Book: Темный рассвет



Темный рассвет

Annotation

В Итрее воцарился хаос. Мия Корвере убила кардинала Дуомо, а слухи о гибели консула Скаевы разлетаются по улицам Годсгрейва со скоростью лесного пожара. Но прямо под этими улицами, глубоко в древних костях города, скрыта тайна, которая навсегда изменит республику…

Долгая дорога Мии к желанной цели – мести за убийство семьи – подходит к концу. Опасное путешествие юной убийцы приведет ее к эпичному финалу: в поисках истины ей придется спуститься в недра старинного метрополиса, пересечь Море Мечей, вернуться в библиотеку Тихой горы и добраться до мифической Короны Луны. Мия узнает правду о происхождении даркинов и о том, какая судьба ждет ее и весь мир. Но сможет ли она выжить, когда три солнца зайдут за горизонт… когда приблизится истинотьма?


Джей Кристофф

Книга 1. Тьма внутри

Глава 1. Брат

Глава 2. Кладбище

Глава 3. Уголек

Глава 4. Дар

Глава 5. Прозрения

Глава 6. Император

БЫТЬ

Глава 8. Мерзавец

Глава 9. Грезы

Книга 2. Умирающий свет

Глава 10. Неверующие

Глава 11. Поджог

Глава 12. Истина

Глава 13. Заговор

Глава 14. Воссоединения

Глава 15. Изящество

Глава 16. Буря

Глава 17. Отбытия

Глава 18. Истории

Глава 19. Затишье

Книга 3. Логово волков

Глава 20. Разлука

Глава 21. Амай

Глава 22. Гадюки

Глава 23. Война

Глава 24. Величество

Глава 25. Наследование

Глава 26. Обещания

Глава 27. Корм

Глава 28. Ненависть

Глава 29. На плаву

Книга 4. Прах империй

Глава 30. Могло быть

Глава 31. Было

Глава 32. Есть

Глава 33. Источник

Глава 34. Ленты

Глава 35. Пепел

Глава 36. Крещение

Глава 37. В путь

Глава 38. Наступление

Глава 39. Непостижимое

Книга 5. И облачилась она в ночь

Глава 40. Судьба

Глава 41. Все

Глава 42. Карнавал

Глава 43. Багряный

Глава 44. Дочь

Глава 45. Возлюбленная

Глава 46. Отец

Глава 47. Конец

Глава 48. Подношение

Глава 49. Молчание

Глава 50. Серебро

Dicta ultima

Благодарности

Бонус

Глава 35. Вопрос

Глава 36. Трое

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34


Джей Кристофф


Темный рассвет


Jay Kristoff

DARKDAWN


Designed by Steven Seighman

Maps by Virginia Allyn

© А. Харченко, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2020


* * *


Моим читателям.

Без вас я бы тоже не справился

Ну, вот мы и снова вместе, дорогие друзья.

Полагаю, я обязан принести вам извинения. За финал второй части истории Мии, а также за состояние, в котором вы пребывали после него. Выглядели вы, мягко говоря, раздосадованными. Но заверяю вас – в нашем последнем танце не будет никаких оборванных концов. Как и было обещано, вы увидели рождение Мии и прожили ее жизнь. Осталась только смерть.

Но прежде чем мы приступим к похабщине и резне, позвольте в последний раз кое о чем напомнить тем, у кого память столь же надежна, как ваш рассказчик. А затем вернемся к убийству нашей смертоносной маленькой сучки, согласны?


DRAMATIS PERSONAE

Мия Корвере – ассасин Красной Церкви, гладиат Соколов Рема и ныне самая скандально известная убийца в Итрейской республике. Дитя неудавшегося восстания, она восемь лет мечтала отомстить людям, которые уничтожили ее семью.

Узнав, что Красная Церковь приложила руку к убийству ее отца, Мия покинула строй ассасинов и продала себя в гладиатскую коллегию. После победы в грандиозных играх Годсгрейва ее ждало несколько ошеломляющих открытий, последовавших одно за другим:

• Ее младшего брата Йоннена, считавшегося мертвым, похитил заклятый враг Мии, консул Юлий Скаева, чтобы растить как собственного сына.

• Йоннен действительно сын Скаевы. А значит, мать Мии спала с мужчиной, который позже повесил ее мужа и отправил Алинне умирать в Философский Камень.

• Как и Мия, Йоннен – даркин, то есть обладает способностью контролировать тени.

В финале грандиозных игр Мия убила великого кардинала Франческо Дуомо и, по всей видимости, пронзила клинком Скаеву. Похитив брата, она прыгнула в воду, кишащую штормовыми драками, навстречу верной смерти.

…Зубы Пасти, это был захватывающий финал, правда?


Мистер Добряк – компаньон Мии с детства. Демон, спутник или фамильяр (смотря кто спрашивает), способный поглощать страхи людей. Сделан из теней и сарказма. Несмотря на все свое ехидство и колкости, отпускаемые в адрес Мии, он определенно испытывает к ней глубокую и неизменную любовь. Только ему не говорите.

Он носит кошачье обличье, но внешность его обманчива.

Эклипс – еще один демон из теней. Когда-то она была спутником Кассия, бывшего Лорда Клинков Красной Церкви, и после его смерти последовала за Мией.

Эклипс приняла обличье волчицы, и, как большинство кошек и собак, они с Мистером Добряком не ладят.


Эшлин Ярнхайм – ваанианка и бывший аколит Красной Церкви. Эшлин предала Духовенство, чтобы отомстить за своего отца Торвара, и чуть не поставила Красную Церковь на колени. После того, как Мия сорвала ее планы, Эшлин стала служить кардиналу Дуомо. Ее первым заданием было найти карту неизвестных земель в древнем Ашкахе – карту, жизненно важную для Красной Церкви. Остерегаясь предательства, Эшлин нанесла карту себе на спину аркимическими чернилами, которые исчезнут в случае ее гибели.

Эшлин помогла Мие победить в играх «Венатус Магни», и впоследствии они стали возлюбленными[1]. После завершения игр ее схватило Духовенство, и консул Скаева – вполне себе живой, – раскрыл Мие, что та убила всего лишь его двойника, сотворенного ткачихой плоти Мариэль, и все это время он работал с Красной Церковью, чтобы избавиться от своего конкурента, кардинала Дуомо.

А на десерт он рассказал, что на самом деле это он – отец Мии.

На Эшлин напали ассасины Красной Церкви, но в последний момент ее спасла знакомая тенистая личность…


Трик – аколит Красной Церкви итрейско-двеймерского происхождения и бывший любовник Мии. Убит Эшлин Ярнхайм, которой пришлось столкнуть его с Тихой горы, чтобы осуществить свой план по захвату Духовенства.

Судя по всему, Трик воскрес, хоть и существует теперь в более мрачной, магической форме. Он помог Мие в некрополе Галанте и сделал несколько загадочных предупреждений, но свою личность не раскрыл. Позже он спас Эшлин от убийц Красной Церкви.

Как он вернулся из царства Черной Матери и почему спас девушку, которая убила его, – остается лишь догадываться.


Старик Меркурио – до поступления Мии в Красную Церковь был ее наставником и доверенным лицом. Меркурио и сам много лет служил Клинком Церкви, а затем и епископом Годсгрейва. Несмотря на крайне сварливый характер, старый хрыч поддержал замысел Мии убить Дуомо и Скаеву, полностью отдавая себе отчет, что его действия вызовут ярость Духовенства.

Во время финала грандиозных игр его схватили прислужники Церкви и забрали в Тихую гору, как приказал…


Юлий Скаева – трижды избранный консул Итрейской республики, также известный как «народный сенатор». Обычно этот пост занимают два человека, но со времен Восстания Царетворцев, произошедшего восемь лет назад, Скаева руководит единолично.

Воспользовавшись восстанием как предлогом для продления срока, консул нанял Красную Церковь, чтобы ее служители помогли ему получить титул императора и постоянные чрезвычайные полномочия в республике. Он руководил казнью Дария Корвере, приговорил свою любовницу, Алинне Корвере, к смерти в Философском Камне, похитил младшего брата Мии, а ее саму приказал утопить в канале, хотя знал, что Мия его дочь.

Даже слово «манда» не может описать его в полной мере.

Но кстати о них…


Друзилла – Леди Клинков Красной Церкви и, несмотря на свой далеко не юный возраст, одна из самых опасных убийц в республике. Вопреки заявлениям о своей преданности Черной Матери, Нае, Друзилла заключила союз с консулом Скаевой, чтобы потешить его самолюбие и помочь ему захватить власть в Итрейской республике.

Леди Клинков испытывает неприязнь к Мие с тех самых пор, как та провалила испытания, будучи аколитом Красной Церкви. Вероятно, недавнее предательство Мии не улучшило ее репутацию в глазах Друзиллы.

Солис – Достопочтенный Отец и шахид песен, мастер искусства стали и самый угрюмый мужчина в мире. Он слеп, но, по всей видимости, это не мешает ему во время битв. Солис перенес заключение в Философском Камне и является единственным бывшим узником, пережившим кровавый отбор, известный под названием «Снижение», когда заключенных поощряют массово убивать друг друга в обмен на свободу. Эта победа дала Солису его имя, которое на древнеашкахском означает «последний».

Во время их первого спарринга в Тихой горе Мия порезала ему лицо. В отместку он отрубил ей руку. Солис предпочел сохранить свой шрам от пореза, вместе с обидой на девушку, которая его превзошла.


Паукогубица – шахид Зала Истин и госпожа ядов. Когда-то Мия была одной из самых многообещающих аколитов Паукогубицы, но шахид перестала ей симпатизировать еще до того, как Мия решила пренебречь постулатами Церкви.

Если она когда-нибудь предложит вам пропустить бокальчик золотого вина, я бы посоветовал отказаться.


Маузер – мастер воровства и шахид карманов. Очаровательный мужчина с юным лицом и глазами старика, любитель носить женское белье.

Маузер не был враждебно настроен к Мие до ее предательства, но можно предположить, что ныне, после ее недавних хреноподвигов, она вычеркнута из списка людей, которым он вручает подарки на Великое Подношение.


Аалея – госпожа секретов и шахид масок. Красавица и искусительница, послужной список убийств которой может сравниться только с количеством зарубок на ее кровати.

До предательства Мии она испытывала к той только теплые чувства, но ни один член церковного Духовенства не получил свою должность благодаря сентиментальности.


Мариэль – одна из двух колдунов-альбиносов на службе у Красной Церкви. Мариэль – мастерица кожеплетения, древней разновидности магики, которую практиковали в падшей империи Ашках. Она может лепить плоть и мышцы, как если бы те были глиной, но плата за подобную силу ужасна – ее собственная плоть кошмарно изуродована, и с этим ничего не поделать.

Вдобавок к не располагающей внешности Мариэль не располагает к себе еще и тем, что питает чересчур сильную любовь к своему брату Адонаю.


Адонай – второй колдун, крововещатель, служит в Тихой горе. Он манипулирует человеческой кровью – с ее помощью он может передавать послания и перемещать людей и некогда живые предметы через бассейны крови в часовнях Красной Церкви. Благодаря способностям сестры Адонай не имеет себе равных по красоте.

Во время атаки люминатов на гору он убил брата Эшлин, Осрика, и теперь в долгу перед Мией, спасшей ему жизнь.

«Я повинен тебе кровью, вороненок. И кровью тебе воздастся».


Элиус – летописец Тихой горы, заведует великой читальней Красной Церкви – просторной и постоянно растущей библиотекой, где хранятся книги, которые были уничтожены, преданы забвению или вообще никогда не написаны. Помимо прочего, Элиус борется с огромными плотоядными «книжными червями», ползающими во тьме между полок. Его задачу ничуть не облегчает тот факт, что он, как и всё в библиотеке Черной Матери, мертв.

И все же это какая-никакая жизнь…


Наив – Десница Красной Церкви, организующая снабженческие экспедиции в ашкахскую Пустыню Шепота. Несмотря на некоторые первоначальные трудности, они с Мией стали близкими подругами.

Когда-то у Наив с Адонаем был роман, и Мариэль, поддавшись ревности, изуродовала соперницу. Но после того, как Мия помешала захвату Тихой горы, ткачиха вернула Наив былую красоту в знак благодарности своей спасительнице.

Наив предпочитает скрывать не только свое лицо, но и чувства.

Тишь – полноправный Клинок Красной Церкви. Он нем и общается на языке жестов, известном как «безъязыкий».

Хотя они с Мией вместе учились, и он помог ей в одном из испытаний, Тишь остается верен Духовенству. Ему приказали схватить Эшлин, но девушке удалось сбежать с помощью Трика.


Франческо Дуомо – великий кардинал Церкви Света и самый могущественный член духовенства Всевидящего. Несмотря на их союз с Юлием Скаевой, кардинал и консул, как выяснилось, были непримиримыми соперниками. Вместе со Скаевой и судьей Марком Ремом он выносил приговор участникам неудавшегося Восстания Царетворцев – в том числе и отцу Мии, Дарию.

Можно смело сказать, что Мия восприняла поступок кардинала близко к сердцу – она подстригла ему бороду вплоть до самых костей черепа на глазах у десятков тысяч кричащих зрителей.


Алинне Корвере – мать Мии и грозный политик, которой почти удалось захватить власть в Итрейской республике. Выяснилось, что ее брак с судьей Дарием был основан на дружбе и политической целесообразности. На самом же деле Алинне была любовницей Юлия Скаевы и родила ему двух детей: Мию и Йоннена.

Несмотря на их связь, Скаева, не моргнув глазом, отправил любовницу на верную смерть после неудавшегося мятежа ее мужа. Алинне заключили в Философский Камень, где она умерла от безумия и горя.

Мия лишь недавно узнала, что ее мать не была образцом совершенства, какой она всегда ее считала.


Дарий «Царетворец» Корвере – мужчина, которого Мия звала отцом, бывший судья легиона люминатов. Дарий заключил союз со своим возлюбленным, генералом Гаем Максинием Антонием, надеясь совершить переворот и сделать Антония королем Итреи.

Но оба они были схвачены прислужниками Красной Церкви накануне битвы, и Дария повесили рядом с его несостоявшимся королем, Антонием.

Сказать, что Мия плохо восприняла его смерть, это ничего не сказать.


Йоннен Корвере – младший брат Мии. Долгое время считалось, что он погиб, как и мать, но недавно Мия узнала, что Скаева растил его как родного сына под именем Люций – судя по всему, жена Скаевы, Ливиана, бесплодна.

Йоннен понятия не имеет о своем истинном происхождении, поскольку в момент похищения был слишком мал, чтобы помнить свое настоящее имя или сестру.


Фуриан – Непобедимый, чемпион Коллегии Рема. Как и Мия, он был даркином и мог повелевать тенями, однако у него не было спутника, и он отказывался признавать свой дар, считая его темным колдовством.

Мия убила Фуриана в финале грандиозных игр. В момент его гибели она мельком увидела ночное небо с огромным светящимся шаром и услышала слова: «Многие были одним. И станут снова».

Вскоре после этого видения Мия поняла, что ее тень стала достаточно темной для четверых.


Сидоний – бывший легионер люминатов, служивший Дарию Корвере. Когда он отказался участвовать в подготовке восстания генерала Антония против Сената, его выгнали из легиона. Сида продали в рабство, и, в конце концов, он попал в Дом Рема, чтобы сражаться в боях гладиатов на «Венатус Магни».

Когда Мию купила та же коллегия и Сидоний узнал, кто она на самом деле, мужчина взял ее под свое крыло и стал опекать девушку, словно приемный старший брат.

У него, конечно, козлиные манеры, но зато львиное сердце.


Соколы Рема – Мечница, Брин, Волнозор, Мясник, Феликс и Албаний – гладиаты Коллегии Рема, а также друзья и союзники Мии по играм. Мия организовала им побег из Годсгрейва, убедив всех, что она якобы предала и убила их.

Ныне они прячутся где-то в Итрее и, предположительно, пьют до беспамятства.

Аа – глава итрейского пантеона, Отец Света, также известный как Всевидящий. Говорят, что три солнца – Саан (Провидец), Саай (Знаток) и Шиих (Наблюдатель) – это его глаза. В небе почти постоянно светит одно или два из них, а посему настоящая ночь, или же истинотьма, наступает раз в два с половиной года и длится всего одну неделю. К моменту происходящих в этой истории событий истиносвет – период, когда в небе светят все три солнца – уже почти подошел к концу.

Приближается истинотьма, дорогие друзья.


Цана – Леди Огня, Та-Кто-Испепеляет-Грехи, Непорочная, покровительница женщин и воинов, первая дочь Аа и Наи.


Кеф – Леди Земли, Та-Кто-Вечно-Дремлет, Очаг, покровительница мечтателей и глупцов, вторая дочь Аа и Наи.


Трелен – Леди Океанов, Та-Кто-Изопьет-Мир, Судьба, покровительница моряков и негодяев, третья дочь Аа и Наи и сестра-близнец Налипсы.


Налипса – Леди Бурь, Та-Кто-Помнит, Милосердная, покровительница целителей и предводителей, четвертая дочь Аа и Наи и сестра-близнец Трелен.


Ная – Пасть, Мать Ночи, Леди Священного Убийства, сестра и жена Аа. Ная правит той частью потустороннего, что лишена света и зовется Бездной. Изначально они с Аа делили власть над небесами на равных условиях. Ная получила от мужа наказ рожать только дочерей, но впоследствии ослушалась Аа и понесла ему сына.

В наказание муж изгнал ее с небес, позволив возвращаться лишь на короткий период времени каждые пару лет.


А что же случилось с их сыном?..

Что ж, дорогие друзья, полагаю, пришло время ответов.

Книга 1. Тьма внутри



Когда всё – кровь, кровь – это всё. Девиз семьи Корвере

Глава 1. Брат


Восемь лет ядов, убийств и дерьма.

Восемь лет крови, пота и смерти.

Восемь лет.

Она падала все ниже и ниже, крепко сжимая липкими алыми руками своего младшего брата. Наверху – жаркие и ослепительные три солнца, внизу – затопленная арена и багровая от крови вода. Вокруг – рев толпы, возмущенной и растерянной из-за убийства их великого кардинала и любимого консула, совершенного рукой чемпиона, которого они так почитали. Величайшие игры в истории Годсгрейва закончились самым дерзким убийством в истории республики. Арена погрузилась в хаос. Но, несмотря на все это, – крики, рев, ярость, – Мия Корвере ощущала лишь триумф.



После восьми лет.

Восьми гребаных лет.

«Мама.

Папа.

У меня получилось.

Я убила их ради вас».

Мия на скорости врезалась в поверхность воды и начала быстро погружаться. Все звуки арены Годсгрейва поглотили тьма и тишина. Соль жалила глаза. Воздух опалял легкие. В ушах по-прежнему звучали отголоски воплей. Йоннен, ее младший брат, брыкался и извивался в руках, как рыба на суше. Она чувствовала змееобразные тени штормовых драков, плывущих к ней в темноте. С острыми улыбками и мертвыми глазами.

Даже здесь, под водой, истиносвет был неумолим. Но, невзирая на три отвратительных солнца в небе, невзирая на негодование Всевидящего, тени остались при ней. Достаточно темные для четверых. Мия потянулась к стоку в полу арены – широкому желобу, из которого вытекала струя соленой воды – и

шагнула


    в


        тени


            внутри него.



Из-за этого у нее закружилась голова и скрутило живот. Сверху до сих пор лился ослепительный солнечный свет. Тяжелая броня из черного железа и мокрые соколиные крылья тянули девушку вниз. Все еще держа Йоннена, Мия с глухим лязгом стукнулась о дно сточной трубы. У нее оставались считаные секунды, воздух в легких неумолимо заканчивался, да и планом не предусматривался брыкающийся ребенок.

Проплыв вместе с мальчишкой вдоль трубы, она нашла воздушный карман в напорном клапане, обещанный Эшлин. Мия вынырнула с порывистым вдохом и подняла брата над водой. Тот закашлялся, но продолжил кричать и тянуть руки к ее лицу.

– Отпусти меня, девка!

– Прекрати! – выдохнула Мия.

– Отпусти!

– Йоннен, пожалуйста, перестань!

Мия крепко обхватила мальчика, прижимая его руки к телу, чтобы он не мог размахивать кулаками. Его вопли эхом поднимались по трубе. Другой рукой она боролась с ремешками и креплением брони, снимая одну часть за другой. Сбрасывая кожу гладиата, ассасина, дочери возмездия; соскребая эти восемь лет со своих костей. Все это того стоило. Все. Дуомо мертв. Скаева мертв. А Йоннен, ее родная кровь, малыш, который считался давно погребенным…

«Мой брат жив».

Мальчик бился, брыкался, кусался. Ни слезинки по зарезанному отцу, только раскаленная, мерцающая ярость. Мия думала, что ее брат давно умер, – что его поглотили недра Философского Камня, вместе с их матерью и последними ее надеждами. Но если где-то глубоко внутри Мию и точили сомнения, действительно ли он Корвере, действительно ли сын ее матери, то кровожадный гнев мальчика положил им конец.

– Йоннен, послушай меня!

– Меня зовут Люций! – перешел он на визг, и его голос отразился от железа.

– Люций так Люций, только выслушай меня!

– Нет! – рявкнул он. – Ты у-убила моего отца! Убила его!

В сердце Мии проклюнулась жалость, но она стиснула челюсти и не поддалась ей.

– Мне жаль, Йоннен. Но твой отец… – Она покачала головой и глубоко вдохнула. – Слушай, нам нужно выбираться отсюда, пока на арене не начали сливать воду. По этой трубе поплывут штормовые драки, ты понимаешь?[2]

– Пусть! Надеюсь, они сожрут тебя!

– …О, он мне нравится

– …И почему меня это не удивляет?..

Мальчик повернулся к темным очертаниям, возникшим на стене рядом. Вокруг них резко похолодало. На него смотрели своими не-глазами кот из теней и теневая волчица. Хвост Мистера Добряка вилял из стороны в сторону, пока он изучал ребенка. Эклипс просто наклонила голову, слегка подрагивая. Йоннен на секунду замолчал, взгляд его округлившихся темных глаз метался от спутников Мии к схватившей его девушке.

– Ты тоже их слышишь… – выдохнул он.

– Я такая же, как ты, – Мия кивнула. – Мы одинаковые.

Мальчик уставился на нее, вероятно, тоже чувствуя тошноту, голод, тоску. Мия смотрела на него со слезами в глазах. Все те мили, все те годы…

– Ты не помнишь меня, – прошептала она дрожащим голосом. – Ты был младенцем, когда тебя забрали. Но я тебя помню.

На мгновение ее охватила буря эмоций. Слезы обжигали ресницы, а из горла вырвался всхлип. Она вспомнила о малыше в пеленках, лежавшем на кровати матери, когда убивали их отца. Смотревшем на нее своими круглыми темными глазками. Почувствовала зависть оттого, что он был слишком маленьким, чтобы осознать, что их отцу пришел конец, а вместе с ним – и всему миру.

«Но он не был отцом Йоннена, не так ли?»

Мия помотала головой и сморгнула ненавистные слезы.

«О, мама, как же ты могла…»

Сейчас, глядя на мальчика, она едва могла говорить. Едва могла заставить себя разомкнуть челюсти, наполнить легкие воздухом, вытолкнуть губами слова, обжигавшие грудь. У него были такие же кремнево-черные глаза, такие же чернильные волосы, как у нее самой. Мия так отчетливо видела в нем их мать, будто смотрела на нее в зеркало. Но, помимо черт матери, в форме его маленького носа, в линии пухлых щек…

Она видела его.

Скаеву.

– Меня зовут Мия, – наконец выдавила она. – Я твоя сестра.

– У меня нет сестер, – сплюнул мальчишка.

– Йонн… – Мия вовремя осеклась. Облизнула губы и почувствовала на них соль. – Люций, нам нужно выбираться отсюда. Клянусь, я все тебе объясню. Но здесь опасно.

– …Все будет хорошо, дитя

– …Дыши спокойно

Мия наблюдала, как ее демоны соскальзывают в тень мальчика и пожирают его страх. Но если паника в глазах ребенка поутихла, ярость, напротив, разгорелась, и внезапно мышцы его маленьких ручонок напряглись. Он снова начал извиваться и, освободив одну руку, потянулся к ее лицу.

– Отпусти меня!

Мия зашипела, когда он задел пальцем ее глаз, и с рычанием отвернулась.

– Прекрати! – рявкнула она, теряя терпение.

– Отпусти!

– Если сам не успокоишься, я тебя успокою!

Мия крепко прижимала брата к трубе, пока он пинался и плевался. Его ярость можно было понять, но, по правде говоря, сейчас было не до его уязвленных чувств. Мия свободной рукой отстегнула от нагрудника и наплечников оставшиеся кожаные ремешки, и доспехи упали на пол. Обувь, шипованная кожаная юбка и изношенная, запятнанная кровью туника остались на ней. Затем, закрепив по одному ремешку на запястьях и щиколотках мальчика, она связала своего брата, как свинью на убой.

– Отпусти м… ффллгмм!

Возражения Йоннена стихли, когда она заткнула ему рот еще одним ремешком. Мия взяла мальчика на руки и строго посмотрела ему в глаза.

– Нам придется плыть. На твоем месте я бы не стала тратить воздух на крики.

Его темные глаза, глядевшие на нее, сверкали ненавистью. Но, похоже, мальчишке хватило ума, чтобы прислушаться, и в конце концов он сделал глубокий вдох.

Мия нырнула вместе с ним на руках и поплыла так быстро, как только могла.


Спустя полчаса они вынырнули в сапфировом море под звон колоколов.

Крепко прижимая к себе Йоннена, Мия пересекла огромные резервуары под ареной по гулким и темным, защищенным от любого воздействия сливным трубам, переводя дыхание, когда появлялась возможность, и наконец выплыла в километре к северу от гавани Правой Руки. Несмотря на связанные руки, ноги и рот, всю дорогу Йоннен испепелял ее взглядом.

Мия чувствовала себя ужасно из-за того, что ей пришлось связать собственного брата словно ягненка, но она понятия не имела, как еще следовало с ним поступить. Вряд ли стоило оставлять мальчика на постаменте победителя рядом с хладными трупами его отца и Дуомо. Она бы ни за что его не оставила. Но, увы, при обсуждении плана с Эшлин и Меркурио никто не задавался вопросом, как справиться с девятилетним мальчишкой после того, как убьешь его отца прямо у ребенка на глазах.

Его отца.

Мысль маячила перед глазами – слишком мрачная и тяжелая, чтобы долго на нее смотреть. Мия отмахнулась от нее и сосредоточилась на том, чтобы выплыть на мелководье. Эш с Меркурио ждали ее на борту быстрой галеры под названием «Песнь Сирены», пришвартованной в Правой Руке. Чем скорее они уплывут из Годсгрейва, тем лучше. Слухи о смерти Скаевы разлетятся по метрополису, и вскоре Красная Церковь узнает, что их самый богатый и могущественный покровитель мертв. И тогда на голову Мии обрушится буря клинков и поток дерьма.

Подплывая к докам Правой Руки, она увидела, что на улицах метрополиса царит хаос. Над Городом мостов и костей раздавался погребальный звон, издаваемый колоколами всех соборов Годсгрейва. Из таверн и домов на дорогу высыпали ошеломленные, разгневанные, испуганные люди; новости об убийстве Скаевы расходились по городу, расплываясь, словно капли крови в воде. Повсюду сновали легионеры, их броня сверкала в лучах ужасных солнц.

Во всей этой суматохе вряд ли кто-то заметил мокрую и истекающую кровью рабыню, медленно плывшую к берегу с мальчишкой в руках. Осторожно пробираясь между гондолами и лодками, покачивающимися на причале Правой Руки, Мия добралась до тени под длинной деревянной набережной.

– Я спрячу нас ненадолго, – пробормотала она брату. – Ты ничего не увидишь, но ты должен быть храбрым.

В ответ она получила злобный взгляд из-под темных кудряшек. Мия вытянула руку и накинула на них с Йонненом плащ из теней. На это потребовалось много сил, учитывая яркий, палящий свет трех солнц. Но хотя ее спутники перешли к брату, тень под Мией была вдвое темнее, чем до смерти Фуриана. Ее хватка теперь казалась сильнее. Крепче. Надежнее.

Мия вспомнила видение, посетившее ее, когда она убила Непобедимого на глазах обожающей его толпы. Небо, но не яркое и ослепляющее, а кромешно-черное и усеянное звездами. И там, прямо над ее головой – бледный идеальный шар.

Как солнце, но… не совсем.

«Многие были одним. И станут снова».

По крайней мере, так сказал голос. Вторя посланию безочажного призрака с клинками из могильной кости, который спас ее шкуру в некрополе Галанте.

Мия не знала, что это значит. У нее никогда не было наставника, который объяснил бы, что такое быть даркином. Никогда не было ответов на вопросы о том, как с этим жить. Она ничего не знала. Не могла знать. Но зато она знала совершенно точно, так же, как свое имя, что с той минуты, как Фуриан погиб от ее руки, в ее жилах течет новая сила.

Каким-то образом она стала… кем-то большим.

Едва Мия натянула плащ из теней, мир расплылся чернотой, а они с братом превратились в акварельные пятна на холсте мира. Йоннен щурился в темноте, подозрительно поглядывая на сестру, но его трепыхания на время прекратились. Мия последовала указаниям Мистера Добряка и Эклипс и, придерживая Йоннена одной рукой, медленно поднялась по облепленной ракушками лестнице. Затем уселась в тени рыболовного судна и стала ждать: ноги скрещены, с одежды капает, руки крепко держат брата.

Мистер Добряк возник у ног Йоннена; он облизывал полупрозрачную лапу. Эклипс отделилась от тени мальчика. Она мелькала черными очертаниями на фоне корпуса судна.

– …Я скоро вернусь… – прорычала не-волчица.

– …Нам будет тебя не хватать… – промурлыкал не-кот.

– …Как тебе языка, когда я вырву его из твоей пасти?..

– Перестаньте, – прошипела Мия. – Поторопись, Эклипс.

– …Как угодно

Тенистая волчица подернулась рябью и исчезла. Ее легкая тень просочилась сквозь щели между досками набережной и поползла вверх по стене гавани.

– …Ненавижу эту дворняжку… – вздохнул Мистер Добряк.

– Ага, ты уже говорил, – буркнула Мия. – Примерно тысячу раз.

– …Да ну, наверняка больше?..

Хотя она смертельно устала, ее губы невольно расплылись в улыбке.

Мистер Добряк продолжил свое бессмысленное омовение, а Мия в течение долгих минут сидела неподвижно, прижимая к себе брата. Ее мышцы горели, соль, оставшаяся на коже, пощипывала царапины, сверху жарили солнца. Она была измождена, избита; раны, нанесенные ей во время испытаний на арене, кровоточили. Адреналин, игравший в крови от чувства триумфа после победы, постепенно улетучивался, оставляя после себя пронизывающую до костей усталость. Чуть ранее этой переменой Мия сразилась в двух важных битвах, спасла друзей-гладиатов из Коллегии Рема от рабства, зарезала несколько десятков людей, включая Дуомо и Скаеву, победила в величайшем состязании в истории республики и осуществила все свои планы.

Но вместо ликования сердце медленно заполняла пустота. Она чувствовала слабость, от которой дрожали руки. Ей хотелось лечь в мягкую кровать, выкурить сигариллу и слизнуть золотого вина Албари с губ Эшлин. Слиться с ней телами, а потом спать тысячу лет. Но, что важнее, глядя на своего брата, она поняла, что помимо всего этого – помимо тоски, усталости и боли, – она испытывает…

Голод.

Похожий на тот, что она испытывала в присутствии лорда Кассия и Фуриана. Мия ощутила это еще тогда, когда впервые увидела мальчика на плечах отца, стоявшего на постаменте победителя. И ощущала, глядя на него сейчас, – мучительное желание найти последний элемент головоломки.

«Но что это значит? – гадала она. – И чувствует ли это Йоннен?»

– …У меня дурное предчувствие, Мия

Шепот Мистера Добряка заставил ее оторвать взгляд от затылка брата. Тенистый кот перестал притворяться, что вылизывает лапу, и смотрел на Город мостов и костей из тени Йоннена.

– Чего бояться? – пробормотала она. – Дело сделано. И, если подумать, все прошло удачно. Так что выше сиськи.

– …Какая разница, в каком направлении смотрит твоя грудь?..

– Говорит тот, у кого ее никогда не было.

Мистер Добряк покосился на мальчика, чью тень временно оседлал.

– …Похоже, у тебя непредвиденный багаж

Йоннен пробубнил что-то неразборчивое под кляпом. Мия нисколько не сомневалась, что его комментарий был отнюдь не лестным, но не отвела взгляда от не-кота.

– Ты слишком беспокоишься.

– …А ты – недостаточно

– И кто в этом виноват? Это ты поглощаешь мои страхи.

Демон наклонил голову, но ничего не сказал. Мия молча ждала, глядя на город из-под завесы теней. Плащ приглушал шум столицы, все ее краски превратились в грязно-белые и терракотовые пятна. Но девушка по-прежнему слышала звон колоколов, топот ног, испуганные крики вдалеке.

«Консул и кардинал убиты!»

«Ассасин! Ассасин!»

Мия взглянула на Йоннена и, увидев в глазах мальчика неприкрытую злобу, услышала его мысли так же четко, как если бы он произнес их вслух.

«Ты убила моего отца».

– Он отправил нашу мать в тюрьму, Йоннен, – сказала Мия. – Обрек ее на мучительную смерть в Философском Камне. Он убил моего отца и сотню других в придачу. Разве ты не помнишь, как он швырнул тебя, тогда, на постаменте победителя, чтобы спасти собственную жалкую шкуру? – Она покачала головой и вздохнула. – Прости. Знаю, это тяжело понять. Но Юлий Скаева был чудовищем.

Внезапно мальчик неистово задергался и ударил ее лбом в подбородок. Мия прикусила язык, выругалась и крепко схватила брата, взявшегося за старое. Он теребил намокшие ремни, перетянув себе кожу в попытках освободиться. Но при всей своей ярости он был всего лишь девятилетним ребенком. Мия просто держала брата, пока у того не иссякли силы. Его приглушенные крики смолкли, и наконец он обмяк с тихим злобным всхлипом.

Сглотнув кровь, Мия просто обняла брата.

– Однажды ты поймешь, – пробормотала она. – Я люблю тебя, Йоннен.

Он снова взбрыкнул, но потом замер. В наступившей неловкой тишине Мия почувствовала, как по спине побежал холодок. На коже выступили мурашки, ее тень потемнела, а из досок под ногами раздался низкий рык.

– …Их там нет… – объявила Эклипс.

Мия часто заморгала, желудок скрутило. Щурясь от яркого света, она посмотрела на темное пятно «Песни Сирены», легонько покачивающееся в паре причалов от них.

– Ты уверена?

– …Я осмотрела корабль от носа до кормы. Меркурио и Эшлин нет на борту

Мия с трудом сглотнула вязкую от соли слюну. По плану ее бывший наставник и Эш должны были встретиться в часовне Годсгрейва, собрать вещи и направиться к гавани, чтобы ждать Мию на судне. Учитывая, сколько у нее ушло времени на то, чтобы пересечь вплавь арену, выбраться в море и затем на сушу…

– Они должны быть уже здесь, – прошептала она.

– …Ш-ш-ш-ш… – раздалось у ее ног. – …Слышишь это?..

– Что?

– …Похоже на звук… обвисающих сисек?..

Мия насупилась и откинула влажные волосы на плечо. Ее сердцебиение ускорилось, мысли завертелись. Меркурио и Эш никак не могли опоздать… не когда на кону все их жизни.

– С ними что-то произошло.

– …Я могу обыскать часовню и вернуться с новостями…

– Нет. Если она… Если они… – Мия закусила губу и, несмотря на усталость, поднялась на ноги. – Мы пойдем вместе.

– …Даже наш новый багаж прихватишь?..

– Мы не можем просто бросить его, Мистер Добряк, – огрызнулась Мия. Не-кот вздохнул.

– …А сиськи продолжают стремительно опускаться

Мия посмотрела на своего брата. Похоже, что угрюмый, дрожащий и притихший мальчик на время смирился с поражением. Он весь промок, в темных глазах все еще сверкала злоба. Но, по крайней мере, с Мистером Добряком в своей тени он не испытывал страха. Поэтому Мия подняла Йоннена и, скривившись, закинула на плечо. Он был тяжелым, как мешок с кирпичами, костлявые локти и коленки упирались ей в самые не подходящие места. Но после месяцев тренировок в Коллегии Рема Мия стала крепкой, как гвозди, и, несмотря на раны, не сомневалась, что сможет нести его какое-то время. Медленно двигаясь под плащом из теней и прислушиваясь к тихому плеску воды под ногами, их сомнительный квартет направился по причалу к людной набережной, Мия, следуя за шепотом своих спутников, крадучись миновала патрули легионеров и люминатов и выскользнула из гавани на улицы города. Мышцы ныли, протестуя против веса брата на плече. Она шла по лабиринту глухих переулков Годсгрейва, пульс стучал в жилах; внутри все похолодело, желудок скрутило. Эклипс шагала впереди. Мистер Добряк по-прежнему не покидал тень Йоннена. Лишившись поддержки спутников, Мия вынуждена была сама бороться с пугающими мыслями о том, что же могло задержать Меркурио с Эш.



«Люминаты? Духовенство?

Что могло пойти не так?

Богиня, если из-за меня с ними что-то случилось…»

Осторожно продвигаясь по узким улочкам и маленьким мостикам через каналы, группа наконец добралась до ограды из кованого железа, опоясывавшей городской некрополь. Мия почти бесшумно ступила на гравий и вытянула перед собой руку, двигаясь наощупь. Шепот Эклипс, едва различимый из-за звона соборных колоколов, повел ее через витые ворота в дом мертвых, вдоль рядов величественных мавзолеев и замшелых могил. В заросшем сорняками углу старой части некрополя находилась дверь с рельефно вырезанными человеческими черепами. За ней открывался выход к кладбищу.

Наконец можно было укрыться от лучей нещадных солнц – как манны небесной ждала она этой минуты. Пот пощипывал раны. Откинув плащ из теней, Мия спустила Йоннена с плеча. Может, он и маленький, но, Богиня тому свидетель, легким его не назовешь. Ноги и спина Мии чуть не расплакались от облегчения, когда она поставила мальчика на пол часовни.

– Я развяжу тебе ноги, – сказала Мия. – Но если попытаешься сбежать – свяжу их еще крепче.

Мальчик не издал ни звука, просто наблюдал, как она присаживается и расстегивает ремешок на его щиколотках. Мия видела недоверие в его черных глазах, неослабевающий гнев, но он не пытался удрать. Продев ремень через путы на его запястьях, Мия встала и потянула брата за собой, как вредного пса на мокром поводке.

Она тихо шла по извилистым туннелям, составленным из бедренных костей и ребер – останков обездоленных и безымянных, слишком бедных, чтобы позволить себе собственные могилы. Нажав на скрытый в стене рычаг, Мия отворила потайную дверь за горсткой пыльных костей и наконец скользнула в часовню Красной Церкви.

Теперь Мия кралась по лабиринту коридоров из скелетов давно усопших людей. Йоннен, плетущийся сзади, смотрел на кости круглыми глазами. Оказавшись в окружении мертвых, мальчик мог бы впасть в панику, но в его тени прятался Мистер Добряк, ослабляя страхи, пока они забирались все дальше в часовню.

В коридорах было темно.

Тихо.

Пусто.

Неправильно.

Мия почти сразу это почувствовала. Учуяла в воздухе. Слабый запах крови был привычен в часовне Леди Священного Убийства, но не следы вони от бомбы и паленого пергамента.

В часовне было слишком тихо, воздух казался слишком неподвижным.

Подозрительность всегда была ее жизненным кредо, так что Мия притянула Йоннена ближе к себе и накинула им на плечи плащ из теней, пробираясь дальше почти вслепую. Дыхание мальчика казалось слишком громким в этой гробовой тишине, руки Мии, державшие поводок, стали влажными от пота. Она прислушивалась к малейшему звуку, но часовня казалась заброшенной.

Мия остановилась в устланном костями коридоре, и волоски на ее шее встали дыбом. Она поняла все даже до того, как услышала предупреждение Эклипс:

– …Сзади

Из тьмы, сверкая серебром, со скоростью молнии вылетел потемневший от яда клинок. Мия успела уклониться, ее влажные черные волосы взметнулись, спина выгнулась идеальной дугой. Клинок пролетел в миллиметре от ее подбородка. Свободной рукой девушка уперлась в пол и, оттолкнувшись, выпрямилась с колотящимся сердцем.

Все мысли сбились в кучку. Мия в недоумении нахмурила лоб. Да, под плащом из теней она была почти слепа, но весь мир должен быть так же слеп к ней.

Слеп.

«О Богиня».

Из мрака бесшумно выступил коренастый силуэт. Кожаное серое облачение натянулось на широких плечах. На поясе висели вечно пустые ножны с тиснением в форме концентрических колец, напоминавших глаза. На предплечье виднелись тридцать шесть шрамов – по одному за каждую жизнь, которую он забрал во имя Красной Церкви. Его глаза были, как прежде, молочно-белыми, но Мия заметила, что у него напрочь отсутствуют еще и брови. Некогда светлый пушок на голове стал черным, словно его опалили, а четыре острые иглы, в которые была заплетена борода, превратились в обугленные обрубки.

– Солис.

Его лицо было окутано тенями, слепые глаза смотрели в потолок. Он вытащил из-за спины два коротких обоюдоострых меча, окрашенных ядом. И, хотя Мия была не видна под плащом, он произнес, повернувшись к ней:

– Лживая ебаная сучка.

Мия потянулась к клинку из могильной кости. С бьющимся сердцем осознала, что оставила его в груди Скаевы. И прошептала:

– Вот дерьмо.

Глава 2. Кладбище


Подняв мечи, Достопочтенный Отец Красной Церкви перешел в наступление.

– Я все гадал, хватит ли тебе глупости вернуться сюда, – процедил он.

Мия крепче ухватила потными ладонями поводок брата. Почувствовав какое-то движение, оглянулась и увидела стройного юношу с пронзительно голубыми глазами, выходящего из теней некрополя. Мертвенно-бледного, в обугленном черном камзоле. В его руках сверкнули два острых клинка с почерневшими от яда лезвиями.

Тишь.

– Ну? – протянул Солис. – Тебе нечего сказать, шавка?

Мия хранила молчание, гадая, как Солис определил ее местонахождение, если она была укрыта плащом из теней. Может быть, по звуку? По запаху пота и крови? Так или иначе, она была измождена, безоружна и ранена – в общем, не в том состоянии, чтобы драться. Почувствовав ее страх, растекавшийся холодом в животе, Мистер Добряк скользнул из тени мальчика в ее собственную, чтобы подавить его. Но как только демон сбежал из тьмы у ног мальчика, малыш Йоннен со всей силы пнул Мию по голени и выдернул поводок из ее потных ладоней.

