой, а кто-то видел их шушукающихся. Не стану утомлять вас перечислением всех мелочей, которые я отметила, но в сумме они дали мне полную уверенность, что руководила действиями и направляла Мельниченко Лена Земцова.

– Ну хорошо, вы уверились в своих подозрениях, но как вы добыли информацию о девушке и когда успели ее собрать? – спросил полковник Осипов.

– Это тоже просто, – продолжила Глаша. – Мой однокурсник и товарищ служит в Губернском областном театре Москвы, я обратилась к нему с просьбой разузнать все про Лену Земцову, некогда служившую в этом театре, и хорошо сообразила еще и фото девушки отправить. Он и выяснил, что была такая Лена, но не Земцова, а Стрельникова, и рассказал про скандал с наркотиками и о том, что девушку арестовали и дали срок. Тогда я позвонила еще одному хорошему знакомому Николаю Константиновичу, он был приглашенным консультантом на картине «Скорость потока», в которой я снималась, и у нас с ним сложились очень дружеские, теплые отношения.

– А на какой предмет он вас консультировал? – живо поинтересовался полковник.

– Да на криминальный, – пожала плечиками Глаша. – Николай Константинович – полковник Главного управления полиции, много лет прослуживший начальником угрозыска одного из Центральных округов Москвы.

Полковник Осипов тихонько крякнул и кашлянул в кулак, камуфлируя за кашлем свою непроизвольную реакцию на упомянутую должность консультанта.

– Какие, однако, у вас разнообразные знакомства, – кашлянул он еще разок.

– Да, обширные, – согласилась с ним Глафира, отлично считав все его мысли. – Так вот, Николай Константинович сделал для меня большое одолжение, изучил дело Земцовой и поведал мне некоторые факты из него. Я позвонила еще кое-каким знакомым и уточнила детали романа Лены с Борисом Лесковым. Мало кто уже что помнил, но кое-что все-таки удалось выяснить.

– Но зачем ты ее спровоцировала? – вмешался Юрий. – Как ты вообще додумалась до этой провокации?

– Да потому что она права, – развела руками Глафира. – Вот что вы ей предъявили бы? Что инкриминировали? Подстрекательство к убийству? Она настолько хитрая, расчетливая, битая жизнью особа, что уверена – никаких доказательств ее воздействия на Катю вы не найдете. А оно было, и еще какое. Да все, что я говорила ей, все имеет место: поработаете и что-то обязательно накопаете. Да и Мельниченко, я уверена, даст показания против нее. Но все это косвенные доказательства, и при наличии хорошего адвоката, сами понимаете, ни к чему не ведущие. А мне нужно было, чтобы она проявила себя. И я ее спровоцировала и попросила Трофима Романовича приобрести хорошую видеокамеру и установить в моем кабинете. Мой распорядок дня известен всем и то, что вечером, перед тем как сесть за руль, я выпиваю чашку кофе. Но я думала все же, что она подкинет мне наркотики, а не решится травить.

– Кстати, насчет камеры, – напомнил полковник Осипов.

– Да. – Глафира достала ее из кармана и протянула ему.

– Эксперты уже закончили работать в вашем кабинете, – оповестил Осипов. – Понятно, что пальцев ее нет, она была в перчатках, но бутылка с водой изъята, видео есть. Думаю, вы правы, Глафира. По совокупности, да еще с нападением на вас, насобираем приличную обвинительную базу. А на сегодня все, пожалуй. Ждем вас завтра для дачи показаний и подписания протокола.

– Завтра выходной, – напомнила Глафира, – даже у наших актеров.

– Тогда послезавтра. Но сегодня же обратитесь в травмопункт и снимите синяки и ушибы. – И обратился к Грановскому: – Мы, пожалуй, откланяемся. И вас. Тихон Анатольевич, также ждем послезавтра для дачи показаний.

– Буду, – коротко кинул Грановский.

– Вот и ладненько.

Полковник Осипов быстрым шагом покинул кабинет, следом за начальством поспешил и Юрий, попавший в немилость, лишь спешно махнув рукой на прощание Глафире.

– Глаша, – устало сказал Грановский. – Что ты наделала.