– Йоннен! – вскрикнула она.

Мальчишка развернулся и побежал. Мия потянулась за ним, чтобы поймать. А Солис просто замахнулся мечами, опустил голову и кинулся в атаку.

Мия качнулась в сторону, и клинки шахида со свистом пролетели совсем рядом с ее щекой. Сзади подбирался Тишь. Быстро повернувшись, она откинула плащ и опутала ноги юноши его собственной тенью. Он споткнулся и упал, а Мия нырнула под очередной решительный удар Солиса. Глянув в сторону сырого темного коридор позади шахида, Мия увидела, как Йоннен бежит туда, откуда они пришли. И, крепко сжав челюсти,

шагнула


    во мрак


        за спиной Солиса



и кинулась в погоню за братом.

– Йоннен, стой!

Эклипс рыкнула в знак предостережения, и, повернувшись, Мия увидела, как из черноты вылетает один из коротких мечей Солиса. Он вонзился в череп какого-то давно скончавшегося человека как раз в тот момент, когда она добежала до крутого поворота. Мия вытащила левой рукой меч и помчалась дальше.

Йоннена, улепетывающего на своих пока еще коротких ножках, было легко догнать. Оглянувшись на бегущую за ним Мию, он прибавил скорость. Его руки были по-прежнему связаны, но мальчишке удалось вытащить кляп изо рта, поэтому, когда Мия подхватила его под мышку, он истошно завопил, яростно извиваясь:

– Отпусти меня, девка!

– Йоннен, не дергайся! – прошипела она.

– Отпусти!

– …Он по-прежнему тебе нравится?.. – прошептал Мистер Добряк из тени Мии.

– …С каждой секундой все меньше и меньше… – ответила Эклипс, выбегая вперед.

– …Ну, теперь ты понимаешь, что я чувствую по отношению к тебе

– Заткнитесь оба! – пропыхтела Мия.

Она оттолкнулась от костяной стены и завернула за очередной угол. Солис и Тишь следовали за ней по пятам. Распахнув дверь гробницы, Мия взлетела по крошащимся ступенькам и вновь оказалась под нестерпимым светом трех палящих солнц. Хотя Мистер Добряк пожирал ее страх, сердце Мии билось так сильно, что грозило выскочить из груди.

Мия, всю перемену боровшаяся за жизнь, сейчас была не готова вступить в бой с хорошо вооруженным Клинком Красной Церкви, не говоря уже о бывшем шахиде песен. Несмотря на опаленные брови, Солис с мечом был одним из самых опасных мужчин на свете. Когда они сцепились в схватке в прошлый раз, он отрубил ей руку до локтя. Тишь тоже был не промах, и, какая бы между ними ни возникла связь в перемены обучения, похоже, она испарилась без следа. В его глазах Мия была предательницей Красной Церкви, достойной лишь медленной и очень болезненной смерти.

Она оказалась в меньшинстве. А в ее нынешнем состоянии – еще и крайне уязвимой.

«Как, ради бездны, Солис меня видит?»

Мия перешагнула через тени и начала двигаться, чтобы выиграть себе хоть немного времени, но под тремя солнцами, горевшими в небе, изможденная после грандиозных игр девушка смогла преодолеть всего пару метров. Зацепившись ногой за надгробие, она едва не упала. Можно было бы снова надеть плащ из теней, но Солис, похоже, был способен найти ее и под плащом. И, по правде говоря, она слишком устала, чтобы суметь справиться со всем этим – с брыкающимся мальчишкой в руках, с отчаянной погоней, со следовавшими за ней по пятам убийцами. Мия обезумевшими глазами искала путь к отступлению.

Девушка запрыгнула на низкую мраморную гробницу и перелезла через кованую ограду некрополя. Неудачно приземлившись, ахнула, вновь чуть не растянувшись на земле. Теперь Мия находилась на территории часовни Аа, построенной прямо посреди дома мертвых. За церковным двором виднелась широкая мощеная дорога, по которой разгуливали местные жители. Улицу обрамляли высокие дома с цветами на подоконниках. Сама часовня была сделана из известняка и стекла, три солнца на колокольне отражали три солнца в небе.

Черная Мать, они были такими яркими, такими жгучими, такими…

– …Мия, берегись!..

Из руки Тиши вылетел кинжал и со свистом помчался к ней. Мия вскрикнула и отпрыгнула, клинок перерезал прядь ее длинных темных волос, пролетев так близко к щеке со шрамом, что она учуяла запах яда на лезвии. Это «перекос» – быстро действующее парализующее средство. Одна царапинка – и Мия будет беспомощна, как младенец.

«Я нужна им живой», – осознала она.

– Освободи меня, негодяйка! – крикнул ее брат, вновь забрыкавшись.

– Йоннен, пожалуйста…

– Меня зовут Люций!

Мальчишка извивался и бился локтями, по-прежнему пытаясь вырваться из ее хватки. Ему удалось выпростать руку из мокрого кожаного ремня, и он бросил ремешок прямо в лицо Мие. И тогда, словно в небе внезапно погасли солнца, весь мир почернел.

Мия оступилась в мгновенно окутавшей ее темноте. Она зацепилась сандалией за обломок разрушенной каменной плиты, и ноги девушки подкосились. Падая на землю, она расцарапала до крови ладони и колени. Зашипев от боли, Мия стиснула зубы. Йоннен со вскриком покатился по гравию и отнюдь не грациозно распластался на траве.

Секундой позже мальчишка поднялся с земли. Мальчишка, которого она считала давно погибшим. Мальчишка, который должен был ненавидеть мужчину, из чьих цепких рук его выхватили.

– Убийца! – завопил он. – Убийца здесь!

А затем со всех ног ринулся на улицу.

Мия часто заморгала и помотала головой. Она слышала удаляющиеся крики Йоннена, но ничего не видела. И тут она внезапно осознала – каким-то образом брат закрыл ей глаза тенями и тем самым полностью ослепил. Такому фокусу она никогда не училась, даже не пыталась, и Мия непременно бы оценила по достоинству изобретательность мальчика, если бы он не оказался таким проблемным маленьким засранцем.

Но она могла управлять тенями не хуже Йоннена, а смерть уже наступала ей на пятки. Мия согнула пальцы и сорвала тьму с глаз как раз в ту секунду, когда Достопочтенный Отец и его молчаливый приспешник перепрыгнули через железную ограду и приземлились в церковном дворе прямо позади нее.

Мия рывком поднялась и часто заморгала от яркого света. Руки будто налились свинцом. Ноги дрожали. Повернувшись к Солису с Тишью, она едва смогла поднять украденный меч. Ее тень извивалась вокруг высоких кожаных сандалий, пока два ассасина подступались к ней с разных сторон.

– Позовите стражу! – кричал Йоннен с улицы. – Убийца!

Горожане удивленно пялились на него, не понимая, из-за чего переполох. Из дверей часовни вышел священник Аа в торжественном облачении. Группа итрейских легионеров, стоявших в конце квартала, обернулась на крики мальчика. Но Мие все это было не важно.

Солис замахнулся, целясь ей в шею. Его меч превратился в расплывчатое пятно. Подпитываясь новообретенной темной силой, Мия в отчаянии вытянула руку и, прежде чем шахид успел до нее добраться, запутала ему ноги шахида в его собственной тени. Солис раздраженно зарычал, его удар так и не попал в цель. Тишь метнул еще один нож, и Мия со вскриком отбила его на лету украденным мечом, вызвав бурю искр. Затем набросилась на молчаливого юношу, намереваясь уравновесить чаши весов, пока Солис не вырвался из хватки теней.

Тишь достал рапиру из-за пояса и скрестил с Мией сталь. За время обучения в залах Тихой горы Мие удалось немного разговорить собрата-аколита. Она узнала, откуда он, кем был до того, как присоединился к Церкви, почему всегда молчит. Нет, молчит он совсем не потому, что ему не хватает знания языка, – просто в детстве владельцы дома удовольствий, взявшие Тишь в рабство, выбили ему все зубы, чтобы он мог лучше обслуживать клиентов.

Мия училась владению мечом с десяти лет. В то время Тишь еще ползал на четвереньках по шелковым простыням. Правда, оба тренировались у Солиса, и юноша в период обучения показал себя отнюдь не новичком с мечом в руках. Но последние девять месяцев Мия изучала искусство гладиатских боев под кнутом Аркада, Алого Льва Итреи, – одного из величайших воинов среди ныне живущих. И хоть она устала, истекала кровью, и все ее тело ныло от побоев, мышцы Мии были крепкими, руки – огрубевшими от мозолей, движения – отточенными бесконечными часами тренировок под жаркими солнцами.

– Стража! – не прекращал кричать Йоннен. – Она тут!

Мия сделала низкий выпад, ее меч со свистом рассек воздух, и Тишь отступил, двигаясь с грацией танцора и сверкая голубыми глазами. Мия подняла клинок, делая вид, что собирается нанести новый удар, но затем ловко поддела сандалией грязь – старый гладиатский трюк – и пнула горсть прямо в лицо противнику.

Тишь попятился, а меч Мии прочертил линию на его груди, остановившись всего в паре сантиметров от ребер. Края рассеченного камзола юноши и плоть под одеянием разошлись в разные стороны, словно разделенные струей воды, но Тишь все равно не издал ни звука. Покачнувшись, он прижал руку к ране, и Мия замахнулась для смертельного удара.

– …Мия!..

Она обернулась и, ахнув, едва успела парировать удар, который мог бы разрубить ей череп пополам. Солис разулся, оставив ботинки в щупальцах собственной тени, и бросился в атаку босиком. От столкновения с дородным мужчиной Мия отлетела в сторону и разодрала о камни бедра и зад при приземлении. Перекатившись и грязно выругавшись, она вскочила, чтобы отбить град ударов в голову, шею, грудь, в отчаянии пытаясь сделать ответный выпад. Ее одежда пропиталась потом, длинные черные волосы липли к коже. Мистер Добряк и Эклипс работали изо всех сил, поглощая ее страх.

– Стража!

На сей раз Мия боролась не с новобранцем Церкви, вот уж нет. Ее противником был самый опасный мечник во всей конгрегации. Тут не помогут дешевые трюки, выученные на арене. Только навыки. И сталь. И непреклонная, кровавая воля.

Мия сделала выпад, их мечи со звоном скрестились, сверкая под яркими солнцами. Незрячие глаза Солиса прищуренно смотрели в пустоту над ее левым плечом. Но мужчина двигался так, будто видел каждое ее движение за версту. Заставлял ее отступать. Осыпал ударами. Выматывал.

У ворот часовни уже собралась толпа зевак, слетевшихся на крики Йоннена, как мухи. Мальчишка стоял посреди дороги и махал группе легионеров, которые даже в такой момент не бежали, а шли строгим маршем. Мия устала, ослабла и все еще сражалась в одиночку – она сможет продержаться лишь несколько мгновений, прежде чем ее положение станет окончательно дерьмовым.

– Где Эшлин и Меркурио? – резко спросила она.

Клинок Солиса едва не задел ее подбородок, и мужчина улыбнулся.

– Если хочешь увидеть своего бывшего наставника живым, девочка, то лучше тебе бросить меч и пойти со мной.

Мия прищурилась и резанула его по коленям.

– Не смей называть меня «девочкой», ублюдок, оно звучит так, словно это синоним слова «дерьмо»!

Солис рассмеялся и нанес еще один удар, чуть не отрубив Мие голову. Она увернулась, на глаза упала мокрая от пота челка.

– Может, ты слышишь только то, что хочешь услышать, девочка?

– Ага, смейся-смейся, – пропыхтела Мия. – Но что ты будешь делать без своего любимого Скаевы? И когда другие покровители Церкви узнают, что спаситель гребаной республики пал от руки одного из ваших Клинков?

Шахид наклонил голову вбок, и от его широкой улыбки сердце Мии замерло в груди.

– Разве?

– Стоять! Именем Света!

Легионеры ворвались в ворота часовни – в блестящей броне и с кроваво-алым плюмажем на шлемах. Тишь стоял на коленях, яд с украденного меча Мии почти полностью его обездвижил. Мия и Солис замерли с поднятыми клинками, а легионеры быстро рассредоточились по дворику. Главный центурион был плотно сбитым крепышом, напоминавшим мешок кирпичей; под сверкающим шлемом щетинились его густые брови и борода.

– Граждане, опустите оружие! – рявкнул он.

Мия глянула на центуриона, на его отряд, арбалеты, нацеленные ей прямо в грудь. Йоннен протолкнулся сквозь строй солдат, указал на нее пальцем и заорал что есть мочи:

– Это она! Убейте ее, сейчас же!

– Отойди, мальчик! – цыкнул главный.

Йоннен окинул его хмурым взглядом и выпятил грудь, выпрямившись во весь рост.[3]

– Я – Люций Аттикус Скаева, – сплюнул он. – Первенец консула Юлия Максимилиана Скаевы. Эта рабыня убила моего отца, и я приказываю вам убить ее!

Солис слегка наклонил голову, словно впервые обратил внимание на мальчишку. Центурион вскинул бровь, разглядывая маленького выскочку с головы до пят. Несмотря на потрепанный вид мальчишки, грязь на его лице и мокрую мантию, невозможно было не заметить, что одежда ребенка ярко-фиолетового цвета – цвета итрейской знати. А нашивка на груди – герб люминатов с тремя солнцами.

– Убейте ее! – взревел мальчик, топая ногой.

Арбалетчики крепче схватились за спусковой механизм. Центурион перевел взгляд на Мию и набрал в легкие побольше воздуха, чтобы отдать приказ.

– Оп…

Внезапно всех обдало холодом – легионеров, ассасинов, толпу, собравшуюся на улице. Несмотря на удушающую жару, на голой коже Мии выступили мурашки. Позади солдат выросла знакомая фигура в мантии с капюшоном и мечами из могильной кости, зажатыми в чернильно-черных руках. Мия мгновенно его узнала: существо, спасшее ей жизнь в некрополе Галанте. Существо, которое передало ей загадочное послание.

«НАЙДИ КОРОНУ ЛУНЫ».

Его лицо было скрыто капюшоном. Дыхание Мии срывалось с губ белыми облачками, и, несмотря на зной, девушку била дрожь.

Не произнеся ни слова, существо ударило ближайшего солдата мечом из могильной кости, с легкостью пронзив нагрудник. Другие легионеры закричали в знак предупреждения об опасности и нацелили арбалеты на противника. Когда тот замахнулся сверкающими клинками, они выстрелили. Арбалетные болты попали в цель, вонзившись в грудь и живот существа. Но это его не остановило. Толпу на улице охватила паника, а существо продолжало кружить среди солдат, разрезая их на кровавые куски, заливая все вокруг алым.

Невзирая на усталость, Мия проворно схватила отбивающегося брата за шкирку. Солис бежал к ней по сломанным плитам, и она выставила меч, чтобы блокировать удар. Выпады шахида были смертельно быстрыми и безупречными. Как Мия ни старалась, какой ловкой ни была, один удар прорвал ее оборону и пришелся по плечу.

Ассасин отшатнулась и с криком выронила украденный клинок. Уже через пару секунд почувствовала яд в своих жилах и обездвиживающий холод, который распространялся от раны по всей руке. Закряхтев от усердия, Мия вскинула другую руку и снова запутала ноги Солиса в его тени, прежде чем рухнуть на спину. Она по-прежнему крепко прижимала к груди брата. Шахид покачнулся и выругался, силясь освободить босые ноги из ее хватки. На камнях между ними возникли Мистер Добряк и Эклипс, теневой кот шипел и выгибался, от рыка теневой волчицы завибрировала земля.

– …Назад, ублюдок

– …Не смей прикасаться к ней

Загадочное существо завершило свою мрачную работу. Теперь церковный дворик напоминал пол скотобойни, усеянный ошметками легионеров. Все зеваки испуганно разбежались. Капая кровью с могильных костей, незнакомец прошел по плитам и встал над лежавшей девушкой, наставив меч на горло Солиса. Несмотря на трех созданий из тени, выстроившихся перед ним, Достопочтенный Отец Красной Церкви оставался невозмутимым. Его губы изогнулись, обнажая два ряда зубов, в воздухе повисло белое облачко его дыхания.

Первым заговорило загадочное существо, в его голосе слышался странный отзвук.

– МАТЬ РАЗОЧАРОВАНА В ТЕБЕ, СОЛИС.

– Кто ты, демон? – потребовал ответа тот.

– ТЫ И ВПРАВДУ СЛЕП. НО КОГДА ТЬМА ВЗОЙДЕТ, ТЫ УВИДИШЬ.

Существо присело рядом с Мией. Ее правая рука немела, голова опускалась все ниже и ниже, но она все равно мертвой хваткой цеплялась за брата. После стольких лет, крови и миль… да будь она проклята, если пройдя этот путь и узнав, что он жив, она потеряет его вновь. Йоннен же будто оцепенел от страха, замерев с той минуты, когда этот странный призрак развязал свою кровавую бойню.

Существо протянуло руку – черную и блестящую, словно ее только что окунули в свежую краску. Когда оно коснулось раненого плеча, Мия испытала укол боли, ледяной и черной, достигшей самого сердца. Она зашипела, а земля под ней будто разверзлась, и весь мир закружился в морозном вихре.

Она чувствовала печаль. Боль. Бесконечный холод одиночества.

Чувствовала, что падает.

А затем больше ничего не чувствовала.

Глава 3. Уголек


Меркурио очнулся во тьме.

Голова трещала, как после трехдневного запоя, но недавних дебошей он не припоминал. Челюсти ныли, на языке ощущался привкус крови. Постанывая и прижимая руку ко лбу, он медленно сел в кровати, застеленной мягким серым меховым одеялом. Он понятия не имел, где находится, но что-то… возможно, аромат в воздухе… напомнило ему о молодости.

– Здравствуй, Меркурио.

Повернувшись влево, он увидел пожилую женщину у своей кровати. Она выглядела его ровесницей, длинные седые волосы были заплетены в аккуратные косы. На ней была темно-серая мантия, вокруг холодных голубых глаз ветвились глубокие морщины. На первый взгляд могло показаться, что такой женщине место в кресле-качалке у теплого очага, со старым котом на коленях и толпой внуков вокруг. Но Меркурио-то знал.

– И тебе здравствуй, кровожадная старая манда.

Друзилла, Леди Клинков, улыбнулась в ответ.

– Ты всегда был острым на язык, мой друг.

Женщина подняла горячую чашку чая с блюдца, стоявшего у нее на коленях, и медленно отпила. Ее взгляд не отрывался от Меркурио, пока он осматривал спальню и, вдохнув поглубже, наконец понял, где находится. В темном и прохладном воздухе звучало эхо невидимого хора. Меркурио чувствовал запах свечей и благовоний, стали и дыма. Вспомнил, как его схватило Духовенство в часовне Годсгрейва. Царапину от отравленного клинка в руке Паукогубицы. И догадался, что привкус на его языке – это свиная кровь.

«Они забрали меня в гору».

– Вижу, ты почти не поменяла интерьеры, – вздохнул он.

– Ты же знаешь, расточительность – это не про меня.

– Когда я лежал в этой кровати последний раз, то сказал, что это точно больше не повторится. Но если бы я знал, что ты так жаждешь повторного представления…

– О, умоляю, – фыркнула Друзилла. – В твоем возрасте потребуется полиспаст, чтобы поднять его. А твое сердце едва выдерживало, даже когда нам было по двадцать.

Меркурио невольно улыбнулся.

– Рад видеть тебя, Зилла.

– Хотела бы я сказать то же самое, – Леди Клинков покачала головой и вздохнула. – Безмозглый старый дурак.

– Ты правда притащила меня в Тихую гору, чтобы почитать нотации? – Меркурио потянулся к плащу за сигариллами и не обнаружил ни того, ни другого. – Могла бы просто отгрызть мне яйца в Годсгрейве.

– О чем ты только думал? – требовательно спросила Друзилла, отставляя чашку с чаем. – Помогая этой идиотке с ее идиотскими затеями? Ты хоть понимаешь, что натворил?

– Я тебе не салага, Зилла.

– Нет, ты епископ Годсгрейва! – Женщина встала и принялась расхаживать вдоль кровати, сверкая глазами. – Годы верного служения. Присяга Темной Матери. Но ты все равно помог Клинку Церкви нарушить Красную клятву и убить одного из наших покровителей![4]

– Богиня, только не надо строить из себя несчастную последовательницу, – прорычал Меркурио. – Ваш гадюшник желал смерти Дуомо – это и дураку ясно. Все вы годами лезли в постель к Скаеве. Лорд Кассий знал? Или вы сговорились за его спиной?

– Тебе ли причитать о сговорах, милый.

– Зилла, как, по-твоему, отреагирует вся конгрегация? Если узнает, что Духовенство добровольно прогнулось и раздвинуло булки перед нашим любимым народным сенатором? Что десницы Наи на этой земле стали ручными песиками гребаного тирана?

– Мне стоило бы убить тебя за это предательство, – процедила Друзилла.

– Однако не могу не заметить, что я до сих пор жив. – Старик заглянул под одеяло. – И без трусов. Уверена, что я здесь не для повтора на бис? За это время я научился паре новых трюков…

Леди Клинков швырнула в голову Меркурио серую робу.

– Ты здесь, чтобы служить червяком, коим и являешься.

– …Наживкой? – он покачал головой. – Ты действительно считаешь ее настолько глупой, чтобы прийти за мной? После всего, через что она прошла, после всего, что она…

– Я знаю Мию Корвере, – рявкнула Друзилла. – Эта девушка пожертвовала последним шансом на нормальную жизнь и личное счастье, чтобы отомстить за родителей. Продала себя в рабство, чтобы осуществить план, который даже чокнутый посчитал бы безумным, ради единственной возможности убить тех, кто уничтожил ее семью. Она бесстрашна. Безрассудна до невозможного. Если я что и узнала о твоем вороненке, так это вот что: эта девушка ради семьи пойдет на всё. На всё.

Леди Клинков склонилась над кроватью и посмотрела в глаза старика.

– А ты, дорогой Меркурио, для нее больше отец, чем ее настоящий отец когда-либо им был.

Он посмотрел на нее в ответ и ничего не сказал. Сглотнул желчь, наполнившую рот. Друзилла просто улыбнулась и подалась немного ближе. Меркурио по-прежнему видел красоту под шрамами времени. Помнил их последнюю неночь, проведенную в этой спальне много-много лет назад. Пот, кровь и сладкий, сладкий яд.

– Можешь гулять по горе сколько угодно. Уверена, ты помнишь, где что находится. Конгрегацию оповестили о твоем предательстве, но тебе гарантирована неприкосновенность. Пока ты нам нужен живым. Но, пожалуйста, не испытывай наше дружелюбие новыми глупостями.

Друзилла запустила руку под одеяло и крепко сжала его между ног. Меркурио ахнул.

– В конце концов, без этого мужчина тоже может жить.

Женщина подержала его еще с секунду, а затем выпустила из своей ледяной хватки. Продолжая улыбаться, как матрона, Леди Клинков взяла блюдце с чашкой, развернулась и направилась к выходу из спальни.

– Друзилла.

Она оглянулась.

– Да?

– Ты действительно та еще манда. Знаешь это?

– Льстишь, как всегда. – Пожилая женщина вновь повернулась к нему, и ее улыбка испарилась. – Но такой мужчина, как ты, должен знать, куда приведет лесть с такой женщиной, как я.

Меркурио сидел во мраке после ее ухода, в беспокойстве нахмурив морщинистый лоб.

– Ага, – пробормотал он. – В глубокое дерьмо.


Меркурио еще пару часов сновал по комнате, лелея раскалывающуюся голову и утешая оскорбленное эго. Но в конце концов скука взяла верх, заставив его надеть серую робу, выданную Друзиллой, и перевязать талию кожаным поясом. Вооружиться он даже не пытался – знал, что выбраться из Тихой горы можно только двухнедельным путешествием через ашкахскую Пустыню Шепота, кровавым бассейном вещателя Адоная или прыжком через перила Небесного алтаря в бесформенную ночь за ними.

Сбежать оттуда без помощи или без крыльев было попросту невозможно.

Он вышел из спальни в сумрак Тихой горы, опираясь на (очень любезно) оставленную ему трость. Окинул угрюмым от рождения взглядом тьму вокруг. Тихая песня бестелесного хора доносилась одновременно отовсюду и ниоткуда. Коридоры из черного камня освещались обманчивым солнечным светом, льющимся через витражные окна, и были украшены гротескными статуями из кости и плоти. Каждый сантиметр стен покрывали спиралевидные узоры, замысловатые и сводящие с ума.

Как только ноги Меркурио ступили на плитку за спальней Друзиллы, он ощутил присутствие человека в мантии, наблюдающего за ним из темноты. Несомненно, один из Десниц Друзиллы, приставленный к нему тенью на все время пребывания в горе.[5] Меркурио проигнорировал его и пошел своей дорогой, прислушиваясь к шагам сзади. Хрустя старыми суставами, он спускался по винтовой лестнице в лабиринт тьмы, пока наконец не дошел до Зала Надгробных Речей.

Старик окинул взглядом просторное помещение, после стольких лет все еще невольно восхищаясь его великолепием. По кругу зал обрамляли гигантские каменные колонны, наверху виднелись фронтоны, вырезанные в самой горе. На гранитном полу значились имена бесчисленных жертв Церкви. Вдоль стен тянулись безымянные склепы последователей.

Большую часть зала занимала огромная статуя самой Наи. Ее черные глаза будто следили за Меркурио, пока он подходил ближе, щурясь в искусственном свете. В ее руках были весы и острый меч; лицо прекрасное, холодное и безмятежное. На эбонитовой мантии, как звезды в истинотемном небе, мерцали драгоценные камни.

Та, кто все и ничего.

Дева, Мать и Матриарх.

Меркурио коснулся глаз, губ и сердца, глядя на свою Богиню затуманенным взором. Пока он стоял в зале, по ступенькам снизу поднялась группа молодежи. Проходя мимо, они настороженно косились на старого епископа, лишь изредка встречаясь с ним взглядом. Гладкая кожа, ясные глаза и чистые руки – все подростки. Новые аколиты, судя по виду, только приступившие к тренировкам.

Меркурио мечтательно смотрел им вслед, вспоминая собственное обучение в этих стенах, свою преданность Матери Ночи. Как давно это было, как сильно он заледенел внутри с тех пор. Когда-то он был пламенем. Дышал им. Истекал им. Плевал им. Но теперь от него остался лишь уголек, и горел он только ради нее – этой сопливой, заносчивой, капризной мелкой сучки, которая ворвалась в его лавочку много лет назад, держа в руке серебряную брошь в форме вороны.

У него никогда не было времени на семью. Быть Клинком Матери значило жить со смертью – с пониманием, что каждая перемена может быть последней. Казалось несправедливым искать себе жену, чтобы, вероятно, оставить ее вдовой, или заводить ребенка, который вырастет сиротой. Меркурио не испытывал желания стать отцом. Если бы вы спросили у него, почему он приютил ту черноволосую беспризорницу, скорее всего, он бы пробубнил что-то о ее даре, ее выдержке, ее хитрости. И уж точно рассмеялся бы, скажи вы, что он нуждался в ней не меньше, чем она в нем. Перерезал бы вам глотку и закопал глубоко в земле, если бы вы сказали, что однажды он полюбит ее, как родную дочь, которой у него никогда не было.

Но в глубине души, даже приканчивая вас, он бы знал, что это правда.

И вот к чему это привело. Теперь он червяк на крючке Друзиллы. Несмотря на свой блеф, Меркурио понимал, что Леди Клинков не ошиблась, – Мия любила его, как родного. Она ни за что не позволит ему умереть, если посчитает, что у нее есть шанс его спасти. А с этими проклятыми демонами, живущими в ее тени и пожирающими страхи, по мнению Мии, шанс был всегда.

Старик взглянул на гранитного колосса над собой. На меч и весы в ее руках. На эти безжалостные глаза, буравящие в ответ.

– Ну и где ты, бездна тебя побери? – прошептал он.

Старый епископ покинул зал и поковылял по горному лабиринту, громко стуча тростью по черному камню. Десница Друзиллы крался в тени и держался на почтительном расстоянии. Когда Меркурио добрался до цели, его колени ныли – он не помнил, чтобы в этом месте было столько ступенек. Перед ним выросли две темные деревянные двери, украшенные тем же узорчатым мотивом, что и стены. Каждая из них весила под тонну, но, протянув крючковатую руку, старик с легкостью распахнул створки.

За ними обнаружился бельэтаж с видом на лес резных полок, выстроенных как садовый лабиринт и тянувшихся так далеко во тьму, что им не виделось края. На каждой полке стояли ряды книг всех форм, размеров и описаний. Пыльные тома, пергаментные свитки, тонкие дневники и тому подобное. Великая читальня Богини Смерти, населенная мемуарами королей и завоевателей, теоремами еретиков и шедеврами безумцев. Мертвые книги, утерянные книги и книги, которых никогда даже не существовало, – их сожгли на кострищах верующие, их поглотило время, или они попросту были слишком опасными, чтобы их писать.

Бесконечный рай для любого читателя и сущий ад для любого библиотекаря.

– Так-так-так, – раздался сиплый голос. – Взгляните-ка, кого нелегкая принесла.

Повернувшись, Меркурио увидел старого лиизианца в потрепанном жилете, облокотившегося на тележку с книгами. По бокам лысеющей головы топорщились два пучка белых волос, крючковатый нос венчали очки с невероятно толстыми стеклами. Он так горбил спину, что напоминал ходячий вопросительный знак. В его бескровных губах тлела дорогая сигарилла.

– Здравствуй, летописец, – поздоровался Меркурио.

– Далековато ты забрел от Годсгрейва, епископ, – прорычал Элиус.

Он подошел к Меркурио вплотную, испепеляя его взглядом, и вытянулся во весь рост. Пока они стояли нос к носу, Элиус будто увеличивался в размерах, его тень становилась длиннее. Воздух потрескивал от темных разрядов, вдали между полок послышался шорох колоссальных существ. Подползающих ближе.

Черные глаза Элиуса вспыхнули, голос с каждым словом звучал тверже и холоднее:

– Если тебя вообще можно еще называть епископом, – сплюнул он. – Я думал, что после твоей выходки тебе будет стыдно показываться из-за двери спальни! Не говоря уж о том, чтобы притащиться сюда! Что привело твой предательский зад в библиотеку Черной Матери?

Меркурио показал на запасную сигариллу, вечно торчавшую за ухом летописца.

– Покурим?

Элиус застыл на секунду, сверкая молниями в черных глазах. А затем, тихо рассмеявшись, распростер руки и похлопал Меркурио по худому плечу. Прикурив сигариллу, вручил ее старику.

– Ну что, у тебя все хорошо, мелюзга?

– Разве похоже, что у меня все хорошо, старый хрыч? – парировал Меркурио.

– Выглядишь дерьмово. Но не спросить было бы невежливо.

Меркурио прислонился к стене и посмотрел на библиотеку, вдыхая сладкий серый дым. На вкус он был клубничным, от сладости бумаги пощипывало язык.

– Таких больше не выпускают, – вздохнул он.

– Так можно сказать обо всем в этой библиотеке, – ответил Элиус.

– Как ты вообще, старый ублюдок?

– Как мертвец.[6] – Летописец прислонился к стене рядом с ним. – А ты?

– Примерно так же.

Элиус фыркнул, выдыхая серое облачко.

– Насколько я вижу, в твоих жилах до сих пор бьется пульс. Зачем, ради бездны, ты притащил сюда свой хандрящий зад, сынок?

Меркурио затянулся сигариллой.

– Это долгая история, дедуля.

– История о твоей Мие, как я полагаю?

– …Как ты догадался?

Элиус пожал костлявыми плечами, в его глазах за невероятно толстыми очками выплясывала смешинка.

– Она всегда казалась мне девушкой с историей.

– Боюсь, мы приближаемся к финалу.

– Ты слишком юн, чтобы быть таким пессимистом.

– Мне шестьдесят два гребаных года! – рыкнул Меркурио.

– Как я и сказал, слишком юн.

Меркурио невольно рассмеялся, и с его губ сорвался теплый дым. Почувствовав покалывание никотина в крови, он вновь прислонился к стене.

– Как давно ты здесь, Элиус?

– О-о-о, давно, – протянул летописец. – Но я никогда не считал года – нет смысла. Можно подумать, я могу уйти в любой момент.

– Мать оставляет только то, что ей нужно, – пробормотал Меркурио.

– Это так.

Старик откинул голову и прищуренно посмотрел на мертвые книги.

– Ты ненавидишь ее за это?

– Богохульство! – упрекнул его летописец.

– Разве? Ей не плевать, что мы говорим или делаем?

– И что натолкнуло тебя на эту мысль?

– Ну, сам посмотри, во что превратилось это место, – прорычал Меркурио, обводя тростью тьму. – Когда-то оно было логовом волков. Каждое убийство – подношение нашей Благословенной Леди. Чтобы утолить ее голод. Сделать сильнее. Ускорить ее возвращение. А теперь? – Он плюнул на пол. – Это бордель! Духовенство утоляет только свою жадность, а не Пасть. Их руки омыты золотом, а не кровью.

Меркурио покачал головой и, затянувшись, продолжил:

– О да, мы талдычим молитвы, повторяем нужные жесты. «Эта плоть – твой пир, эта кровь – твое вино». Но как только молитва заканчивается, мы опускаемся на колени перед кем-то вроде Юлия ебаного Скаевы. Как ты можешь говорить, что Нае не наплевать, если она позволяет этому яду разъедать ее собственный дом?

– Зубы Пасти! – Элиус вскинул белоснежную бровь. – Кто-то проснулся не с той ноги.

– Ой, иди на хрен, – проворчал старик.

– Чего ты от нее хочешь? – спросил летописец. – Ее изгнали с неба на тысячелетия, мальчик. Позволили править всего несколько перемен каждые два с половиной года. По-твоему, она может вмешаться во все это? Как, по-твоему, она может повлиять, оказавшись в тюрьме, созданной ее мужем?

– Если она такая бессильная, почему мы вообще зовем ее гребаной богиней?

Элиус нахмурился.

– Я не говорил, что она бессильна.

– Потому что ты никогда не был из тех, кто замечает очевидное.

Летописец строго посмотрел на Меркурио.

– Я помню ту перемену, когда ты впервые прибыл сюда, юнец. Зеленым, как трава. Мягким, как детская какашка. Но ты верил. В нее. В это. Чем ярче свет, тем гуще тени.

Меркурио насупился.

– Твои ашкахские пословицы мне так же нужны, как вторая пара яиц, старик.

– Возможно, теперь они нужны тебе больше, чем ты думаешь, с юной Друзиллой на тропе войны. – Элиус усмехнулся. – Суть в том, что в тебе теплилась вера, мальчик. Куда она подевалась?

Меркурио поднес сигариллу к губам и надолго задумался.

– Я все еще верю, – наконец ответил он. – В Бога Света, Богиню Ночи и в их Четырех гребаных Дочерей. Ведь существует же это место. Ты существуешь. Очевидно, у Темной Матери еще есть какие-то козыри в рукаве. – Меркурио пожал плечами. – Но этим миром правят люди, а не божества. И несмотря на всю кровь, все смерти, все жизни, которые мы забрали во имя ее, она по-прежнему охренительно далеко.

– Ближе, чем ты думаешь.

– Клянусь всем святым, если ты скажешь, что она живет в храме моего сердца, мы выясним, может ли кто-то воскреснуть дважды.

– Вообще-то не может, – летописец пожал плечами. – Даже у Матери нет такой силы. Умерев однажды, ты можешь вернуться с ее благословения. Но если пересечешь границу Бездны дважды? Исчезнешь навеки.

– Эта угроза была риторической.

Элиус усмехнулся, затушил сигариллу о стену и спрятал окурок в карман жилета.

– Иди за мной.

Летописец навалился на свою тележку и покатил ее вниз по длинному пандусу с бельэтажа в читальню. Затягиваясь сигариллой, Меркурио наблюдал, как он ковыляет.

– Пошевеливайся, мелюзга! – рявкнул Элиус.

Епископ Годсгрейва тяжко вздохнул и, оттолкнувшись от стены, последовал за летописцем по пандусу в библиотечную обитель. Плечом к плечу они бродили по лабиринту из полок в окружении красного дерева и пергамента. Элиус то и дело останавливался и бережно ставил на положенное место одну из возвращенных книг из тележки. Полки были слишком высокими и заслоняли обзор, а все проходы выглядели одинаково. Вскоре Меркурио безнадежно запутался в них и гадал, как, ради Матери, Элиусу удавалось не потеряться в этом месте.

– Куда, ради бездны, мы идем? – проворчал он, потирая ноющие колени.

– В новую секцию. Они постоянно тут возникают. По крайней мере, когда хотят, чтобы их нашли. Я наткнулся на нее почти два года назад. Прямо перед прибытием твоей девчонки.

Оказавшись во тьме, Меркурио услышал шорох гигантских книжных червей, снующих среди полок. Их кожистые шкуры царапали каменный пол, вибрирующий от низкого, громоподобного рычания. В прохладном и сухом воздухе раздавалось слабое эхо песни прекрасного хора. Несомненно, в этом месте чувствовалась умиротворенность. Но Меркурио сомневался, что смог бы провести тут вечность с тем же спокойствием, с каким это делал Элиус.

Они завернули за длинную, слегка загибающуюся полку. Подходя к рядам пыльных томов в старых кожаных и полированных деревянных переплетах, Меркурио осознал, что поворот медленно сужается – что полка превратилась в постепенно закручивающуюся спираль. И где-то у ее сердца, окутанного тьмой, Элиус остановился.

Летописец потянулся к верхней полке, достал толстую книгу и вручил ее Меркурио.

– Мать оставляет только то, что ей нужно, – сказал он. – И делает, что может. Теми способами, которые ей доступны.

Меркурио поднял бровь и, по-прежнему зажимая между губами тлеющую сигариллу, принялся изучать книгу. Черная, как истинотьма, в кожаном переплете. Ее обрез был окрашен кроваво-алым цветом, на обложке вытеснена глянцево-черная ворона в полете.

Он открыл книгу и посмотрел на титульную страницу.

– «Неночь», – пробормотал старик. – Какое дурацкое название.

– Зато любопытное чтиво, – отозвался Элиус.

Меркурио открыл страницу с прологом и слезящимися глазами изучил текст.


CAVEAT EMPTOR

Люди часто обделываются, когда умирают.

Их мышцы ослабевают, души вырываются на свободу, ну а все остальное… просто выходит наружу. Несмотря на ярое пристрастие зрителей к смерти, драматурги редко…

Он перевернул еще пару страниц и тихо фыркнул.

– В ней есть сноски? Какой придурок пишет роман со сносками?

– Это не просто роман, – возразил Элиус несколько оскорбленным тоном. – Он биографический.

– О ком?

Летописец просто кивнул на книгу. Меркурио пролистал еще несколько страниц и просмотрел начало третьей главы.


…отбросила кота под ноги приближающейся служанке, которая с громким воплем упала. Рассвирепевшая донна Корвере, сохраняя царственную осанку, повернулась к дочери.

– Мия Корвере, убери это мерзкое животное, чтобы оно не мешалось под ногами, или мы оставим его тут!

И, вот так просто, мы узнали ее имя.

Мия.


Меркурио замер. Сигарилла повисла во внезапно пересохших губах. С застывающей в жилах кровью, он наконец понял, что держит в руках. Глянул на полки вокруг себя. Мертвые книги, утерянные книги и книги, которых никогда даже не существовало – их сожгли на кострищах верующие, их поглотило время, или они…

«Попросту были слишком опасными, чтобы их писать».

Элиус пошел дальше по закручивающемуся ряду, спрятав руки в карманы и бормоча себе под нос, позади него вился тонкий завиток серого дыма. Но Меркурио словно прирос к месту. Соверщенно зачарованный. Он начал быстрее переворачивать страницы, пробегая взглядом по курсивному тексту, в спешке улавливая лишь фрагменты.


Книги, которые мы любим, отвечают нам взаимностью.

– Я передам от тебя привет брату.

– Кто или что такое Луна? – спросила она.


Меркурио дошел до конца и повертел книгу в руках. Гадая, почему страницы вдруг закончились, и осматривая библиотеку мертвых в немом восторге и страхе.

– Я нашел еще одну, – сказал Элиус, возвращаясь к нему. – Около трех месяцев назад. Накануне ее не было, а на следующую перемену появилась.

Летописец передал Меркурио еще один тяжелый том. Похожий на предыдущий, но с голубым обрезом, а не красным. С тиснением в виде черного волка, а не вороны. Зажав первую книгу под мышкой, он перевернул обложку второй и всмотрелся в название.

– «Годсгрейв».

– Продолжение первой, – кивнул Элиус. – Думаю, эта понравилась мне больше. Меньше страданий херней в начале.

В призрачном мраке звучала песня хора, разносясь эхом по великой читальне. Сигарилла Меркурио выпала изо рта, руки дрожали, пока он тянулся за первой книгой и вновь открывал титульную страницу.

И там обнаружил его.

«НЕНОЧЬ»

КНИГА 1 В СЕРИИ «ХРОНИКИ НЕНОЧИ»

Меркурио из Лииза

Старик закрыл книгу, изумленно воззрился на летописца Наи и выдохнул:

– Твою ж мать.

Глава 4. Дар


На сводчатых потолках мерцали аркимические сферы, музыка отдавалась в груди, повсюду сверкало золото и белая кость. Мия стояла между родителями, цепляясь за них маленькими ручками, и смотрела на бальный зал изумленными круглыми глазами. Элегантные донны в потрясающих платьях из алых, перламутровых и черных шелков кружились в руках лощеных донов в длинных сюртуках. На серебряных подносах стояли в ряд аппетитные закуски и звонкие хрустальные бокалы, наполненные игристыми напитками.

– Ну что, голубка? – спросил отец. – Что думаешь?

– Тут так красиво, – выдохнула Мия.

Девочка чувствовала на себе взгляды гостей, пока они всей семьей стояли на вершине винтовой лестницы. Швейцар объявил об их прибытии в гранд-палаццо, и все присутствующие обернулись посмотреть на бравого судью легиона люминатов, Дария Корвере, и его очаровательную и грозную жену Алинне. Родители Мии прошли через костеродную толпу, мило улыбаясь и вежливо кивая, их лица скрывались за изысканными карнавальными масками. Зал палаццо был переполнен до предела, на праздник прибыло все высшее общество Годсгрейва – избрание нового консула всегда привлекало лучших из людей.

– Станцуем, дорогая? – спросил Дарий.

Алинне Корвере тихо фыркнула, прижав руку к сильно округленному животу. Мия знала, что ребенок скоро родится, и надеялась, что это будет мальчик.

– Только если у тебя припрятаны носилки под этим камзолом, милый, – ответила она.

– Увы. – Дарий потянулся за полы костюма. – Но зато есть это.