– По-моему, – пожала плечами Глафира, – я только что сняла вас с крючка, на котором Лена держала вас много лет. Я, знаете ли, согласна с утверждением, что «лучше кошмарный конец, чем бесконечно длящийся ужас». И хотя в вашем случае все не настолько трагично, но вы ведь побаивались Земцову и противостояли ее давлению как могли, поэтому и не уволили и держали в штате бездарную Катю, поэтому же и уговорили Алёнову не увольняться, дав ей прекрасную роль, когда та захотела пристроиться в столице. Я правильно поняла?

– Все ты правильно поняла, но я не об этом. Я думаю о Костике. Что теперь будет с мальчиком?

– Костик, – задумчиво повторила за ним Глафира и спросила: – Вы его любите? У вас близкие отношения? Занимаетесь воспитанием ребенка?

– Да не то чтобы, – как-то сразу стушевался Тихон Анатольевич. – Сначала Ленина мама, а потом и сама Лена не давали мне встречаться с мальчиком регулярно. Так, раз в месяц и в их присутствии, на полчасика-час. Я толком-то и не знаю этого ребенка, а он меня. Но все же он мой сын.

– Ну, оно и понятно, почему не давали, – кивнула Глафира и попеняла: – Вы простите, Тихон Анатольевич, но я откровенно поражаюсь: сколько я вас знаю, вы всегда были дальновидным, деловым человеком, прекрасным администратором, грамотным хозяйственником, очень хорошо умели обращаться с финансами и прекрасно разбирались в людях. Вот объясните мне, почему вы, будучи человеком весьма прозорливым, простодушно и доверчиво принимали все Ленины заявления на слово? Чего проще-то было узнать информацию о ней и о ребенке? Она вас уверила, что мальчик родился болезненным и недоношенным на два месяца раньше срока – более распространенного обмана на свете не сыскать. Николай Константинович по моей просьбе выяснил в колонии, где отбывала срок Земцова, что Костя родился здоровым, доношенным ребенком и никак не может являться вашим сыном.

– Как? – Грановский в один момент растерял все свое величие и царственность, обалдев от такого потрясающего известия.

– Да вот так. – Глаше даже смотреть на потерянное лицо худрука стало неудобно. – Если вы захотите, то можете и дальше принимать участие в жизни мальчика и помогать ему, а то и признать его сыном. Это ваше дело. Можете тест ДНК сделать, чтобы убедиться окончательно.

– Но мне казалось… – никак не мог совладать с собой великий артист, – …и я думал, что у меня теперь есть сын. Это так…

– А у вас и есть сын, – не пощадила его Глафира, которой надоела вся эта трагедия на пустом месте. – Только почему-то вы предпочитали не замечать этого факта.

– Какой сын? О чем ты? – недоуменно воскликнул Грановский.

– Замечательный, – уверила его Глафира и посмотрела на Зинаиду Осиповну. – Прекрасный парень. Мама которого никогда даже намеком не дала вам понять, что он ваш сын, и ни о чем никогда не просила.

– Это случилось всего пару раз, – пояснила Зина Осиповна, глядя только на Глафиру. – У Тихона Анатольевича был очень непростой жизненный этап, разлад в отношениях и большие сложности в театре. Он был женат, я замужем, и оба мы не были счастливы в браке.

– Ива-а-ан? – потрясенный до глубины души, обескураженно протянул Грановский.

– Иван, Иван, – ответила за его верную помощницу Глафира. – Как говорят англичане, «у старых грехов длинные тени». Парню семнадцать лет, и похож он на маму, но и ваши черты проглядывают, если внимательно присмотреться, к тому же у него точно такой же, как у вас, скривленный зуб в верхнем ряду и ухо словно чуть надорванное. Странно, что вы этого ни разу не заметили.

– Зина? – все не мог поверить и как-то осмыслить услышанное Грановский.

– Ладно, Тихон Анатольевич, – решила закончить на сегодня со всеми разоблачениями Глафира, поднимаясь со стула. – Я думаю, наше присутствие здесь уже неуместно. Пойдем мы с Трофимом Романовичем.