Отец Мии вручил ее матери кроваво-алую розу и низко поклонился, чтобы потешить зрителей. Алинне улыбнулась и, приняв цветок, глубоко вдохнула его аромат. Но затем вновь провела рукой по животу, выражая отказ одним только многозначительным взглядом темных глаз.

Отец Мии повернулся и присел перед ней.

– А ты, голубка? Станцуешь со мной?

Откровенно говоря, Мия всю неделю чувствовала себя странно. С наступлением истинотьмы в ее животе зародился трепет и все чувствовалось как-то иначе. Однако, когда отец протянул ей руку, она не смогла сдержать улыбки, купаясь в тепле его глаз.

– Да, отец, – прошептала девочка.

– Мы должны поздравить нового консула, – напомнила Алинне.

– Скоро. – Кивнул Дарий, беря Мию за руку. – Ми донна?

Пара вошла в круг танцующих, остальные костеродные расступались, чтобы освободить им дорогу. Мие было всего девять, ей не хватало роста, чтобы танцевать, как положено. Но Дарий Корвере поставил ее маленькие ножки на свои и осторожно повел в сторону быстрой и манящей музыки. Другие пары улыбались им, очарованные красивым судьей и его развитой не по годам дочерью. Мия восторженно осматривалась, увлеченная музыкой, платьями и мерцающим светом наверху.

Неделю назад три солнца скрылись за горизонтом, но короткое царствование Матери Ночи на небесах уже подходило к концу. Мия слышала взрывы фейерверков, которые должны были отпугнуть Ночь и вернуть обратно в Бездну. Люди по всему Годсгрейву ютились у очагов, ожидая, когда Аа вновь распахнет свои три глаза. Но здесь, в руках отца, Мия обнаружила, что ни капельки не боится. Она чувствовала себя в безопасности.

Сильной.

Любимой.

Она знала, что ее отец красивый мужчина, и была достаточно взрослой, чтобы заметить тоскливые взгляды костеродных дам, наблюдавших, как он кружит по бальному залу. Но невзирая на лучших донн Годсгрейва (и немалого количества донов), мечтательно глядящих ему вслед, отец Мии смотрел только на нее.

– Я люблю тебя, Мия.

– И я тебя.

– Обещай, что всегда будешь помнить об этом. Что бы ни случилось.

Девочка недоуменно улыбнулась.

– Обещаю, папа.

Они продолжили танцевать, кружа под волшебную песню по полированному дощатому полу. Мия подняла взгляд к потолку, такому светлому и сверкающему. Роскошное палаццо консула находилось у основания первого Ребра, неподалеку от Сенатского Дома и Хребта. Пол бального зала представлял собой орнаментальную мозаику из трех солнц, кружащих вокруг друг друга, подобно танцорам. Дворец был вырезан из могильной кости в самом Ребре, как и меч на поясе ее отца и броня, которую он надевал на войну. Сердце Итрейской республики, высеченное из костей давно павшего титана.

Мия окинула взглядом толпу и увидела свою мать на возвышении в конце зала, говорившую с каким-то мужчиной. На нем была ярко-фиолетовая мантия, на лбу красовался золотой венок, а на пальцах – золотые кольца. Густые темные волосы и еще более темные глаза. Мия никогда бы не признала этого вслух, но, возможно, он был на крошечную долю красивее ее отца.

Ее мать поклонилась красивому мужчине. Элегантная женщина, сидевшая на возвышении, явно была недовольна тем, что в ответ мужчина поцеловал руку Алинне Корвере.

– Отец, кто это? – спросила Мия.

– Наш новый консул, – ответил он, проследив за ее взглядом. – Юлий Скаева.

– Мамин друг?

– В некотором роде.

Мия наблюдала, как красивый мужчина опускает ладонь на живот Алинне. Секундное касание, легкое, как перышко. И быстрый, как ртуть, обмен взглядами.

– Он мне не нравится, – заявила девочка.

– Не бойся, голубка, – ответил судья. – Твоей маме он нравится за вас двоих. Всегда нравился.

Мия моргнула и посмотрела на отца прищуренными черными глазами. Вместо платка на его шее оказалась веревка, завязанная в идеальную петлю.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– О, проснись, Мия, – вздохнул он.

– Отец, я…

– Проснись.


– Проснись!

Мия почувствовала сильный пинок в живот. Будто издалека, услышала детский голос:

– Да проснись же, чтоб тебя!

Еще один пинок – на сей раз в свежую рану на ее плече. Мия ахнула от боли и, открыв глаза, увидела во мраке склонившийся над ней силуэт. Не задумываясь, схватила его здоровой рукой за горло. Кто-то запищал и забился в ее ладони, впиваясь маленькими пальцами в предплечье. Лишь тогда, сквозь боль и рассеивающуюся дымку яда, она узнала…

– …Йоннен?

Мия так резко отпустила шею мальчишки, словно ее кожу ошпарило раскаленным металлом. Крайне смущенная, попыталась поправить его грязную фиолетовую тогу.

– О, Йоннен, мне так жа…

– Меня зовут Люций! – сплюнул мальчик, отбиваясь от ее рук.

Мия перевела дыхание и постаралась успокоить колотившееся сердце. Она была в ужасе от себя – от того, что, пусть и неумышленно, чуть не причинила ему боль. В ее сознании витали образы мерцающего бального зала, истинотемного неба и руки Скаевы на животе ее матери. Арены, полной кричавших людей, когда она вонзила клинок из могильной кости в консульскую грудь. Лица Йоннена, бледного и исполненного ужаса, когда она положила отца к его ногам.

– Мне жаль, – повторила она. – Тебе ведь не больно, правда?

Мальчишка просто насупился, его глаза были такими же темными и бездонными, как у Мии. Она осмотрелась, гадая, где они очутились. Их окружало темное пространство, освещаемое сиянием одного-единственного фонарика, стоявшего рядом с ней на земле. Призрачный свет распространялся всего на метр, а за ним простиралась непостижимая темень.

Пол под ней был неровным, и Мия осознала, что он целиком сделан из человеческих лиц и рук – каменные рельефы, вырезанные из самого белоснежного фундамента. Все лица принадлежали женщинам – нет, одной и той же женщине. С прекрасными чертами и длинными, слегка завивающимися локонами. Но ее лицо изображало муку, ужас, каменный рот широко открывался в безмолвном крике. Все руки тянулись к невидимому потолку, словно тот вот-вот должен рухнуть.

Мия часто заморгала, пытаясь вспомнить, как она очутилась тут. В голове всплыло воспоминание о схватке с Солисом и Тишью. О призрачном существе, которое спасло ей шкуру в некрополе Галанте и еще раз в доме мертвых Годсгрейва. В ее жилах по-прежнему тек яд Солиса, но рану на плече перевязали лоскутом темной ткани. Мия чувствовала вялость и зябкость из-за морозного воздуха. Чувствовала боль ран и натянутую от запекшейся крови кожу. А за всем этим – безымянную, бесформенную злость. И, осмотрев море застывших испуганных лиц, подобно человеку, который давно потерял слух и внезапно услышал звук, Мия поняла, что испытывает…

Страх.

Она прошлась взглядом по тьме вокруг. Выискивая своих спутников среди каменных рук и открытых ртов и неожиданно осознавая, что больше не чувствует их. Ее кожу покалывало, живот крутило. Зашипев от боли, она заставила себя подняться на ноги.

– Мистер Добряк? Эклипс?

Никакого ответа. Ничего, кроме учащенного пульса в жилах и жуткой пустоты от их отсутствия. Эклипс была с ней с тех пор, как погиб лорд Кассий, Мистер Добряк – с тех пор, как повесили ее отца. Мия не оставалась без них уже целую вечность, не считая тех случаев, когда сама просила об этом. Но теперь, оказавшись в полном одиночестве…

– Где мы? – прошептала девушка, изучая море лиц и рук.

– Я не знаю, – ответил Йоннен с легкой дрожью в голосе.

Сердце Мии смягчилось, и она потянулась к брату во тьме.

– Все в порядке, Йоннен, я с то…

– Меня зовут Люций! – прокричал он, топая ножкой. – Люций Аттикус Скаева! Я первенец консула Юлия Максимилиана Скаевы, и честь обязывает меня убить тебя! – Мальчик обвинительно ткнул в нее пальцем, его щеки порозовели от злости. – Ты убила моего отца!

Мия убрала руку и всмотрелась в его лицо. Оскаленные зубы и подрагивающая губа. Темные, мрачные глаза, так похожие на ее. Так похожие на его.

– Я часто пела тебе песни. Когда ты был маленьким, и снаружи начиналась гроза. Ты ненавидел гром, – Мия невольно улыбнулась своим воспоминаниям. – Пищащий, розоволицый крикун с такими голосовыми данными, что и мертвого разбудишь. Няни ничем не могли тебя успокоить. Я единственная, кому это удавалось. Ты помнишь?

Она прочистила горло и сипло запела:

– В мрачнейшие дни, в темнейших краях,


Когда ветер холодный подует…



– Ты воешь как голодная гарпия, – прорычал мальчишка.

Мия закусила губу, пытаясь обуздать свой печально известный темперамент. Почти восемь лет она замышляла убийство людей, уничтоживших ее семью. Шесть лет тренировалась у самых опасных ассасинов в республике, целый год служила Красной Церкви и еще около года сражалась за жизнь на песках итрейских арен, окуная руки в кровь. Но за все это время она ни разу не имела дела с испорченным костеродным юнцом, оплакивающим потерю своего ублюдка-отца. Тем не менее она старалась представить себя на его месте. Представить, что он чувствовал, глядя на девушку, убившую его отца.

По правде говоря, понять его было не так уж сложно. Она помнила себя в такой момент, случившийся много лет назад. Как она наблюдала за людьми, повесившими ее отца на Форуме. Свою клятву отомстить им, звеневшую в голове, раскаленную ненависть, разъедающую жилы, словно кислота.

Испытывал ли Йоннен подобные чувства к ней?

«Я – его Скаева?»

– Йоннен, мне жаль, – сказала Мия. – Я знаю, что это тяжело. Знаю, что ты напуган и зол, но есть вещи, которые ты…

– Не разговаривай со мной, рабыня! – сплюнул он.

Ее рука взметнулась к аркимическому клейму на щеке. К двум пересекающимся кольцам, которые делали ее собственностью Коллегии Рема. Она чувствовала шрам на другой щеке. Царапину, идущую через бровь и загибающуюся в грубый крюк – сувенир на память об испытаниях на песках. Мия вскользь подумала о Сидоние. О Мечнице и других Соколах. О том, получилось ли у них добраться в безопасное место.

– Я не рабыня, – сказала она, и в ее голосе послышалась сталь. – Я – твоя сестра.

– У меня нет сестер, – пробурчал Йоннен.

– Тогда сводная сестра. У нас одна мать.

– Ты лгунья! – воскликнул он, снова топая ножкой. – Лгунья!

– Я не вру, – настаивала Мия, сжимая переносицу пальцами, чтобы остановить боль. – Йоннен, пожалуйста, выслушай меня… ты был слишком маленьким, чтобы запомнить. Но в младенчестве тебя забрали от матери. Ее звали Алинне. Алинне Корвере.

– Корвере? – фыркнул он, прищуривая темные глаза. – Жена Царетворца?

Мия часто заморгала.

– …Ты знаешь о восстании?

– Я тебе не какой-то уличный оборванец, рабыня, – фыркнул Йоннен, поправляя грязную тогу. – Моя память острее мечей, все учителя так говорят. Я знаю о Царетворце. Отец отправил его на виселицу, а его потаскуху – в Философский Камень.

– Следи за языком, – предупредила Мия, подняв палец и теряя самообладание. – Ты говоришь о своей матери.

– Я – сын консула! – вспылил мальчик.

– Да. Но Ливиана Скаева не твоя мать.

– Как ты смеешь?! – Йоннен сжал свои маленькие ручки в кулаки. – Ты, может, и дочь какой-то предательской проститутки, но я не бас…

От ее пощечины мальчик попятился и тяжело шлепнулся на задницу. Вены Мии наполнились набухающей и клубящейся яростью, грозящей поглотить ее целиком. Йоннен изумленно уставился на нее, на его глаза накатились слезы, рука поднялась к горящей щеке. Он был костеродным маленьким лордом, наследником огромных владений, ребенком знатного рода. Мия полагала, что прежде к нему никто не смел прикасаться таким образом. И уж тем более не кто-то с рабским клеймом. Но все же…

– Брат ты мне или нет, – предостерегла она, – но я не потерплю подобных высказываний о ней.

Несмотря на злость, Мия была в ужасе от самой себя. Усталая, испуганная, с пробирающей до костей болью. Все эти годы она считала Йоннена мертвым, иначе ни за что бы не оставила его в руках Скаевы. Ей бы стоило обнимать его от радости, а не сбивать мальчишку с ног на его напыщенный маленький зад.

«Особенно не за то, что он сказал правду».

От Сидония Мия узнала, что брак ее родителей был заключен по расчету, а не по страсти. Дарий Корвере любил генерала Антония, мужчину, который стремился стать королем Итреи. Отношения Царетворца с женой были политическим альянсом, а не великой историей любви. И в этом нет ничего сверхъестественного – такова жизнь многих костеродных домов республики.

Но как из всех мужчин в мире Алинне Корвере могла выбрать Юлия гребаного Скаеву в любовники и отцы ребенку?!

Йоннен вытер глаза, на его щеке остался отпечаток руки Мии. Она видела, что он едва сдерживает слезы. Но мальчик подавил их, сцепил зубы и обратил свою обиду в ненависть.

«Зубы Пасти, он и вправду мой брат».

– Прости, – сказала Мия ласковым голосом. – Я говорю суровую правду. Но твой отец был злым человеком, братец. Тираном, который жаждал вытесать себе трон из костей республики.

– Как Царетворец? – сплюнул Йоннен.

Мия с трудом сглотнула, слова мальчика ударили ее словно кулаком в живот. Несмотря на все попытки сдерживаться, злость снова начинала брать верх. Словно гнев Йоннена каким-то образом разжигал и ее ярость.

– Ты просто мальчишка. Ты слишком юн, чтобы понять.

– Ты лгунья! – Йоннен встал на ноги и повысил голос. – Мой отец победил твоего, и теперь ты просто бесишься!

– Ну естественно, я в бешенстве!

– Ты обманула его! На постаменте победителя. Ты спрятала нож в броне, иначе ни за что бы к нему не прикоснулась!

– Я сделала то, что было необходимо, – огрызнулась Мия. – Юлий Скаева заслуживал смерти!

– Ты сражаешься бесчестно!

– Бесчестно? – воскликнула она. – Он убил нашу мать!

– У тебя нет ни чести, ни…

Голос мальчика затих, оскал на лице сменился немым изумлением. Мия проследила за его взглядом, посмотрев на пол, на картину из плачущих лиц и тянущихся рук, освещаемую призрачным сиянием одного-единственного фонаря. И там, на могильном камне, увидела их тени, такие темные и мрачные в тусклом свете. Они двигались.

Тень Йоннена отползала как змея, готовящаяся к удару. Тень Мии, напротив, тянулась к нему, ее волосы развевались, будто от легкого ветерка. Но уже через секунду тень Йоннена накинулась на ее и сомкнула руки на шее соперницы. Тень Мии дернулась и покрылась мелкой дрожью. Они били и кромсали друг друга – внезапная жестокость, нарисованная рябящей чернотой, – хотя Мия и Йоннен были неподвижны и невредимы.

Мия видела чистосердечную ярость в глазах брата, отражавших войну во тьме между ними. Казалось, будто тени воплощали их самые сокровенные чувства: его ненависть, ее отвергнутую любовь. И в эту секунду она четко поняла – этот мальчик убил бы ее, если бы мог. Перерезал бы глотку и оставил на съедение крысам. Мия наблюдала за клочьями тьмы и вспоминала, что ее тень реагировала точно так же в присутствии Фуриана. Глядя на брата, она испытывала ту же тошноту и тоску, что и при других даркинах. Словно уснула рядом с кем-то, а проснулась одна. Это чувство чего-то… недостающего.

Она заставила себя говорить спокойно. Усмирила свою тень.

– Я – твоя сестра, Йоннен. Мы с тобой одинаковые.

Мальчик не ответил, просто устремил на нее взгляд, полный ненависти. Но вражда между тенями постепенно прекратилась, и они вернулись к своим естественным очертаниям. Лишь легкая рябь отличала их от обычных теней. Во мраке царила гробовая тишина. Тысячи широких глаз на тысячах каменных лиц наблюдали за ними.

– Как давно она начала с тобой говорить? – тихо спросила Мия. – Тьма?

Йоннен хранил молчание. Маленькие ручки сжались в маленькие кулачки.

– Я была немногим старше тебя, когда она впервые заговорила со мной. – Мия вздохнула, усталая до глубины души. – В перемену, когда твой отец повесил моего, приказал утопить меня и вырвал тебя из рук матери. В перемену, когда он все разрушил.

Мальчик посмотрел на их тени, и его темные глаза затуманились.

– У меня ушло на это восемь долгих лет, – продолжила она. – Все те мили, вся та кровь. Но теперь все кончено. К добру или нет, но Юлий Скаева мертв. А мы – снова семья.

– Мы – потерялись, – сплюнул Йоннен, – Царетворец.

Мия всмотрелась в темень за кругом света от их фонарика. По морозному воздуху и окутывавшей их тишине можно было догадаться, что они глубоко под землей. Вероятно, в какой-то скрытой части некрополя.

Зачем безочажный спас ей жизнь и бросил здесь?

Где Мистер Добряк и Эклипс?

Меркурио?

Эшлин?

Почему она по-прежнему оцепенело стоит на месте, как испуганная девица?

Мия подняла фонарик. На его поверхности, бледной и гладкой, был вырезан рельеф причудливой серповидной формы.

«Могильная кость»[7], – поняла она.

Она все еще чувствовала тоску. Поглядела на брата, на их тени на полу. Но было что-то еще. Что-то манящее ее к себе в этом мраке и холоде. Взяв фонарик в другую руку, Мия заметила, что их тени не сдвинулись с места. Вместо этого, оставаясь неподвижными, они смотрели в одном направлении, как железо, тянущееся к магниту.

Мия устала до такой степени, что уже даже сон не привел бы ее в чувство. Ушибленная, истекаюшая кровью, испуганная. Но воля, приказывающая ей двигаться, когда все, казалось, было потеряно, когда весь мир был настроен против нее, когда задача представлялась непосильной, ныне требовала, чтобы она шла вперед. Мия не знала, где они, но знала, что здесь оставаться нельзя. И поэтому протянула брату руку.

– Пойдем.

– Куда?

Она кивнула на их тени на полу.

– Они знают дорогу.

Мальчик посмотрел на нее с гневом и недоверием в глазах.

– У нашей семьи был девиз, – сказала Мия. – До того, как твой отец ее уничтожил. «Не диис лус’а, лус диис’а». Знаешь, что это значит?

– Я не говорю на лиизианском, – проворчал Йоннен.

– Когда всё – кровь, кровь – это всё.

Она вновь протянула руку и повторила:

– Кровь – это всё, братец.

Мальчик взглянул на нее. Во тьме, среди прекрасных кричащих лиц, тянущихся рук и призрачного света могильной кости, Мия видела отражение его отца в этих бездонных черных глазах.

Но в конце концов он взял ее за руку.


– Ты это чувствуешь?

Голос Мии эхом раскатывался во тьме – так громко, что становилось неуютно. Казалось, они преодолели уже целые мили, шагая по извилистому лабиринту туннелей. Стены и неровный пол были сделаны из все тех же каменных рук и лиц.

Было отчего-то крайне неприятно наступать на раззявленные в безмолвном крике рты. Мия не сомневалась, что они находятся где-то в некрополе Годсгрейва, но все вокруг выглядело незнакомым. Она даже представить себе не могла, что побудило кого-то потратить годы на подобную резьбу на стенах и полу. Чем глубже они заходили, тем беспокойней она себя чувствовала. Иногда она замечала какое-то движение боковым зрением, готовая поклясться, что одна из каменных рук пошевелилась, или что одно лицо повернулось следом за ней. Но когда девушка смотрела прямо на них, они оставались неподвижными.

Темнота казалась удушающей, воздух – тяжелым, пот обжигал порезы и раны на коже. В груди, без особой причины проклевывался безымянный, бесформенный гнев. С каждым шагом ощущение, которое преследовало Мию с тех пор, как она очнулась в этом месте, становилось все сильнее. Тяга мотылька к огню.

Пока что страх темноты брал верх над ненавистью, и хоть Йоннен отказался долго держать Мию за руку, далеко он не отходил. Ведя его по туннелям, держа перед собой фонарик из могильной кости, Мия время от времени оглядывалась и видела, что брат смотрит на нее с неприкрытой злобой.

Целиком игнорируя призрачное сияние фонарика, их тени упорно тянулись дальше по коридору, неестественно удлиняясь.

С каждым шагом притяжение росло.

Ярость загоралась ярче в груди.

– Мне здесь не нравится, – прошептал Йоннен.

– Мне тоже, – ответила Мия.

Они пошли дальше, стараясь держаться вместе. Мия ощущала гнев, пульсирующий в воздухе. Чувство глубокой и неизменной злости. Боли, жажды и голода – все вперемешку. То же чувство охватило ее во время Резни в истинотьму. Во время победы на арене.

Озлобленность, укоренившаяся в самих костях города.

Воздух казался плотным и маслянистым; Мия могла поклясться, что учуяла кровь. Лица на стенах определенно двигались, пол ходил ходуном, руки тянулись к ним, каменные губы беззвучно произносили слова. Сердце Мии чуть не выпрыгнуло из груди, когда кто-то коснулся ее пальцев. Опустив взгляд, она увидела, что Йоннен снова крепко взял ее за руку, его глаза расширились от страха.

Голода.

Гнева.

Ненависти.

Туннель закончился очередной комнатой – такой просторной, что даже стен не было видно. Исполненные мук лица спускались вниз и образовывали большой пруд, который едва можно было разглядеть в тусклом свете фонарика. Берег был сделан из рук и открытых ртов. Мия принялась рассматривать жидкость внизу – черную, бархатистую гладь, заливающую глаза и рты, которые находились ближе к краю. Она напоминала смолу, но вонь было ни с чем не перепутать. Солоноватую, медную, с привкусом гнили.

«Кровь. Черная кровь».

И там, на бесшумно кричащем берегу, Мия заметила два знакомых силуэта. Смотрящих на черный пруд своими не-глазами.

– Мистер Добряк! Эклипс!

Ее спутники даже не шелохнулись, пока она лезла по лицам и рукам, чтобы присесть рядом с ними. Вздохнув от облегчения, Мия провела руками по своим демонам, их очертания исказились и завихрились, как дым на ветру. Но ни один из них не оторвал взгляда от пруда бархатистой тьмы.

Мистер Добряк наклонил голову и заговорил как во сне:

– …Ты это чувствуешь?..

– …Чувствую… – ответила Эклипс.

– Мия?

Она обернулась на голос, ее сердце подскочило в груди. И там во мраке, среди каменных глаз и беззвучных криков, увидела самое прекрасное, что только можно представить. Высокую девушку в запятнанном кровью наряде стражника арены, с фонариком из могильной кости в руке и таким же мечом на поясе. Светлые волосы, выкрашенные в огненно-рыжий, загорелые щеки с россыпью веснушек, и голубые, как опаленное небо, глаза.

– Эшлин… – выдохнула Мия.

Она побежала. Так легко и быстро, что казалось, будто она летит. Боль и усталость превратились в отдаленные воспоминания, даже черный пруд отошел на второй план. Спотыкаясь о каменные лица, с вырывающимся из груди сердцем, Мия раскинула руки и прыгнула прямо в объятия Эшлин, врезавшись в нее с такой силой, что чуть не сбила девушку с ног. Переполненная безумной радостью от встречи, Мия запустила пальцы в ее волосы, коснулась лица, словно желая проверить, что оно настоящее, и, затаив дыхание, наконец притянула ее к себе для голодного поцелуя.

– О, Богиня, – прошептала она.

Эшлин попыталась что-то сказать, но Мия не дала ей такой возможности. Она почувствовала привкус крови от вновь открывшейся раны на губе, но, не обращая внимания на боль, еще сильнее прижалась к Эшлин.

– Я больше никогда тебя не отпущу. – Мия подняла ладони к щекам Эш и снова прильнула к ней губами. – Никогда, ясно тебе? Никогда.

– Мия, – произнесла Эш, положив руку ей на грудь.

– Что?

Поддавшись эмоциям, Мия опять попыталась поцеловать подругу, но Эшлин увернулась, затем твердо посмотрела на Мию и легонько оттолкнула. Мия недоуменно вгляделась в небесную синеву ее глаз.

– …Эш, в чем дело?

– ЗДРАВСТВУЙ, МИЯ.

Услышав этот голос позади себя, Мия почувствовала, как кровь стынет у нее в жилах. Температура в помещении резко упала, на коже выступили мурашки. Обернувшись, она увидела знакомое существо с мечами из могильной кости за спиной. Его мантия была темной и потрепанной по краям, под капюшоном, подобно щупальцам, извивались тени. Мия покосилась на Эшлин и увидела неприкрытый страх в ее голубых глазах. Затем отпустила из объятий возлюбленную и повернулась лицом к загадочному существу. С ее окровавленных губ срывались белые завитки пара.

– Кто тут у нас? Мой таинственный спаситель.

Существо низко поклонилось, мантия пошла волнами, словно от дуновения призрачного ветерка. Его голос был гулким, шипящим, и отдавался где-то глубоко в ее животе.

– МИ ДОННА.

– Полагаю, с меня причитаются благодарности. – Мия скрестила руки и откинула волосы за плечо. – Но сперва познакомимся. Кто ты, в бездну, такой?

– ПРОВОДНИК, – ответило существо. – ДАР.

– Говори прямо, – прорычала она, теряя терпение. – Кто ты?

– Мия… – пробормотала Эшлин, ласково беря ее за плечо.

– Говори! – потребовала Мия, выходя вперед со сжатыми кулаками.

Существо подняло чернильно-черные руки и откинуло капюшон. В призрачном свете Мия увидела кромешно-темные глаза и безупречную алебастровую кожу. Толстые дреды, покачивающиеся из стороны в сторону, как живые. Он все еще был мучительно красив – волевой подбородок и точеные скулы, которые некогда были испещрены каракулями ненавистных чернил, а затем доведены до совершенства руками ткачихи.

Губы, которые она когда-то целовала.

Глаза, в которых когда-то тонула.

Лицо, которое когда-то обожала.

Мия посмотрела в испуганные голубые глаза Эшлин. Снова в черные бездонные колодцы, заменившие глаза ему. И выдохнула:

– Черная гребаная Мать.

Глава 5. Прозрения


– Как? – прошептала Мия.

Она рассматривала Трика с головы до пят, скрестив руки на груди и дрожа от холода. Он сильно изменился – некогда оливковая кожа ныне была высечена из мрамора, некогда карие глаза превратились в колодцы непроглядной черноты. Такой холодный и идеальный, он выглядел как статуя на Форуме, вырезанная из камня рукой мастера и ожившая после последнего штриха. Его лицо было прекрасно. Совершенно. Бледное и гладкое, как могильная кость, и столь же сильно пронзающее. Ее сердце едва верило глазам.

Но это несомненно был юноша, которого она знала. Юноша, которого она любила?

– Но она… – Мия ошарашенно повернулась к Эшлин. – Ты убила его.

Эш была непривычно молчалива, в ее глазах ясно читался страх. Мистер Добряк и Эклипс по-прежнему сидели бок о бок на странном берегу; Йоннен присоединился к ним, не сводя темных глаз с еще более темного пруда. Каменные лица вокруг них беззвучно зачитывали мольбы, каменные волосы развевались, словно на глубоко зимнем ветру. А Мия стояла как вкопанная, глядя на пламя старой любви. Пытаясь игнорировать поток эмоций, затапливающий ее грудь, и просто осознать произошедшее.

– Если ты мертв, как ты можешь быть здесь?

Черные глаза Трика блеснули в холодном свете фонарика.

– МАТЬ ОСТАВЛЯЕТ ТОЛЬКО ТО, ЧТО ЕЙ НУЖНО.

Мия сделала пару глубоких вдохов, холодный воздух обжег легкие. Она слышала истории о призраках, которые отвернулись от Очага, чтобы преследовать живых, и считала их бабушкиными сказками. Но перед ней стояла не просто детская басня. А старый друг – такой же настоящий, как сердце, бьющееся в ее груди. Юноша, который путешествовал с ней через ашкахскую Пустыню Шепота, который был ее союзником и напарником в испытаниях Красной Церкви, который делил с ней постель и прогонял ее кошмары в темное время. Ее первая настоящая любовь.

Убитая второй.

Эшлин стояла за Мией на расстоянии вытянутой руки. Мия по-прежнему чувствовала вкус девушки на своих губах. Аромат ее пота и кожи. Трик наверняка застал их вместе, наверняка видел страсть и радость, которые испытывала Мия, целуя его убийцу.

– Я… – она покачала головой. Попыталась найти какое-то объяснение. Гадая, почему вообще считала необходимым что-либо объяснять. – Я думала, ты мертв…

Его кромешно-черные глаза сфокусировались на Эшлин.

– ТАК И ЕСТЬ.

– Он спас мне жизнь, Мия, – пробормотала Эш позади нее. – Духовенство устроило засаду в часовне. Они забрали Меркурио в гору. Хотели забрать и меня, но… Трик… помог мне.

При новости о Меркурио сердце Мии ухнуло вниз.

– Почему? – спросила она. – Зачем ему помогать тебе после того, что ты сделала?

– Не знаю. – Эшлин ласково положила руку ей на плечо. – Мия, я должна сказать те…

– В какую игру ты играешь, Трик? – Мия повернулась обратно к юноше, сгорая от любопытства и стыда. – Почему ты спас Эшлин после того, как она убила тебя? Почему спас меня с Йонненом, а затем бросил нас, как крыс, скитаться в темноте?

При звуке своего имени брат Мии отвернулся от темного пруда. Часто заморгал, потирая глаза, будто только что очнулся ото сна. Посмотрел на Трика, как если бы впервые заметил его. Но вместо страха Мия увидела в глазах мальчика подозрение. Они прищурились от любопытства, пока он осматривал Эшлин с головы до пят, но как только его взгляд упал на Мию, в нем вспыхнула здоровая доза ненависти.

Трик же смотрел только на Мию. Она внезапно осознала, что ни разу не заметила, чтобы он моргал.

– СЕЙЧАС ИСТИНОСВЕТ, – ответил он. – ТРИ ГЛАЗА ВСЕВИДЯЩЕГО АА ЯРКО СИЯЮТ В НЕБЕ. МАТЬ НАЯ ЕЩЕ НИКОГДА НЕ НАХОДИЛАСЬ ТАК ДАЛЕКО ОТ ЭТОГО МИРА, КАК В ЭТУ ПОРУ. ЛИШЬ ПО ЕЕ ВОЛЕ Я ШАГАЮ ПО ЭТОЙ ЗЕМЛЕ. МНЕ ПОТРЕБОВАЛИСЬ ВСЕ СИЛЫ, ЧТОБЫ СДЕЛАТЬ НЕОБХОДИМОЕ.

– А Мистер Добряк? Эклипс? Зачем ты разделил нас?

– ПОКА ТЫ СПАЛА, ИХ ПРИМАНИЛО СЮДА.

Мия взглянула на темный берег, на сидевших у пруда спутников. Теперь, когда радость от встречи с Эшлин и изумление от встречи с Триком поубавились, она вновь ощутила тягу к этому месту, пульсирующую под ее кожей. Черную, дурманящую злобу, исходившую от черного пруда. Опустив взгляд на ноги, Мия увидела, что ее тень тянется к нему, несмотря на свет фонарика. И поняла, что хочет присоединиться.

– Больше никаких загадок, Трик. Объясни мне раз и навсегда, что здесь происходит.

– ТЕБЯ ЭТО НЕ ОБРАДУЕТ.

– Да говори уже, мать твою!

Бескровные губы Трика изогнулись в намеке на улыбку.

– У ТЕБЯ ПО-ПРЕЖНЕМУ СТРАННЫЕ СПОСОБЫ ЗАВОДИТЬ ДРУЗЕЙ, БЛЕДНАЯ ДОЧЬ.

Сердце Мии заныло от этих слов, развеявших остатки сомнений, что этот призрак – ее старый друг. Она вспомнила время, проведенное вместе, принесенные друг другу клятвы, ощущения от его прикосновений…

– Пожалуйста, – прошептала она.

Безочажный юноша вдохнул поглубже, как перед длинной речью. Воздух вокруг них будто притих, шепчущие каменные лица и извивающиеся каменные руки наконец-то застыли. Его дреды покачивались, как сонные гадюки, потрепанный подол мантии плясал на ветру, который дул только на него.

– Я ОЩУТИЛ НОЖ, – Трик глянул на Эшлин. – КОГДА ОНА ВОНЗИЛА ЕГО В МОЮ ГРУДЬ. ОЩУТИЛ ВЕТЕР, КОГДА ОНА СТОЛКНУЛА МЕНЯ С НЕБЕСНОГО АЛТАРЯ В ЧЕРНОТУ ПОД ТИХОЙ ГОРОЙ. НО Я НЕ ОЩУТИЛ, КАК ПРИЗЕМЛИЛСЯ.

Мия вздрогнула, когда Эшлин взяла ее за руку. Осознала, что из-за морозного воздуха не чувствует пальцев. Казалось, будто весь мир затаил дыхание.

– Я ОЧНУЛСЯ В МЕСТЕ БЕЗ КРАСОК, – продолжил Трик. – НО ВДАЛЕКЕ МЕЛЬКАЛ ОГОНЬ. ОЧАГ. Я ЗНАЛ, ЧТО ТАМ Я БУДУ В БЕЗОПАСНОСТИ. ЧУВСТВОВАЛ ЕГО ТЕПЛО, СЛОВНО РУКУ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ НА СВОЕЙ КОЖЕ. – Призрак покачал головой. – НО СДЕЛАВ К НЕМУ ПЕРВЫЙ ШАГ, УСЛЫШАЛ ГОЛОС ПОЗАДИ, РАЗДАВАВШИЙСЯ БУДТО ИЗДАЛЕКА.

– Что он сказал? – прошептала Мия.

– МНОГИЕ БЫЛИ ОДНИМ. И СТАНУТ СНОВА; ОДИН ПОД ТРЕМЯ, ЧТОБЫ ПОДНЯТЬ ЧЕТВЕРЫХ, ОСВОБОДИ ПЕРВОЕ, ОСЛЕПИ ВТОРОЕ И ТРЕТЬЕ.

О Мать, чернейшая Мать, кем же я стала?

Желудок Мии скрутило при воспоминании о книге, которую дал ей летописец Элиус во время обучения в Красной Церкви. Она попросила у старика какой-нибудь учебник по даркинам, а он вернулся с потрепанным дневником в кожаном переплете.

– Дневник Клео, – сказала она. – В нем были похожие слова.

– НЕТ, – мертвый юноша покачал головой. – ЭТИ СЛОВА ПРИНАДЛЕЖАТ НАЕ. ОНА ПЕЛА МНЕ ИХ В ТЕМНОТЕ, МУЗЫКА ЕЕ ОБЕЩАНИЙ ПОГЛОЩАЛА СВЕТ КРОШЕЧНОГО ОЧАГА И ВСЕ ЖЕЛАНИЕ СЕСТЬ У НЕГО. КОГДА ЕЕ КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПОДОШЛА К КОНЦУ, МАТЬ ПОКАЗАЛА МНЕ ПУТЬ СКВОЗЬ ТЬМУ МЕЖДУ ЗВЕЗД. И ЧЕРЕЗ ХОЛОД СТОЛЬ ЯРОСТНЫЙ, ЧТО ОН ЖАЛИЛ, ЧЕРЕЗ ЧЕРНОТУ СТОЛЬ КРОМЕШНУЮ, ЧТО ОНА ПРОГЛОТИЛА МЕНЯ ЦЕЛИКОМ, Я ПРОГРЫЗ СЕБЕ ПУТЬ ОБРАТНО.

Трик задрал рукава мантии, и Мия увидела, что его руки и предплечья залиты чернотой, словно он опустил их по самые локти в чернила.

– И СТАЛ.

– Кем стал?

– ЕЕ ДАРОМ ТЕБЕ, – ответил он. – ЕЕ ПРОВОДНИКОМ.

Мия просто недоуменно покачала головой.

– ТЫ ПОТЕРЯЛАСЬ. ВСЕ ТАК, КАК Я ГОВОРИЛ. ТВОЕ ВОЗМЕЗДИЕ КАК СОЛНЦА, МИЯ. ОНО СЛУЖИТ ЛИШЬ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ОСЛЕПЛЯТЬ ТЕБЯ.

Она сглотнула и закончила фразу, которую он сказал ей в некрополе Галанте:

– Найди Корону Луны.

– …Корону Луны? – ахнула Эшлин.

Услышав странные нотки в ее голосе, Мия обернулась.

– Это тебе о чем-то говорит?

Эшлин смотрела на Трика. Смотрела с таким же скепсисом, который чувствовала и Мия.

– …Эш?

Та моргнула, поворачиваясь к Мие.

– Карта. Та, за которой меня послал Дуомо.

Мия сглотнула, вспоминая первый раз, когда она оказалась в постели с Эшлин. Сладкие поцелуи и сигаретный дым после. Длинные рыжие волосы, отброшенные в сторону, открыли замысловатую татуировку на спине возлюбленной. Кардинал Дуомо нанял Эшлин, чтобы найти карту в развалинах на побережье древнего Ашкаха. Но, остерегаясь предательства, она нанесла карту на свою плоть аркимическими чернилами, которые поблекнут в случае ее смерти, – теми же чернилами, которыми наносили клеймо на щеку Мии. Из-за всего этого хаоса, случившегося после «Магни», у них не было времени поговорить об этом.

– Дуомо считал, что она ведет к оружию, – тихо сказала Эшлин. – Магике, которая уничтожит Церковь. Должно быть, Скаева и Духовенство тоже в это верили, иначе ни за что бы не послали тебя, Мия, украсть ее. Правды я не знаю. Знаю только то, что карта ведет глубоко в ашкахскую пустыню. К месту под названием «Корона Луны».

– КУДА ТЫ И ДОЛЖНА НАПРАВИТЬСЯ, – добавил Трик.

– Зачем? – потребовала ответа Мия. – Что, ради бездны, такое «Луна»? И почему мне должно быть не насрать на ее гребаную корону?

– ТЫ – ИЗБРАННИЦА МАТЕРИ.

– О, это полная хрень, – огрызнулась Мия. – Если я избранница нашей Леди Священного Убийства, почему мне приходится спасаться бегством от ее собственных гребаных ассасинов? Если я такая неебически особенная, почему мне пришлось жить по уши в крови и дерьме последние восемь лет?

– КРАСНАЯ ЦЕРКОВЬ СБИЛАСЬ С ПУТИ, – ответил Трик. – А МАТЬ ОЧЕНЬ ДАЛЕКО ОТСЮДА, МИЯ. НО ОНА СДЕЛАЛА ВСЕ ВОЗМОЖНОЕ, ЧТОБЫ НАПРАВИТЬ ТЕБЯ НА ВЕРНУЮ ДОРОГУ. ПОСЛАЛА ТЕБЕ СПАСЕНИЕ В ВИДЕ МЕРКУРИО В ДЕТСТВЕ. ПОСЛАЛА ТЕБЕ ДНЕВНИК КЛЕО ЧЕРЕЗ ЭЛИУСА. ПОСЛАЛА ТЕБЕ КАРТУ ЧЕРЕЗ… – его взгляд метнулся к Эшлин, – …НЕЕ. ПОСЛАЛА ТЕБЕ МЕНЯ. ТЫ ДАЖЕ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, СКОЛЬКО ПОТРЕБОВАЛОСЬ СИЛ, ЧТОБЫ ПОВЛИЯТЬ НА ЭТОТ МИР ИЗ СТЕН ЕЕ ТЮРЬМЫ. ОДНАКО, ПУСТЬ МАЛЫМИ СИЛАМИ, ОНА ОКАЗАЛА ТЕБЕ ВСЮ ПОМОЩЬ, КОТОРУЮ МОГЛА.

– Но почему? Почему я?

Трик сложил черные пальцы перед губами, глядя на нее долгие, тихие секунды.

– ПОНАЧАЛУ БРАК НАИ И АА БЫЛ ВПОЛНЕ СЧАСТЛИВЫМ, – наконец выдал он. – СВЕТ И НОЧЬ ПОРОВНУ ДЕЛИЛИ ВЛАСТЬ НАД НЕБЕСАМИ, ЗАНИМАЯСЬ ЛЮБОВЬЮ НА РАССВЕТЕ И ЗАКАТЕ. НО, ОПАСАЯСЬ СОПЕРНИКОВ, АА ПРИКАЗАЛ НАЕ НЕСТИ ЕМУ ТОЛЬКО ДОЧЕРЕЙ, И ТА ПОСЛУШНО РОДИЛА ЧЕТВЕРЫХ – ЛЕДИ ОГНЯ, ЗЕМЛИ, ОКЕАНА И БУРЬ. НО В ДОЛГИЕ И ХОЛОДНЫЕ ЧАСЫ ТЕМНОТЫ НАЯ СКУЧАЛА ПО МУЖУ И, ЧТОБЫ ОБЛЕГЧИТЬ БРЕМЯ ОДИНОЧЕСТВА, ПОРОДИЛА НА СВЕТ МАЛЬЧИКА.

Трик посмотрел на черный пруд позади Мии и с грустью добавил:

– НОЧЬ НАЗВАЛА СВОЕГО СЫНА АНАИС.

– И за ее преступление Аа изгнал Наю с небес, – закончила Мия, начиная терять терпение. – Это детская сказка, ее все знают. Какое она имеет отношение ко мне?

Трик показал пальцем на пруд; гладкая черная поверхность, словно зеркало, отражала потолок. И в этом зеркале Мия увидела бледный шар, парящий во тьме, как дым.

– В ДРЕВНЕАШКАХСКОЙ ИМПЕРИИ АНАИС БЫЛ ИЗВЕСТЕН ПОД ДРУГИМ ИМЕНЕМ.

Мия взглянула на сияющую сферу – ту же, которую видела, когда убила Фуриана на арене Годсгрейва… и почувствовала, что ее тень стала темнее.

– Луна, – озарило ее.

Трик кивнул.

– ОН БЫЛ ПОЖИРАТЕЛЕМ СТРАХА. ДНЕМ ВО ТЬМЕ. ОН ОТРАЖАЛ СВЕТ ОТЦА И ОСВЕЩАЛ НОЧЬ МАТЕРИ. НАУЧИЛ ПЕРВЫХ ДРЕВНЕАШКАХСКИХ КОЛДУНОВ ТАЙНЫМ ИСКУССТВАМ. БОГ МАГИКИ, МУДРОСТИ И ГАРМОНИИ, КОТОРОМУ ПОКЛОНЯЛИСЬ БОЛЬШЕ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ. БЕЗ СВЕТА НЕ УВИДИШЬ ТЕНЬ, НОЧЬ ВСЕГДА СМЕНЯЕТ ДЕНЬ, МЕЖДУ ЧЕРНЫМ И БЕЛЫМ…

– Есть серый… – пробормотала Мия.