– Подожди-подожди, Глаша, – заспешил остановить ее Грановский и ткнул указательным пальцем в сторону Зинаиды Осиповны. – Зина, мы сейчас с тобой поговорим. – Потом повернулся к своему режиссеру: – Ты понимаешь, что премьеру придется отменять?

– Зачем?

– Глафира, не дури мне здесь! Ты прекрасно понимаешь, что главную героиню играть некому, и придется переносить сроки премьеры и, наверное, приглашать актрису со стороны.

– Не придется, – заверила его Глаша. – Играть будет Гордеева. И я очень надеюсь, что прекрасно играть.

– Наташа? – удивился Грановский. Глафира на какое-то мгновение его даже пожалела: столько потрясений, разоблачений и признаний за столь короткий срок дались великому артисту очень непросто. – Она же в больнице, в очень тяжелом состоянии?

– Уже нет, – не стала вдаваться в подробности Глафира. – Ей гораздо лучше, и я с ней репетирую индивидуально.

Вчера утром Наташу Гордееву готовили к выписке, когда Глаша приехала к ней в больницу. Наталья лежала в одноместной палате, которую оплачивал театр, и сильно удивилась появлению режиссера:

– Глафира Артемовна?

– Угадали, – усмехнулась Глаша и, присев без спроса за стол, указала рукой на стул напротив себя. – Не буду обманывать и говорить, что приехала проведать вас. Про ваше самочувствие мне все и так известно, я справляюсь о нем регулярно. Я хотела поговорить с вами о другом. Уверена, вы в курсе наших новостей?

– Да, мне пишут девочки и Лев Андреевич. Я знаю про Катю Мельниченко и что на героиню вы взяли Лену Земцову, – настороженно сказала Гордеева.

– Наташа, ответьте мне на два вопроса. Первый: вы все еще хотите участвовать в постановке?

– Да, конечно, – не задумываясь, сразу же уверенно ответила девушка.

– Насколько сильно вы этого хотите?

– Очень. Вы же прекрасно понимаете, Глафира Артемовна, что спектакль в вашей постановке это на самом деле шанс, который не так часто выпадает артистам уездных театров. Мы же все видим и понимаем, как круто у нас получается. Просто потрясающе. Вся труппа в восторге, честно. И всем задействованным артистам безумно нравится то, что они делают. За такие шансы и роли люди дерутся, вон, даже убивают. И то, что спектакль будет резонансным и что он будет участвовать в фестивалях и конкурсах, тоже все отчетливо понимают. Это же просто небывалая удача, мы даже не сразу поверили, что Грановскому удалось вас заполучить.

– То есть, если я правильно поняла из вашей пламенной речи, вы на многое готовы ради этой роли?

– Все что скажете! – приложив ладонь к груди, со всей искренностью и пылом заверила Наталья.

– Я поняла, – кивнула Глафира. – Вопрос второй: вы сильно испугались там, на сцене, и после, когда осознали, что вас хотели убить?

– Очень, – честно призналась Гордеева. – До… не знаю чего. Было ужасно страшно, не передать насколько. Вдруг помутилось в голове, я не понимала ничего: где я, что происходит, сердце колотилось как сумасшедшее, и стало так плохо, больно… – Она прикрыла руками глаза. – Ужасно, просто ужасно! Жуткая слабость. Я даже не помню того момента, не осознавала, как вы меня водой отпаивали. Только когда пришла в себя, врачи сказали, что вы мне жизнь спасли. – Она отняла ладони от лица и с благодарностью посмотрела на Глашу.