– ОН УРАВНОВЕШИВАЛ НОЧЬ И ДЕНЬ. БЫЛ ПРИНЦЕМ ЗАКАТА И РАССВЕТА. ИСПУГАВШИСЬ ЕГО РАСТУЩЕЙ СИЛЫ, ВСЕВИДЯЩИЙ РЕШИЛ УБИТЬ СВОЕГО ЕДИНСТВЕННОГО СЫНА.

Пока Трик говорил, рельефы вновь пришли в движение. Каменные руки пытались закрыть незрячие глаза. Рты в ужасе раскрылись. Шар в пруду изменился, принял острую серповидную форму и закапал кровью. Мия могла поклясться, что на задворках ее сознания раздавались голоса. Тысячи голосов, но их слова было невозможно разобрать.

И все они кричали.

– АА НАНЕС УДАР, ПОКА АНАИС СПАЛ, – продолжил Трик. – ОН ОТРЕЗАЛ СЫНУ ГОЛОВУ И СКИНУЛ ЕГО ТЕЛО С НЕБЕС. ТРУП АНАИСА РУХНУЛ НА ЗЕМЛЮ, РАЗРУШАЯ ЕЕ НА ЧАСТИ И ПОГРУЖАЯ ВЕСЬ МИР В ХАОС. АШКАХСКАЯ ИМПЕРИЯ НА ВОСТОКЕ БЫЛА ПОЛНОСТЬЮ УНИЧТОЖЕНА. А НА ЗАПАДЕ, ТАМ, ГДЕ УПАЛО ТЕЛО, АА ПРИКАЗАЛ СВОИМ ПОСЛУШНИКАМ ПОСТРОИТЬ ХРАМ ВО ИМЯ ЕГО СЛАВЫ. ЭТОТ ХРАМ СТАЛ ГОРОДОМ, А ЭТОТ ГОРОД СТАЛ НОВЫМ СЕРДЕМ ЕГО ВЕРЫ.

– Ребра, – Эш посмотрела на меч из могильной кости на своем поясе. – Хребет.

– Это место… – поняла Мия, озираясь.

Трик кивнул.

– БОЖЬЯ МОГИЛА.

С колотящимся сердцем и пересохшим ртом, Мия представила иллюстрацию, найденную в конце дневника Клео – карту Итреи до восхождения республики. Залив Годсгрейва отсутствовал, вместо столицы Итреи был полуостров, выступающий в Море Безмолвия. И прямо там кроваво-алыми чернилами были выведены три слова.

– Сюда он упал… – прошептала она.

– СЮДА ОН УПАЛ, – кивнул Трик. – НО БОГА НЕ ТАК ПРОСТО УБИТЬ. И МАТЬ ОСТАВЛЯЕТ ТОЛЬКО ТО, ЧТО ЕЙ НУЖНО. ДУША АНАИСА НЕ УГАСЛА.

Он медленно вдохнул, словно перед глубоким погружением.

– ОНА РАЗДРОБИЛАСЬ.

Его бездонные глаза сфокусировались на Мие.

– НЕКОТОРЫЕ КУСОЧКИ СОБРАЛИСЬ ЗДЕСЬ, В ПОЛОСТИ ПОД ПЛОТЬЮ ГОРОДА. ТА ЧАСТЬ, ЧТО ПРИШЛА В НЕИСТОВУЮ ЯРОСТЬ. ТА, ЧТО НЕНАВИДЕЛА. ТА, ЧТО ЖЕЛАЛА ВСЕМУ ТОГО ЖЕ КОНЦА, КОТОРЫЙ ПОСТИГ ЕГО. – Призрак взглянул на Мистера Добряка и Эклипс, наблюдавших за ним своими не-глазами. – СО ВРЕМЕНЕМ ОСТАЛЬНЫЕ ОСКОЛКИ ОБРЕЛИ СОБСТВЕННОЕ СОЗНАНИЕ И ВЫПОЛЗЛИ ИЗ ТРЯСИНЫ ПОД ЕГО МОГИЛОЙ. ОТРЕЗАННЫЕ ОТ ЕДИНОГО ЦЕЛОГО И НЕ ЗНАЮЩИЕ, КТО ОНИ, ЭТИ ОСКОЛКИ ИСКАЛИ СЕБЕ ПОДОБНЫХ. ПОГЛОЩАЯ СТРАХ, КАК НЕКОГДА АНАИС, И ПРИНИМАЯ ОБЛИЧЬЕ И МАНЕРЫ ТОГО, В КОМ НАХОДИЛ УТЕШЕНИЕ ИХ ХОЗЯИН.

– Демоны, – сказала Мия. – Спутники.

Оне не сводил кромешно-черных глаз с девушки.

– И НАКОНЕЦ, САМЫЕ КРУПНЫЕ ФРАГМЕНТЫ ЦЕЛОГО, ЧАСТИ, КОТОРЫЕ БЫЛИ СИЛЬНЕЕ ОСТАЛЬНЫХ, ПРОНИКЛИ В…

– Людей… – выдохнула Эшлин.

– Даркинов, – добавила Мия.

Трик кивнул.

– НО В ГЛУБИНЕ ДУШИ ВСЕ ВЫ – ДЕМОНЫ И ДАРКИНЫ – ОДИНАКОВЫ. ВЫ ИЩЕТЕ НЕДОСТАЮЩИЕ ЭЛЕМЕНТЫ САМИХ СЕБЯ. СТРЕМИТЕСЬ ВОССОЕДИНИТЬ РАЗБРОСАННЫЕ ФРАГМЕНТЫ РАЗБИТОГО БОГА.

Эклипс фыркнула.

– …Это какое-то безумие

– …Не хочу вас пугать, но я согласен с дворняжкой

– ВЗГЛЯНИ НА СВОЮ ТЕНЬ, МИЯ. ЧТО ТЫ ВИДИШЬ?

Мия посмотрела на тьму у своих ног. Она, как и тень Йоннена, тянулась к пруду черной крови. Но хотя ее спутники сидели на берегу напротив, она по-прежнему была…

– Достаточно темная для двоих, – сказала Мия.

– ТОЧНО ТАК ЖЕ БЫЛО С КЛЕО. ОНА ТОЖЕ УЗНАЛА ПРАВДУ О СВОЕЙ СУЩНОСТИ. ИЗБРАНННАЯ МАТЕРЬЮ, ОНА ПУТЕШЕСТВОВАЛА ПО ИТРЕЕ, ПЫТАЯСЬ СОЕДИНИТЬ РАЗБИТЫЕ ОСКОЛКИ ДУШИ АНАИСА. У НЕЕ СОБРАЛСЯ ЦЕЛЫЙ ЛЕГИОН СПУТНИКОВ. КЛЕО ИСКАЛА ПОДОБНЫХ СЕБЕ И…

– Пожирала их, – закончила Мия, вспоминая содержимое дневника.

– ПОГЛОЩАЛА ФРАГМЕНТЫ ЕГО ЕСТЕСТВА И ПРИСОЕДИНЯЛА ИХ К СВОЕМУ.

Мия нахмурилась.

– Значит, фрагмент, который находился в Фуриане…

– ТЕПЕРЬ ЧАСТЬ ТЕБЯ. УБИВ ФУРИАНА СОБСТВЕННОЙ РУКОЙ, ТЫ ЗАБРАЛА ЕГО СЕБЕ. СОЕДИНИЛА ДВА ЭЕЛЕМЕНТА В ОДНО ЦЕЛОЕ. МНОГИЕ БЫЛИ ОДНИМ. И СТАНУТ СНОВА.

– Но лорд Кассий погиб прямо у моих ног. Я не стала от этого сильнее.

– КАССИЯ УБИЛ НЕ ДАРКИН. ФРАГМЕНТ, КОТОРЫЙ НАХОДИЛСЯ В НЕМ, НАВЕКИ УТЕРЯН. В КОНЦЕ КОНЦОВ ДАЖЕ БОГИ МОГУТ УМЕРЕТЬ.

Пульс Мии отчаянно бился в жилах, ее живот превратился в скользкий комок льда. Она чувствовала злобу, исходящую от почерневшего пруда, ярость в воздухе вокруг. Наконец-то все встало на свои места. Та же ярость коснулась ее во время Резни в истинотьму; в ночь, когда она впервые по-настоящему управляла своей силой. Разрывая Философский Камень на части. Бурей влетая в Гранд Базилику и разрушая гигантскую статую Аа. Принимая черноту и горький гнев в костях этого города.

Это была ярость ребенка, которого предал тот, кто должен был любить его больше всего на свете.

Ярость сына, убитого собственным отцом.

Бездонные глаза мертвого юноши буравили ее собственные.

– В дневнике Клео… говорилось, что она была беременна, – сказала Мия.

– …Она была безумна, Мия… – прорычала Эклипс.

– Вся эта история звучит как безумие, – выдохнула она.

– НЕТ, – возразил Трик. – ЭТО…

– …Судьба?.. – фыркнул Мистер Добряк.

Трик обратил свой темный взгляд на тенистого кота.

– ЕСЛИ ЕЙ ХВАТИТ СМЕЛОСТИ ИСПОЛНИТЬ ЕЕ.

– …Это какой-то темнейший оттенок бреда

– …Вы действительно хотите, чтобы я поверила, что эта глупая киса – бог?.. – рыкнула Эклипс.

– ДУША АНАИСА РАЗДРОБИЛАСЬ НА СОТНИ ОСКОЛКОВ. ИЗ ВАС ТАКИЕ ЖЕ БОГИ, КАК ИЗ КАПЛИ ВОДЫ ОКЕАН. НО ВЫ НАВЕРНЯКА ЧУВСТВУЕТЕ СВЯЗЬ ДРУГ С ДРУГОМ. РАЗВЕ ВАС НЕ ПРЕСЛЕДУЕТ ОЩУЩЕНИЕ… НЕКОЙ НЕПОЛНОТЫ?

Мия понимала, о чем говорил безочажный. О тошноте и голоде, которые она всегда испытывала в присутствии Кассия, Фуриана, а теперь и Йоннена. Она чувствовала себя более целой, когда Эклипс и Мистер Добряк седлали ее тень. А с тех пор, как Фуриан пал от ее руки, она стала сильнее.

Тем не менее это казалось чистым безумием – все эти разговоры о раздробленных богах, разбитых душах и о возрождении равновесия между светом и тьмой.

– МИЯ, ТЫ ДОЛЖНА ВОССТАНОВИТЬ ТО, ЧТО БЫЛО РАЗРУШЕНО. ТЫ ДОЛЖНА ВЕРНУТЬ МАГИКУ В ЭТОТ МИР. ВЕРНУТЬ РАВНОВЕСИЕ МЕЖДУ НОЧЬЮ И ДНЕМ, КАК БЫЛО ИЗНАЧАЛЬНО. КАК БЫЛО СУЖДЕНО. ОДНО СОЛНЦЕ. ОДНА НОЧЬ. ОДНА.

Мия показала на черный пруд.

– Если я должна найти кусочки его души, это неплохое начало.

– НЕТ, – Трик покачал головой. – ЭТО – ЯРОСТЬ АНАИСА. ЕГО ГНЕВ. ЧАСТЬ, КОТОРАЯ ВСЕГДА ПРЕБЫВАЛА ВО ТЬМЕ И МУЧИЛАСЬ, КОТОРАЯ ЖАЖДЕТ ТОЛЬКО РАЗРУШАТЬ. ТЫ ДОЛЖНА ВОССТАНОВИТЬ МИР, А НЕ УНИЧТОЖИТЬ ЕГО. ВОТ ТВОЯ ЦЕЛЬ.

Мия прищурилась.

– Моей целью было отомстить за семью. Убить Рема, Дуомо и Скаеву. И я это сделала, прожив восемь гребаных лет по уши в крови и дерьме. Сделала без участия твоей драгоценной Матери.

– Мия… – пробормотала Эшлин.

– Красная Церковь схватила Меркурио, Трик. Одна Пасть знает, чего они хотят от него, но он в их руках. Вероятно, они знают, что он помог мне убить Скаеву. Я должна…

– Мия, – настойчивее повторила Эш.

Она повернулась к своей возлюбленной и увидела страх в ее прекрасных голубых глазах.

– Что такое?

– Я должна кое-что сказать тебе… О Скаеве.

– Ну, так говори.

– …Тебе лучше присесть.

– Ты издеваешься? – Мия фыркнула. – Выкладывай, Эшлин.

Ваанианка закусила губу. Сделала глубокий, порывистый вдох.

– Он жив.

Глаза Йоннена округлились, маленький рот приоткрылся. Сердце Мии пропустило удар, живот затопил жуткий страх, от которого она стала холоднее мертвого юноши позади нее.

– О чем ты говоришь? – прошипела Мия. – Я пронзила его ребра клинком из могильной кости. Разрезала его ебаное сердце на части!

Эш покачала головой.

– Это был двойник, Мия. Актер, преображенный ткачихой Мариэль, чтобы он выглядел как Скаева. Консул был в сговоре с Красной Церковью, и они с самого начала знали о нашем плане победить в «Магни». Они хотели, чтобы ты убила Дуомо. Скаева воспользуется публичным убийством кардинала, чтобы получить постоянные чрезвычайные полномочия. Он станет королем Итреи, хотя и без титула.

В голове Мии все поплыло. Сердце вырывалось из груди. Кожа покрылась пленкой ледяного пота.

Неужели это правда?

Неужели он предвидел ее действия?

Неужели она была так слепа?

Ее ноги подкашивались. Голова кружилась от усталости, потери крови и яда Солиса, по-прежнему снующего по венам. Мия глянула на Йоннена и увидела триумф в его черных глазах. Она была так осторожна. Так уверенна. Она помнила свое ликование, когда клинок пронзил грудь Скаевы; умопомрачительную радость, когда его кровь забрызгала ей подбородок и губы – такая теплая, густая и прекрасно алая.

– О, Богиня…

Мия всмотрелась в Эшлин, отчаянно пытаясь уличить ее во лжи, в уловке.

– Откуда ты знаешь?

– Скаева сам мне рассказал. Когда меня схватили в часовне. И, Мия… он рассказал кое-что еще, – Эш с трудом сглотнула, ее голос дрожал. – Но я не хочу причинять тебе боль. Не хочу произносить эти слова, зная, что они с тобой сделают.

– Я думала, все кончено… – На глаза Мии нахлынули горькие слезы, но она слишком устала, чтобы подавить их. – Восемь г-гребаных лет. Я… я вправду позволила себе поверить, что все закончилось.

Она упала на колени в море кричащих лиц, испытывая искушение присоединиться к ним.

– Что может быть хуже?

– О Богиня, прости меня…

Эшлин присела на камень рядом с ней. Взяла Мию за руки и глубоко вдохнула.

– Мия…

Та покачала головой, по ее щекам покатились слезы.

– Мия… он твой отец.

Глава 6. Император


Мия сидела на черном берегу, в ее голове боролись три цвета.

Первый – алый, как кровь. Алый, как ярость. Он сжимал ее руки в кулаки. Наполнял до краев, от макушки до пальцев ног. Побуждал ругаться, плеваться огнем и топтать эти измученные каменные лица. Поддаться ему, пусть и временно, было бы блаженством, как и дать волю своему прославленному темпераменту. По крайней мере, теперь Мия знала его происхождение.

Парящая в воздухе вокруг, в городе наверху, меняющая архитектуру под ее плотью.

Всю ее жизнь.

Злость погребенного бога.

Второй цвет – серо-стальной. В ее живот, словно нож, проскальзывало подозрение, холодное и жестокое. На миг она даже взмолилась, чтобы все это оказалось обманом – манипуляциями мужчины, который всегда был на три шага впереди. Но в темных глубинах своей души Мия знала правду. То, как смотрел на нее Скаева в ту перемену, когда ворвался в дом ее матери. В перемену, когда он вытянул руку и забрал весь ее мир. Блеск в его глазах, когда он опустил на нее взгляд и его улыбка стала темной, как синяк.

«Хочешь знать, что греет меня по ночам, малышка?»

И так ярость погубила подозрение. Утопила в багровом потоке.

Но за стальным серым подозрением пришла скорбь. Черная, как штормовые тучи. Обращая ее проклятия во всхлипы, а злость в слезы. Мия легла на этом безмолвном, кричащем берегу и расплакалась. Как ребенок. Как гребаное дитя. Позволив своей скорби, своему ужасу, своим страданиям срываться с губ и литься по щекам, пока глаза не стали красными, как кровь, а горло не засаднило.

Дарий Корвере. Судья люминатов. Лидер Восстания Царетворцев. Мужчина, который дарил ей головоломки на Великое Подношение, который читал ей сказки перед сном, чья щетина щекотала ей щеки, когда он целовал ее и желал сладких сновидений. Мужчина, который поставил ее ножки на свои и закружил по мерцающему бальному залу.

«Я люблю тебя, Мия».

«И я тебя».

«Обещай, что всегда будешь помнить об этом. Что бы ни случилось».

Мужчина, которого она обожала, мужчина, которого оплакивала, мужчина, отмщению за которого она посвятила восемь лет жизни. Мужчина, которого она звала отцом.

Хотя он и близко им не являлся.

Эшлин сидела возле нее все то время, что она плакала, ласково обнимая за талию и прижимаясь прохладным лбом к ее спине. Мистер Добряк и Эклипс тоже были рядом, молча наблюдая за хозяйкой. Йоннен смотрел на нее с новообретенным замешательством, мерцающим в бездонных глазах. Черных, как вороново перо. Черных, как истинотьма.

Прямо как у Скаевы.

«Прямо как у меня».

– Его жена не может рожать детей, – пробормотала Эшлин натужным от горя голосом. – Жена Скаевы, я имею в виду. Полагаю, поэтому он и забрал Йоннена… после…

– Всем хорошим королям нужны сыновья, – прошептала Мия. – А вот дочери – не особо.

– Мне жаль, милая, – Эшлин прижала исцарапанные и кровоточащие костяшки пальцев Мии к своим губам. – Черная Мать, мне так жаль…

Эклипс подошла ближе и обернулась полупрозрачным телом вокруг талии Мии, уложив голову ей на колени. Мистер Добряк устроился у нее на плечах, укрываясь волосами и по-хозяйски обвивая хвостом ее грудь. Мия нашла утешение в их дымчатом холоде, в легких, как шепот, прикосновениях, в объятиях Эш. Но вскоре ее взгляд притянул черный пруд. В воздухе витала тяжелая медная вонь крови. Мия снова посмотрела на свои пустые руки, на своих спутников, на свою тень, которая была темнее, чем когда-либо.

«Многие были одним. И станут снова?»

Покосилась на безочажного юношу. Его взгляд теперь был сосредоточен на Эшлин. На их переплетенных с Мией пальцах. Она помнила, что однажды эти черные глаза были карими. Что однажды эти пальцы ласкали ее в местах, к которым никто не смел прикасаться.

В ее ушах по-прежнему звучало его откровение. Тяжесть правды, которую она искала все эти годы, теперь придавливала плечи. Она все еще не могла в это поверить полностью – даже с воспоминанием о Резне в истинотьму, поющим в голове, с силой и гневом, которыми она управляла играючи, с тенями, режущими, словно мечи в ее руках. Мия убила стольких людей, поддавшись ярости, которая подпитывала ее все эти годы, мили и бессонные неночи.

Теперь все это вновь восставало, выползало к ней из черного пруда. Как токсин. Как наркотик. Поглощая черноту скорби волнами старого доброго алого.

Если злиться, не нужно думать.

Если злиться, можно просто действовать.

Охотиться.

Ранить.

Убивать.

Этот ублюдок. Этот паук в центре всей прогнившей гребаной паутины. Мужчина, который приговорил ее мать к смерти в Философском Камне, который приказал утопить ее, который воспользовался ею, чтобы избавиться от конкурентов и, в итоге, оказаться на расстоянии вытянутой руки от гребаного трона. Мужчина, который все эти годы манипулировал ею издалека, выворачивал ее наизнанку, превращал ее в…

Она посмотрела на свои дрожащие руки.

«В это».

И посему Мия отдалась на волю злости. Позволила ей задушить скорбь внутри себя. И прошептала во тьму:

– Если он хочет убийцу, то убийцу и получит.

Эш моргнула.

– Что?

Мия встала, скривившись, и протянула руку.

– Верни мне меч, Эш.

Та опустила взгляд на клинок на своем поясе, который забрала из покоев Мии в часовне Годсгрейва. Он был сделан из могильной кости, острый, как солнечный свет, и с рукоятью, изображавшей ворону в полете. Когда-то он принадлежал Дарию Корвере, но Марк Рем забрал его из Вороньего Гнезда. В отместку Мия убила его – перерезала ему глотку в пыльной дыре на побережье Ашкаха и вернула меч себе.

Отомстив за отца, как она думала.

«Я люблю тебя, Мия».

«И я тебя».

– Дай его мне, – потребовала Мия.

– Зачем?

– Потому что он мой.

– Мия… – Эш поднялась на ноги, ее голос был бархатным, наполненным настороженностью и заботой. – Мия, что бы ты ни задумала… ты истощена. Ранена. То, что нам рассказал Трик… это нелегко…

– Отдай мне ебаный меч, Эшлин! – перешла на крик Мия.

Тени взмыли по стенам, тьма зазвенела в ее голосе и превратила его в гулкую сталь. Пульсирующая чернота крючилась у ее ног, изображая безумные каракули и фигуры. Янтарные глаза вороны на рукояти блеснули в призрачном свете. Пруд позади Мии покрылся рябью, словно поцелованный крошечным камешком.

Веснушчатое лицо Эшлин побледнело. Мия заметила, что она даже трепещет. Но ваанианка все равно стояла на своем. Со сцепленными зубами и сжатыми кулаками, чтобы скрыть дрожь. Давая Мие отпор, на который больше никому не хватало духу.

– Нет, – ответила она.

– Эш, предупреждаю тебя… – рыкнула Мия.

– Предупреждай сколько влезет. – Девушка вдохнула поглубже. – Я знаю, что ты злишься. Знаю, что ты обижена. Но тебе нужно подумать.

Она махнула рукой на тьму позади и под ногами Мии.

– Вдали от этого проклятого пруда. С отмытыми от крови руками, сигариллой и неночью здорового сна между тобой и всем этим дерьмом.

Мия нахмурилась, но стали в ее взгляде поубавилось.

– Отдай мне меч, Эшлин.

Ваанианка протянула руку и ласково провела пальцем по грубому шраму на щеке Мии. По изгибу губ. Выражение ее глаз растопило сердце Клинка.

– Я люблю тебя, Мия. Даже ту часть, что пугает меня. Но ты достаточно натерпелась за одну перемену. Я не позволю, чтобы тебе снова причинили боль.

На глаза Мии накатили слезы. Из-под алого всплыл черный. Вокруг нее высились стены, готовые обрушиться в любой момент. Ее руки неуверенно приподнялись, словно отчаянно жаждали объятий, но не решались попросить о них. Пробормотав сожаления и глянув на безочажного юношу, наблюдавшего за ними, Эшлин шагнула вперед и обвила Мию руками. Поцеловала ее в лоб, прижала крепче, и Мия растаяла в ее объятиях.

– Я люблю тебя, – прошептала Эш.

– Прости меня, – выдохнула Мия ей в волосы, гладя девушку по спине.

– Все нормально.

– Нет. – Руки Мии спустились к талии Эш, пальцы задели рукоять меча. А затем она театральным жестом выхватила его из ножен и отстранилась от Эшлин. – Не нормально.

– Ты… – Глаза Эшлин округлились, рот приоткрылся. – Ты… гребаная…

– Сука?

Мия покрутила меч в руке и вытерла слезы грязным рукавом.

– Да. Но я умная гребаная сука.

Она повернулась к Трику и, шмыгнув, сплюнула на пол.

– Как мне отсюда выбраться?

– ТЫ ДОЛЖНА ПРИСЛУШАТЬСЯ

– Я ничего не должна, – огрызнулась Мия. – Юлий Скаева в Годсгрейве, ты понимаешь это? Настоящий Юлий Скаева. Сотня тысяч людей видела, как его зарезал клинок ассасина. Он должен показаться перед народом, чтобы продемонстрировать, что все в порядке, прежде чем город вспыхнет пламенем. Его двойник мертв. Так ты покажешь мне выход из этой ебаной дыры или оставишь бродить в темноте, играя в прятки? Поскольку, так или иначе, но я вернусь в Годсгрейв.

– Я помню дорогу, – раздался тихий голос.

Мия повернулась к брату, стоявшему на черном берегу в своей фиолетовой тоге. Мальчик наблюдал за ней большими темными глазами, явно не понимая, что о ней теперь думать. Он не хотел верить, что они родственники, это было очевидно. Но если Эш не соврала, и его отец действительно жив, тогда все это может быть правдой. Когда Мия была просто убийцей его отца, все казалось просто – она враг, ненавистный и внушающий страх. Но теперь, когда Йоннен понял, что его отец по-прежнему жив, что он чувствовал к сестре, которую никогда не знал?

– Помнишь? – переспросила она.

Мальчик кивнул.

– Моя память острее мечей. Все учителя так говорят.

Мия протянула брату руку.

– Тогда веди.

Он поднял на нее взгляд, в его глазах витали подозрения и голод. Но затем, очень медленно, взял ее за руку. Мистер Добряк сел на плече Мии, тихо мурча, Эклипс крутилась у ее щиколоток. Девушка подняла фонарик из могильной кости и шагнула во тьму, но Трик преградил ей дорогу. Возвышаясь над ней, как прекрасный бескровный призрак из сказки, рассказываемой у очага.

Его тело источало холод, хотя когда-то Мия жаждала его тепла. Ее взгляд поднялся по алебастровой линии его шеи к волевому подбородку и небольшой ямочке на щеке. Бледной, как молоко. Бледной, как смерть.

– Ты сказал, что Мать послала тебя быть моим проводником. Так показывай дорогу.

– ЭТО НЕ ТВОЙ ПУТЬ, МИЯ, – тихо ответил Трик. – ЭШЛИН ГОВОРИТ ПРАВДУ. ТЫ РАНЕНА. РАССЕРЖЕНА. ТЕБЕ НУЖНО ОТОСПАТЬСЯ, НОРМАЛЬНО ПОЕСТЬ И ПРОСТО ОТДЫШАТЬСЯ.

– Трик, ты помнишь, чтобы, когда мы были аколитами, ты мог отговорить меня от того, что я отчаянно хотела сделать, воззвав к моему здравому смыслу?

Юноша наклонил голову.

– …НЕТ.

Мия кивнула.

– Я тоже. Так что показывай дорогу или свали с нее на хрен.

Трик покосился на Эшлин. В воздухе вокруг них звучала песнь убийства. Пруд слабо бурлил от тихой ярости. Затем он посмотрел в глаза Мие. Бездонно-черные. Совершенно непроницаемые. И, в конце концов, шумно выдохнул морозный воздух.

– СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ.


– На Форум!

На каждом мосту стояли глашатаи, на каждой мощеной улочке – мальчики на побегушках. Их крики разносились по оживленным дорогам и тавернам, через каналы от Низов до Рук и обратно. Весь Годсгрейв стоял на ушах.

– На Форум!

Пока они были под городом, наверху попытался пустить корни хаос, и Мия чувствовала запах крови и дыма в воздухе. Но когда они вышли из туннелей под некрополем Годсгрейва, оказалось, что анархия пока не началась. Улицы патрулировали люминаты и солдаты, расталкивая горожан щитами и дубинками. Группы больше дюжины человек быстро разбивали, вместе с носами тех, кто возражал слишком активно. Похоже, легион заранее предупредили о беспорядках – будто бы консул предвидел хаос после завершения игр.

«Всегда на шаг впереди, ублюдок…»

А теперь по улицам неслась весть. Паря над балконами и терракотовыми крышами, звонко пролетая над каналами. Обрывая слухи, унимая волнение и обещая ответы, которых жаждали все жители.

Кардинала действительно убили? И консула тоже?

Спаситель республики скончался от клинка простой рабыни?

Мия украла с веревки для сушки белья плащ и какую-то тряпку, чтобы обмотать ею лицо и скрыть шрам и рабское клеймо. Потом они пошли по Правой Руке и спустились к Сердцу – Эшлин справа, Трик слева, Йоннен у нее на руках. Ее мышцы ныли от веса мальчишки, спина протестовала. И пусть она уже не убийца его отца, Мия все равно оставалась похитительницей, именующей себя его давно потерянной сестрой. Мия предполагала, что он попытается вырваться при первой же возможности. И даже если бы она не боялась, что этот хитрый мелкий засранец сбежит, ей все равно не хотелось его отпускать. Она не могла потерять его вновь.

Не после всего этого.

С Эклипс и Мистером Добряком, оседлавшими его тень, мальчик выглядел более спокойным и наблюдал за ней затуманенным взором, пока они пробирались по улицам Годсгрейва, по извилистым мощеным переулкам, через широкие площади района костеродных, приближаясь к Форуму. Толпа вокруг них была разгорячена, объята страхом, любопытством и скрытой жаждой насилия. Мия увидела вспышки спрятанных клинков. Блеск оскаленных зубов. Зачатки разрушения, которое могло начаться от одного косого взгляда, одного неловкого слова.

Каждая обида. Каждый раб, каждый сердитый плебей, каждый недовольный со своими претензиями. Она видела, какая она хрупкая – эта так называемая «цивилизованность». Видела злость, кипящую в сердце этого города. Годсгрейв превратился в бочку чудно-стекла, замотанную промасленными тряпками. Одна искра – и все вспыхнет огнем.

На Форуме, в паре сотен метров от первого Ребра, улицы были так переполнены, что передвигаться стало попросту невозможно. На дорогах и мостах толпились разношерстные люди – юные и старые, богатые и бедные, итрейцы, лиизианцы, ваанианцы и двеймерцы. Мия и ее друзья решили не толкаться в толпе и скользнули к величественной статуе Всевидящего в самом центре Форума.

Эта пятнадцатиметровая глыба, вырезанная из чистого мрамора, возвышалась над толпой. На вытянутой руке Аа покоились три аркимических шара, символизирующие три солнца. В другой он держал могучий меч. Когда ей было четырнадцать и наступила истинотьма, Мия уничтожила эту статую, но Скаева приказал восстановить ее, выделив на это собственные деньги. Очередной благочестивый жест, чтобы купить любовь жителей.

Мия передала Йоннена Трику, и они вчетвером забрались на Всевидящего, приметив местечко в больших складках на мантии. Оттуда окинули взглядом толпу внизу.

– Черная Богиня, только взгляните на них, – выдохнула Эшлин.

Мия только успевала пялиться. Толпа, перед которой она дралась на арене «Венатус Магни», была огромной, но, похоже, на весть сбежались абсолютно все жители Годсгрейва. Над ними вырастали Ребра – шестнадцать костяных арок, сверкающих белизной и тянущихся к небу. Солдаты и люминаты проталкивались сквозь толпу, разбивая зазевавшимся головы и держа порядок за горло. В воздухе пахло отчаянием и страхом, как кровью на бойне. Но, по крайней мере, на их насест никто не посягал – Трик, судя по всему, страдал не меньше Мии в жаре истиносвета, однако его неприятный холод отпугивал людей.

Мия прищурилась в ярком свете трех солнц. Путь из подземья был долгим и без слов, дорога вела через сотню извилистых коридоров и поворотов. Она понятия не имела, как долго они шли, – время казалось несущественным в полной тьме под плотью города. Но теперь ее снова манило вниз. К черному пруду. К безмолвным, плачущим лицам. Мия скучала по ним точно так же, как по Мистеру Добряку с Эклипс, когда тем приходилось отлучаться. Скучала, как по отрубленному кусочку себя.

«Многие были одним».

Девушка отмахнулась от этой мысли. Сосредоточилась на ярости. Побелевшими костяшками пальцев она сжимала рукоять меча из могильной кости. Все это – Луна, Ная, Клео, Меркурио с Эшлин и Триком – не имело гребаного значения.

«Пока этот ублюдок жив».

Прозвучали фанфары, такие звонкие и раскатистые в истиносвете. Солнца в небе, как живые существа, опаляли ей плечи, давили ее своим светом, как червяка под подошвой. Единственным спасением служили тени в складках мантии Всевидящего, и Мия цеплялась за них, как ребенок за юбку матери. Но при звуке фанфар она выпрямилась и, прищурившись, посмотрела на большую сцену в кругу высоких колонн, увенчанных статуями известных сенаторов. Сам Сенатский Дом находился чуть западнее, весь из рифленых колонн и полированной кости. Южнее маячило первое Ребро, на балконе консульского палаццо толпились люминаты в броне из могильной кости и сенаторы в зеленых лавровых венках и белых тогах с фиолетовой отделкой.

Трубы гудели долго и громко, чтобы пресечь крики, ропот и неуверенность, зреющую в Городе мостов и костей. По правде говоря, Мия никогда по-настоящему не задумывалась о последствиях своего плана с «Магни», не загадывала дальше смерти Дуомо и Скаевы. Но как только пошли слухи о смерти консула, весь Годсгрейв оказался на грани катастрофы.

Что бы произошло, если бы консул действительно погиб?

Что стало бы с этим городом, всей республикой, если бы Мия отсекла ей голову? Возможно, какое-то время республика бы просто билась в конвульсиях, а затем отрастила себе новую? Или, подобно богу, падшему от руки своего отца, разбилась бы на тысячу осколков?

– Милостивый Аа! – раздался крик откуда-то с улицы. – Смотрите!

Затем с крыши позади:

– Четыре Дочери, это он?!

Сердце Мии ушло в пятки. Щурясь от ослепительного света, она присмотрелась к балкону консульских покоев. Люминаты и сенаторы расступились в стороны.

«О Богиня.

О милосердная Черная Мать».

Его фиолетовая тога была по-прежнему испачкана в крови, золотой венок пропал. Плечо и шея перевязаны бинтом, пропитавшимся алым. Лицо бледное, волосы с проседью намокли от пота. Но его было ни с кем не перепутать. Мужчина вышел вперед и поднял руки, как пастух перед стадом овец, выпрямляя три пальца в знаке Аа.

– Отец… – выдохнул Йоннен.

Мия злобно покосилась на брата, гадая, хватит ли ему глупости звать на помощь. Но, похоже, он слишком боялся безочажного юношу, державшего его на руках, чтобы поднимать шум. А вот жителей, напротив, охватила волна ликования, пронесшаяся оглушительным ревом от тех, кто стоял достаточно близко, чтобы разглядеть консула собственными глазами. Стоявшие позади закричали, требуя правды и проталкиваясь вперед. К ним тут же направились солдаты с дубинками наготове. Улицы раскачивались и шли ходуном, люди толкались, плевались и спихивали друг друга с мостов в каналы, хаос расцветал и превращался в…

– Мой народ!

Голос донесся из рупоров вокруг Форума и отразился от стен Сенатского Дома и Хребта. Словно по волшебству, хаос тут же прекратился. Балансируя на острие ножа.

Он был слишком далеко, чтобы Мия могла рассмотреть выражение его лица, но голос консула был охрипшим от боли. Рядом со Скаевой стояла его жена Ливиана в алом, как кровавое пятно, платье, и в золоте, сверкающим на шее. Мия посмотрела на Йоннена и заметила, что его взгляд устремлен на женщину, которая звалась его матерью.

Мальчик поднял голову к Мие. И быстро отвернулся.

Скаева набрал побольше воздуха в легкие, прежде чем продолжить:

– Мой народ! – повторил он. – Мои соотечественники! Мои друзья!

На Город мостов и костей опустилась тишина. Воздух стал таким неподвижным, что можно было услышать плеск далекого моря и тихую молитву на ветру. Мия хорошо знала любовь толпы на арене. Она заставляла их подниматься на ноги, кричать от страсти, заставляла ликовать, плакать и петь ее имя, как гимн небесам. Но за все время на песке ей никогда не удавалось пленить их подобным образом.

Юлия Скаеву называли «Сенатум Популиис» – народным сенатором. Спасителем республики. И хоть ей было тошно это признавать, Мию восхищало, что он мог заставил весь город застыть, как поверхность пруда, всего парой-тройкой слов.

– До меня дошли слухи! – провозгласил консул. – Слухи, что ваша республика обезглавлена! Что ваш консул убит! Что Юлий Скаева пал! Я услышал этот шепот и в ответ я кричу вам правду! – Он стукнул красным от крови кулаком по балюстраде. – Вот он я! И видит Бог, тут я и останусь!

Рев. Громоподобный, радостный, распространяющийся по толпе, как лесной пожар. Мия видела, что люди внизу обнимаются с мокрыми от слез счастья лицами. Желудок скрутило, лицо Мии исказила гримаса, она сжала меч с такой силой, что кисть задрожала.

Выдержав паузу, Скаева поднял руку, призывая всех к молчанию, и вновь на жителей Годсгрейва, подобно молоту, обрушилась тишина. Он сделал глубокий вдох и закашлялся. Схватившись за окровавленное плечо, слегка закачался перед механическим рогом рупора. Солдаты и сенаторы кинулись на помощь, чтобы подхватить консула, если тот упадет. По толпе прокатилась волна смятения. Но, покачав головой, Скаева вернул своих доброжелателей по местам и снова выпрямился, несмотря на «раны». Такой храбрый, стойкий и, о, невероятно сильный.

Вся толпа разом потеряла рассудок. По ней потоком промчались восторг и блаженство. Во рту Мии появился привкус желчи, но даже она не могла не восторгаться этим спектаклем. Тем, как этот змей обращал каждое затруднение в горькое преимущество.

– Мы ранены! – воскликнул он. – Нет никаких сомнений. И хоть мне очень больно, я говорю не об ударе, нанесенном по мне, нет. Я говорю об ударе, который нанесли по всем нам! Наш советник, наша совесть, наш друг… нет, наш брат! Его отняли у нас.

Скаева склонил голову. Когда он вновь заговорил, его голос полнился печалью.

– Мой народ, мое сердце обливается кровью из-за того, что приходится приносить вам столь прискорбные вести. – Консул схватился за балюстраду для равновесия и мучительно сглотнул. – Но я вынужден подтвердить, что Франческо Дуомо, великий кардинал духовенства Аа, избранник Всевидящего на этой благословенной земле… убит.

По всему Форуму раздались тревожные крики. Кто-то плакал от горя, кто-то скалил зубы. Скаева медленно поднял руку, как дирижер перед оркестром.

– Я искренне оплакиваю потерю своего друга. Долгие неночи я провел в его свете и буду нести обретенную духовную мудрость до конца своих дней. – Скаева повесил голову и тяжко вздохнул. – Но я давно предупреждал – враги нашей великой республики гораздо ближе, чем полагали мои братья в Сенате! Я давно предупреждал, что наследие Царетворца по-прежнему растравляет сердце нашей республики! Однако даже я не смел представить, что в наш самый священный праздник, в величайшем городе в мире, десница Всевидящего будет зарезан клинком ассасина! Прямо на наших глазах! Перед тремя немигающими глазами самого Аа! Что это за безумие?

Он одернул фиолетовую тогу и закричал, подняв голову к небу:

– Что это за безумие?!

Толпа снова заревела от негодования и ярости. Мия наблюдала, как эмоции накатывают на людей, словно волны на берег моря во время щторма. Скаева выжимал их до последней капли.

Как только суматоха улеглась, он продолжил:

– Как вам известно, дорогие друзья, чтобы обеспечить безопасность республики, на выборах в истинотьму я намеревался баллотироваться в консулы на четвертый срок. Но в связи с этой атакой на нашу веру, нашу свободу, нашу семью, у меня не остается иного выбора. С этого момента, в соответствии с чрезвычайными нормами итрейской конституции и пред лицом неоспоримой угрозы нашей славной республике, я, Юлий Скаева, сим заявляю свои права на титул императора и всю власть…

Его голос тут жеутонул в шуме толпы. Каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок ликовали. Солдаты. Священники. Пекари и мясники, проститутки и рабы, Черная Мать, даже гребаные сенаторы на той отвратительной маленькой сцене. На их глазах уничтожалась конституция республики. Их голоса низводили до слабого эха в пустой комнате. И тем не менее все они,

каждый

из

них,

не протестовал,

не приходил в ярость,

не боролся.

Они выражали гребаное одобрение.

Когда ребенок напуган, когда весь мир переворачивается с ног на голову, кого он зовет? Кто кажется единственным человеком, который может вернуть все на круги своя?

Мия покачала головой.

«Отец…»

Скаева поднял руку, но, похоже, на сей раз маэстро не смог прервать аплодисменты. Люди дружно топали ногами и скандировали его имя, словно молитву. Мия тонула в этом громе, ее подташнивало. Эшлин сжала ей руку. Глянув на мертвого юношу рядом, Мия засомневалась, стоит ли пожимать ее в ответ.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем толпа достаточно успокоилась, чтобы Скаева продолжил свою речь.

– Знайте, что я не отношусь к такой ответственности легкомысленно. Отныне и до истинотьмы, когда я удостоверюсь, что наши друзья в Сенате утвердили мою новую должность… мой народ, я буду вашим щитом. Я буду вашим мечом. Я буду тем камнем, на котором мы восстановим наш мир, вернем то, что было отнято, и возродим нашу республику, чтобы она стала сильнее, величественнее и могущественней, чем когда-либо прежде!

Скаева изобразил улыбку в ответ на воодушевленную реакцию публики, хотя теперь он выглядел поникшим. Жена что-то прошептала ему на ухо, и, схватившись за окровавленное плечо, он медленно кивнул. Вперед вышел центурион люминатов и хотел было проводить их с женой, взяв под свою защиту. Но, проявив напоследок силу воли, Скаева повернулся обратно к толпе.

– Услышьте меня!

При его словах наступила тишина – глубокая и непрерывная, как сама Бездна.

– Услышьте! – повторил он. – И знайте, что это правда. Поскольку сейчас я обращаюсь к вам. К вам.

Мия с трудом сглотнула и так крепко стиснула челюсти, что те заныли.

– Где бы вы ни были, какая бы тень ни упала на ваше сердце, в какой бы тьме вы не очутились…

Мия заметила, как он сделал акцент на словах «тень» и «тьма». Пыл в голосе Скаевы. И хоть они стояли в сотне метров друг от друга, хотя их разделяли сотни тысяч людей, на секунду ей показалось, будто они единственные в этом мире.

– Я – ваш отец, – объявил Скаева. – И всегда им был.

Он протянул руку, и жители Годсгрейва подняли свои.

– И если мы вместе, нас ничто не остановит.

БЫТЬ


Блеск клинка из могильной кости.

Булькающий звук.

Алые брызги.

Очередной страж рухнул на колени, и Мия

        шагнула


    через


коридор



ко второму мужчине, чьи глаза округлились при виде павшего соратника. Ее меч рассекал мышцы и кость, словно те были из тумана. Тело стража обмякло, мочевой пузырь ослаб, на полированном каменном полу стекалась лужа мочи и крови, и он упал на колени навстречу своему верному концу.

Мия оттащила тела в переднюю и уселась в тенях, занавесив лицо длинными темными локонами. Прислушиваясь к шагам. Форум снаружи по-прежнему утопал в звуках, люди не знали, праздновать им речь Скаевы или оплакивать убитого кардинала. Годсгрейв был охвачен виноватой эйфорией, теперь, когда неминуемую катастрофу предотвратило чудесное спасение, людям стало легче дышать. Их отец одолел саму смерть. Избежал клинка убийцы.

Кто теперь посмеет оспорить, что он избранник Аа? Кто лучше подойдет на роль императора и убережет республику от опасности, с которой ей пришлось столкнуться?

Мия быстро и бесшумно кралась по коридорам из могильной кости. Шагала между тенями с той легкостью, с какой другая девушка прыгала бы по лужам во время дождя. Этот дар она тренировала годами, но после гибели Фуриана он давался ей легче. Вспомнив, как брат ослепил ее тенями в некрополе, она на миг задумалась, удастся ли и ей научиться этому трюку. Гадала, сколько правды в истории Трика об осколках разбитого бога внутри нее. Какие еще дары она может обнаружить, если примет их и свою истинную природу?

Стены вокруг были увешаны прекрасными гобеленами, вдоль них выстроились статуи из чистого мрамора, освещенные люстрами из звонкого двеймерского хрусталя. Где-то вдалеке играла музыка – струны и клавесин, оттенок грусти в честь смерти кардинала. Меч из могильной кости приятно оттягивал руку, ноздри трепетали от вони крови, словно от сладкого парфюма, в ушах звучал рык волчицы из теней.

– …Впереди еще двое

Они погибли так же, как предыдущие. Тени покрылись рябью, из пустоты, прямо на их изумленных глазах, вышла девушка. Мужчины были люминатами в броне из могильной кости, в кроваво-алых плащах и с плюмажами на головах. Шлемы чудесным образом заглушали тот писк, который они издавали в момент смерти, а плащи прекрасно заменили тряпки, чтобы прикрыть образовавшийся беспорядок.

Несмотря на демонов из теней, ее сердце бешено стучало в груди. Мысли возвращались к Эшлин, Трику и Йоннену. Мия попросила Эшлин охранять брата, стеречь его так, будто от этого зависела ее жизнь.

– Я не гребаная нянька, – услышала девушка в ответ, за которым последовало еще больше возражений. Но она быстро пресекла их поцелуем.

– Пожалуйста, – попросила Мия. – Ради меня.

И пока этого было достаточно.

Но вряд ли так долго продлится.

– ОТ МЕНЯ БУДЕТ МАЛО ПРОКУ, – предупредил Трик. – СВЕТ СЛИШКОМ СИЛЬНЫЙ.

– Ты неплохо справился с теми солдатами в некрополе, – заметила Мия. – Несмотря на истиносвет.

– БАРЬЕР МЕЖДУ ЭТИМ МИРОМ И ЦАРСТВОМ МАТЕРИ ТОНЬШЕ В ДОМАХ МЕРТВЫХ. И ЛИШЬ ПО ЕЕ ВОЛЕ Я ХОЖУ ПО ЭТОЙ ЗЕМЛЕ. С ПРИБЛИЖЕНИЕМ ИСТИНОТЬМЫ Я СТАНУ СИЛЬНЕЕ, НО ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС…

Трик осмотрелся и покачал головой.

– КРОМЕ ТОГО, ЭТО ГЛУПАЯ ЗАТЕЯ, БЛЕДНАЯ ДОЧЬ.

Мия хотела отшутиться в ответ, но от этого прозвища у нее заныло в груди. Она взглянула на Трика – черные руки спрятаны в рукавах, черные глаза спрятаны под капюшоном. Его прекрасное алебастровое лицо окутывала тьма. И на секунду задумалась о том, что могло бы быть. А затем быстро задушила эти раздумья.

– Пожалуйста, не делай этого, – взмолилась Эш.

– Я обязана. Он почти никогда не появляется на публике. Поэтому мы и ударили по нему во время «Магни», помнишь? Мне нужно пробраться к нему сейчас, пока он вновь не залег на дно.

– Если это вообще был он, – возразила Эшлин. – С тем же успехом Скаева мог наделать себе дюжину двойников! Он годами сотрудничал с Красной Церковью. Кто сказал, что он еще в городе? А даже если так, кто сказал, что это не ловушка?

– Я почти уверена, что это он и есть.

– Тогда что ему мешает убить тебя?

– Солис и Тишь отравили свои клинки «перекосом». Я нужна им живой. – Мия посмотрела на своего брата. – И потом у меня есть то, что он хочет.

– Мия, пожалуйста…

– Мистер Добряк, оставайся с Йонненом. Успокой его.

– …О, безудержное веселье

– Эклипс, за мной.

– …Как угодно

– ТЫ ДОЛЖНА ПОЗВОЛИТЬ ПРОШЛОМУ УМЕРЕТЬ, МИЯ, – предостерег Трик.

Тогда она посмотрела ему в глаза. И ответила твердым и холодным голосом:

– Порой прошлое не может умереть само. Порой его нужно убить.

И с этими словами исчезла из виду.

Мия кралась по Форуму, спеша, пока там не стало слишком людно: повсюду сновали солдаты. Под плащом из теней мир превращался в размытые очертания, сверху слепили солнца, рык Эклипс указывал ей путь. Мия медленно двигалась к длинной тени первого Ребра. Через кованый забор, мимо дюжины люминатов, дежуривших у тяжелых полированных дверей из могильной кости, ведущих в консульские личные апартаменты. Она смутно помнила планировку палаццо с того бала, на котором побывала в детстве, когда кружила по мерцающему залу на отцовских…

… нет, не на отцовских.

«О, мама, как же ты могла?»

Мия кралась по теням, словно волк, учуявший свежую кровь, Эклипс бежала впереди – просто черный силуэт на стенах. Она быстро обходила рабов, прислугу и солдат, которые чувствовали лишь легкое дуновение у шеи и дрожь по спине. В голове звучали все уроки Меркурио и Маузера. Мышцы напряжены, меч наготове, ни одного лишнего движения, все шаги – беззвучные. Ее бывший учитель лопнул бы от гордости, если бы видел ее. Все это – лекции, тренировки, боль – сконцентрировалось в ее жилах. Каждый выбор, который она делала, приближал ее к этому моменту. Каждая дорога неуклонно вела сюда. К месту, где все закончится.

Наконец шепот Эклипс привел ее к главному кабинету. В дальнем конце комнаты стоял большой дубовый стол, вдоль стен выстроились полки с книгами и свитками. Резной орнамент на полу был забрызган какой-то аркимией, – как поговаривали, Скаева очень ею увлекался и, судя по всему, успешно. Это оказалась карта всей республики, от Моря Безмолвия до Моря Звезд.

С бешено колотившимся в груди сердцем, Мия откинула плащ из теней. Ее волосы слиплись от пота и запекшейся на коже крови. Мышцы горели, раны пощипывало, адреналин и гнев боролись с усталостью и печалью.

И там, на балконе, стоял он.

Глядя на ослепительные солнца, словно ничего плохого и не случилось. Он выглядел просто темным силуэтом на фоне солнечных лучей, пока она кралась по комнате, – во рту сухо, как в пустыне, меч зажат в потных ладонях. Несмотря на спутника в своей тени, Мия боялась, что Скаева уже ушел, что Эшлин окажется права, что мужчина, который общался со своей обожающей его публикой, был очередным актером в обличье консула.

Но как только она приблизилась, ей открылась правда.

Холодное, тошнотворное чувство в низу живота. Медленно охватывающий ужас, сменяющийся ощущением неизбежности. Последний кусочек головоломки всей ее жизни – кто она, что она, почему она – наконец встал на место.

Это чувство…

О, это хорошо знакомое чувство.

На полу рядом с ней возник Мистер Добряк, его шепот рассек мрак. Донна Корвере взглянула на кота из теней и зашипела, словно ошпаренная. Отпрянула от прутьев и съежилась в дальнем углу, оскалив зубы.

– Он в тебе, – прошептала донна. – О Дочери, он в тебе!

– Здравствуй, Мия, – сказал Скаева.

Он даже не повернулся. Его взгляд по-прежнему был устремлен к солнцам. Рваная и окровавленная тога сменилась длинной и белоснежной. Тень на стене. Руки убраны за спину. Беззащитный.

Но не одинокий.

Мия увидела, как его тень пошевелилась. Забилась мелкой дрожью, когда тошнота и голод внутри нее разбухли. И из темного пятна на стене кабинета – достаточно темного для двоих – услышала слабое и смертоносное шипение.

Из-под ног императора развернулась лента тьмы. Поползла по полу и поднялась – тонкая, как бумага, – облизывая воздух своим не-языком.

Змей из теней.

– …У нее твои глаза, Юлий

И тогда вспыхнула ярость – яркая, как те три солнца в проклятом небе. Кровь в ее жилах – кровь его крови – начала закипать. Сейчас ей на все было плевать. На Меркурио и Йоннена. На Эшлин и Трика. На Красную Церковь, Черную Мать и бедного, разбитого Луну. Мия была готова вскрыть себе вены, чтобы утопить его в этой крови. Разбить себя на кусочки, лишь бы перерезать ему глотку осколками.

Она даже не осознавала, что бежит, пока почти не добралась до него – меч поднят, зубы оскалены, глаза прищурены.

Змей зашипел в знак предупреждения.

В ушах забил пульс.

И, повернувшись к ней, Юлий Скаева поднял руку.

Вспышка света. Укол боли. Ослепительное сияние, подобное удару в лицо, от которого она упала на спину и взвыла, как ошпаренная кошка. В его пальцах была зажата золотая цепочка, на которой висели три блистательных солнца – платиновое, розовое и золотое. Троица Аа, украшавшая шпиль каждой часовни и окна каждой церкви от Годсгрейва до Ашкаха. Но эта Троица была благословлена слугой истинной веры.

Эклипс заскулила, змей у ног Скаевы извивался и корчился от боли. Мия лежала на спине, царапая ногтями резной пол. Скаева поднял символ на пару сантиметров, тем самым будто увеличивая расстояние между ними на тысячу миль. Свет ранил, как белый огонь и ржавые ножи, пронзая прохладную черноту за ее веками. Желудок Мии скрутило, глаза горели, рот наполнился желчью. Этот ослепительный, обжигающий свет превращал ее в бессильный агонизирующий клубок.

– Р-рад видеть тебя, дочь, – сказал Скаева.

«Как?»

Невзирая на боль, Мия все еще чувствовала ее – ту же тоску, что охватывала девушку в присутствии других ей подобных. Скаева, несомненно, был даркином. Но эта Троица, Черная Мать, эти три сферы раскаленного пламени…

– К-как? – выдавила она.

– Как я… т-терплю это?

Голос Скаевы дрожал, и сквозь слезы Мия увидела, что его глаза тоже слезятся. Тем не менее император Итрейской республики продолжал держать эти ужасные солнца. Его рука тряслась. Его спутник скручивался узлами от мук. От пальцев мужчины поднимались слабые струйки дыма.

Однако он все равно держал медальон.

– Точно так же, как я п-получил трон. – Скаева покрутил Троицу так и этак и зашипел сквозь стиснутые зубы, вены на его шее взбухли. – Это вопрос силы воли, дочь м-моя. Дабы заполучить истинное могущество, тебе не нужны солдаты… ни сенаторы, ни святые служители. Все, что требуется, это воля пойти на то, на что другие не осмелятся.

По ее горлу поднималась тошнота, боль от огня Всевидящего почти лишала зрения. Но все же Мие удалось ответить, и ее голос сочился ненавистью:

– Я н-не… твоя г-гребаная дочь.

Скаева наклонил голову и посмотрел на нее с выражением, похожим на жалость.

– О, Мия…

Он присел перед ней, поднося Троицу еще ближе. Мия отползла назал на заднице и локтях, словно покалеченный краб. Вжавшись спиной в стену, с отчаянием втянула воздух. Слезы неконтролируемо лились по исцарапанным щекам, рука невольно взметнулась в воздух, чтобы закрыться от пожара этих трех благословленных сфер. Сухожилия Скаевы напряглись, на дрожащем кулаке блестели бусинки пота, капая на полированный пол из могильной кости.

Но он все равно держал медальон.

– Я м-могу это убрать? – спросил император. – Думаешь… мы сможем поговорить как цивилизованные люди? Хотя бы… п-пару минут?

Пламя в ее черепе. Ненависть, подобная кислоте, в ее венах. Но медленно, изнывая от тошноты и боли, Мия кивнула.

Скаева тут же встал и спрятал Троицу под тогу. От облегчения, пришедшего в то же мгновение, у нее закружилась голова. С губ сорвался тихий всхлип. Пока Мия переводила дыхание, Скаева направился в другую часть комнаты, шаркая кожаными сандалиями по огромной карте на полу. Затем дрожащими руками налил себе стаканчик воды из хрустального графина.

– Могу я предложить тебе выпить? – спросил он голосом мягким и сладким, как карамель. – Золотое вино – твой любимый вид отравы, если не ошибаюсь?

Мия ничего не ответила, просто испепеляла Скаеву взглядом, пока ее пульс замедлялся до галопа. Наблюдая за ним, как хищный ястреб. Меркурио всегда учил ее изучать свою дичь. Хоть последние восемь лет Юлий Скаева снился ей почти каждую неночь, Мия впервые видела его вблизи с тех пор, как ей было десять.

С неохотой она должна была признать, что император хорош собой. Черные кудри у висков припорошил легкий намек на седину. У него были широкие плечи, бронзовая кожа резко контрастировала с белоснежной тогой. В темных глазах блестела мудрость, приобретенная за десятилетия в залах власти.

Меркурио учил ее оценивать людей в мгновение ока, а Мия всегда была способной ученицей. Но, рассматривая Скаеву, – этого мужчину, который подчинил итрейский Сенат своей воле, который устроил себе королевство в республике, свергнувшей своих королей столетия тому назад, – она ничего не увидела. Почти все в нем, помимо очевидного, было сокрыто. Он убийца. Хладнокровный ублюдок. Но в остальном… он загадка.

Когда Троица исчезла из виду, Эклипс вышла из тени Мии, покрытая рябью от негодования. Спутник Скаевы тоже заскользил по полу, голодным взглядом наблюдая за не-волчицей. Мия видела, что тень императора движется по стене, его тога ходила волнами, руки в ласковом жесте тянулись к ней.

– Что ж, – Скаева повернулся к ней лицом и отпил из хрустального стакана. – Наконец-то мы снова вместе. Все это довольно волнующе, правда?

– То ли еще б-будет, – процедила Мия, ее грудь по-прежнему быстро вздымалась и опускалась.

– Я действительно рад тебя видеть, Мия. Ты в удивительную юную леди.

– Пошел на хуй, манда ты тупая!

Скаева сдержанно улыбнулся.

– Значит, в удивительную юную женщину.

Он налил дорогого золотого вина в хрустальный бокал. Осторожно подойдя к Мие, поставил его на пол на безопасном расстоянии и вернулся в свою часть кабинета. Там она увидела низкую тумбочку, по бокам которой стояли два дивана. На ее поверхности была вытеснена шахматная доска, на которой разворачивалась давно начатая партия. Хватило одного взгляда, чтобы понять, что белые выигрывали.

– Ты играешь? – спросил Скаева, подняв бровь. – Моим оппонентом был наш старый добрый друг кардинал Дуомо. Мы отправляли посыльных, и те делали ходы за нас – он недостаточно мне доверял, чтобы встретиться лицом к лицу. – Император показал на доску, золотые кольца на его пальцах засверкали. – Он был близок к победе. Бедняга Франческо всегда лучше играл в шахматы, чем в жизнь.

Скаева тихо посмеялся себе под нос, что лишь распалило ярость в груди Мии. У нее не было кинжалов, метать нечего, но в ее руке все так же покоился меч из могильной кости. В голове проносились все способы, какими она могла бы вонзить его в грудь Скаевы. Совершенно спокойный, тот сел у шахматной доски, поставив стакан на потертый бархатный подлокотник дивана. Потянувшись рукой в складки тоги, достал знакомый клинок из могильной кости с вороной на рукояти, которым Мия убила его двойника всего несколько часов назад. Тот все еще был испачкан в крови, янтарные глаза блеснули в свете солнц, когда Скаева положил его на тумбу.

– Чем я могу помочь тебе, Мия?

– Можешь сдохнуть, – огрызнулась она.

– Ты по-прежнему желаешь мне смерти? – император вскинул темную бровь. – Ради Всевидящего, за что?

– Это что, шутка? – фыркнула она. – Ты убил моего отца!

Взгляд Скаевы наполнился жалостью.

– Дорогая, Дарий Корвере был…

– Он меня вырастил! – рявкнула Мия. – Может, я ему и не родная дочь, но он все равно любил меня! А ты его убил!

– Разумеется, – император нахмурился. – Он пытался уничтожить республику.

– Ах ты лицемерный кусок дерьма! А что, ради бездны, ты только что сделал на Форуме?!

– Я преуспел в уничтожении республики.

Скаева посмотрел ей в глаза с искренним весельем.

– Мия, если бы восстание Дария Корвере обернулось успехом, его любимый генерал Антоний сейчас был бы королем Итреи. Сенатский Дом превратился бы в развалины, конституция – в пепел. Я не виню его за попытку. Дарий сделал все, на что был способен. Разница между нами лишь в том, что его способностей было недостаточно, дабы победить в этой игре.

Мия рывком поднялась на ноги, ее ногти впились в ладони. Тень девушки на стене разбухла и начала извиваться, протягивая руки, заканчивающиеся когтями, к тени Скаевы.

– Это не игра, ублюдок.

– Ну конечно же, она самая, – Скаева вновь нахмурился и посмотрел на шахматную доску. – Правила просты: выиграй корону или потеряешь голову. Дарий прекрасно понимал цену провала, но все равно решился на партию. Так что, пожалуйста, прежде чем снова начнешь рассказывать, как он «любил тебя», вспомни, что он был готов рискнуть твоей жизнью ради трона для своего возлюбленного.

– Он был хорошим человеком и делал то, что считал правильным.

– Как и я. Как и большинство людей, учитывая все обстоятельства. Но если Дарий намеревался захватить трон для Антония с помощью армии, то я взял его простыми словами… – он слегка пожал плечами. – …Ну, и, пожалуй, парой-тройкой убийств. Но ты же не можешь всерьез считать меня тираном, а Дария Корвере – образцовым мужчиной, когда он был готов убить тысячи, а я убил всего нескольких. Я слишком хорошо воспитал тебя для этого.

У Мии перехватило дыхание, грудь задрожала.

– Ты никогда меня не воспитывал! Ты приказал утопить меня в гребаном канале!

– И посмотри, кем ты стала. – Скаева произнес эти слова на выдохе, словно заклинание, и взглянул на нее с восхищением. – Когда мы виделись в прошлый раз, ты была костеродной соплячкой. У тебя были слуги, красивые платья, и все, что ты хотела, тут же преподносилось тебе на серебряном блюдечке. Ты задумывалась хоть на мгновение, какой была бы твоя жизнь без меня?

Скаева поднял черного короля, пронес его над доской и сбил белого.

– Только подумай, Мия. Представим, что Антоний получил свой трон. Дарий – его правая рука. Политые кровью тысяч невинных людей все их мечты претворились в жизнь, вместо того чтобы развеяться пеплом на ветру.

Скаева поднял черную пешку и поставил себе на ладонь.

– Кем бы стала тогда ты?

Император выдержал паузу, позволив вопросу остаться без ответа. Маэстро перед крещендо.

– Тебя бы выдали замуж за какого-нибудь костеродного идиота ради политического альянса, – наконец сказал он. – Ты бы плодила детишек, следила за домашним очагом и чувствовала, как пламя в твоей груди медленно угасает. Была бы просто коровой в шелковом платье. – Скаева зажал пешку между пальцами и покрутил в разные стороны. – А благодаря мне ты – твердая сталь. Клинок, достаточно острый, чтобы рассечь солнечный свет на шесть частей. Однако ты все равно цепляешься за повод меня ненавидеть.

Мужчина горько рассмеялся и посмотрел ей в глаза.

– Всё, кто ты есть? Всё, кем ты стала? Я дал тебе. Мое семя тебя породило. Мои руки тебя выковали. Моя кровь – холодная, как лед, и кромешно-черная – течет в твоих жилах.

Он откинулся на спинку дивана, черные глаза буравили ее взглядом.

– Ты – моя дочь, во всех смыслах этого слова.

Юлий Скаева протянул руку, и на его пальцах замерцало золото. Тень Скаевы на стене поступила так же.

– Присоединяйся ко мне.

В горле Мии застрял хохот, грозя душить ее.

– Ты совсем свихнулся?

– Кто-то может сказать и так. Но какие у тебя остались причины хотеть моей смерти? Я убил мужчину, который назывался твоим отцом. Но он был лжецом, Мия. Потенциальным узурпатором. Человеком, который был абсолютно готов рискнуть семьей ради собственных неудовлетворенных амбиций. Я убил твою мать, да. Еще одна обманщица. Готовая делить со мной постель и перерезать мне глотку еще до того, как успеет высохнуть пот. Алинне Корвере знала, что ставила на кон, поддерживая… нет, поощряя Дария, одобряя его гамбит. Она ставила на кон свою жизнь. Жизнь сына. И твою, ко всему прочему. Все это значило для нее меньше, чем трон.

Теневой змей пополз по полу к Мие, облизывая воздух. Скаева покрутил стилет из могильной кости на тумбе, не отрывая от нее взгляда.

– Я никогда не врал тебе, дочка. Ни разу за все это время. Когда я приказал тебя утопить, ты была не нужна мне. Йоннен был достаточно маленьким для того, чтобы я мог забрать его к себе. Ты же была слишком взрослой. Но теперь ты доказала, что ты действительно моя дочь. Обладающая моей волей: не только для того, чтобы выжить, но и чтобы процветать. Чтобы выцарапать свое имя окровавленными ногтями на этой земле. Дарий хотел стать царетворцем? Ты же можешь им быть. Клинком в моей правой руке. Все, чего ты пожелаешь, будет твоим. Богатство. Власть. Наслаждения. Я смогу распрощаться с этими жадными до золота шлюхами из Красной Церкви, если ты будешь рядом со мной. Моя дочь. Моя кровь. Такая же темная, прекрасная и смертоносная, как ночь. Вместе мы создадим династию, которая проживет тысячу лет.

Его тень на стене тянулась все ближе к Мие.

– Ты и твой брат – мое наследие в этом мире. Когда меня не станет, все это перейдет тебе. Наше имя будет вечным. Бессмертным. Так что да. Я прошу тебя присоединиться ко мне.

Слова Скаевы звенели в уголках ее разума, отяжеленные правдой. Ее тень повисла, словно перекошенный портрет, на стене. И хоть Мия оставалась неподвижной, медленно,

очень медленно,

она подняла руку в сторону тени Скаевы.

Всю свою жизнь Мия считала своих родителей безупречными. Богоподобными. Ее мать – проницательная, мудрая и прекрасная, как лучшая рапира из лиизианской стали. Ее отец – храбрый, благородный и яркий, как солнца. Даже когда в клетке под Вороньим Гнездом она узнала о них кое-что еще от Сидония, их свет все равно не поблек в ее сознании. Слишком больно было признавать, что они могли быть неидеальными. Эгоистичными. Ведомыми алчностью, похотью или гордостью, готовыми рискнуть всем ради достижения своих целей. Поэтому для нее они оставались незапятнанными. Запертыми навеки в коробке ее памяти.

В глазах ребенка отец – все равно что бог.

А мать – сама земля под его ногами.

Но сейчас Мия вспомнила ту перемену на Форуме – перемену, когда Дария Корвере повесили. Десятилетняя девочка стояла с матерью в толпе и смотрела на тот жуткий эшафот, на ряд петель, раскачивавшихся на глубоко зимнем ветру. Она чувствовала капли дождя на своем лице, руки матери на своей груди и шее, не позволявшие ей отвернуться, заставлявшие смотреть, как надевают петлю на шею Царетворца. И слова, которые прошептала Алинне Корвере, звенели в ее ушах так же четко, как в ту перемену, когда она впервые услышала их.

Никогда не отводи взгляд. Никогда не бойся. И никогда, никогда не забывай.

Алинне наверняка знала, что делала. Знала, что сеяла в душе дочери семена ненависти. Знала, что из них вырастет возмездие. Знала, что прольется кровь. Все из-за смерти мужчины, который – хоть, возможно, он действительно любил ее – вовсе не был отцом Мии. И если уж она злится – о, Богиня, как же она злилась – из-за слов Скаевы, что это он ее выковал, как она могла не злиться на женщину, которая стояла позади нее на том парапете? Заставляла смотреть? Говорила слова, которые сформировали ее, управляли ею, уничтожили ее?

Могла ли она по-прежнему любить эту женщину?

И если нет, могла ли она ненавидеть мужчину, убившего ее?

Почему она ненавидела Юлия Скаеву? Если вся ее жизнь основывалась на лжи? Так ли он отличался от Алинне и Дария Корвере, если не считать того, что он вышел победителем? Скаева – убийца, хладнокровный и беспощадный, это неоспоримо. Мужчина, который омылся кровью десятков, возможно, сотен людей, чтобы добиться своего.

Но так ли сильно он отличался от других, тех, кто тоже играл в эту игру?

«Даже от меня?»

Эклипс вздыбила загривок, когда змей Скаевы подполз ближе. Рык теневой волчицы вернул Мию из внутренней тьмы обратно в ослепительный свет кабинета, отражающийся от черной пешки на ладони Скаевы.

– …Не приближайся… – предупредила Эклипс.

– …Тебе нечего бояться, щенок… – прошипел змей.

– …НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ!..

Эклипс замахнулась лапой на теневого змея, и Мия с округлившимися глазами наблюдала, как на пол брызнул черный туман, быстро испаряясь. Змей отпрянул и зашипел от ярости.

– …Ты пожалеешь об этом, собачка

– …Я тебя не боюсь, червяк

Змей распахнул черную пасть, не прекращая шипеть.

– Уиспер[8], – окликнул Скаева. – Хватит.

Змей вновь зашипел, но послушался.

– Мия не желает нам зла, – сказал император, глядя на дочь. – Она достаточно умна, чтобы знать свое место. И достаточно практична, чтобы понимать: если с нами что-нибудь случится, ее дорогой старик Меркурио будет подвергнут самым жестоким пыткам, прежде чем его отправят на встречу с любимой темной Богиней.

Услышав угрозу в адрес Меркурио, Мия почувствовала, как похолодело в животе, но она попыталась сохранить каменное выражение лица. Змей повернулся к ее спутнику, раскачиваясь под музыку, которую слышал только он.

– …Ей страшно, Юлий

Скаева одарил Мию улыбкой, но глаза его не улыбались.

– Значит, самый знаменитый убийца в Итрее все же способен на любовь. Как трогательно.

Мия ощетинилась. Почувствовала легкую дрожь в воздухе и посмотрела на тени на стене. Если раньше тень Скаевы тянулась к ней для объятий, то сейчас она готовилась нанести удар, выгнув спину и обратив пальцы в когти. Протягивая их к шее ее тени.

– Где твой брат, Мия?

– В безопасном месте.

Скаева медленно встал и потянулся к Троице, спрятанной у горла.

– Ты приведешь его ко мне.

– Я не подчиняюсь твоим приказам.

– Ты приведешь его ко мне, или твой наставник умрет.

Голос Мии смягчился от осознания опасности.

– Если тронешь Меркурио, клянусь Матерью, ты больше никогда не увидишь сына.

И тогда в его глазах вскипел гнев. Гнев, порожденный страхом. Несмотря на самоконтроль, на пресловутую силу воли, Скаева не смог этого скрыть. Мия чувствовала его так же ясно, как солнца в небе.

Шестеренки в ее голове закрутились. Простукивали трещины в его фасаде, оценивали мимолетные взгляды, которые он бросал на нее из-под маски хладнокровия. Он говорил о том, чтобы построить династию, которая продержится тысячу лет. Увы, это сложно сделать без единственного сына. И все же – теперь Скаева император. Он мог бы избавиться от своей бесплодной жены и заполучить любую женщину, какую захочет. Черная Мать, да он мог бы взять себе дюжину жен. Наплодить сотню сыновей.

«Так почему он боится?»

Мия откинула волосы на плечи и вновь покосилась на силуэты на стене. Тень Скаевы пришла в движение – внезапное и неистовое. Ее тень отвечала тем же, удлиняясь и искажаясь, за ее спиной вырастали темные очертания.

– Как-то ты чересчур волнуешься о Йоннене, отец, – сказала Мия. – И, прости, но я не верю, что дело в сентиментальности. Вероятно, это не твоя дражайшая жена Ливиана не может иметь детей?

Мрачный взгляд девушки опустился чуть ниже его пояса.

– Что, возраст уже не тот?

Скаева шагнул к ней, его рука скользнула под складки тоги. Через секунду их тени ударили друг по другу, сплелись, извиваясь и закручиваясь, как завитки дыма. Вдвое темнее, чем должны быть. Змея Скаевы отпрянула, готовясь к удару, Эклипс обнажила черные клыки и зарычала. Мия почувствовала, что ее одежда и волосы двигаются, будто сзади поддувает ветер. Будто весь мир двигается под ее ногами.

– Ты даже не представляешь, какую игру ты затеяла, – сказал Скаева. – Не становись моим врагом, Мия. Особенно когда я предлагаю мир. Все, кто был против меня, ныне гниют в земле. Все. Приведи брата и займи свое место рядом со мной.

– Ты и вправду боишься, – поняла она.

– У страха есть свои преимущества. Именно страх не дает тьме поглотить тебя. Именно страх не дает тебе ввязаться в игру, в которой нет даже надежды на победу.

Он подкинул ей пешку, и Мия поймала ее на лету.

– Если пойдешь этой дорогой, дочь моя, ты умрешь.

Мия знала, что не может ему сейчас навредить. Не может даже близко подобраться. Не когда эта проклятая Троице у него на шее. Не когда жизнь Меркурио на кону. Вдалеке слышался топот ног и приглушенные крики – похоже, кто-то обнаружил тела, оставленные ею.

«Время на болтовню вышло».

И посему она начала отступать.

Один шаг. Второй. Дальше и дальше от шеи, которую она мечтала перерезать почти восемь лет. Их тени по-прежнему переплетались на стене, удушая друг друга и шипя, превращаясь в клубок черной ярости. Мия с усилием оттащила свою тень назад, но тень Скаевы продолжала цепляться за нее.

– Приведи моего сына, Мия, – сказал он голосом ласковым и смертельным.

Мия выпустила свою тень, и тьма над ней задрожала.

– Я подумаю об этом. Отец.

Рябь во мраке.

Тихая песнь бегущих ног.

И она исчезла.


Он еще долго там стоял – неподвижный, как статуя, и такой же молчаливый. Теневой змей прополз через огромную карту республики, которой теперь правил Скаева, и свернулся черной лентой вокруг его щиколоток.

– …Думаешь, она послушается?.. – спросил Уиспер.

Император взглянул на жаркие солнца снаружи.

– Думаю, в ней столько же от матери, сколько от меня.

Змей вздохнул.

– …Жаль

Скаева подошел к шахматной доске. Встал над полем битвы, над разбитыми рядами фигурок, глядя на них холодными черными глазами. Затем сел и одним резким движением смел все фигурки на пол. Потянувшись к горлу, нащупал кожаную веревку и порвал ее. На ней висел серебряный пузырек, закупоренный темным воском с выгравированными древнеашкахскими рунами.

Скаева сломал печать и вылил содержимое пузырька на доску – густое и рубиново-красное.

И пальцем, словно кистью, начал писать на крови.

Глава 8. Мерзавец


Если бы в «Итрейском толковом словаре», бестселлере дона Фиорлини, слово «мерзавец» сопровождалось бы иллюстрацией, это, вероятно, был бы портрет Клауда Корлеоне.[9] Но сам он предпочитал термин «предприниматель».

Лиизианец был одет в черное с головы до пят: на нем были кожаный жилет поверх рубашки хорошего кроя (пожалуй, чересчур открытой) и, как кто-нибудь мог бы заметить, слишком тесные штаны. Под треуголкой с пером блестели изумрудно-зеленые глаза, челюсть, о которую можно было бы сломать лопату, была припорошена неизменной трехпеременной щетиной. Он стоял в кабинете начальника порта на доках в Низах и торговался с монашкой.

По правде говоря, странная выдалась перемена. Все началось восемь часов назад, когда Клауд сделал внушительную и очень пьяную ставку на финал игр «Венатус Магни». Оглядываясь в прошлое, Клауд понимал, что ставка была не самым разумным вложением его скудных средств.

О, он-то не прогадал с победителем. Даже букмекер, принимавший ставку, сказал, что Клауд думает членом. Но наблюдая, как гладиат по кличке Ворона режет своих бывших коллег на кровавые кусочки, Клауд невольно восхитился не только ее ногами, но и мастерством. Он был настолько уверен в способностях девицы, что поставил на нее каждую монету, выигранную за пять предыдущих перемен кровавых игр, вместе с кучей других монет, которые, говоря откровенно, не должен был тратить.

Пока Ворона расчищала себе путь к триумфу в финальном поединке, Клауд, стоя на ногах, орал вместо со всей толпой. Когда она нанесла смертельный удар по Непобедимому, Клауд станцевал джигу, схватил ближайшую миловидную барышню и поцеловал прямо в губы (та отреагировала с энтузиазмом), что привело к массовой драке с участием возлюбленного барышни, дюжины его друзей, половины экипажа Клауда и десятков других азартных игроков, которые просто хотели помахать кулаками после тяжелой перемены, полной резни. Честно говоря, это было просто великолепно.

Но затем случилась первая неожиданность.

Клауд наблюдал за происходящим как в замедленной сьемке. Ворона достала спрятанный клинок на постаменте победителя. Перерезала глотку кардиналу. Заколола консула, ударив его в грудь (ну, по крайней мере, так привиделось ему и половине экипажа). Крови натекло, как дешевого портвейна на лиизианской свадьбе. И пока все зрители вопили, плакали, ужасались, глядя, как этот мерзкий уебок Дуомо падает в лужу собственного дерьма и крови, Клауд Корлеоне ликовал во всю глотку.

Следующая неожиданность тоже не заставила себя долго ждать.

У Клауда ушел почти час, чтобы протолкнуться к букмекеру за своим выигрышем. Он с наслаждением прокручивал в голове воспоминание о грязной кончине кардинала. Именно у входа в контору букмекера группа хмурых итрейских легионеров проинформировала мерзавца, что, поскольку рабыня прикончила самых важных ублюдков во всей гребаной республике, все ставки аннулировали. Видите ли, негоже наживаться на гибели консула и великого кардинала от рук человеческого имущества.

Клауда так и подмывало рассказать солдатам, каким редкостным ублюдком был при жизни их славный кардинал, но, взглянув им в глаза и услышав звуки нарастающей паники в городе, решил, что его скандальные высказывания приведут только к еще большим беспорядкам. Посему, показав костяшки букмекеру, расплывшемуся в чертовой улыбке, капитан и его экипаж отправились обратно в гавань с трагически пустыми карманами.

Из-за драк и прочей хренотени, разразившейся на Форуме после объявления Скаевы о своем чудесном спасении от клинка ассасина (Клауд мог поклясться, что она пронзила его насквозь), им понадобилось еще три часа, чтобы добраться до порта, где была пришвартована «Кровавая Дева». И там, в кабинете Атилия Персия, начальника порта Годсгрейва[10], его ждала последняя неожиданность этой занимательной перемены в лице вышеупомянутой Сестры Цаны.

Клауд как раз вносил последние поправки в документы «Кровавой Девы» и по-дружески поливал Атилия дерьмом (недавно жена родила этому несчастному мудню шестую дочь), когда в кабинет вошла монашка, оттолкнула Клауда в сторону и шмякнула на столешницу тугой мешочек с монетами.

– Мне нужно в Ашках. И побыстрее, будьте любезны.

Ей было не больше восемнадцати, но выглядела она на пару лет старше, одетая во все белоснежное. На ней были накрахмаленный чепец и пышная мантия, волочившаяся по полу. Холодные голубые глаза монашки смотрели на начальника; губы ее сжались в тонкую линию. Ваанианка, судя по виду, высокая и стройная. Из-под чепца выбивались светлые пряди, явно выкрашенные хной. Клауд на мгновение задумался, такая ли она снизу, как сверху.

В дверях позади нее стоял громила в темном одеянии. На его шее висела Троица Аа (довольно среднего качества, как заметил Клауд), а под мантией громилы что-то выпирало, очертаниями подозрительно напоминая мечи.

Клауд слегка вздрогнул. В кабинете ни с того ни с сего вдруг похолодало. Монахиня выжидательно вскинула бровь, глядя на начальника.

– Ми дон?

Атилий глупо пялился, его щетинистые подбородки пошли ходуном.

– Прошу прощения, сестра. Просто… Не часто можно увидеть монахиню из Сестринства Огня, тем более в таком сомнительном районе, как Низы.[11]

– Ашках, – повторила она, позвякивая мешком. – Сегодня, если возможно.

– Мы плывем в этом направлении, – подал голос Клауд, облокачиваясь на столешницу. – Сперва Стормвотч, затем Уайткип. Но потом – через Море Мечей прямиком в Ашках.

Монашка повернулась и настороженно на него посмотрела.

– У вас быстрый корабль?

– Быстрее, чем биение моего сердца, когда я смотрю в ваши прекрасные глаза, сестра.

Монашка закатила вышеупомянутые глаза и забарабанила пальцами по столешнице.

– Полагаю, вы пытаетесь продемонстрировать свое обаяние.

– Безуспешно, судя по всему.

– Сколько будет стоить наш проезд?

– Наш? – Клауд покосился на ее здоровенного спутника. – Не знал, что у сестер Девственного Огня заведено путешествовать в компании мужчин.

– Вас это не касается, – холодно отчеканила она, – однако брат Трик позаботится о том, чтобы во время путешествия со мной не случилось ничего плохого. Времена сейчас опасные, и убийство нашего любимого кардинала Дуомо, да благословит и сохранит его Аа, тому доказательство.

– О да, – кивнул Клауд. – Очень жаль славного Дуомо. Сердце кровью обливается. Но не бойтесь, сестра, на борту «Кровавой Девы» вы будете в безопасности.

– Я и не боюсь. – Она многозначительно посмотрела на своего вышибалу.

«Бездна и кровь, как же тут холодно…»

– Так сколько за проезд, сударь? – переспросила она.

– В Ашках? Триста священников должно хватить.

На заднем фоне начальник порта чуть не подавился своим золотым вином.

– Это, кажется… очень дорого, – заметила сестра.

– Вы, кажется… очень спешите, – ухмыльнулся Клауд.

Монахиня посмотрела на своего высокого спутника. Еще сильнее поджала губы.

– Я дам вам две сотни сразу. Еще две сотни, когда мы доплывем до Ашкаха.

С улыбкой, которая обеспечила ему рождение четверых подтвержденных бастардов и Дочери знают, скольких еще неподтвержденных в придачу, Клауд Корлеоне приподнял треуголку и протянул сестре руку.

– Договорились.

На рукопожатие ответила ладонь покрупнее. Забрызганная чем-то черным, похожим на чернила, и принадлежавшая тому громиле. Хватка была такой сильной, что Клауд услышал, как хрустнули его костяшки. А еще от него веяло холодом, как из могилы.

– ДОГОВОРИЛИСЬ, – сказал он странным и глубоким, как океан, голосом.

Капитан высвободился из его хватки и размял пальцы.

– Как мне вас звать, сестра?

– Эшлин.

– А вас, брат? – он глянул на здоровенного ублюдка. – Трик, как я понял?

Тот просто кивнул; его лицо было скрыто капюшоном.

– У вас есть багаж? Я прикажу своим ребятам отнести…

– Все необходимое при нас, капитан, благодарю, – перебила сестра.

– Что ж, – вздохнул он, подхватывая увесистый мешочек. – Тогда прошу следовать за мной.

Они вышли из кабинета Атилия и Клауд повел их по людной набережной, чувствуя колебания в воздухе. Как минимум двадцать других кораблей готовились к отплытию в синюю даль, крики экипажей эхом разносились по гавани. После объявления Скаевы в городе царила странная атмосфера – люди радовались, что новый император держит ситуацию под контролем, и горевали из-за убийства кардинала. Клауд был совсем не против убраться ненадолго отсюда.

Они прибыли к «Кровавой Деве», покачивавшейся у причала. Глубокие воды Низов приобрели грязно-бурый оттенок под тремя горящими глазами Всевидящего. Корабль был быстрой трехмачтовой караккой с дубовым килем и кедровой палубой, окрашенной снаружи в теплый красновато-коричневый цвет. Носовая фигура изображала прекрасную обнаженную женщину с длинными рыжими волосами, умело уложенными так, чтобы сохранить ее целомудрие, – или прикрыть самые интересные места, это уж как посмотреть. Отделка и паруса были кроваво-алыми, отсюда и название корабля, и хоть Клауд владел этой красоткой больше семи лет, от ее вида у него по-прежнему захватывало дух. По правде говоря, он уже потерял счет всем тем женщинам, которых познал в своей жизни. Но ни одну из них он не любил так сильно, как свою «Деву».

– Ахой, парни, – сказал он, поднявшись по трапу.

– Ты привел с собой монашку! – радостно воскликнул Большой Джон.

– Верно подмечено, – ответил Клауд своему старшему помощнику.

– Это что-то новенькое.

– Все бывает в первый раз.

Большой Джон был маленьким человеком. Все в гавани Низов это знали. Не карликом – он доходчиво объяснил это последнему глупцу, который посмел так его назвать, пробив ему череп кирпичом. И не лилипутом, вот уж нет. Он дал это понять целой таверне матросов, отрезав одному тупому ублюдку его хер. Пригвоздив мошонку мужчины ножом к барной стойке, Большой Джон уведомил всех присутствовавших, что предпочитает термин «маленький человек», и поинтересовался, есть ли у кого-нибудь возражения.

Не было. Ни тогда, ни после.

– Сестра Эшлин, – обратился Клауд. – Это мой старший помощник – Большой Джон.

– Очень приятно, – мужчина поклонился, показывая ряд серебряных зубов. – А вы оставляете костюм во время или…

– Она не ряженая проститутка, а настоящая монахиня.

– О… – Большой Джон подергал себя за воротник голубой туники. – Ясно.

– Я отведу ее в каюту. А ты пока отправь нас в путь.

– Есть, капитан! – Большой Джон развернулся на пятках и заорал голосом, который полностью восполнял его недостаток в росте. – Ладно, говноеды позорные, шевелитесь! Толивер, достань кулак из жопы и закрепи эти гребаные бочки! Каэль, оторвись от чертовой дудки Андретти и поднимайся в гнездо, пока я не заставил тебя пожалеть, что твой старик не засадил твоей матери в ухо в ту памятную неночь…

…и так далее.