– Это хорошо, что вам было страшно и вы это запомнили, – сделала странное заявление Глафира и заговорила особым голосом: – Наташа, вы очень хорошая актриса, талантливая, с прекрасной фактурой и сами это отлично понимаете. Но для того чтобы стать по-настоящему большой актрисой, выдающейся, уникальной, одного таланта мало. Вот вы не признаетесь до конца даже самой себе, а ведь вам дико осознавать, что вас реально хотели убить и вы были очень близки к смерти. – Она помолчала, перевела дыхание и продолжила: – Если вы хотите сделать качественный скачок в своем развитии как актрисы, да и как личности в целом, вам необходимо ваши страхи, потери и слабости превратить в ваши приобретения. У вас сейчас накопилась энергия трагедии, животного испуга за свою жизнь, вы испытываете душевный и физический раздрай, так погрузитесь в него до конца, прочувствуйте в полной мере и запомните это состояние, возьмите его на вооружение. А прочувствовав и запомнив, отталкивайтесь от него, как от самого дна, поднимайтесь над ним, преодолейте и ощутите свободу. Ту самую стервозную свободу, что есть в нашей героине, которую она чувствует, носит в себе. Для того чтобы сделать качественный скачок вперед, вам надо перестать себя щадить. Цивилизованный, городской человек, попадая даже в самую страшную ситуацию, которая требует немедленно упасть на землю, вжаться в нее и ползти, спасая жизнь, будет непроизвольно жалеть и оберегать свою одежду, боясь ее испачкать, не осознавая, что ему грозит реальная смертельная опасность, и неотвратимо погибнет. Так и вы боитесь выплеснуть из себя, раскрыть полностью свое нутро, потому что все люди привычно прячут и скрывают свою темную сторону, боясь быть отталкивающе-некрасивой, гадкой, безнравственной, неприятной, чего абсолютно не боится наша героиня, а порой даже специально эпатирует, кичится своей внутренней свободой. Проигрывая эти моменты на сцене, вы стараетесь, но щадите и прикрываете себя. Не бойтесь выкрикивать и показывать свои обнаженные эмоции и пропустите через себя, как ток, весь свой страх и ужас. Вам необходимо вырваться за рамки своих возможностей, подняться над ними, над условностями. Если вы не боитесь так играть, если вы чувствуете в себе достаточно внутренней силы и смелости преодолеть ограничения и полностью оголиться в этой роли, я помогу вам. Я объясню и покажу, как надо играть каждую сцену, и буду заниматься с вами каждый день.

– Я не боюсь, Глафира Артемовна, – помолчав и осмыслив все, что ей сказала режиссер, уверенно произнесла Гордеева. – И я готова как угодно меняться и делать все, что вы скажете. – И неожиданно чуть не заплакала. – Спасибо вам, – прошептала благодарно и повторила: – Спасибо.

– Это хорошо, Наташа, что вы так настроены, – ободряюще улыбнулась ей Глафира, – тогда давайте сразу сейчас и начнем.

– Давайте, – кивнула с энтузиазмом актриса, быстро смахнула слезы и вдруг спросила: – А как сыграла Земцова?

– Идеально, великолепно, – невесело улыбнулась Глаша. – Она создана для этой роли.

– Тогда зачем вам я? – растерялась Наташа.

– Потому что это ваша роль, Наталья, и была вашей с самого начала.

– Я вас не понимаю, – совсем потерялась девушка.

– Вам и не надо, – заверила ее Глафира.

Она не стала пересказывать этот разговор Тихону Анатольевичу, лишь заверила еще раз, что премьера состоится в срок, и они с Трофимом поспешили уйти. Даже кофе не стали пить в кабинете Глаши, а поехали сначала в травмопункт – снять повреждения горла, а потом домой.

И долго молчали. Глафира, вымотанная физически, эмоционально и духовно, опустошенная, полулежала на пассажирском сиденье, повернувшись на бок, положив голову на подголовник, и смотрела на Трофима, словно заряжаясь чистой, спокойной энергией и уверенностью, исходящих от него. А Разведов вел машину и все поворачивался и посматривал на нее, ободряюще улыбаясь.

– Это был очень тяжелый выбор, – заговорила Глафира. – Мне никогда в жизни не приходилось делать такого выбора. Постановка с Земцовой в главной роли – это шедевр, бриллиант, практически полное воплощение моего замысла, идеи, самое удавшееся детище. И когда я поняла, что это она замыслила и осуществила убийство Туркаевой, пусть и не совсем по ее плану, мне пришлось выбирать. Выбирать между тем, чтобы разоблачить и задержать ее и таким образом загубить, предать свое прекрасное детище, отказаться от высшей реализации произведения, от идеального воплощения своей задумки. И тем, чтобы оставив ее в спектакле, позволить этой женщине победить по всем фронтам и торжествовать свою победу, наслаждаясь ее плодами. В принципе, решение я приняла сразу, только мне надо было смириться с ним и уговорить себя. И когда ты рассказал про идеал как конечную мертвую форму и про этот свой экстремум, точку, из которой выходят самые красивые виражи, в этот момент я приняла полностью это свое решение и почувствовала поразительное внутреннее спокойствие и умиротворение.