– Простите, сестра, – сказал Клауд. – Он ругается как сапожник, но Большой Джон лучший помощник по эту сторону древнего Ашкаха.

– Я слыхала и похуже, капитан.

Он наклонил голову.

– Неужели?

Монахиня молча взглянула на него в ответ, а здоровенная гора мяса за ее спиной слегка выпрямилась. Так что, без дальнейших церемоний, Клауд проводил их по лестнице вниз, в недра «Девы». Пройдя по узкому коридору к каюте по левому борту, он театрально распахнул дверь и отошел в сторону.

– Боюсь, у нас только гамаки, но зато места полно. Можете отужинать со мной или наедине, как пожелаете. В моей каюте также есть ванна, если потребуется. Аркимическая плита. Горячая вода. Ваше уединение никто не нарушит, но если все же кто-то из моих соленых будет вам докучать, хоть это и маловероятно, сообщите об этом мне или Большому Джону, и мы обо всем позаботимся.

– Ваших «соленых»?

– Моей команды, – мужчина улыбнулся. – Простите, сестра, у меня лексикон моряка. Как бы там ни было, «Кровавая Дева» – мой дом, а вы – мои гости.

– Благодарю, капитан, – сказала монахиня, опускаясь в один из гамаков.

Клауд Корлеоне внимательно присмотрелся к девушке. Ее бесформенная белая мантия была достаточно широкой, чтобы под ней могла спрятаться еще одна монахиня – увы, оставляя тем самым слишком много места для фантазий. Но она была симпатичной – с веснушками на щеках и ясными глазами цвета безоблачного неба. Монахиня сняла чепец, и ее длинные, слегка завивающиеся рыжие волосы упали на плечи. Выглядела она так, будто не спала три перемены и остро нуждалась в сытном ужине, но все же барышню с такими данными не стали бы выгонять из постели за пердеж, святая она девственница или нет.

Однако что-то в ней казалось неправильным.

– Я могу вам чем-нибудь помочь, капитан? – спросила она, вскинув бровь.

Капитан почесал щетинистый подбородок.

– Еще в моей каюте есть кровать, если вам надоест гамак.

– Все еще пытаетесь сразить своим обаянием, как я вижу…

– Что ж, – он застенчиво, по-ребячески улыбнулся. – У меня слабость к женщинам в форме.

– Скорее без нее, чем в ней, могу поспорить.

Капитан ухмыльнулся.

– Мы отчалим с минуты на минуту. Сначала на север в Стормвотч, а затем быстро помчим к Уайткипу. Если повезет с ветрами, мы будем там к концу недели.

– Тогда помолимся, чтобы так и было.

– Сестра, если хотите увидеть меня на коленях – только скажите.

Здоровяк в углу зашевелился, поправив один из бугорков, подозрительно напоминавших рукояти мечей, и капитан решил, что на сегодня он узнал достаточно. Подмигнув и улыбнувшись так, что даже стены очарованно сбросили бы с себя краску, Клауд Корлеоне приподнял треуголку.

– Доброй вам неночи, сестра.

И закрыл дверь каюты.

Направившись по коридору на палубу, капитан тихо пробормотал себе под нос:

– Ага, монахиня, как бы не так.


– Ну и ну, у этого скользкого ублюдка стальные яйца, – возмущенно прошептала Эшлин.

Над дверью в каюту материализовался Мистер Добряк.

– …Любопытно, где он прячет тачку для них?..

– Я одета как монахиня, – Эшлин с негодованием окинула взглядом помещение. – Он же понимает, что я одета как ебаная монахиня?

В дальнем углу каюты появилась Мия, откинув плащ из теней. Йоннен стоял со связанными запястьями; одной рукой сестра обнимала его, другой закрывала ему рот. Когда Мия отошла, мальчишка окинул ваанианку презрительным взглядом.

– Тебе стоит вымыть свой поганый рот, профурсетка.

– Тихо, – шикнула Мия. – Или тебя снова ждет кляп.

Йоннен надулся, но замолчал, глядя в спину сестре, пока та пересекала каюту. Заперев дверь на замок, Мия повернулась к Эшлин.

– Я ему не доверяю.

Трик, стоявший в другом углу, снял капюшон. Когда он заговорил, с его губ сорвалось белое облачко пара.

– Я ТОЖЕ.

– Значит, нас таких трое, – подытожила Эшлин. – С тем же успехом он мог написать слово «пират» на заднице своих нелепых штанов. Хорошо, что вторую часть денег он получит только после прибытия в Ашках.

– Не знала, что средства, которые выделил нам Меркурио, были настолько обширными.

– Они… и не были. Но будем решать проблемы по мере их поступления. «Песнь Сирены» уже покинула порт. Этот корабль плывет в нужном направлении, и нам больше нечего предложить другим. Либо мы попытаем удачу здесь, либо придется идти по акведуку пешком и надеяться на чудо. А учитывая, что мы стащили мой наряд с монастырской бельевой веревки, вряд ли боги будут к нам благосклонны.

Мистер Добряк начал вылизывать свою полупрозрачную лапку.

– …Вся эта затея далась бы нам куда легче, если бы мы могли… о, даже не знаю, превратиться в невидимок до конца плаванья

Мия хмуро посмотрела на своего спутника.

– Сейчас истиносвет, Мистер Добряк. Я едва могу спрятать себя и Йоннена при свете этих проклятых солнц. Но спасибо, что заставил меня почувствовать себя еще дерьмовей в нашем и без того затруднительном положении.

– …Не за что, обращайся… – промурлыкал он.

Мия посмотрела на дверь, за которую вышел пират, и пробормотала:

– Наш капитан кажется смышленым малым.

– ПОЖАЛУЙ, ДАЖЕ СЛИШКОМ, – поддакнул Трик.

– Таких не бывает, как подсказывает мой опыт.

Мия со стоном опустилась в один из гамаков и скривилась. Некоторое время она задумчиво покусывала губу, тщетно борясь со смыкающимися веками.

– Но Эш права, – наконец заявила она. – Нам не из чего выбирать. Я предлагаю рискнуть и остаться на «Деве». Пока мы с Йонненом будем держаться вне поля зрения, а ты – терпеть его обольщения, пара недель, думаю, у нас есть.

– …Уверен, донна Ярнхайм возненавидит каждую минуту его внимания

Эшлин проигнорировала кота из теней и обеспокоенно взглянула на Мию. Девушка осела в гамаке, повесив голову и слегка покачиваясь в такт тихому плеску воды о корпус. Казалось, она вот-вот потеряет сознание от изнеможения. Наверху слышались крики экипажа, красочная ругань Большого Джона и песнь разворачиваемых парусов; в воздухе витал соленый запах моря.

Йоннен по-прежнему стоял в углу, в его тени лежала Эклипс.

– Ты что-нибудь с ним сделала, Царетворец? – тихо спросил он.

Мия поймала взгляд его темных глаз; в пространстве между ними повисла тень Юлия Скаевы. Прошли долгие секунды, прежде чем она ответила:

– Нет.

– Я хочу домой, – захныкал мальчик.

– А я хочу пачку сигарилл и бутылку золотого вина такого размера, чтобы утонуть в ней. – Мия вздохнула. – Мы не всегда получаем желаемое.

– Я – всегда! – насупился он.

– Уже нет, – Мия потерла глаза и подавила зевок. – Добро пожаловать в настоящий мир, братец.

Йоннен злобно уставился на нее. Эклипс поднялась из тьмы у его ног и перекочевала ксилуэту мальчика на стене, из-за чего тень стала вдвое темнее. Если бы не демон, мальчик, вероятно, уже бился бы в истерике, но учитывая все, через что ему пришлось пройти, ребенок неплохо справлялся.

Тем не менее Эшлин все равно не нравился взгляд, каким он смотрел на свою сестру.

Злобным.

Голодным.

– …Что теперь?.. – прорычала Эклипс.

– …Сыграем быструю партейку в «душек и шлюшек»? – предложил Мистер Добряк.

– …Вот тебе обязательно это делать, киса?..

– …Всегда, моя милая дворняжка

Теневая волчица посмотрела своими не-глазами на остальных в каюте.

– …И я должна поверить, что эта невоспитанная кошара с предпубертатными шутками – фрагмент разбитого божества?..

– Да заткнитесь вы! – рявкнула Эшлин.

– Ответ довольно прост, – сказала Мия, подавляя очередной зевок. – Меркурио в руках Духовенства. Пока не вернем его, мы со Скаевой в тупике. – Она пожала плечами. – Следовательно, нам нужно его вернуть.

– Мия, его держат в Тихой горе, – ласково возразила Эшлин. – В эпицентре власти Красной Церкви на этой земле. Охраняемой Клинками Матери, самим Духовенством и бездна знает, чем еще.

– Ага.

– Более того, уверена, мне не нужно напоминать, что Меркурио схватили, чтобы добраться до тебя, – продолжила ваанианка, повышая голос. – Тебе рассказали, что он у них, потому что хотят, чтобы ты пошла за ним. Чтобы сделать эту гребаную ловушку еще более очевидной, Духовенству пришлось бы нанять кучу дорогущих куртизанок, танцующих в лиизианском нижнем белье и задорно поющих хором: «Это очевидная гребаная ловушка».

Мия слабо улыбнулась.

– Люблю эту песню.

– Ми-и-ия… – раздраженно простонала Эш.

– Он приютил меня, Эшлин, – ее улыбка испарилась. – Когда меня лишили всего. Дал мне пристанище и оберегал меня без единой на то причины. – Она взглянула на девушку блестящими глазами. – Он – моя семья. Больше, чем почти кто-либо на этом свете. Не диис лус’а, лус диис’а.

– Когда всё – кровь…

– Кровь – это всё, – закончила Мия.

Эшлин лишь покачала головой.

– МИЯ

– Тихая гора находится в Ашкахе, Трик, – перебила она. – Нам все равно по пути. Так что избавь меня хоть ненадолго от своей болтовни про судьбу, ладно?

– ЗНАЧИТ, ТЫ СМИРИЛАСЬ С НЕЙ?

– Вовсе нет. – Мия с тихим стоном закинула ноги на гамак. – Пока достаточно и того, что мы плывем в правильном направлении.

– Духовенство узнает, что мы направляемся к ним, – заметила Эш, вставая, чтобы помочь ей снять заляпанную кровью обувь. – Тихая гора – это крепость.

– Ага. – Мия с кряхтением пошевелила пальцами на ногах.

– И как, ради Матери, ты надеешься проникнуть внутрь и спасти Меркурио? – настойчиво спросила ваанианка, снимая с ноги Мии вторую сандалию. – Не говоря уж о том, чтобы выйти оттуда живой?

– Через парадную дверь.

Мия тяжко вздохнула, наконец устроившись в гамаке и сдавшись сонливости.

– Через гребаную парадную дверь?! – прошипела Эш. – Тихой горы? Для этого тебе потребуется армия, Мия!

Та закрыла глаза.

– У меня есть одна на примете. Маленькая, но все же…

– Что, ради всего святого, ты несешь? – разъярилась Эшлин.

Гамак легонько укачивал утомленную девушку. Хаос и кровопролитие последних перемен, прозрения и пророчества, нарушенные и еще не исполненные обещания – все это, похоже, наконец догнало ее. Обеспокоенные морщинки на ее лице разгладились, шрам на щеке слегка приподнял уголок губ, так что казалось, будто она улыбается. Ее грудь поднималась и опадала в ритме волн.

– Мия? – позвала Эш.

Но та уже спала.

В наступившей тишине Йоннен тихо спросил:

– …Что значит «предпубертатный»?

Глава 9. Грезы


Ей снился сон.

Она была ребенком и шагала под небом – серым, как краска прощания. По воде гладкой, как полированный камень, как стекло, как лед под ее босыми ногами. Он простирался так далеко, насколько хватало глаз, безупречный и бесконечный. Мениск в океане вечности.

Слева шла ее мать. Одной рукой она придерживала перекошенные весы. Другой – ладонь Мии. На матери были перчатки до локтя из черного шелка, длинные и мерцающие тайным сиянием. Но когда Мия присмотрелась, то увидела, что это вовсе не перчатки, что они капают

кап-кап

кап-кап

на камень/стекло/лед под их ногами, как кровь из перерезанного запястья.

Платье матери было черным, как грех, как ночь, как смерть, и усеяно миллиардом крошечных точек света. Они светились изнутри сквозь ткань ее юбки, словно булавки в шторах, задернутых от солнца. Она была прекрасна. Ужасна. Глаза черные, как ее платье, и глубокие, как океан. Кожа бледная и сияющая, как звезды.

Она выглядела как Алинне Корвере. Но Мия знала, как возможно знать только во сне, что это не ее настоящее лицо. У Ночи вообще нет лица.

А в другой части этой бесконечной серости их ждал он.

Отец.

Он был облачен во все белое, такое яркое и ослепительное, что у Мии заболели глаза. Но она все равно смотрела на него. А он смотрел на нее, пока они с матерью подходили ближе, своими тремя глазами – красным, желтым и голубым. Стоило признать, он был красив – даже мучительно красив. Черные кудри на висках припорошил легчайший намек на седину. У него были широкие плечи, а бронзовая кожа резко контрастировала с белоснежной тогой.

Он выглядел как Юлий Скаева. Но Мия знала, как возможно знать только во сне, что это не его настоящее лицо.

Его окружали четыре молодые женщины. Первая – объятая пламенем, вторая – омываемая волнами, третья – облаченная в один лишь ветер. Четвертая спала на полу, укрытая осенними листьями. Неспящее трио смотрело на Мию с терпкой, неприкрытой злобой.

– Муж, – поздоровалась ее мать.

– Жена, – ответил отец.

Все шестеро замерли в молчании, и будь у Мии сердце, она бы точно услышала, как оно колотится в груди.

– Я скучала, – наконец выдохнула ее мать.

Тишина стала такой всепоглощающей, что едва не оглушала.

– Это он? – спросил отец.

– Ты сам знаешь.

Тогда Мия захотела вмешаться, сказать, что это она – а никак не «он». Но, опустив взгляд, дитя уловило странное видение в зеркальном отражении на камне/стекле/льду под своими ногами.

Она видела себя – бледная кожа, длинные темные волосы, струившиеся по худым плечам, и раскаленные белые глаза. Но за ее спиной маячило очертание, вырезанное из тьмы; черное, как платье матери.

Оно смотрело на Мию своими не-глазами, его контуры подрагивали и искажались, подобно трепещущему пламени без огня. Из плеч и макушки вырастали языки тьмы, напоминая дым от горящей свечи. На лбу был нарисован серебряный круг. И, словно зеркало, этот круг ловил свет от тоги ее отца и отражал его бледным и ярким, как глаза Мии, блеском.

Посмотрев на этот идеальный круг, она поняла, что такое лунное сияние.

– Я никогда тебя не прощу, – сказал ее отец.

– Я никогда и не попрошу об этом, – ответила мать.

– Я не потерплю соперников.

– А я – угроз.

– Я – могущественнее.

– Но я была первой. Полагаю, эта ничтожная победа греет тебя по ночам.

Тогда отец посмотрел на нее, и его улыбка стала темной, как синяк.

– Хочешь знать, что греет меня по ночам, малышка?

Мия снова взглянула на свое отражение. Наблюдала, как бледный круг на ее челе разбивается на тысячу мерцающих осколков. Тень у ног Мии раскололась, потянулась во всех направлениях и, клубясь, приняла форму ночных созданий: кошек и волков, змей и ворон, и форму чего-то бесформенного. Из ее спины, подобно крыльям, выросли чернильно-черные струйки, из каждого пальца – лезвия из мрака. Она услышала крики, становившиеся все громче и громче.

И в конце концов поняла, что кричит она сама.

– Многие были одним, – сказала мать. – И станут снова.

Но отец покачал головой.

– Ты – моя дочь, во всех смыслах этого слова.

Он поднял на горящей ладони черную пешку.

– И ты умрешь.

Книга 2. Умирающий свет


Глава 10. Неверующие


Мия проснулась, подскочив как пружина, и чуть не свалилась с гамака.

Как и в предыдущие две перемены, бортовые иллюминаторы были закрыты ставнями. Каюту окутывал тот же полумрак, что царил здесь с тех пор, как они отплыли от Низов, легонько покачиваясь в открытом море. С «Магни» прошло почти три перемены, но тело Мии по-прежнему болело в таких местах, о существовании которых она даже не подозревала, и нуждалось как минимум в семи неночах здорового сна.

Нормального сна, если точнее.

Сны. Сны о крови и пламени. Сны о безграничной серости. Сны о ее родителях, или же о существах в их обличье. Сны о Фуриане, погибающем от ее руки. Сны о ее тени, становящейся темнее и темнее, пока Мия не тонет в ней, пока тень не поднимается вверх и через губы не проникает в ее легкие. Сны о том, как она лежит на спине и смотрит на ослепительные небеса, но кожа с ее ребер содрана, а по внутренностям, словно личинки по трупу, ползают крошечные людишки.

– СНОВА КОШМАР?

Услышав его голос, Мия затрепетала и тут же устыдилась. Незаметно покосилась на Эшлин, спящую в соседнем гамаке. Затем снова на мертвого юношу, сидевшего в углу с тех самых пор, как они отправились в путь по Морю Безмолвия. Его капюшон был откинут, ноги скрещены, на коленях – мечи из могильной кости, на них лежали черные руки.

Но, Богиня, как же он был красив. Это была уже не та мужественная, земная красота, что раньше, нет. Теперь это мрачная красота. Высеченная из алебастра и эбонита. Черные глаза, бледная кожа и голос столь низкий, что он отдавался у нее между ног. Королевская красота, облаченная в мантию из ночи и змей, с короной из сумрачных звезд на челе.

– Прости, я тебя разбудила?

– Я НЕ СПЛЮ, МИЯ.

Она часто заморгала.

– Вообще?

– ВООБЩЕ.

Мия убрала волосы с лица и, стараясь не шуметь, свесила ноги с гамака. Когда она выпрямилась, ее раны натянулись, перевязки зацепились за струпья, и девушка невольно сморщилась от боли. Она чувствовала на себе взгляд этих кромешно-черных глаз, наблюдавших за каждым ее движением. Мие до смерти хотелось покурить. Подышать свежим воздухом. Принять гребаную ванну. Они торчали тут уже две перемены, и обстановка понемногу начинала утомлять.

Йоннен превратился в сплошной клубок из ярости и негодования, и сдерживать его могло только неизменное присутствиее Эклипс. Надутый и угрюмый, он часами сидел в углу, отрывал завитки от собственной тени и швырял их в дальнюю стену: трюк, который он проделывал в некрополе, когда закрыл глаза Мие. Эклипс бегала за тенистым шариком, словно щенок, и Йоннен улыбался, но стоило ему поймать взгляд Мии, как улыбка испарялась.

Она чувствовала его злость. Его ненависть и недоумение.

Но не могла винить его.

Еще одним источником беспокойства были Эшлин с Триком – напряжение между ними казалось таким плотным, что его можно было нарезать и подать с так называемым «рагу», которое они ели каждый вечер на ужин. Между ними сгущались штормовые тучи, обещая грозу, которая затмит все солнца. И, по правде говоря, Мия понятия не имела, что с этим делать. Да, раньше она обсудила бы ситуацию с Триком. Но он изменился.

Увидев егопервые, она не знала толком, что чувствует. Радость и вину, блаженство и печаль? Но после нескольких перемен в его компании она поняла, что контуры егро натуры не изменились, просто заполнились немного другими красками. Теперь вокруг него ощущалась тьма – та же, которую Мия ощущала внутри себя. Манящая. И возможно, несмотря на Мистера Добряка в ее тени, пугающая.

Мия опустила голову, и реки ее длинных черных волос заструились, падая на лицо. На каюту туманной завесой опустилась тишина.

– Прости, – наконец пробормотала она.

Мертвый юноша наклонил голову, его дреды извивались, как сонные змеи.

– ЗА ЧТО?

Мия закусила губу, подбирая блеклые и жалкие слова, которые каким-то чудом должны были все исправить. Но люди – это загадка, которую она никогда не могла постичь. Ей всегда лучше удавалось резать вещи на кусочки, чем соединять их воедино.

– Я думала, что ты мертв.

– Я ЖЕ СКАЗАЛ, – ответил он. – ТАК И ЕСТЬ.

– Но… я думала, что уже никогда тебя не увижу. Что ты исчез навсегда.

– НЕ САМОЕ ГЛУПОЕ ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ. В КОНЦЕ КОНЦОВ, ОНА ТРИЖДЫ ПРОНЗИЛА МЕНЯ В СЕРДЦЕ И СТОЛКНУЛА С ГОРЫ.

Мия посмотрела через плечо на Эшлин. Та свернулась клубком, положив веснушчатую щеку на ладонь, ее длинные ресницы трепетали во сне.

Любовница.

Лгунья.

Убийца.

– Я сдержала свое обещание. Твой дед погиб с криками на устах.

Трик склонил голову.

– БЛАГОДАРЮ, БЛЕДНАЯ ДОЧЬ.

– Не надо… – Мия осеклась от комка в горле и покачала головой. – …Пожалуйста, не называй меня так.

Он повернулся к Эшлин. Затем прижал черную, залитую ночью руку к груди и поскреб ее, словно вспоминая ощущения от укола клинка.

– КСТАТИ, ЧТО ПРОИЗОШЛО С ОСРИКОМ?

– Его убил Адонай. Утопил в бассейне крови.

– ОН ТОЖЕ КРИЧАЛ?

Мия вспомнила брата Эшлин, исчезнувшего под алым потоком в ту перемену, когда люминаты захватили гору. Глаза, круглые от страха. Рот наполнен багровой жидкостью.

– Пытался, – наконец ответила она.

Трик кивнул.

– Наверное, ты считаешь меня бессердечной мандой, – вздохнула девушка.

– ТЫ ВСЕ РАВНО СОЧТЕШЬ ЭТО ЗА КОМПЛИМЕНТ.

Мия резко подняла голову, думая, что он разозлился. Но увидела, что его губы изгибаются в тонкой, сдержанной улыбке, и на щеке вырисовывается тень ямочки. На секунду это напомнило ей, каким он был раньше. И о том, что у них было прежде. Она всмотрелась в его бескровное лицо и чернильно-черные глаза, увидела прекрасного, сломленного юношу, и ее сердце налилось свинцом.

– ТЫ ЛЮБИШЬ ЕЕ? – спросил он.

Мия вновь взглянула на Эшлин. Вспомнила ее прикосновения, ее запах, ее вкус. Лицо, которое Эшлин показывала миру, – свирепое и суровое, – и нежность, которую проявляла только к Мие, лежа в ее объятиях. Она таяла, словно снежинка, у нее на губах. Была поэзией на ее языке. Мия и Эшлин были мрачным отражением друг друга; обе, ведомые возмездием, делали и желали то, о чем другие не осмелились бы мечтать.

О чем-то восхитительном.

О чем-то ужасном.

– Всё…

– …СЛОЖНО?

Мия медленно кивнула.

– Но такова жизнь, верно?

С губ Трика сорвался невеселый смешок.

– ПОГОВОРИМ, КОГДА ПОПРОБУЕШЬ УМЕРЕТЬ.

– Пожалуй, воздержусь, если это будет зависеть от меня.

– СМЕРТЬ – ЕДИНСТВЕННОЕ ОБЕЩАНИЕ, КОТОРОЕ МЫ ВСЕ СДЕРЖИВАЕМ. РАНО ИЛИ ПОЗДНО.

– Я предпочту «поздно», если ты не возражаешь.

Они встретились глазами. Черными с черными.

– ОТНЮДЬ.

Их беседу внезапно прервал звон тяжелого колокола, и они дружно посмотрела наверх, где находилась палуба «Девы». Мия услышала приглушенные крики, топот сапог по дощатому полу, нотки смутной тревоги. Эшлин подскочила в гамаке, проснувшись от шума, и потерла лицо запястьем.

– Что такое? – сонно пробубнила она.

Мия встала и, прищурившись, посмотрела на балки над их головами.

– Не знаю, что, но вряд ли что-то хорошее.

Снова звон колокола. Затем череда приглушенных и поражающих воображение ругательств. Мия медленно подошла к иллюминатору и открыла деревянные ставни, впуская нестерпимое пламя истиносвета. Йоннен поднял голову с гамака и, прищурившись, сонно окинул каюту взглядом. Мистер Добряк выругался со своего местечка над дверью.

Мия часто заморгала от ослепительного света. Как только глаза Эшлин привыкли, она присоединилась к ней у иллюминатора. Над холмиками волн за стеклом Мия увидела на горизонте очертания парусов, прошитых золотой нитью.

– Это итрейский военный корабль… – пробормотала Эшлин.

Мия подняла взгляд.

– Похоже, наш экипаж не в восторге от этой встречи.

– …Напротив, как по мне, голосят они очень восторженно

– …О, браво, ты репетировала свои искрометные комментарии?..

– …Мне не нужно репетировать, киса. Некоторым из нас остроумие дано от природы

Эшлин опустила голову в бочку с чистой водой, чтобы окончательно проснуться, и наскоро заплела волосы в неровную косичку.

– Я поднимусь наверх и пообщаюсь с капитаном.

– Иди с ней, брат Трик, – сказала Мия. – Я останусь с Йонненом.

Мертвый юноша медленно поднялся. Глядя на Эшлин бездонными глазами, он спрятал клинки из могильной кости под мантией и накинул капюшон.

– ПОСЛЕ ВАС, СЕСТРА.

Эш натянула ботинки, в которых ходила со времен арены Годсгрейва, и прикрепила короткий меч к ноге. Надев сестринскую мантию и чепец, направилась к двери.

– Будь осторожна, ладно? – сказала вдогонку Мия.

Эш усмехнулась, наклонилась и поцеловала ее в губы.

– Ты же знаешь поговорку. Что меня не убивает, тому лучше уебывать со всех ног.

И, взмахнув белой мантией, ваанианка скользнула за дверь.

Мия старалась не смотреть на Трика, когда он выходил из каюты вслед за Эшлин.


– Что ж, – вздохнул Клауд Корлеоне. – Как сказала моя дражайшая учительница донна Элиза в год, когда мне исполнилось шестнадцать: «Отымейте меня нежно, а затем оттрахайте как следует».

Трехглазый Каэль свесился с вороньего гнезда.

– Они подают нам сигнал, капитан!

– Да, я вижу! – крикнул тот, взмахнув подзорной трубой. – Большое спасибо!

– Эти сраные императорские говноеды нас догоняют, – проворчал Большой Джон, становясь у перил рядом с ним.

Клауд помахал подзорной трубой у него перед носом.

– Эта штука работает, знаешь ли.

– Капитан? – раздался голос.

Клауд оглянулся и увидел на палубе Ее Не-Такое-Уж-И-Святейшество с двухметровым сторожевым псом, маячившим у монашки за спиной. Несмотря на истиносвет, вокруг внезапно похолодало и по коже пробежала дрожь.

– Вам лучше спуститься в каюту, сестра. Там безопаснее.

– Значит, наверху не безопасно?

– Я бы не…

Сестра выхватила из руки Клауда подзорную трубу и, прижав ее к глазу, посмотрела на горизонт.

– Это не обычный итрейский флот, – заметила она. – Корабль люминатов.

– Вы очень наблюдательны, сестра.

– И, похоже, они вооружены аркимическими пушками.

– И снова да, моя труба хорошо работает, спасибо.

Монахиня опустила ее и взглянула на капитана.

– Что им нужно?

Клауд показал на красную дымку, которую корабль выпустил в небо.

– Чтобы мы остановились.

– ЗАЧЕМ? – спросил ее телохранитель.

Капитан уставился на него.

– …Слушай, как тебе удается так менять голос?

Монахиня вернула Клауду подзорную трубу.

– И часто люминаты останавливают корабли посреди океана без какой-либо видимой причины?

– Ну-у, – Клауд начал шаркать ногой по палубе. – Обычно нет.

Монахиня и ее охранник встревоженно переглянулись.

Большой Джон пробубнил уголком рта:

– Может, это Антолини дал им наводку?

– Он бы так со мной не поступил, правда?

– Ты отымел его жену, капитан.

– Только потому, что она вежливо об этом попросила.

– Этот педофил Флавий поклялся убить тебя при следующей встрече, – размышлял маленький человек, потягивая трубку из кости драка. – Может, он проявил изобретательность?

– Я всего-то должен ему немного денег. Это не повод стучать на меня люминатам.

– Ты должен ему целое состояние. И тоже отымел его жену.

Клауд Корлеоне вскинул бровь.

– Тебе что, больше нечем заняться?

Большой Джон посмотрел на суматоху, царившую на центральной и носовой частях палубы, и на мачтах наверху. А затем пожал плечами и показал все свои серебряные зубы.

– Да не особо.

– По-прежнему нагоняют, капитан! – крикнул Каэль.

Клауд поднял подзорную трубу.

– Четыре гребаные Дочери, эта хрень работает!

– Капитан, – начала монахиня. – Боюсь, я вынуждена настаивать…

– Простите, сестра, – перебил пират. – Но мы не будем останавливаться.

– …Нет?

– Это военный корабль люминатов, капитан, – возразил Большой Джон. – Не уверен, что «Дева» сможет от него оторваться.

– О, в тебе так мало веры. Отдай приказ.

– Да, да, – вздохнул маленький человек.

Большой Джон отвернулся от перил и проревел матросам:

– Эй, вы, спермохлебы разьебанные! Мы сматываемся! Поднимайте паруса до предела! Если у вас есть тряпка для подтирания или обконченный платок, я хочу, чтобы они были привязаны к мачте, вперед, вперед!

– Капитан… – начала монахиня.

– Не волнуйтесь, сестра, – заявил Клауд. – Я знаю океан и свой корабль. Мы плывем по быстрому потоку, а неночные ветра вот-вот начнут целовать наши паруса, прямо как я жену дона Антолини.

Капитан поднял позорную трубу и слегка улыбнулся.

– Эти богопоклонники и пальцем к нам не притронутся.


Первый пушечный снаряд упал в тридцати метрах от носа корабля. Второй – в шести метрах от кормы, обуглив краску. А третий пролетел так близко, что Клауд мог бы им побриться.

Военный корабль люминатов плыл параллельно «Деве», сверкая золотыми нитями на парусах. Капитан увидел его название, написанное жирным курсивом на носу судна.

«Верующий».

Пушки готовились выпустить очередной залп аркимического огня – три предыдущих были предупреждением, и Клауду не нравились его шансы с четвертым. Кроме того, учитывая, что «Дева» прятала в своих трюмах, одного смачного поцелуя от «Верующего» будет более чем достаточно.

– Все прекратили работу! – сплюнул капитан. – Поднимите белый флаг.

– Стойте, никчемные долбоящеры! – заревел Большой Джон со шканцев. – Все замерли!

– О да, – пробормотала сестра Эшлин, стоя у перил. – Хорошо вы знаете океан и свой корабль, капитан…

– Забавно, – Клауд повернулся к ней, – мое первое впечатление о вас было весьма благосклонным, но, должен сказать, чем больше я вас узнаю, тем меньше вы мне нравитесь.

Ее телохранитель скрестил руки на груди и фыркнул.

– НАМ С ТОБОЙ НАДО БУДЕТ КАК-НИБУДЬ ВЫПИТЬ

«Дева» заплыла слишком далеко в океан, чтобы бросать якорь, и потому, когда паруса собрали и корабль развернули, пиратам оставалось только ждать, пока «Верующий» пришвартуется к ним. Чем ближе подплывал огромный военный корабль, тем ниже падало сердце Клауда, стремясь к самым пяткам. По бокам судно было оснащено аркимическими пушками из мастерских Железной Коллегии, а на палубе толпились итрейские пехотинцы в кольчуге и кожаной броне с тремя солнцами на груди. При них были короткие мечи и легкие деревянные щиты, идеально подходящие для ближнего боя на палубе вражеского корабля. А еще они как минимум вдвое превосходили числом экипаж «Девы».

На корме Клауд заметил полудюжину люминатов в броне из могильной кости, с кроваво-алыми плащами и плюмажами, развевающимися на морском бризе. Ими командовал высокий центурион с заостренной бородкой и пронзительными серыми глазами. У него был вид парня, который остро нуждался в профессиональной дрочке.[12]

– Проклятые богопоклонники, – проворчал капитан.

– Ага, – поддакнул Большой Джон, становясь рядом. – Чтоб их утопила Леди Трелен.

– Все будет нормально, – пробубнил Клауд больше себе, чем своему старшему помощнику. – Она хорошо спрятана. Им придется разобрать корпус на части, чтобы найти ее.

– Если только они не знают, где искать.

Клауд посмотрел на своего помощника расширившимися от изумления глазами.

– Они бы не стали?..

Маленький человек подкурил свою трубку кремневым коробком и задумчиво выдохнул дым.

– Я же говорил, не надо было пёхаться с женой Антолини, капитан.

– А я говорил, что она вежливо попросила. – Клауд понизил голос. – Очень вежливо, чтоб ты знал.

– Думаешь, эти люминаты будут такими же обходительными? – Большой Джон фыркнул, наблюдая, как они готовятся взойти на борт. – Поскольку они явно намерены отыметь нас, даже не сомневайся.

Клауд скривился, когда в перила «Девы» впились дреки и на пол посыпались щепки. Экипаж «Верующего» сбросил вдоль корпуса тяжелые мешки, набитые сеном, чтобы смягчить удар при столкновении. «Деву» подтащили ближе механическими лебедками, и два корабля наконец встали бок о бок. Тросы натянули, от захватчиков выставили трап.

Центурион Дрочер злобно посмотрел на пиратов с юта «Верующего».

– Я – центурион Овидий Вариний Фалько, вторая центурия, третья когорта легиона люминатов, – крикнул он. – По приказу императора Скаевы я уполномочен взойти на ваше судно и осмотреть его на предмет контрабанды. Ваше сотрудничество…

– Да-да, перелазьте уже, ребята. – Клауд сверкнул фирменной улыбкой, обеспечившей его четырьмя бастардами, и, сняв треуголку, низко поклонился. – Нам нечего скрывать! Только сперва вытрите ноги, лады?

А затем пробормотал, слегка обернувшись:

– Вам лучше укрыться у себя в каюте, сестра. Ситуация может…

Клауд посмотрел на Большого Джона и перевел взгляд на пустое место, где еще несколько секунд назад стояли монахиня с ее телохранителем.

– …Куда, ради бездны, они подевались?

Глава 11. Поджог


Люминаты рассредоточились по «Деве», как блохи по волосатой груди лиизианской бабули.

Корабль оцепили для тщательного обыска; центурион Фалько определенно не впервые имел дело с контрабандистами и с легкостью нашел все три фальшивых тайника Клауда. К счастью, несмотря на теории заговора Большого Джона, незваные гости и близко не подошли к тому, чтобы найти настоящий, и тайный груз капитана остался в целости и сохранности. Но, сопровождая Фалько при обыске и максимально вежливо отвечая на все вопросы, Клауд пришел к поистине тревожному выводу.

На самом деле богопоклонников интересовала совсем не контрабанда – они искали людей. А зная, что из девушки, которая пряталась в трюме, вероятно, такая же монахиня, как из него священник, пират опасался, что скоро его потревоженное сердце начнет вытекать из обуви.

– И это единственные пассажиры? – спросил Фалько.

– Да, – ответил Клауд, занеся кулак, чтобы постучать в дверь каюты. – Обычно мы не перевозим людей.

– Где и когда они сели на борт?

– В Годсгрейве. Пару перемен назад. Купили проезд до самого Ашкаха.

Центурион быстро кивнул, и Клауд постучал.

– Сестра? – пропел он. – Вы одеты? Тут слуги Священного Света хотят задать вам пару вопросов.

– Войдите, – раздалось в ответ.

Клауд открыл дверь и обнаружил, что ваанианка уже вежливо стоит сбоку от косяка, чинно сложив перед собой руки, словно кающаяся грешница.

– Простите, сестра… – начал Клауд.

– Отойди в сторону, плебей, – перебил его Фалько, проталкиваясь в каюту.

Центурион снял свой шлем с плюмажем, пригладил влажную копну волос и почтительно поклонился монахине. Его серые, как сталь, глаза покосились на телохранителя в углу, и челюсти Фалько напряглись. Тот не произнес ни слова.

– Простите, милостивая сестра. Я – центурион Овидий Вариний Фалько, командующий военным кораблем «Верующий». По приказу императора Юлия Скаевы я обязан обыскать это судно и, следовательно, вашу каюту.

Девушка, опустила глаза в пол, убедительно демонстрируя свою скромность, и коротко кивнула.

– Извинения излишни, центурион. Прошу, продолжайте свой обыск.

Тот кивнул своим людям. Четыре пехотинца прошли внутрь, уважительно потупив взгляды. Очевидно, в каюте монахини им было так же уютно, как настоящей монахине было бы уютно в прибрежной бойцовской яме. Стараясь не слишком грубо вторгаться в ее личное пространство, они принялись осматривать сундуки, бочки, стучать по полу и стенам в надежде найти тайник. Фалько, со своей стороны, присматривал за громилой в углу, но тот оставался неподвижным.

Клауд молча наблюдал за происходящим, в животе у него трепетали бабочки. Он слышал, как пехотинцы обыскивали другие каюты – судя по звуку, уже не так осторожно. Капитан обхватил себя руками и крепко сжал челюсти.

«Тут холоднее, чем в трусиках у монахини…»

– Извините, сестра, – внезапно подал голос Фалько. – Признаться, мне очень странно обнаружить вас в такой… разношерстной компании.

– Не могу вас винить, бравый центурион, – ответила та, по-прежнему глядя в пол.

– Можно поинтересоваться, что вы делаете на борту этого судна?

– Можно, достопочтенный центурион. – Девушка пригладила свою широкую мантию, которая раздувалась на ветру из открытого иллюминатора. – Но, как я уже сообщила нашему славному капитану, моя задача требует предельной секретности. Мать-настоятельница велела мне ни с кем ее не обсуждать, даже с нашими братьями Света. Честью клянусь и смиренно молю о вашем прощении, но я должна хранить молчание.

Фалько кивнул, его серые глаза заблестели.

– Разумеется, сестра.

Пехотинцы закончили обыск и повернулись к центуриону.

– Мальчишки здесь нет, – доложил один, хоть и без надобности.

Центурион снова окинул пронзительным взглядом каюту. Но, пусть и не без доли любопытства, довольно кивнул и поклонился монахине.

– Простите за наше вторжение, достопочтенная сестра. Да направит Цана вашу руку.

Монахиня с терпеливой улыбкой показала три пальца.

– Да благословит и сохранит вас Аа, центурион.

– Видите? – Клауд улыбнулся от уха до уха, оседая от облегчения. – Все пристойно и законно, да, ребята? Любезные джентльмены, позвольте проводит вас на выход.

Фалько развернулся на каблуках, его люди уже направились к двери. Но тут мужчина резко остановился, и желудок Клауда сделал маленький кувырок. На лбу центуриона появилась небольшая морщинка, когда он взглянул на ноги девушки.

Серые глаза сверкнули в тусклом свете каюты.

– Моя сестра вышла замуж за сапожника, – внезапно заявил он.

Ваанианка наклонила голову.

– Что, простите?

– Да, – кивнул мужчина. – За сапожника. Четыре года назад.

– Я… – монахиня ошеломленно заморгала. – Я… очень за нее рада.

– А я нет, – Фалько нахмурился. – Мой зять тупее свинячьего дерьма. Но он хороший сапожник. С ним даже подписали договор эдиторы Годсгрейва. Каждый страж, который работает на арене, носит его обувку.

Центурион показал на заляпанные кровью носки кожаных ботинок, выглядывающих из-под священного облачения девушки.

– Вот такую.

В эту секунду произошло сразу несколько вещей, одна немного удивительнее другой. Во-первых, ваанианка заорала что есть мочи: «МИЯ!» в открытый иллюминатор. Что, учитывая обстоятельства, Клауд счел несколько странным.

Во-вторых, она достала нож из рукава и короткий меч, который прятала хрен знает где. Нож полетел в горло ближайшего пехотинца, и мужчина упал на спину в фонтане алых брызг, а девушка, осклабившись в свирепой гримасе, замахнулась на центуриона.

В-третьих, здоровяк в углу откинул капюшон, являя бледное, как у трупа, лицо, глаза демона, и дреды… хрен его знает, что там с этими дредами, но Клауд мог поклясться, что они шевелились по собственной воле. Парень потянулся в складки мантии к двух бугоркам, подозрительно напоминавшим рукоятки мечей, которые действительно оказались мечами.

Из могильной кости.

И последнее – и, вероятно, самое странное, – когда девушка прицелилась для удара, метя в наглую шею центуриона Овидия Вариния Фалько из второй центурии, третьей когорты, из-под ее широкой мантии, неистово вопя, выскочила тень в форме кота, за которой последовал весьма встревоженный девятилетний мальчишка с кляпом во рту и связанными запястьями.

К удару, по крайней мере, Фалько был готов: он вытащил солнцестальный меч из ножен, произнося молитву Аа. Лезвие загорелось ярким пламенем и блокировало удар девушки, опалив ее клинок. Та снова закричала «МИЯ!», а три оставшихся в живых пехотинца с ревом обнажили короткие мечи. Клауд от души выругался и, не успел он моргнуть глазом, как каюта погрузилась в хаос.

Пехотинцы были хорошо обучены и определенно умели сражаться в ограниченном пространстве. Но как только они вознамерились атаковать ваанианку, здоровяк нанес удар. Его клинок из могильной кости разрезáл кольчугу, как бритва шелк. Он отсек одному из пехотинцев руку от плеча. Через всю каюту брызнула кровь, и мужчина с воплем упал.

Увы, но громила не отличался ловкостью – он казался сверхсильным, но медленным. Второй пехотинец атаковал в ответ и глубоко ранил громилу в руку. Прошептав молитву Аа, третий шагнул вперед и пронзил здоровяка прямо в живот.

Но тот не упал. Даже не вздрогнул. Он схватил черной рукой запястье пехотинца и притянул его к себе, нанизываясь на клинок. Второй рукой он сдавил ему горло. А затем со звуком, похожим на треск отсыревших веток, свернул мужчине шею.

Сестра Эшлин и Фалько скрестили мечи, центурион теснил девушку своей пламенной солнцесталью. Но когда он занес меч, где-то снаружи прогремел взрыв, разбив иллюминаторы. Осколки полетели во все стороны, и в каюту просочился горький смрад аркимического огня. Фалько и Клауд одновременно пришли к выводу, что взрыв, судя по звуку, произошел на борту «Верующего», и на секунду повернули головы в сторону корабля. Для монахини этой секунды было более чем достаточно.