Замолчала. Трофим посмотрел на нее, улыбнулся, взял ее руку, притянул к себе, поцеловал сжатые пальчики и вернул назад, на колени.

– Бабушка часто повторяла: «Не умножай зла», – продолжила говорить Глаша, выпуская все, что держала в себе все эти напряженные два дня. – Ты прав, я поставлю еще спектакли, и, может, даже найду свою великую актрису и модернизирую этот спектакль. Но нельзя позволять безнаказанно торжествовать злодею, поощряя его к новым преступлениям. Пусть в мире много безнаказанно торжествующих преступников, но я все же постараюсь не преумножать зла, насколько смогу.

– Ты совершенно потрясающая женщина, Глафира, – улыбался ей Разведов. – Любовь всей моей жизни. И, наверное, не только этой жизни. – И смотрел, смотрел на нее долгим взглядом.


Премьера спектакля «Дикая роса» по пьесе молодого, но уже известного автора Антона Веленского в постановке Глафиры Пересветовой на сцене краевого Театра драмы и комедии под управлением художественного руководителя Грановского Тихона Анатольевича состоялась в заявленный день и час и имела грандиозный успех у публики и у всех приглашенных именитых, известных гостей и ведущих критиков страны.

Наталья Гордеева блистала в роли главной героини. Изменившаяся, похудевшая после отравления и больницы, поменявшая прическу и оттенок волос по совету своего режиссера, сделавших ее лицо более выразительным, она и сама стала другой, новой – раскрепощенной, свободной, острой и злой, как и требовала от нее эта непростая роль. Гордеева поражала, разрывая шаблоны и привнеся в театральную эстетику новую трактовку женского образа.

Приблизительно так писали во всех театральных обзорах и комментировали в телевизионных передачах критики и признанные мастера театрального искусства.

Вот так. Иногда, чтобы красиво взмыть вверх, уходя в свой великолепный вираж, требуется опуститься на самое дно, до точки экстремума твоей жизни.


Глаша проснулась под утро, сама не понимая от чего и почему, как-то внезапно вдруг открыла глаза. Проснулась.

Рядом спал, лежа на боку и придерживая ее рукой за талию, тихонько посапывая Трофим. Глаша так любила это его мирное, уютное посапывание, словно отгораживающее их двоих от всех тревог мира.

И уже привычно, как случалось с ней всякий раз, когда она смотрела на него после расставания, пусть даже такого короткого, на сон, теплая, чувственная волна окатывала ее, словно омывая любовью и радостью.

Вот так. Уж несколько месяцев вместе, а она никак не привыкнет и все плавится в этой волне, как будто видит этого мужчину первый раз, и сердце переполняется счастьем – вот он.

Совсем скоро Новый год, который они понятия не имеют как и где будут отмечать, потому что такова их нынешняя жизнь – не знать на две-три недели наперед, когда, где и как они встретятся. Одно наверняка – встречать они будут вместе. В свете реалий, в которых они теперь существуют, – вместе, это уже большая удача.

Тогда, после нашумевшей премьеры Глафиры, после возвращения домой Андрея и Ольги, после того как закончился отпуск Трофима и пришла пора расставаться, они лежали в постели рано утром, перед его отъездом, смотрели друг на друга, задаваясь вопросом:

– Ты служишь в гарнизоне, в маленьком городке. Я то в Москве, то еще где, снимаюсь и ставлю спектакли, если повезет. И как это соединить?

– Будем считать это умеренными препятствиями, – улыбался ей Трофим, – будем приспосабливаться, подстраиваться. Выработаем правила и приобретем новые коммуникационные навыки.

– Вот эти самые коммуникационные навыки меня пугают больше всего, – усмехнулась Глафира.

– А чего пугаться, – в своей спокойной, рассудительной манере произнес Трофим. – Как говорит Ольга, могло быть и хуже. Я мог служить бог знает где – в Заполярье или вообще на Чукотке. Тогда да: жизнь по переписке, встречи пару раз в году. А так считай, что за околицей московской, рядом с тобой. Приладимся как-нибудь.

– Да, – согласилась Глафира. – Если на Чукотке, пожалуй, тогда был бы перебор романтизма.

Их очень сильно выручали юмор, легкое отношение к жизни и ирония, иначе бы совсем туго пришлось. Но и при всех позитивах было непросто.

Для того чтобы приехать в городок к Трофиму, Глаше требовалось получить от него вызов и оформить пропуск, но это почти ерунда, хоть и муторно и лишняя забота. А вот проживать там постоянно, ясное дело, у нее не имелось никакой возможности.

Буквально через месяц после возвращения в Москву из родного города она получила сразу несколько предложений от самых крутых театров, такой фурор произвела ее постановка «Дикой росы» на театральное сообщество. Обдумав все предложенные варианты, она подписала контракт с одним из самых известных театров страны. При этом договорившись с еще одним театром на последующую постановку у них. Вот такая работа.

Она в столице, а Трофим на границе, как невесело пошутил Разведов.

В пятницу вечером Глафира садилась на экспресс-электричку и через два с половиной часа выходила в городке, в котором располагался гарнизон Разведова, и таким же образом возвращалась назад в Москву на первой шестичасовой электричке в понедельник.

Впрочем, большая часть жителей Подмосковья с таким графиком жизни хорошо знакома.

Иногда выходные были рабочими у нее или у него и совсем не получалось увидеться. Да еще эта засада со связью – Разведов пользовался самым простейшим телефоном, да и то далеко не весь день держал его при себе, и позвонить ему можно было, но в девяти случаях из десяти взять трубку он не мог. Нет, Трофим вполне себе современный товарищ и, как все, имеет Интернет, но только дома, а вот дома он тоже редко бывал.

Разведов вырывался к ней при любой возможности, даже бывало и вертолетом военным с их базы прилетал. Случались у него на службе нелетные дни из-за погодных условий, и можно было отпроситься у начальства. Тогда Трофим мчался в Москву, к Глаше.

Один раз у него был короткий отпуск, который они провели вместе, неосознанно боясь расстаться даже на час. А три дня назад Глафира, выпустив премьеру и пережив все полагающиеся официальные и неофициальные мероприятия, проходившие после нее, примчалась к Трофиму в городок на несколько дней.

Она постоянно ощущала дефицит, нехватку Трофима в своей жизни, его реального присутствия рядом, его улыбки, юмора, спокойной внутренней уверенности в себе, житейской несуетливости.

Она вскакивала посреди ночи, ощущая прикосновение его губ, чувствуя его родной запах, и протягивала руку, трогая простыню на той стороне кровати, где он спал. Ей казалось, что постель все еще хранит тепло его тела…

Трофим просыпался от шепота Глафиры, чувствуя ее мягкие губы на своих губах, их солоноватый вкус от слез во время их фантастического оргазма, ощущал в руках ее горячее тело, шелковистую кожу, ее запах и протягивал руку, трогая пустую постель там, где она обычно спала…

Их встречи были бесконечно пронзительными, горько-сладкими – встречи-расставания, любовь на расстоянии, жизнь на расстоянии.

Они летели, мчались, стремились друг к другу, соединенные в одно целое любовью, разъединенные расстоянием и обстоятельствами.

Как соединить несоединяемое? Как научиться жить вместе и порознь одновременно, когда каждый реализует свой талант, свое предназначение?

– Придется дожидаться, когда ты станешь генералом и переведешься, наконец, служить в министерство обороны, – шутила Глафира.

– Да, – соглашался Трофим, – тогда будет попроще.

Тогда может и будет попроще, а пока вот так – посложней.

Хотя…

– Трофим, – позвала Глаша сладко спавшего мужчину и тихонько потрясла его за плечо.