Кончик ее меча коснулся горла мужчины и перерезал ему трахею. Центурион упал на спину, истекая кровью. Мальчишка на полу пялился круглыми от ужаса глазами на умирающее тело. Создание из теней, напоминавшее кота, металось по каюте, шипя и вопя, а ходячий мертвец прижал последнего пехотинца к стене и душил его голыми руками. И тут Клауд Корлеоне учуял самый кошмарный запах, какой только может представить себе капитан на борту собственного корабля.

Пожар.

И посему поступил так, как любой другой разумный человек на его месте.

– В жопу это все, – сказал он.

И помчался по коридору.

Выбежав на палубу, он на мгновение растерялся от яркого света и вонючего дыма. По палубе «Девы», под зычные крики Большого Джона, бегали туда-сюда члены экипажа.

– Перережьте гребаные тросы! Скидывайте дреки, гниломудые кретины! Поливайте гребаные паруса! Оттолкните нас от их корабля, вы, раззявы недотраханные! Толкайте!

«Верующий» был объят пламенем – как паруса корабля, так и корпус его горели. От взорванной кормы валил черный дым. Сильно накренившееся судно быстро заливала вода. Горящие матросы и пехотинцы прыгали в море, обычный и аркимический огонь пожирал дерево, на палубе царила паника. Наблюдая за сим и пытаясь понять, что же произошло на пострадавшем военном корабле, Клауд Корлеоне чуть не уронил челюсть на пол от удивления.

– Четыре Дочери…

Сперва он решил, что это просто игра света и дыма. Но, прищурившись, он осознал, что посреди пламени и пепла он видит…

«Девушку?»

Она двигалась как песня, кружа и увиливая. Бледная кожа, сощуренные глаза и длинные волосы – черные, как вороново крыло. В одной ее руке был зажат меч из могильной кости, в другой – украденный щит. Кожу окрашивали алые брызги. Под внимательным взглядом Корлеоне девушка перебежала на корму к одному из люминатов. Мужчина выругался и поднял солнцестальный клинок. По лестнице взлетела волчица, созданная из теней, и, раззявив пасть, зарычала. Клауд отпрянул, когда осознал, что понимает ее речь.

– …Бегите!.. – ревела она холодным, как зима, голосом. – …Бегите, глупцы!..

Девушка подняла руку, и люминат со вскриком попятился, прижав ладони к глазам и будто ослепнув. Она отрезала ему кисть и, когда люминат упал, откинула щит и подхватила его пылающий меч с досок палубы. И пока тенистая волчица выла от жажды кровопролития, пока девица вилась среди испуганной толпы, сверкая клинками, что-то в ней показалось Клауду знакомым. Что-то напомнило ему запах крови и песка, вкус губ миловидной дамы, крики букмекера, назвавшего его самоуверенным идиотом, когда он поставил весь свой выигрыш на…

– Бездна и кровь, – выдохнул капитан.

«Верующий» покачнулся от очередного взрыва, дерево треснуло, мачты рухнули. Клауд догадался, что кто-то поджег их хранилище аркимических боеприпасов, и теперь судно разрушалось изнутри. Солдаты и матросы прыгали в море или отчаянно пытались перелезть на «Деву», лишь для того, чтобы упасть в волны при активном содействии его соленых, исполняющих приказы Большого Джона. Клауд осоловело наблюдал, как девчонка перерезает бакштаги, крепившие бизань-мачту; как меч из могильной кости рассекает толстые, пропитанные смолой веревки, словно они сделаны из паутины. Она низко пригнулась, и мачта, подталкиваемая ветром, с оглушительным треском упала в сторону «Девы». Девушка забралась на нее и легко побежала по дереву, словно кошка, а затем, скривившись, с разбегу прыгнула над разверзающейся между «Верующим» и «Девой» пропастью.

Прыжок не вполне удался. Ее клинок из могильной кости вылетел из руки и упал на палубу под ноги Клауду, а девушка врезалась в кормовые перила, и ее солнцестальный меч свалился в горящее море. Она чуть было не последовала за ним, но каким-то чудом удержалась, впившись ногтями в древесину и побелевшими костяшками пальцев схватившись за тяжелый шкив. Скользкими от крови ладонями ей удалось подтянуться, перекинуть ногу через перила и плюхнуться на палубу, кашляя и давясь слюной.

– Отымейте меня нежно, – пробормотал Клауд, – а затем оттрахайте как следует.

Убрав мокрую от крови прядь с губ, девушка подняла взгляд на Корлеоне. Капитан держал в руках ее меч из могильной кости, его рукоять была липкой и алой. Тень девушки исказилась, и на палубе между ними возникла волчица, внушившая такой страх люминатам и их людям, – загривок вздыблен, рычание доносится будто из-под пола.

– …Не подходи

От ее голоса и взгляда девчонки в животе Клауда похолодело. Казалось, что страх – это живое существо, сочащееся из тьмы у ее ног и переходящее к нему. Капитан услышал шаги на лестнице позади. Почувствовал уже знакомый озноб. Внизу собиралась его команда с дубинками и клинками наготове – слегка опьяненная резней и, возможно, жаждавшая продолжения. Большой Джон держал их в узде, но хватит одного слова, чтобы все началось сначала.

– Мия? – услышал Клауд за своей спиной.

– Все нормально, Эш, – ответила девушка, не сводя с него глаз.

– Ты Ворона, – сказал он дрожащим голосом. – Сокол Коллегии Рема. Кровавая красавица. Спасительница Стормвотча.

Клауд облизнул губы. Заставил себя успокоиться.

– Ты та девчонка, что убила великого кардинала Франческо Дуомо.

Она все так же смотрела на него. Ее лицо омрачали шрам и рабское клеймо, а также кровь и копоть. Под глазами – черными, как истинотьма – темнели круги.

– Да, – просто ответила она.

Осторожно, чтобы никого не спугнуть, Клауд Корлеоне опустил меч на палубу – ласково, словно новорожденного младенца. А затем, наклонившись к девушке, одарил ее улыбкой, наградившей его четырьмя бастардами, и протянул дрожащую руку.

– Добро пожаловать на борт «Кровавой Девы»!

Глава 12. Истина


Более неловкой обстановки, в которой прошел этот ужин, Мия припомнить не могла.

Они расположились в капитанской каюте. Клауд Корлеоне восседал во главе стола, одетый в роскошную, но чересчур открытую черную рубашку из бархата. Рядом с ним сидел Большой Джон, подложив под себя горку подушек. Мистер Добряк обвился вокруг плеч хозяйки, занявшей место на другом конце стола, а Эклипс свернулась на полу у ее ног. Эшлин сидела слева, Трик справа, последним в компании компанию был Йоннен, которого усадили напротив Большого Джона.

Эш избавилась от священного облачения и переоделась в черные кожаные штаны и красную бархатную рубашку. Трик по-прежнему был в темной мантии, но капюшон предпочел не накидывать, открыв для всеобщего обозрения свое прекрасное бледное лицо, черные глаза и дреды, покачивающиеся на ветру, который дул только на него. Мия все еще была в кожаной гладиатской юбке и сандалиях, но капитан со всей любезностью одолжил ей одну из своих черных шелковых рубашек взамен запятнанной кровью туники. Она быстро поняла, что мерзавец любил одежду с глубоким вырезом, и старалась сильно не наклоняться, чтобы ее незваные гостьи не устроили неожиданный визит.

Море шуршало за бортом, от качки «Девы» на волнах звенела посуда. Сквозь витражные окна лился солнечный свет, за ними простиралось во всей своей лазурной красе Море Безмолвия.

А вот безмолвие, царившее за столом, не радовало.

Капитан закатил целый пир, явно желая произвести впечатление на Мию, хотя она пока не понимала зачем. После первого испуга он довольно быстро свыкся с мыслью, что она даркин, и легко вошел в роль обаятельного хозяина. Пока им подавали закуски, Клауд болтал без умолку, в основном о своем корабле и путешествиях, и выпаливал остроты с такой быстротой, будто пил саму ртуть. Но вскоре стало очевидно, что большая часть публики не в настроении выслушивать истории Очаровательного Ублюдка. Светская беседа Корлеоне пошла на спад и затихла вовсе. Когда у них собирали тарелки перед подачей второго блюда, за столом воцарилась неловкая тишина.

Клауд Корлеоне прочистил горло.

– Кто-нибудь хочет еще вина?

– Нет, – ответила Эшлин, глядя на Трика.

– Нет, – ответил Трик, испепеляя взглядом Эшлин.

– Вашу мать, конечно да! – воскликнула Мия, размахивая бокалом.

Это был уже третий. Вино дорогое, винтажное, темное и дымное на языке. И хоть она предпочитала золотое вино – Албари, если оно было, хотя, по правде, сгодился бы почти любой виски, – Мие хватало воспитания не спрашивать капитана, припасено ли оно в закромах. Красным вином тоже вполне можно упиться, а после долгих перемен в тесной компании в той каюте все были на взводе. Посему именно упиться она и планировала.

– Итак, – попытался Корлеоне закинуть очередную удочку. – Откуда вы все знаете друг друга?

Тишина.

Долгая, как годы.

– Мы учились вместе, – наконец ответила Мия.

– Правда? – капитан заинтригованно улыбнулся. – В общественном учреждении, Железной Коллегии или…

– …Это была школа для начинающих ассасинов, управляемая культом убийц

– А-а-а, – Клауд посмотрел на кота из теней и кивнул. – Значит, частные преподаватели.

– НЕКОТОРЫЕ ИЗ НАС СТАЛИ ПРОФЕССИОНАЛАМИ В ЭТОМ ДЕЛЕ, – подал голос Трик, глядя на Эш. – В СМЫСЛЕ, В УБИЙСТВЕ.

– Ничего удивительного, – парировала она. – Ведь ради этого мы и учились.

– НОЖ В РУКЕ ДРУГА ИМЕЕТ СВОЙСТВО УДИВЛЯТЬ.

– И зря, если этот друг считает себя важнее семьи.

– Э-э-э… – протянул Корлеоне.

Мия осушила бокал.

– Еще вина, пожалуйста.

Капитан исполнил просьбу, а мальчишка с кухни принес основное блюдо и начал накладывать еду на тарелки. Ужин был что надо, особенно, если учесть, что они находились на корабле – подали жареного ягненка с розмарином и относительно свежие овощи. Несмотря на напряженную обстановку, у Мии потекли слюнки. Когда Корлеоне начал разрезать ягненка, мясо почти отваливалось от кости.

– Я видел, как ты одолела ту шелкопрядицу на играх в Уайткипе, – произнес Большой Джон с набитым ртом. – И выиграл херову кучу денег. Просто охренительное выступление, барышня.

– Четыре Дочери, Большой Джон! – Клауд нахмурился. – Следи за языком за столом, ладно?

– Блядь, – он закусил губу. – Прошу прощения.

– Что, снова?!

– Блядь! Простите. Вот дерьмо… БЛЯДЬ

– Да все нормально, – сказала Мия, откидываясь на спинку стула и наслаждаясь головокружением. – Я действительно была охренительна. Надеюсь, ты потратил свою херову кучу на что-то стоящее.

Маленький человек улыбнулся всеми своими серебряными зубами и поднял бокал.

– А ты мне нравишься.

Мия тоже подняла свой и осушила его одним глотком.

– Что насчет вас, юный дон? – спросил Клауд, поворачиваясь к Йоннену, чтобы сменить тему. – Ты, случайно, не увлекаешься кораблями?

– Не разговаривай со мной, кретин, – буркнул мальчик, размазывая еду по тарелке.

– Йоннен! – строго окликнула мальчика Мия. – Не груби.

– Я не буду поддерживать бессмысленную болтовню с этим нарушающим законы разбойником, Царетворец, – огрызнулся он. – Более того, когда я вернусь к отцу, то позабочусь, чтобы этого негодяя повесили.

– Что ж… – губы Корлеоне поджались ниточкой. – Я…

– Не обращай на него внимания, – отмахнулась Мия. – Он просто маленький испорченный засранец.

– Я – сын императора! – визгливо прокричал мальчик.

– Это не спасет тебя от порки. Так что следи за своими гребаными манерами!

Брат с сестрой схлестнулись взглядами в молчаливом споре о том, чья воля сильнее.

– Э-э… Еще вина? – предложил Большой Джон.

– Да, пожалуйста, – Мия протянула бокал.

Когда все приступили к еде, а Мия – еще и к выпивке, за столом наступила уже менее неловкая тишина. Последние восемь месяцев Мия кормилась разными сомнительными помоечными бульонами, которые готовили в Коллегии Рема, – это был первый нормальный ужин на ее памяти за долгое время. Мия уплетала за обе щеки, запивая большую порцию вином. Ягненок вышел вкусным, острым, идеально приправленным, овощи были хрустящими и сладкими. Даже Йоннен, казалось, наслаждался едой.

– Вам не нравится, дон Трик? – спросил Корлеоне. – Я могу приказать коку подать что-нибудь другое.

– МЕРТВЫЕ НЕ НУЖДАЮТСЯ В ЕДЕ, КАПИТАН.

– Но все равно усаживаются за стол, – пробубнила Эшлин с полным ртом.

– …ЧТО, ПРОСТИ?

– Передай соль, карлик, – потребовал Йоннен.

– Так! – Мия стукнула кулаком по столу. – Он не карлик, а маленький человек!

– Нет, это я маленький человек, – парировал мальчишка с самодовольной ухмылкой, тыча в Большого Джона вилкой. – А он – карлик. И завтра я стану выше.

– Так, блядь, с меня хватит. – Мия встала. – Отправляйся в каюту!

– Что ты сказала? Я – сын…

– Да мне насрать, чей ты сын! Ты гость за этим столом и должен вести себя подобающе. Хочешь, чтобы к тебе относились с уважением, братец? Для начала прояви его к другим. Поскольку уважение нужно заслужить, а не требовать как гребаную данность. – Мия подалась вперед и сердито на него посмотрела. – Иди. К себе. В каюту!

Мальчик уставился на сестру. Прищурился. Тени вокруг него задрожали и заплясали, как кнуты, отражая ярость в его глазах. Посуда на столе начала позвякивать.

– …Мия? – окликнула Эш.

– …Мия?..

В мгновение ока тени вытянулись и заострились, словно ножи, целясь ей в горло. Мия нахмурилась и, сцепив челюсти, выдернула тьму из хватки брата одной силой мысли. Он был в ярости, да. Но она была старше. Сильнее. И гораздо, гораздо злее. Взять тени под контроль было все равно что вырвать игрушку из рук ребенка. И, качнув головой и подавив брата своей волей, она вернула теням обычную форму.

– Я буду улыбаться, когда тебя повесят, Царетворец, – прошипел он.

– Возьми номерок и встань в очередь, братец. А тем временем тащи свой зад обратно в каюту, пока я не выперла тебя.

Губы мальчика задрожали от осознания поражения. Щеки раскраснелись от злости. И, не промолвив больше ни слова, он вылетел из каюты, хлопнув за собой дверью.

– Эклипс, можешь присмотреть за ним? – пробормотала Мия.

– …Как только может незрячий

Тенистая волчица выползла из-под стула Мии и исчезла из виду. Девушка села на место, положила локти на стол, и спрятала лицо в ладонях.

– Маленький человек? – сказал Большой Джон в последовавшей тишине.

– Извини, – Мия помахала рукой. – Если тебя это оскорбило.

Тот наклонился и захлопал ресничками.

– Донна, вы выйдете за меня?

– В очередь, маленький человек, – улыбнулась Эшлин, сжимая руку Мии.

– ТОЛЬКО НЕ ПОВОРАЧИВАЙСЯ К НЕЙ СПИНОЙ, – сказал Трик. – ЭШЛИН НЕ ЛЮБИТ КОНКУРЕНЦИИ.

– Черная гребаная Мать! – Эш вонзила вилку в стол, три перемены в напряжении наконец взяли свое. – Тебе обязательно подкалывать меня при каждой возможности?

– ЛЮБОПЫТНЫЙ ВЫБОР СЛОВ, УЧИТЫВАЯ, ЧТО ТЫ СО МНОЙ СДЕЛАЛА.

– Это называется ирония, Трикки, – процедила она. – Старый сатирический прием. Я-то считала тебя экспертом по драме, с учетом того, как ты переигрываешь.

– ПЕРЕИГРЫВАЮ?

– Да, ты немного перегибаешь, тебе не кажется?

– ТЫ УБИЛА МЕНЯ! – проревел Трик, вставая со стула.

– Я сделала то, что было необходимо! – Эшлин тоже поднялась. – Ты сам сказал, что Красная Церковь сбилась с пути! Что ж, я пыталась ее свергнуть, и начала это делать раньше, чем кто-либо из вас! Мне жаль, что тебя пришлось убрать, но это правда! И я напала на тебя как друг, если ты забыл. Спереди, а не с гребаной спины. Я не могу этого исправить, так какого хрена ты от меня хочешь?!

– НАМЕК НА СОЖАЛЕНИЕ? КРУПИЦУ РАСКАЯНИЯ? ЧТОБЫ ТЫ ХОТЬ НЕМНОГО ПОНЯЛА, ЧЕГО ЛИШИЛА МЕНЯ?

– Раскаяние для слабаков, Трикки. А сожаление – для трусов.

– ТЫ ЖЕ ПУСТЫШКА, ВЕРНО? НИ КАПЛИ СОВЕСТИ ИЛИ…

– Ой, в бездну все это.

Эш оттолкнула тарелку и направилась к двери.

– Эшлин… – начала Мия.

– Нет, пошло оно все на хрен, – сплюнула девушка. – И он в том числе. Я не собираюсь сидеть здесь и терпеть это дерьмо из-за того, что каждый из нас делал. Все мы лжецы. Все убийцы. Бездна и кровь, ты стал полноправным Клинком Красной Церкви, Трик! В отличие от Мии ты прошел испытания. Так что не строй из себя гребаную жертву, когда убитые тобой тоже в могиле!

Эшлин ушла, и дверь хлопнула во второй раз.

В каюте воцарилось молчание. Мия вертела бокал с вином в руках и водила пальцем по его краю. Слова Эшлин эхом отдавались в голове вместе с воспоминанием о последнем испытании Церкви. О том, как ее позвали к Достопочтенной Матери Друзилле. Всего одно простое задание отделяло ее от крещения.

Мия услышала шаркающие шаги в тенях. Увидела двух Десниц в черном, которые тащили упирающегося человека. Юношу. Едва-едва подростка. Распахнутые глаза. Зареванные щеки. Связанный и с кляпом во рту. Десницы приволокли его в центр круга света и поставили на колени перед Мией.

Девушка посмотрела на Достопочтенную Мать. На эту милую улыбку матроны. На эти мудрые добрые глаза с морщинками, разбегающимися из их уголков.

– Убей этого мальчишку, – приказала женщина.

Несмотря на всю свою браваду, Мия провалила испытание. Отказалась забирать жизнь невинного. Цепляясь за те ошметки нравственности, которые у нее оставались. Но Трик присутствовал на пиру в честь посвящения, когда Эшлин предательски вломилась в Церковь.

И, само собой, это значит, что он не провалил задание.

Она посмотрела на безочажного двеймерца. В его бездонные глаза.

Увидела его жертв, парящих во тьме. И его руки – не черные, а алые.

– ПОЙДУ ПОДЫШУ СВЕЖИМ ВОЗДУХОМ, – сказал он.

– Ты же не нуждаешься в воздухе, – возразила Мия.

– ТЕМ НЕ МЕНЕЕ.

– Трик…

Дверь за ним тихо закрылась.

Большой Джон и Корлеоне переглянулись.

– …Еще вина? – предложил капитан.

Мия глубоко вдохнула и выдохнула.

– Ай, в жопу все, почему бы и нет.

Подхватив бутылку, она откинулась на спинку стула и закинула ноги на край полированного стола, делая долгий, медленный глоток прямо из горла.

– У тебя… любопытные спутники, Ворона, – заметил капитан.

– Мия, – поправила его она, вытирая губы. – Меня зовут Мия.

– Я Клауд.

– Это твое настоящее имя? – с подозрением спросила она, щурясь.

– Нет, – он улыбнулся. – Его ты не узнаешь.

– А что ты мне дашь, если я его угадаю?

Он обвел рукой каюту.

– Все, что вы видите, донна Мия.

Девушка потерла глаза, лицо и вновь вздохнула. Голова казалась ей слишком тяжелой для шеи. Язык – слишком большим для рта.

– Можешь высадить нас в Уайткипе. Если вернешь хоть какую-то долю от тех двух сотен священников, я буду очень благодарна. Столько, сколько посчитаешь справедливым.

– В смысле, вытурить вас с «Девы»? – пират нахмурился. – С чего бы мне это делать?

– Ну, давай посмотрим, – Мия начала перечислять, загибая пальцы. – Я проникла на твой корабль с двумя демонами и мертвым юношей. Мы с братом даркины, а еще он похищенный сын императора, и его маленький зад, вероятно, ищет весь итрейский легион. Я вовлекла тебя и всю твою команду в убийство нескольких люминатов, экипажа их корабля, и в уничтожение самого корабля. – Она откинула голову, допила остатки на дне бутылки и уронила ее на пол. – А еще я выпила все твое гребаное вино.

Девушка икнула. Облизнула губы.

– Но вино хорошее…

– Моего брата звали Никколино, – вдруг сказал Корлеоне.

– Чудес-с-сное имя, – с трудом выговорила Мия.

По незаметному сигналу Большой Джон спрыгнул со стула и тихо вышел из каюты. Мия осталась одна с разбойником, не считая кота из теней, по-прежнему обвивающего ее плечи.

Корлеоне медленно встал, подошел к дубовому шкафчику и достал еще одну бутылку очень хорошего красного вина. Срезав восковую печать острым ножом, он наполнил бокал Мии и вернулся к своему месту, прижимая к груди выпивку.

– Никко был на два года старше меня, – продолжил он, делая глоток. – Мы жили в Годсгрейве. В Малом Лиизе. Он, я и мама. Отца отправили в Философский Камень, когда мы были совсем маленькими. Он умер во время «Снижения».

Тут Мия слегка прищурилась.

– Моя мать тоже умерла в Камне.

– Как тесен мир.

– Выпьем за это.

Мия хлебнула из бокала, стараясь не думать о ночи, когда погибла Алинне Корвере.

– Мама была очень набожной, – продолжил Корлеоне, выпив из бутылки. – Богобоязненной дочерью Аа. Мы ходили в церковь каждую перемену. «Мальчики, если вы в него не верите, почему он должен верить в вас?»

Корлеоне снова медленно отпил из горла.

– Мой брат хорошо пел. Его голос мог бы пристыдить даже лирохвоста. Потому епископ из нашего прихода взял его в хор. Заметь, это было двадцать лет назад. Мне было двенадцать. Никко – четырнадцать. Мой брат репетировал каждую перемену. – Клауд усмехнулся и покачал головой. – Его пение сводило меня с ума. Но мама так им гордилась, что проплакала всю его первую мессу. Рыдала как гребаное дитя. А затем Никко перестал петь. Будто его голос просто… украли. Он сказал маме, что больше не хочет петь в хоре. Не хочет ходить в церковь. Но она ответила, что с его стороны было бы стыдно тратить попусту такой дар от Аа. «Если ты не веришь в него, почему он должен верить в тебя, Никко?» И она заставила его вернуться.

Капитан сделал еще один глоток и закинул ноги на стол.

– Одной неночью он вернулся с репетиции в слезах. Бедняга весь дрожал. Я спросил, что случилось, но он отказывался говорить. А затем я увидел кровь. Кровь на его простыне. Я побежал за мамой. Кричал: «У Никко идет кровь, у Никко идет кровь!» Она прибежала к нему и спросила, что не случилось. И он ответил, что епископ сделал ему больно. Заставил его…

Корлеоне покачал головой, его взгляд затуманился.

– Она ему не поверила. Обвинила его во вранье. А затем ударила.

– Черная Мать… – прошептала Мия.

– Она просто не могла в это поверить, понимаешь? Нечто подобное… просто не укладывалось у нее в голове. Но это ужасно, донна Мия, когда тот, кто должен любить тебя больше всех на свете, оставляет тебя на съедение волкам.

Мия повесила голову.

– Да уж.

– Спустя четыре перемены Никко спрыгнул с Моста Нарушенных Обещаний. С кирпичами в рубашке. Его нашли в воде только через неделю. Епископ пришел на его похороны. Прочитал мессу над его могилой. Обнял мою мать и сказал, что все будет хорошо. Что Всевидящий любит ее. Что все это – часть его замысла. А затем повернулся ко мне, взял за плечо и спросил, люблю ли я петь.

Мия попыталась что-то сказать. Но потеряла дар речи.

Корлеоне взглянул Мие в глаза.

– Этого епископа звали Франческо Дуомо.

Сердце девушки ухнуло вниз. Рот наполнился желчью, ресницы увлажнились от слез. Мия знала, что Дуомо заслуживал смерти, которой она одарила его на арене, но, Богиня, она даже не догадывалась насколько.

Корлеоне медленно встал, обошел стол и, по-прежнему глядя ей в глаза, положил перед ней знакомый мешочек с монетами.

– Так что можешь оставаться на гребаном корабле, сколько душе угодно.

Глава 13. Заговор


Меркурио сидел в кабинете летописца Элиуса, уткнувшись носом в «КНИГИ». Отныне он мысленно называл их именно так. «КНИГИ». Прописными буквами. Жирным, нешуточным шрифтом. Кавычки, возможно, подчеркивание – он пока не решил. Но в чем он был уверен, так это в следующем: называть их «какими-то книгами» или «Какими-то книгами», или даже «КАКИМИ-ТО КНИГАМИ», все равно что отрицать, во всех смыслах, то, чем они являлись на самом деле.

Потрясающими книгами.

Невероятными книгами.

Взрывающими мозг, охренительными книгами.

«КНИГАМИ».

За последние несколько перемен хмурые складки на лбу старика стали неотъемлемой чертой его лица – настолько, что ему было даже больно менять выражение. Светло-голубые глаза внимательно изучали страницу, каждый абзац, каждое предложение, каждое слово; крючковатый, испачканный в токсинах указательный палец следовал за движением взгляда по строкам.

Меркурио как раз подходил к концу второго тома, его сердце быстрее забилось в груди.


Издав последний вздох, он пал. Непобедимого победили.

Мию словно ударили молотком по позвоночнику. Кровь потекла быстрее по жилам, по коже поползли мурашки, каждый нерв воспламенился. Она упала на колени, волосы развевались вокруг нее на призрачном ветру, ее тень царапала безумные, неровные каракули на полу: Мистер Добряк, Эклипс и тысяча других силуэтов вырисовывались среди линий, которые та выводила на камне. Голод внутри Мии был утолен, тоска прошла, пустота внезапно и яростно заполнилась. Отсечение. Пробуждение. Причастие, выведенное алой и черной красками. И, подняв лицо к небу, на секунду, всего на один миг, она увидела ее. Не бесконечное поле ослепительного голубого, а бездонную черноту. Черную, целостную и прекрасную.

Усеянную крошечными звездами.

Мия увидела сияющий бледный шар, нависший над ней в небесах. Почти как солнце, но не красное, не голубое, не золотое и не опаляющее свирепым жаром. Шар был призрачно-белым и отбрасывал светлое сияние и длинные тени к ее ногам.

«Многие были одним»

– Ворона! Ворона! Ворона! Ворона!

«И станут снова».


Меркурио откинулся на спинку стула и затянулся сигариллой.

– От этой херни с ума сойти можно, – пророкотал он.

– Требует некой мыслительной гибкости, да?

Летописец Элиус с головой ушел в работу, обтягивая ветхие и потрепанные библиотечные книги новыми обложками из кожи ручной выделки. Время от времени делая паузы, чтобы затянуться собственной сигариллой и выдохнуть облачко дыма с клубничным ароматом, он ловко орудовал иглой из блестящей могильной кости. Из-за того, что оба они нещадно дымили, воздух в кабинете можно было хоть ножом резать, а в пепельнице на резном столе из красного дерева набралась горка бездыханных окурков.

– Гибкости? – фыркнул Меркурио. – Гибкость нужна циркачам и дорогим куртизанкам, Элиус. А тут нужно что-то совсем иное.

– И многих дорогих куртизанок ты знал? – поинтересовался летописец.

Меркурио пожал плечами.

– Было дело, в молодые годы.

– Есть какие-нибудь хорошие истории? А то давненько у меня никого не было…

– Если хочешь дешевой похабщины, – Меркурио вздохнул и постучал пальцем по первой из «КНИГ», – то непристойности начинаются в первой книге, страница триста пятьдесят пять.

– О, я знаю, – летописец хихикнул. – Глава двадцать вторая.

Меркурио хмуро покосился на Элиуса.

– Ты ее читал?

– А ты нет?

– Зубы гребаной Пасти, нет! – Меркурио чуть не поперхнулся дымом от ужаса. – Она же мне как… Я не хочу думать о том, как она приобщалась к… этому.

Старик развалился в кресле и яростно затянулся сигариллой. Последние несколько перемен он изо всех сил пытался смириться с существованием «КНИГ», но это давалось ему с трудом. Чтобы не вызвать подозрения у Друзиллы и Десниц, которых она приставила тенью ходить за ним по Тихой горе, визиты в библиотеку Леди Священного Убийства были краткими – парочка сигарилл со старым летописцем, болтовня по душам, и пора на выход. Меркурио не осмеливался забрать «КНИГИ» из читальни – его комнату могли в любой момент обыскать, – поэтому он был вынужден читать их урывками. Ему только сейчас удалось добраться до конца второй части.

Было до ужаса странно читать о подвигах Мии и ее размышлениях, но страннее всего – о его собственной роли в ее истории. Изучать эти страницы было все равно что смотреть на свое отражение в черном зеркале, но не лицом к лицу, а так, словно он подпирал стекло плечом. Читая о себе, он почти чувствовал, как кто-то выглядывает из-за его спины.

– Слушай, как, ради бездны, это вообще возможно? – спросил Меркурио, поворачиваясь лицом к Элиусу. – Как эти книги могут существовать? Они рассказывают историю, которая еще не закончена. И на них мое имя, хотя я никогда не писал эту хрень.

– Именно. – Элиус кивнул на читальню за черными каменными стенами его кабинета. – Для этого и существует это место. Библиотека мертвых. Книг, которые сожгли. Или забыли с течением веков. Или книг, которым даже не дали шанса пожить. Они не существуют. И поэтому находятся здесь.

Летописец пожал худыми плечами и выдохнул дым.

– Забавное старое местечко.

На читальню Черной Матери опустилась тишина, нарушаемая лишь дальним ревом одного рассерженного книжного червя во мраке.

– Ты перечитывал вступление? – тихо поинтересовался Элиус. – Внимательно?

– Да, – буркнул Меркурио.

– Гм-м-м.

– Слушай, это ни хрена не значит.

Элиус наклонил голову, в его молочно-голубых глазах читалась жалость. Он перевернул страницы с алым обрезом к началу первой «КНИГИ» и зачитал вслух:

– «Примите к сведению, что страницы в ваших руках повествуют о девушке, которая дирижирует убийством, как маэстро – оркестром. О девушке, которая разделалась с «долго и счастливо», как пила – с кожей. Сама она уже мертва – слова, ради которых грешники и праведники отдали бы последнее, лишь бы их услышать. Республика пошла прахом. От ее руки рухнул на дно…»

– Да-да, я все это читал, – прорычал Меркурио. – Это ничего не значит.

– Это – ее история, – ласково ответил Элиус. – И так она заканчивается. «Республика пошла прахом». Это хороший конец, Меркурио. Лучше, чем многие.

– Ей восемнадцать! Она пока не заслуживает никакого конца!

– С каких пор «заслуга» имеет к этому какое-либо отношение?

Старик подкурил сигариллу крючковатыми пальцами, добавив еще одно облако серого дыма к мареву в кабинете.

– Ладно, тогда где гребаная третья часть?

– А?

– Я почти закончил вторую, – Меркурио постучал по черному волку на обложке. – И в обеих частях упоминается третья. Рождение. Жизнь. И смерть. Так где она?

Элиус пожал плечами.

– Откуда ж мне знать.

– Разве ты ее не искал?

Летописец часто заморгал.

– Зачем?

– Чтобы мы узнали, чем все закончится! Как она умрет!

– И какой от этого прок? – Элиус нахмурился.

Меркурио театрально вздохнул, встал и, опираясь на трость, зашагал по комнате.

– Если мы узнаем, к чему все идет, то, возможно, поможем ей избежать конца, о котором в этой, – его трость с глухим стуком ударила по первой «КНИГЕ», – говорится.

– Кто сказал, что ты можешь что-либо изменить?

– Ну, а кто сказал, что нет? – огрызнулся старик.

– Ты действительно хочешь узнать будущее? По мне, так это настоящее проклятье. Лучше плакать по тому, что могло бы случиться, чем по тому, что, как ты знаешь, неминуемо произойдет.

– Мы ничего не знаем!

– Мы знаем, что все истории когда-нибудь заканчиваются, мелюзга. Включая ее.

– Еще рано, – Меркурио покачал головой. – Я не позволю.

Элиус прислонился к столу и выдохнул серый дым с клубничным ароматом в миазмы над своей головой. Меркурио запустил дрожащую руку в волосы.

– Читать обо всем этом… Это кажется неправильным. Кажется…

– Слишком грандиозным? – подсказал Элиус.

– Ага.

– Все равно что быть богом, да?

Меркурио сложил хрупкие, как ветки, руки на еще более хрупкой груди. Ни разу за всю жизнь он еще не чувствовал себя таким старым.

– Ебаные боги…

– Ты тоже должен сыграть свою роль во всем этом, – сказал летописец. – Мать привела тебя сюда не без причины. Она позволила мне найти эти книги, показать их тебе, не случайно.

– Слишком уж тонкий намек, тоньше гребаного волоска, чтобы уловить его.

– Это все, что она может сделать из своей тюрьмы, – Элиус вздохнул. – Немножко тут. Немножко там. Использует всю ту жалкую силу, которой наделяют ее немногие верующие. А сейчас ей совсем тяжко. Однажды люди, управлявшие этой Церковью, поистине верили. Для тех верующих, кто создал ее столетия тому назад, Мать действительно была важна. Тут у нее была настоящая власть. Но что теперь?

– Пустые слова, – пробурчал Меркурио. – Эти стены окрашены золотом, а не алым.

– Мать делает все, что может, теми силами, что у нее есть. Но равновесие между Светом и Тьмой восстановят не руки божеств, – летописец показал на крючковатые, запачканные чернилами руки Меркурио. – А всего лишь эти.

– Я не пошевелю и гребаным пальцем, если это ускорит конец Мии.

Элиус выдохнул дым, задумчиво рассматривая Меркурио.

– Не начинай с конца, мальчик. Тебе не нужно читать всю ее биографию, чтобы понять, куда она направляется сейчас.

– Да уж. Прямиком в мир горящего дерьма.

– И потому нам лучше подготовиться к ее приходу, – Элиус пожал плечами. – Иначе можно не беспокоиться о конце ее истории. Она закончится прямо здесь. В коридорах этой горы.

– Что мы можем сделать? – рыкнул Меркурио, потирая ноющую руку. – Я на полпути к смерти, а ты уже пересек финишную черту. Ты даже не можешь выйти из этой гребаной библиотеки. Чем мы можем ей помочь?

Элиус склонился над второй «КНИГОЙ», лежавшей на столе. С небесно-голубым обрезом, волком на обложке и кожей столь черной, будто на нее не падал свет. Он облизнул палец и начал перелистывать страницы. Наконец найдя нужное место, повернул книгу к Меркурио и постучал по тексту.

Старик прищуренно изучил слова, его сердце забилось чаще. Затем посмотрел на свои сухие, старые руки.

«Такой тонкий волосок…»

– Верно. Я поговорю с ними.

В комнате разило кровью.

Древней и потрескавшейся до крошечных черных хлопьев; столько лет прошло с момента кровоизлияния, что запах ныне напоминал разве что невыполненное обещание. Старая, темная, затвердевшая до корки в трещинах между плитами. Несколько горьких капель там и сям – свернувшихся и отслоившихся, как скисшее молоко, объятых вонью гнили. Но над всем этим – густой запах с привкусом железа и соли, вплывающий через открытые двери невидимыми клубками, пропитывающий собой весь этаж…

Запах крови. Свежей, новой, спелой крови.

Глубоко в камне был вырезан треугольный бассейн, багровая жидкость в нем бурлила и шла волнами, словно поверхность моря во время бури. Стены были разрисованы алыми колдовскими символами, окружавшими карты крупных городов республики – Годсгрейв, Галанте, Кэррион-Холл, Фэрроу, Элай. Старик Меркурио видел там и другие города. Города, стертые в пыль и обращенные в руины подошвой времени. Города столь древние, что мало кто вообще помнил их названия. Но вещатель Адонай помнил.

Он стоял на коленях у вершины треугольника. Бледная, как кость, кожа, взъерошенные белые волосы, тонкая алая мантия, небрежно накинутая на гладкий торс. Кожаные штаны, сидевшие неприлично низко на талии. Босые ноги.

Перед ним стояла девушка – ноги слегка раздвинуты, спина выгибается как тонкий ствол молодого деревца под сильным дуновением ветра. С ее губ срывались тихие вздохи удовольствия, черные ресницы слегка трепетали. Она была одета в черную робу Десницы, раскрытую спереди и прилипшую к коже от крови. Из темного пореза на ее обнаженной груди стекал рубиново-алый ручеек, спускаясь к животу и ниже. В одной руке она держала окровавленный кинжал. Другую запустила в его волосы.

Вещатель Адонай стоял на коленях перед ней, держа девушку за ягодицы и вжимаясь лицом между ее бедер. Откуда-то из глубин его нутра рвались блаженные стоны, пока он причмокивал, посасывал и лизал. Его ловкий язык то появлялся, то пропадал из виду, мраморная грудь часто вздымалась, гибкое тело била дрожь. Глаза так сильно закатились, что были видны только розоватые белки. Кадык подскакивал с каждым глубоким алым глотком. В детстве Меркурио довелось увидеть, как изголодавшиеся волки разорвали на части ягненка. Звуки, с которыми они это сделали, были очень похожи на те, что издавал вещатель, пока он пил.

Ткачиха Мариэль сидела в углу комнаты и наблюдала, как кормится ее брат. Ее сгорбленная фигура скрывалась в темных складках мантии, на изуродованное лицо был низко надвинут капюшон. Из него выбивались прядки светлых, как кость, волос, а с перекошенных губ ткачихи стекала тонкая струйка слюны. Одна скрюченная рука была прижата к горлу. Другая – между ног.

Адонай оторвался от влажных от крови лепестков девушки, охая так, словно он едва не утонул. Его лицо и зубы были измазаны алым, по шее стекали красные струйки. Девушка задрожала, окровавленные пальцы ласкали лицо Адоная со всем благоговением жрицы перед ее богом. Не моля о прощении за грехи свои. Предпочитая сладкое наказание.

– Еще, – простонала она, вновь привлекая его.

– Я помешал? – спросил Меркурио.

Затуманенный взор вещателя наконец прояснился, и он с придыханием рассмеялся. По-прежнему дрожа и покачиваясь, будто пьяный, он медленно повернул голову, как слепой червь к свету. Когда он увидел Меркурио в дверях, улыбка сошла с его окровавленных губ. Взгляд наполнился злобой, на подбородке повисла длинная рубиновая слюна.

– Да, – одновременно ответили они с Мариэль.

– Ну, в таком случае не нужно было оставлять гребаную дверь открытой, – проворчал старик.

Затем проковылял в комнату, громко стуча тростью по влажному черному камню. В обители колдунов было чересчур жарко, и Меркурио знал, что обратный подъем по этим ступенькам с его больными коленями будет чистой мукой. Он потел, словно черниломан с трехпеременной ломкой. Его старые ноги дико ныли. Еще сильнее болела левая рука.

– Ступай, барышня, – сказал он истекавшей кровью девушке, которая никак не могла отдышаться.

Десница слегка прикрылась своей влажной робой. Хотя выглядела она так, будто вот-вот рухнет в обморок от потери крови, ей удалось окинуть Меркурио испепеляющим взглядом.

– Ну, – поторопил он, взмахнув тростью в сторону двери. – Вали-вали. Тут как минимум трое твоих дружков околачиваются у меня за спиной. Может, у одного из них появится идея, как вам провести время, все лучше, чем в компании этих гребаных извращенцев.

Девушка глянула на Адоная, и вещатель слабо кивнул.

– Сюда, дитя, – прошептала Мариэль, маня ее скрюченным пальцем.

Девушка неуклюже поплелась к ткачихе. Когда она приблизилась, Мариэль подняла изуродованную руку и помахала ею перед кровоточащей раной на груди Десницы. Та вздрогнула. Вздохнула. Когда она повернулась, Меркурио увидел, что глубокая ножевая рана исчезла, будто ее никогда и не было.

Старик закусил губу, невольно восхищаясь мастерством Мариэль. Хотя собственная обезображенная плоть была ей неподвластна, с чужой она управлялась, как гончар с глиной. На теле девушки не осталось ни отметины.

«Ткачиха знает свою работу».

– Восполняй силы, сладостное дитя, – прошепелявила Мариэль своими потрескавшимися, кровоточившими губами. – И тотчас возвращайся.

Бросив напоследок исполненный яда взгляд на епископа Годсгрейва, девушка поправила намокшую робу и направилась к выходу из комнаты. Когда она проходила мимо, Адонай протянул к ней руку, слишком напоенный, чтобы попрощаться с помошью слов.

Меркурио посмотрел в коридор, по которому она ушла, и увидел во мраке притаившихся двух Десниц, которых приставила к нему Друзилла. Они стояли достаточно близко, чтобы дать понять – они наблюдают. Леди Клинков наблюдает. Но им не хватало смелости войти в покои вещателя без приглашения.

Для этого нужно быть совсем уж глупыми.

Меркурио показал своим теням костяшки и захлопнул дверь прямо у них перед носом.

Адонай поднялся и провел измазанной кровью рукой по волосам, запрокинув голову назад, будто та стала слишком тяжелой. Его мантия соскользнула с плеч, и Меркурио увидел под ней рельефные мышцы. Вещатель выглядел, как статуя на постаменте у Сенатского Дома. Выточенным из камня руками самого Всевидящего. Но Меркурио знал, что Аа тут ни при чем – это руки сестры наградили крововещателя невероятным совершенством. И какой бы силой ни владели колдуны, это всегда казалось ему абсолютно ненормальным.

Адонай наконец обрел дар речи, его глаза засверкали алым.

– Чаятельно, лихие времена настали, или епископ совсем разум потерял, ежели тревожит крововещателя в час трапезы.

Меркурио встал у основания треугольника, глядя на Адоная над кровавым бассейном.

– Ну? – потребовал вещатель. – Молви, аще есть что.

Меркурио показал тростью на пах колдуна.

– Просто жду, пока напряжение спадет. Зрелище впечатляет, конечно, но немного отвлекает.

– Волишь с нами свары, Меркурио? – Мариэль поднялась со стула и встала рядом с братом. – Неужто устал от бремени жизни? Ибо клянусь, истинно и верно, я могла бы утомить тебя пуще прежнего, дотоле как подниму ношу с твоих плеч.

– Уже разгневал ты Леди Клинков, и поделом, – заметил Адонай. – Столь заурядны твои враги, что возжелал кого покрепче? Кровью я кормлюсь, дабы магику подпитывать. Старых, молодых – мне единако. А я и ныне голоден, старик.

– Зубы Пасти, сколько ж херни вы несете, – буркнул Меркурио.

Адонай согнул пальцы. Бассейн ожил, и с поверхности поднялись кровавые щупальца – скользкие и сверкающие рубиновым. Клиновидные, словно пики, упругие и острые, как игла. Они медленно зазмеились вокруг епископа Годсгрейва. В воздухе, подрагивающем в ожидании, сильно запахло кровью.

– «Я повинен тебе кровью, вороненок», – сказал Меркурио. – «И кровью тебе воздастся».

Щупальца замерли в паре сантиметров от плоти старика. Алые глаза Адоная сузились до тонких, как лезвие бритвы, щелочек.

– Ну-ка повтори?

– Ты прекрасно меня слышал. Эти слова ты сказал Мие, не так ли? В вашу последнюю встречу в горе? «Две жизни ты спасла в ту перемену, егда приставили люминаты свои орудья солнцестальные к горлу горы. Мою и сестры моей, сестры любимой. Сколь ни были б глубоки и темны воды, в которые ты заплывешь, в поприще кровавом можешь рассчитывать на вещательское обетование».

Адонай посмотрел на сестру. Снова на Меркурио.

– Сии слова предназначались токмо для ее ушей, – сердито выдохнул он.

– Ни души не было в моих владеньях, когда давался сей обет, – сказала ткачиха. – Только я, мой брат, даркин и ее спутники. Так почему ты изрекаешь их, как если б был шестым среди пяти?

– Не важно, откуда я знаю, – ответил Меркурио. – Главное, что ты у нее в долгу, Адонай. Ты обязан ей своей жалкой, извращенной жизнью. Ты дал клятву. А воды, в которых она плавает сейчас, глубже и темнее, чем когда-либо.

– Нам сие хорошо ведомо, – кивнула Мариэль.

– Откуда? – потребовал ответа Меркурио, и его зрачки уменьшились до крошечных точек.

Адонай лениво пожал плечами.

– Скаева послал весть кровавую, повелев Леди Клинков отправить все часовни в республике по следу нашего маленького даркина. Похищен сын – он алчет возвращения. А той, кто похитила его…

– Все часовни… – прошептал старик.

Сердце Меркурио ушло в пятки при мысли о том, сколько Клинков будут вести охоту на Мию. Даже после зачистки люминатов и предательства Эшлин Ярнхайм их все равно оставались десятки. И каждый из них обучен искусству смерти лучшими убийцами в мире.

– Каким хреном Скаева может себе это позволить?

– Бедный Меркурио, – просюсюкала Мариэль. – Сколь звонка тишина в сии перемены в его сирой комнатке.

– Скаева присвоил титул императора, – ответил Адонай. – И все монеты из казны республики в придачу. Вмале Друзилла будет класть свое чело на подушку из злата.

Старик сцепил челюсти.

– Эта коварная сука…

– Ни один Клинок не становится Леди многих посредством доброты.

Меркурио потер левую руку. В грули у него груди страшно заныло.

«Мия погрязл в дерьме даже глубже, чем я подозревал…»

– Итак, – наконец произнес он, встретившись с рубиновым взглядом Адоная. – Теперь против Мии вся Церковь. Каждый Клинок, которого Духовенство смогло найти. Вопрос в том, был ли твой обет пустыми словами или чем-то большим? Насколько глубока твоя преданность Церкви, Адонай? В доме воров, лжецов и убийц насколько весомой может быть клятва?

– Мы не воры! – сплюнул Адонай. – Наша магика заслужена. Выкопана из песков древнего Ашкаха, воистину, и воздана опять и опять муками, перемену за кровавой переменой.

– И не лжецы, – прошепелявила Мариэль, обвивая рукой талию брата. – Но убийцы, да. Величай нас первыми и познаешь истину в последнем, славный Меркурио. Медленную и болезненную истину.

– Касаемо преданности, кто знает, – колдун приобнял сестру и вытер кровь с губ. – Нашу не купить монетой, сие известно. Хоть стены оные и полнятся ими, оттоле Кассий испустил дух. Но идти против Духовенства – путь опасный, Меркурио. А обет юному даркину границы должен знать.

– Я обет и вовсе не давала, – Мариэль улыбнулась. – Мой долг уже отплачен.

– Мы не продирались сквозь кровь и пламя, дабы уберечь Луны таинства от пыли древнего Ашкаха, лишь чтобы лицезреть, как их выкинут…

– Стоп, стоп, – Меркурио нахмурился. – Что за хрень ты только что сказал?

Адонай сощурился.

– Кровь и пламя…

– Да о Луне, ты, извращенец херов! Ту часть о Луне.

– Это он нас приобщил к колдовству ашкахскому, – ответил вещатель, наклонив голову, и его глаза заблестели в полумраке. – Бог, умерщвленный многие века назад, а с ним – и вся мирская магика.

– Наши ремесла – токмо частицы единой истины, – прошепелявила Мариэль. – Навеки забранной у мира. Почерпнутой из обломков, древле погребенных под песками Ашкаха.

Старик переводил взгляд с одного колдуна на другого, его сердце забилось чаще.

– Что, если я скажу, что Мия как-то связана с этим треклятым Луной? Даркины. Спутники. Что, если я скажу, что она знает дорогу к его Короне?

– …Безумие и только! – воскликнула Мариэль.

– Да, возможно, и безумие, – ответил старик. – Но клянусь Черной Матерью, Всевидящим и всеми Четырьмя их священными Дочерьми, что у Эшлин Ярнхайм есть карта, ведущая к Короне Луны, нанесенная аркимическими чернилами на ее спину. Чернилами, которые поблекнут в случае ее гибели. Гибели, которая, к примеру, наступит, если она умрет, защищая Мию.

Колдуны переглянулись. Снова посмотрели на Меркурио. Красные глаза мерцали в полумраке. Бассейн крови за спиной Адоная завихрился, как море во время бури. Дыхание Мариэль стало таким громким, что походило на хрип.

– Так что скажете? – Меркурио протянул руку. – Хотите помочь мне сохранить жизнь этой парочке? В конце концов, с тебя причитается должок.

Адонай взглянул на ладонь старика. Глубоко, порывисто вдохнул. Но, не произнеся больше ни слова, пожал руку Меркурио своей скользкой от крови ладонью. Мариэль, не мешкая, положила свою руку, изуродованную и сочащуюся гноем, поверх руки брата.

Меркурио посмотрел на колдунов и кивнул.

– Что ж, ладно. Похоже, мы замыслили заговор.

Глава 14. Воссоединения


– Это вонючая дыра с дерьмом, – объявил Сидоний.

– Да все не так плохо, – возразила Мечница.

– Все плохо. Крысы размером с собак, доски кишат клещами, одно неосторожное движение сигариллой – и весь этот сральник сгорит.

– Брат, – двеймерка вздохнула. – Учитывая, что еще неделю назад ты был заперт в обоссанной клетке под ареной Годсгрейва и ждал собственной казни, ты мог бы немного благосклоннее отнестись к ощущению ветра свободы на своем лице.

– Мы в помещении, Мечница, – Сидоний показал на кучу дыр в стенах театра. – Мы не можем чувствовать гребаный ветер.

Волнозор раздвинул заплесневелый занавес и прошагал на сцену. По дороге он споткнулся, провалившись ногой в прогнившие половицы, но тут же выбрался и посмотрел на товарищей с безудержной радостью на своем татуированном, бородатом лице.

– Разве он не великолепен? – с умилением произнес мужчина.

Сидоний вздохнул. Казалось, с тех пор, как он был заперт под ареной Годсгрейва, прошла целая вечность, а не всего неделя, как заметила Мечница. События прошлых месяцев казались ему просто сном – сном, от которого можно очнуться в любой момент и снова вернуться к жизни гладиата, цепям и рабству.

Когда его продали Коллегии Рема вместе с Мией Корвере, Сид и представить не мог, что эта девушка изменит его жизнь. Он верно служил ее отцу Дарию в легионе люминатов и посему, сражаясь на раскаленных песках, старался уберечь ее жизнь ценой собственной жизни. Но в итоге это Мия спасла его и остальных Соколов Рема, придумав план, который не только позволил ей отомстить людям, уничтожившим ее семью, но и освободить других гладиатов от подневольного труда.

Щека у Сида чесалась уже четвертую перемену после визита в Железную Коллегию Уайткипа, где Сид и остальные Соколы показали алые документы, предоставленные им работорговкой Слезопийцей. Старый аркимик изучал «чартум либерии» невыносимую вечность, и Мясник был уже готов наделать в штаны. Но Слезопийца была обязана Мие Корвере жизнью и сдержала свое слово, так что все бумаги прошли проверку.

Гладиаты по очереди прошли через руки аркимика, и после кратковременной пытки бывший легионер и воин песков избавился от рабского клейма на щеке – после шести долгих лет.[13]

За этим последовали три неночи развратных празднований: используя часть денег, которые отдал в их распоряжение Меркурио, бывшие Соколы Рема упивались до усрачки. Последнее, что помнил Сидоний, это притон для курильщиков в районе публичных домов Уайткипа, где он, уткнувшись лицом в очень красивую и дорогую грудь, объявил, что больше никогда оттуда не покажется, если только сам Аа не спустится и не оттащит его. Тем временем Мясник бегал по комнате голышом и хватал в охапку столько проституток, сколько мог унести.[14]

Но как бы там ни было, Сид не помнил, чтобы они обсуждали покупку театра. Поэтому, на четвертую перемену свободы, когда счастливый Волнозор где-то после девяти потряс его за плечо, чтобы разбудить, и Сид с трудом поднял голову от груди, он необычайно удивился, узнав, что стал совладельцем покосившейся груды щепок у доков Уайткипа, известной как «Одеон».

И был крайне недоволен.

– Где-то к середине недели мы сможем нанять плотников, – говорил Волнозор, и его голос едва не дрожал от восторга. – Подлатаем сцену, поставим новые двери – и театр будет как новенький. Затем мы объявим, что ищем актеров. Я стану руководителем. Сид и Мечница, вы будете встречать зрителей. У Мясника лицо для закулисья. Феликс и Албаний смогут…

Мужчина осекся и почесал свои толстые дреды.

– А где вообще Феликс и Албаний?

– Феликс вернулся домой к маме! – выкрикнула все еще очень пьяная Брин с верхней галереи.

– А Албанию явно приглянулась та милашка Белль, которая привезла нас сюда. – Мечница потерла большой шрам на правой руке, который заработала два месяца назад во время «Магни» в этом самом городе. – Если задуматься, я не помню, чтобы он вылезал из фургона…

– Ну, они знают, где нас искать, – Волнозор просиял и повысил голос, чтобы его рокочущий баритон добрался до крыши. – В величайшем театре, который Уайткип когда-либо увидит!

Брин пьяно заулюлюкала с галереи, уронила полупустую бутылку золотого вина, икнула и, выругавшись, плюхнулась на зад.

– Явпрядке!

Сидоний спрятал лицо в ладонях, присел на корточки и вздохнул.

– Пиздец…

– Понимаю, это кажется неразумным, – ласково сказала Мечница. – Но ты ведь знаешь, что Волнозор всегда мечтал управлять театром. Только взгляни на него, Сид. – Женщина кивнула на крупного двеймерца, который расхаживал по сцене и бормотал под нос монолог. – Счастлив, как свинья в навозе.

– Явп… ик… рядке… – повторила Брин на случай, если кто-нибудь слушал.

Сид провел рукой по ежику на голове.

– И сколько денег у нас осталось?

– Около сотни, – пожала плечами Мечница.

– И все?! – простонал он.

– Ты купил себе очень дорогую пару сисек, Сид.

– Ой, иди на хрен! Даже не пытайся меня пристыдить, – огрызнулся итреец. – Шесть лет на песках, я заслуживал хоть одну киску после такого! Это не я потратил целое гребаное состояние на ветхую развалюху под названием театр!

Мечница слегка скривилась.

– Ну, формально говоря, именно это ты и сделал.

Двеймерка помахала перед его лицом купчей, и под пятнами вина, эля и другими неопознанными пятнами бывший гладиат рассмотрел поразительно кривую закорючку, которая могла сойти за его подпись.

– По крайней мере, одну пятую от состояния.

– Пиздееееееец

– Я только что придумал, какую пьесу мы поставим первой! – воскликнул Волнозор. – «Триумф гладиатов»!

– Да заткнись ты наконец! – рявкнул Сид.

– Я не чувствую… ик… ног! – крикнула Брин.

Мясник поднялся со сломанной скамейки в заднем ряду, сморщив лицо, напоминавшее упавший на пол пирог, и осмотрелся сонными глазами.

– Это… театр?

– Ага, – раздался голос позади него. – И он прекрасен.

Сидоний мгновенно вскочил, по его жилам побежал адреналин. Девушка на пороге куталась в длинный плащ, лицо ее было обмотано шарфом. Но даже будь он слепым и глухим, Сид бы все равно ее узнал. Губы парня расплылись в идиотской улыбке, а Волнозор проревел со сцены:

– ВОРОНАААА!!!

Сид побежал по проходу, заключил девушку в объятия и оторвал от пола под визг последней. Мечница врезалась в парочку и тоже обняла друзей, Мясник поплелся в их сторону, Волнозор обрушился на компанию лавиной и, с ревом подняв всю четверку в воздух, запрыгал по кругу.

– Ах ты великолепная мелкая сучка! – воскликнул Сид.

– Отпусти меня, ты, гребаный громила! – просияла Мия.

Но ее никто не послушал. Гладиаты наслаждались моментом – пока Брин не спустилась с галереи и не присоединилась к объятиям, пока Волнозор не вытер нос рукавом, а Мечница не сморгнула слезы с глаз, и у всей компании не появилась возможность просто постоять в кругу, отдышаться и вспомнить, что Мия подарила им.

Не только жизнь.

Свободу.

– Бездна и кровь, как ты нас нашла? – спросила Мечница.

– Заглянула в первый попавшийся бордель, – Мия пожала плечами. – А дальше пошла по дорожке из рвоты.

Волнозор рассмеялся.

– Что, бездна тебя побери, ты тут делаешь, вороненок?

Тут ее улыбка испарилась. Она окинула взглядом театр – дыры в стенах, проеденную молью обивку и толстый слой паутины на стропилах. А затем покачала головой, и ее улыбка вернулась, будто никуда и не исчезала.

– Просто хотела проверить, как вы обустроились.

Сидоний покосился на Мечницу. Та встретила его взгляд, и ее глаза сверкнули в полумраке.

– Итак, – начала Ворона. – Кому мне нужно перерезать глотку, чтобы добыть выпивку?


Эшлин с Триком сидели на носу корабля, ветер ласкал его дреды, словно они были руками возлюбленной.

Экипаж «Девы» обходил Трика стороной, а те матросы, кому все же приходилось подойти близко, показывали знак Аа до и после и работали так быстро, как только мог мечтать любой капитан. Эш знала, что Клауд Корлеоне приказал своим соленым относиться к Мие и ее компании как к почетным гостям на борту «Кровавой Девы». Они и в лучшие времена были суеверным народцем, и мысль о безочажном, расхаживающем среди них в земном обличье, вызывала у них не больше восторга, чем у Эшлин.

Она все еще чувствовала.

Легкое сопротивление, когда ее нож вонзился в его грудь. Теплую кровь, текущую по пальцам. Крошечные алые брызги на щеках, когда ее клинок скользнул в легкие, оставляя ему только одну возможность – смотреть на нее в недоумении,

– …гхр-р…

– Прости, Трикки.

пока она убивала его.

– Как оно, Трикки?

Он покосился на нее, а затем вновь обратил взор на гавань Уайткипа. Эшлин вернулась с рынка с целой охапкой покупок, потратив половину из оставшихся средств на «самое необходимое». Причалы и волнолом были забиты моряками и наемниками, рыбаками и фермерами, торгующими на набережной. Над заливом вырастали огромные арки акведука, тянувшиеся к Городу мостов и костей, а на холме виднелись извилистые садовые лабиринты.[15] В истиносветлом небе пели друг другу серенады чайки, но Эшлин заметила, что оно было уже не таким ярким, как вчера.

Солнца побольше, Саан и Шиих, начинали заходить; свирепый алый Провидец и унылый желтый Наблюдатель плавно спускались к горизонту. Когда два глаза Всевидящего закроются, Саай еще побудет енедолго, озаряя республику своим голубым светом. Но затем, так же неминуемо, как смерть и налоги, наступит истинотьма.

Эшлин, облокотившейся на перила рядом с Триком, казалось, что холод, исходивший от кожи юноши, понемногу улетучивается вместе с солнечным светом. Возможно, это ее богатое воображение. А может, это какой-то аспект темной магики, вернувшей его к жизни. Но если присмотреться, можно было заметить едва проступающий цвет на его коже. Его движения стали более плавными. И когда Трик говорил, он все меньше походил на воплощение бессмертного инструмента Богини и больше на юношу, которого она знала.

Но, стоя рядом с ним, Эш по-прежнему чувствовала мурашки, бежавшие по ее спине.

– Любопытно, как там наша девочка справляется с набором в свою маленькую армию.

– ТЫ ДОЛЖНА СЛЕДИТЬ ЗА ЙОННЕНОМ.

Она кивнула на мальчишку, сидевшего на мотке толстой веревки рядом с грот-мачтой. Он жевал сладкую булочку, которую Эш купила ему на рынке, и играл с Эклипс тенистым мячиком.

– Он никуда не денется, – ваанианка откинула косички за плечи. – И сделай мне одолжение, ладно? Я не нянька. Не рассказывай мне, что я должна делать.

Тогда он посмотрел на нее. Кромешно-черные глаза словно дыры зияли в его голове. Бескровная бледность скрывала его красоту. О, при жизни он был как картинка, тут не поспоришь. Точеные скулы, длинные ресницы, широкие плечи и ловкие руки. Он мог бы стать настоящим сердцеедом, если бы до его сердца не добрались быстрее.

– ПРЕДСТАВЬ, ЧТО ПОЧУВСТВУЕТ МИЯ, ЕСЛИ С НИМ ЧТО-НИБУДЬ СЛУЧИТСЯ.

– Мне не нужно представлять, что чувствует Мия, Трикки. Я знаю ее. Вдоль и поперек.

– И КАКАЯ ЖЕ ОНА, ЭШЛИН? – спросил мертвый юноша.

– Гладкая, как шелк, – ответила та, глядя прямо в бездонную черноту его глаз. – Влажная, как летняя роса, и сладкая, как клубника. – Голосом низким и страстным она продолжила: – Твердая, как сталь, перед тем, как кончить, и мягкая, как облака, после. Мокрая в моих объятиях, как весенний гребаный дождь.

Трик отреагировал быстро, но все равно он двигался не так стремительно, как в доме мертвых. Его рука сомкнулась у нее на горле спустя целую секунду после того, как она прижала меч к шее парня, ткнув кончиком туда, где должен был биться пульс. Эш понятия не имела, можно ли ему навредить. Она видела в каюте, как его ранили в живот и руку итрейские пехотинцы. Трик не стал истекать кровью. Не упал. Ваанианка на мгновение задумалась, на сколько кусочков его придется порезать, чтобы ослабить хватку.

Эшлин перешла на хрип:

– Убери от меня… г-гребаные руки.

– ЛУЧШЕ НЕ ПОДТАЛКИВАЙ МЕНЯ К ЛИХОМУ, ЭШЛИН.

– Неудачное в-выражение, учитывая… нашу историю…

Его рука сжалась сильнее, дреды зашевелились, словно пробудившиеся змеи. Может, с заходом солнц Трик и был ближе к прежнему себе, однако все равно оставался медленным. Но, Богиня, до чего же сильным. Его пальцы сомкнулись на ее коже, как ледяная сталь. Эш крепче прижала меч к его шее. Йоннен наблюдал за ними темными блестящими глазами – умными и злыми.

– Карта, – усмехнулась Эшлин. – П-помнишь?

Трик подержал ее еще с мгновение, а затем отпустил, и девушка по инерции попятилась назад. Не опуская меч и все еще ухмыляясь, потерла шею.

– Ты всегда был гребаной бабой.

– МОЖЕТ, КАРТА НА ТВОЕЙ СПИНЕ И ПОТУСКНЕЕТ ПОСЛЕ СМЕРТИ, ЭШЛИН, – сказал Трик, надвигаясь на нее. – НО ТЕБЕ МОЖНО ПРИЧИНИТЬ МНОГО БОЛИ, И НЕ УБИВАЯ.

– Видишь, так-то лучше, – она подмигнула юноше. – Немного пыла и рвения – такое я люблю. Но я свирепее тебя, Трикки. Я быстрее, красивее, и девушка, которую мы оба обожаем, в конце концов очутилась в моей кровати, а не твоей. – Ваанианка побарабанила пальцами по рукояти меча. – Я победила. Ты проиграл. Так что держись от нее подальше, лады?

– ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ТАК НЕУВЕРЕНА В СЕБЕ? ТАК БОИШЬСЯ, ЧТО ОНА ПОКИНЕТ ТЕБЯ, ЧТО ЗАЯВЛЯЕШЬ СВОИ ПРИТЯЗАНИЯ НА НЕЕ С ПОМОЩЬЮ МЕЧА?

– Нет у меня никаких притязаний, – огрызнулась Эшлин. – Она не моя. Она принадлежит себе. Но если ты хоть на секунду подумал, что я не готова омыться кровью, чтобы быть рядом с ней, когда все закончится, то ты сошел с ума. Ясно?

Эшлин опустила меч и подошла ближе. Ее макушка доставала ему лишь до груди. Но ее шепот все равно был исполнен угрозы:

– Делай, что должен. Луны, матери, мне плевать. Но если я учую, что у тебя иные мотивы, хоть намек на то, что этот бред с Анаисом подвергнет ее риску, тогда мы узнаем наверняка, могут ли мертвые умереть дважды.

Она отошла на шаг, не отрывая от него взгляда.

– Я сорву все три солнца с небес, лишь бы уберечь ее, слышишь? – поклялась Эшлин. – Я убью гребаные небеса.

Она послала ему воздушный поцелуй.

А затем развернулась и ушла.


Соколы выбрали прокуренную таверну на окраине доков и пили так, словно утром за всеми ними явится сама Черная Мать. Мия ссутулилась и низко надвинула капюшон на лицо, чтобы скрыть рабское клеймо на правой щеке и жуткий шрам на левой. Они находились не в самой людной части города, однако Мия была прославленным гладиатом, девушкой, которая одолела блювочервя, а ныне – и самой разыскиваемой убийцей в республике.

Она не хотела испытывать судьбу.

Мия пила умеренно и потягивала дерьмовые сигариллы, которые купила в баре, предпочитая слушать, а не болтать. Волнозор рассказывал о своих планах, связанных с театром, Брин – о «Магни», а Мясник перемывал косточки каждой проститутки, с которой спал после прибытия в Уайткип. Мия смеялась вслух и страдала молча. За последние пару часов она постепенно пришла к выводу, что ей не стоило сюда приходить. После этого вечера она больше никогда их не увидит.

Гладиаты столько боролись, стольким пожертвовали. Она не могла просить их сделать это снова – и уж тем более последовать за ней в Тихую гору, чтобы спасти старика, которого они почти не знали. С ее стороны было эгоистично даже думать об этом. Поэтому она перестала думать вовсе и просто наслаждалась их компанией. А когда отбило девять часов, вышла в уборную, пообещав вернуться.

Спустя несколько секунд Мия выскользнула через заднюю дверь таверны, надвинула капюшон еще ниже, чтобы скрыться от треклятого света, и поплелась по проулку обратно к докам. Мистер Добряк двигался по стене рядом с ней – тихий, как мертвая мышь.

– …Куда мы идем?.. – наконец спросил он.

– Обратно к «Деве». Она отплывает после десятого удара, помнишь?

– …Кажется, мы забыли нашу армию

– Придется справиться без них.

– …Мия, я понимаю, что ты неравнодушна к

– Я не стану этого делать, Мистер Добряк. Я думала об этом, но… не могу. Так что закрыли тему.

– …Ты не справишься одна

– Я сказала, закрыли.

Тенистый кот возник на мостовой перед ней, заставив резко остановиться.

– …Если тебе нужен пес, который станет заваливаться на спину при первом же звуке твоей команды, возьми с собой Эклипс. Но я, если позволишь, выскажу свое мнение

– А если не позволю?

– …Я все равно выскажусь

Мия вздохнула и потерла переносицу пальцами.

– Ладно, валяй.

– …Я боюсь за тебя

Она чуть было не рассмеялась, но затем осознала смысл его слов. Звенящих, как колокола собора. Мия просто встала посреди проулка, влыхая вонь мусора и запах соли; ветер с залива развевал ее плащ. Внезапно ей стало жутко холодно.

– …Я говорил об этом с Эклипс, но она никогда не задает вопросов, как и ее прежний хозяин. А вот ты всегда была любознательной, Мия, и соответственно, я тоже

Не-кот оглянулся на гавань и ожидавший их корабль.

– …И мне любопытно, чего ты всем этим добиваешься. Я наблюдаю, как та часть тебя, что отправилась на поиски Сидония и остальных – полностью отдавая себе отчет, что ты умрешь, если попытаешься захватить гору в одиночку, – борется с той, которая вообще не боится смерти. И задаюсь вопросом: не лишаем ли мы тебя того, что тебе необходимо, – теперь даже больше, чем когда-либо. Поскольку тебе стоит бояться, Мия

– Дело не в страхе, дело в справедливости, – рявкнула она. – Со мной все в полном порядке. Не пытайся меня изменить.

Хоть у демона не было глаз, Мия почти почувствовала, как они прищуриваются.

– Ты сам их видел, Мистер Добряк. Они счастливы. Черная Мать, Волнозор ведет себя как дитя на гребаное Великое Подношение. А ты заметил, как Брин на него смотрела? Теперь у них есть жизнь. Есть шанс. Кто я такая, чтобы требовать от них пожертвовать им?

– …Ты не требуешь. Ты просишь. Так поступают друзья

– Нет, – сухо отрезала она. – Нам не стоило сюда приходить. Найдем другой способ.

– …Мия

– Я сказала: нет!

Мия перешагнула через тенистого кота и решительно направилась к выходу из переулка, на звон колоколов гавани, на запах моря. Затянувшись своей дерьмовой сигариллой, она выдохнула серое облачко в небо и затушила ее подошвой. А пото потянулась ловкими пальцами к теням и…

– Уйдешь, даже не попрощавшись? – спросил Сидоний.

Мия повернулась и увидела его, прислонившегося к стене. Ясно-голубые глаза, ежик на голове, кожа – литая бронза. На груди виднелось клеймо, которым его одарили, когда вышвырнули из легиона люминатов. Выжженное слово «ТРУС». Ни разу на своей памяти она не встречала более вопиющей лжи.

Рядом с ним стояла Мечница, ее дреды доставали до земли, а замысловатые татуировки, покрывавшие все тело, блестели на солнцах. Позади нее маячил Волнозор – грудь шириной с бочку, заплетенная в косичку борода, темные дреды и безобразные чернила на лице. И Брин, собиравшая светлые волосы в пучок и наблюдавшая за Мией умными голубыми глазами.

Мясник пытался незаметно отлить у стены.

– Да. Прошу прощения. Я не заметила, как пролетело время. Мой корабль отплывает после десяти.

– Зачем ты приехала сюда, Мия?

– Я же говорила, – холодно, как осенний ветер, ответила она. – Я хотела убедиться, что вы в порядке. Убедилась. А теперь мне пора.

Мия хотела было повернуться, но почувствовала ладонь Сидония на своем предплечье. Быстро, как ртуть, высвободилась из его хватки. И, подхватив горсть теней, – легче и быстрее, чем всего пару недель назад, – исчезла прямо на их удивленных глазах.

Мия прищурилась в размытом мире и шагнула в тень дальше по улице,

    а затем в следующую,


        еще дальше.



У нее закружилась голова от жара солнц в небе, но девушка удержалась на ногах. Убедившись, что последовать за ней никто не сможет, она пошла было наощупь вперед, невидимая для всего мира. Надеясь, что знакомый шепот поведет ее обратно к «Деве».

Но никто не шептал.

– Мистер Добряк?

Она часто заморгала, пытаясь нащупать в тенях своего друга. И поняла, что его нет.

– Мистер Добряк?

Мия откинула плащ и повернулась ко входу в проулок, оставшемуся примерно в ста шагах от нее. И там сидел он – лента из тьмы у гладиатских ног. Не-кот что-то говорил и вилял хвостом из стороны в сторону. В груди Мии набухала ярость, и она повысила голос до крика:

– Даже не смей!

Тенистый кот проигнорировал ее, и когда она пересекла мощеную улочку, Соколы посмотрели на нее уже другими глазами. Они смотрели разочарованно. Возмущенно. Возможно, даже сердито.

– Мистер Добряк, закрой ебаную пасть!

– …У меня нет пасти, ебаной или нет

Мия пнула кота из теней в голову. Само собой, ее нога пролетела сквозь демона, не навредив ему, но она все равно попыталась сделать это снова.

– Что ты им сказал?!

– То, о чем ты постыдилась попросить, – сухо ответила Мечница.

– Мелкий говнюк! – воскликнула Мия, вновь пытаясь ударить кота. – Я же сказала, мы справимся!

– …А я сказал, что в одиночку у тебя ничего не выйдет

– Это не тебе решать!

– …Нет, решение за ними

– Ах ты мерзкий, гребаный…

– Мия, – ласково перебил ее Сидоний.

– Сид, прости меня, – она обвела взглядом Соколов. – Все вы. Я думала об этом, но затем опомнилась и поняла, что мне вообще не следовало об этом думать. Это не ваша битва, и у меня нет права втягивать вас во все это. Не злитесь, я…

– Мия, разумеется, я помогу, – сказал Сид.

– Да. Мой меч – твой меч, – кивнула Мечница.

Брин скрестила руки и сердито посмотрела на Мию.

– Всегда.

В глазах защипало от слез, но Мия сморгнула их и покачала головой.

– Нет. Я не хочу вашей помощи.

– Ворона, ты спасла нам жизнь, – сказала Мечница и показала на Мистера Добряка. – И если демон говорит правду, то твоей жизни грозит бóльшая опасность, чем когда-либо угрожала нашей. Какими бы трусливыми ублюдками мы были, если бы бросили тебя на произвол судьбы после всего, что ты сделала? Что это за благодарность такая?

– А как же театр?

Волнозор пожал плечами и грустно улыбнулся.

– Он никуда не денется и подождет моего возвращения.

– Нет. Я на это не пойду.

– Мия, ты поставила под угрозу свою жизнь ради нас, – возразил Сидоний. – Все, для чего ты трудилась, плясало на лезвии ножа. Но ты все равно рискнула ради нашей свободы. А теперь стоишь здесь и рассказываешь, что мы можем и не можем с ней делать?

– Именно так, бездна вас побери! – прорычала она. – Вы обязаны мне жизнью? Так идите и живите! Хотите отблагодарить меня? Сделайте это, рассказав обо мне своим внукам.

Мия резко развернулась и окинула тенистого кота испепеляющим взглядом.

– Мы уходим. Сейчас же.

– …Как угодно

Она пошла по улице и услышала, как Мечница делано зевнула.

– Знаете, что-то последний бокал вина сильно ударил мне в голову, – сказала она. – Думаю, мне лучше прогуляться к гавани.

– Да-да, – подала голос Брин. – Мне тоже не помешает погулять по набережной.

– Морской воздух, – пропел Сид. – Схожу-ка я с вами. Может, отправлюсь в круизное плаванье.

Мия с ворчанием остановилась. Ее плечи поникли.

– Я слышал, Ашках прекрасен в это время года, – заметил Волнозор, проходя мимо.

– Я, кстати, никогда там не была, – задумчиво произнесла Брин, заложив большие пальцы за пояс.

– Гм-м-м, – протянула Мечница. – Как и я, раз уж мы об этом заговорили…

Мия наблюдала, как они бредут по улице в сторону моря, и на ее глаза накатились обжигающие слезы. Соколы остановились у поворота и обернулись к ней, ссутулившейся и хмурой, понуро стоявшей на мостовой.

– Ты идешь? – крикнул Сидоний.

Мия посмотрела на не-кота, устроившегося в желобе рядом с ней. Его предательство было как удар ножа в сердце. Да, он всегда все ставил под сомнение и не давай ей покоя, если считал ее поступки глупыми. Но никогда не шел против ее воли. Никогда не действовал вопреки ее желаниям.

– Я еще никогда так не жалела о нашей встрече, как сейчас.

– …Бремя, которое я с радостью понесу, лишь бы ты продолжала дышать

Она сердито буравила его взглядом и покачала головой.

– Если с ними что-нибудь произойдет, клянусь гребаной бездной, я тебя не прощу.

Кот из теней посмотрел на нее своими не-глазами, виляя хвостом.

– …Я – часть тебя, Мия. До нашей встречи я был бесформенным ничем, искавшим смысл своего существования. Мой облик порожден твоим сознанием; то, кем я стал, твоя заслуга. И если я обязан сделать то, к чему ты не готова, будь по сему. По крайней мере, ты будешь жить, пусть и ненавидя меня

Мия посмотрела на небо. Солнца медленно опускались к горизонту.

Другой бы на ее месте мог испугаться того, что грядет. Развернуться и убежать.

Но, как всегда, Мия Корвере шла только вперед.

Глава 15. Изящество


– Бенино, – сказала Мия.

– Нет.

– Тогда Бертино. Ты похож на Бертино.

– Нет. – Клауд нахмурился. – И как, ради бездны, должен выглядеть Бертино?

– Назови первую букву, – потребовала Мия. – Это «б», я верно угадала?

– Никаких подсказок, донна Мия. Мы же договорились.

– Ты должен дать мне хоть какую-то пищу для размышлений, – льстиво взмолилась она.

– Я ничего не должен, – капитан вскинул бровь. – Я поставил свой гребаный корабль на то, что ты не угадаешь мое имя, так с чего, во имя Трелен, мне тебе помогать?

– Может, ты устал от моря и хочешь осесть где-нибудь в лесах?

– Дерьмо свинячье! – фыркнул пират. – Перережешь мне вены – и они истекут морем.

Они отплыли от Уайткипа три перемены назад и лихо рассекали морские просторы. Их следующий пункт назначения – город Последняя Надежда – находился в другой части Моря Мечей, на побережье Ашкаха. Добравшись до этого хлипкого порта, они пересекут Пустыню Шепота и прибудут к Тихой горе. Мия понятия не имела, как именно Красная Церковь держит в плену Меркурио и как спасти его из их клешней. Но, хоть она мало кому бы в этом призналась, Мия любила старика больше, чем кого-либо с момента смерти отца. А теперь – больше, чем вообще кого-либо. И будь она проклята, если бросит его гнить там.

На юге простирался кривой берег Лииза, на севере – белые скалы Итреи, «Дева» что есть мочи мчала по бугрящейся синеве. Бывшие Соколы Рема в основном толпились на носу корабля, наслаждаясь дующим в лицо морским бризом.

Сидоний представлял собой то еще зрелище; его бронзовая кожа блестела в луче солнечного света, волосы были сбриты до темного пушка, глаза сияли детской лазурью. Огромный итреец старался постоянно держать Мию в поле зрения – оставаясь преданным Дарию Корвере, он взял девушку под крыло, когда они оба были Соколами, и с тех пор его заботы ни на каплю не убавилось. После того, как он взошел на борт, Мия почувствовала себя так, будто у нее появилась еще одна опора, на которую всегда можно положиться. Может, ее младший брат и был невыносимым засранцем, но если бы Мия могла выбрать себе старшего, ее выбор непременно пал бы на Сидония.

Волнозор, не стесняясь, предложил свою помощь экипажу – как и большинство двеймерских островитян, он вырос на кораблях и знал океан как свои пять пальцев. Бывший трагик возвышался над солеными Корлеоне и развлекал их бесконечными песнями, которые исполнялсвоим рокочущим баритоном. От его голоса заплакала бы и шелкопрядица, и Мия по-прежнему чувствовала себя виноватой из-за того, что отдалила его от давней мечты управлять театром. Девушка поклялась себе, что сделает все возможное, чтобы Волнозор смог заняться этим, когда все закончится.

Мечница тоже чувствовала себя на «Деве» как рыба в воде, но держалась в носовой части, поглядывая на вздымающиеся волны темными глазами. Когда двеймерцы достигали совершеннолетия, им наносили татуировки на лицо, но у Мечницы замысловатые узоры покрывали каждый сантиметр ее махагониевой кожи – наследие тех времен, когда она готовилась стать жрицей. Мие до сих пор было трудно представить эту женщину за молитвой в храме. Мечница была одним из лучших воинов коллегии, просто совершенство на песках. К сожалению, судя по всему, рана, которую Мечница получила во время боя с шелкопрядицей, по-прежнему ее беспокоила…

Брин тоже выглядела не лучшим образом, и Мия знала причину – всего несколько месяцев назад ее брат Бьерн погиб на арене. Девушка не отходила от Волнозора, болтала с ним и смотрела, как он работает, и его присутствие, похоже, отгоняло самых страшных ее внутренних монстров. Брин, как и Эш, была ваанианкой – крепкой, как гвозди, – и искусной лучницей, лучшей из тех, кого Мия когда-либо встречала, что не могло не радовать в их ситуации. Но Мия все равно боялась, что их безрассудная миссия может свести Брин и остальных Соколов в могилу, где они будут лежать рядом с Бьерном.

Из пяти Соколов только Мясник страдал от морской болезни – но, если учесть, что в их первую с Мией встречу он нассал в ее плошку с овсянкой, она видела в этом некую справедливость. Здоровый лиизианец никогда не считался лучшим бойцом коллегии, однако нехватку мастерства он восполнял добрым сердцем, бахвальством и умением поразительно ругаться. Он держался по левому борту корабля, где вероятность, что его рвоту сдует ему обратно в лицо, сводилась к минимуму, и проклинал богинь и Волнозора, которого больше всех веселили его проблемы с желудком.

В общем и целом, бывшие гладиаты неплохо свыклись с жизнью в открытом море.

Но не везде на палубе царила такая умиротворенная обстановка. Эшлин с Триком кружили друг вокруг друга, как пара змей, готовящихся к удару. Хотя Корлеоне обеспечил каждого своей каютой и они жили порознь, напряжение между ними будто усилилось с тех пор, как «Дева» причалила к Уайткипу. Мия так и не определилась со своими чувствами по поводу возвращения Трика, но Эшлин не скрывала своих подозрений и неприязни. Мия с Мистером Добряком тоже не общались с тех пор, как корабль отплыл от гавани и не-кот перестал обитать в ее тени.

Как бы она ни злилась из-за его предательства, Мия скучала по не-коту.

Поэтому она стояла у штурвала вместе с капитаном «Кровавой Девы» и играла в свою новую любимую игру, наслаждаясь дуновениями прохладного ветра. После долгих месяцев, проведенных в Коллегии Рема и в клетках под аренами, даже бриз казался божьим благословением. А пытаться выиграть у капитана его корабль было веселее, чем беспокоиться о буре, назревающей на его борту.

– Впереди буря, – объявил Клауд Корлеоне.

– Ага, – пробормотала Мия, глядя на палубу. – Я знаю.

– Нет, я имел в виду буквально, – он показал на восток, где на горизонте темнело мрачное пятно. – И мы плывем прямо к ней.

Мия прищурилась.

– Это опасно?

– Ну, судя по ее виду, мы вряд ли пойдем ко дну, но в течение пары перемен нам придется нелегко, – капитан сверкнул фирменной улыбкой. – Так что, донна Мия, если хочешь воспользоваться предложением о ванне в моей каюте, то советую поторопиться.

– Может, я так и сделаю, – задумчиво произнесла она.

– Чудесно, я занесу мыло.

– Я бы посоветовала заодно прихватить шины для твоих сломанных пальцев, – Мия кривовато улыбнулась. – И лед для изрядно помятых бубенцов.

Корлеоне тоже ухмыльнулся и снял треуголку с пером. Он был хитер, как лис в курятнике, и изворотлив, как струпопес. Впрочем, невзирая на его наглое поведение, Мие нравился этот мерзавец. Корлеоне, похоже, любил пофлиртовать, но по его игривой манере было ясно, что для него это просто забава, какими были для нее попытки угадать его имя. В воздухе между ними по-прежнему звенели отголоски истории его брата и воспоминания о смерти Дуомо, и, глядя пирату в глаза, Мия полагала, что заручилась его пожизненной поддержкой.

– Я прикажу юнге набрать воду и нагреть ее аркимической плитой, – Корлеоне подмигнул. – Если захочешь, чтобы кто-нибудь потер тебе спинку, только свистни.

– Ой, иди подрочи, – рассмеялась Мия, показывая костяшки.

– Увы, – он прижал руку к сердцу, словно мучаясь от боли. – Похоже, это единственно доступный мне вариант, донна Мия. Пока, по крайней мере.

– В каждом вдохе живет надежда… – ухмыльнулась она.

Девушка быстро спустилась по лестнице с кормы на шканцы. У стены корпуса сидел Йоннен, играя с Эклипс в их излюбленную игру. Мальчик собирал горстку теней и раскидывал их по палубе, а Эклипс мчалась за ними, как щенок за костью. Время от времени Йоннен перемещал тени прямо из-под носа волчицы и смеялся, когда она промахивалась – его смех казался радостным, а не насмешливым.

Как только Мия спустилась по ступенькам, игра прекратилась, а его улыбка исчезла без следа. Сделав глубокий вдох, она присела рядом с братом и скрестила ноги. Эшлин спустила почти все их сбережения на рынке в Уайткипе, но она подобрала Мие хорошие кожаные штаны – черные и узкие – и пару сапог из волчьей шкуры. Две перемены назад Мия выкинула свою кожаную гладиатскую юбку за борт с короткой благодарственной молитвой.

Но лучше всего было то, что ее возлюбленная вернулась с…

– Сигариллы? – спросил мальчишка, глядя на нее с презрением. – А это обязательно?

– Еще как, – кивнула Мия, зажимая одну между губ и ударяя по новому кремневому коробку.

– Мама говорит, что курят только проститутки и глупцы.

– И кто из них я, братец? – спросила она, выдыхая дым.

Мальчик наблюдал за ней с поджатыми губами.

– Возможно, и то, и другое?

На досках между ними возникла Эклипс, опуская голову на колени Мии.

– …Не говори так с ней, Йоннен

– Я буду говорить с ней так, как посчитаю нужным, – заявил он.

– …Помнишь, что я рассказывала тебе об одном мальчике? Кассие?..

– Да, – Йоннен покосился на волчицу и шмыгнул.

– …Он всегда