– Что, пора на электричку? – заспанно-хрипловато спросил тот.

– Электричка отменяется, – сообщила ему Глаша.

– Да? – приоткрыл он глаза. – Какие-то неполадки?

– Поладки, поладки, – заверила его Глафира.

– Тогда куда встаем?

– Никуда не встаем, – объяснила Глаша. – Лежим и обсуждаем важную тему.

– А можно ее обсудить попозже? Скажем – утром?

– Можно, но мне приспичило сейчас.

– Весомый аргумент, – вздохнул, сдаваясь, Разведов.

Опершись на локти, подтянул свое гибкое тело вверх, закинул за спину подушку, ухватил Глафиру за подмышки и, притянув к себе, уложил рядом и прижал.

– Давай свою важную тему.

– Почему мы не женимся? – начала с главного Глафира.

– Потому что мы очень хотим и даже порывались как-то осуществить этот шаг, но статус моей жены накладывает на тебя определенные ограничения, и мы решили отложить этот вопрос на непонятный срок. – И повторил то, что они уже не раз обсуждали: – Например, ты не сможешь выезжать за границу во многие страны, в шенген точно, а для тебя это важно. Общение с иностранными коллегами, гастроли с театром, посещение премьер известных театральных коллективов, участие в мировых премьерах и фестивалях, да и съемки могут проходить в других странах.

– Да и черт бы с ними, – в тон ему произнесла Глафира. – Меня сейчас куда больше напрягает тот факт, что приходится постоянно оформлять пропуск для проезда для посещения тебя.

– Несравнимые вещи.

– Кому как. Ну не попаду я на какую-нибудь крутую премьеру, и бог бы с ней. Как показала практика сидения на карантине, вполне замечательно можно посмотреть любой спектакль в онлайн-трансляции или в записи. С коллегами я встречусь и здесь, а если сильно припрет, то поеду в ту страну, в которую и без визы можно, в тот же Израиль, например, туда любят выезжать с гастролями европейцы, и посмотрю нашумевшие постановки там. С театром на гастроли – да, это проблема, но только в том случае, если я буду участвовать в спектакле как актриса, а режиссеру не обязательно кататься с труппой.

– Но ты же понимаешь, что ничего не изменится, даже если мы поженимся, – не возражал Трофим. – Нам все так же придется мотаться друг к другу по выходным, с любой оказией и в отпуска.

– Да, – согласилась Глаша, – но не всегда. Например, когда я рожу, то намереваюсь сидеть с ребенком дома положенный год. Понятное дело, рядом с тобой. Вернее, постараюсь сидеть год, если не возникнет какой-нибудь офигительный проект. – Задумалась и внесла коррективы: – Ну полгода точно.

– А когда ты родишь?

– Месяцев через шесть с половиной.

– То есть, если я правильно понял твой посыл, где-то на девятом месяце беременности ты переберешься ко мне сюда, родишь и планируешь находиться дома с ребенком как минимум полгода?

– Ты правильно понял мой посыл, – подтвердила Глафира.

– Получается, что до того момента, как я стану генералом и переберусь в Москву, тебя надо постоянно отправлять в декрет, чтобы мы могли чаще и дольше быть вместе, – усмехнулся он.

– Тогда нам уже никогда не придется быть только вместе, Разведов.

– О то ж, – наигранно вздохнул тот.

– Ну что, ты готов стать мужем и многодетным отцом, товарищ подполковник? – спросила Глафира.

– Как Родина-мать прикажет, – со всей серьезностью заверил Трофим. – Почту за честь и буду несказанно счастлив стать твоим мужем и отцом наших детей.

– На этом месте должна заиграть очень красивая музыка, – прошептала Глафира, – лучше всего подойдет та, что звучит в твоем ролике про два самолета.

– Эта композиция называется «Вдвоем», – прошептал Трофим, наклоняясь и накрывая ее губы своими.

Да, вдвоем, пусть хоть какие там расстояния, препятствия. «Вдвоем, всему наперекор – обстоятельствам и жизни», – промелькнула в голове у Глафиры мысль, перед тем как она погрузилась в их потрясающий поцелуй.


home | Актриса на главную роль | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу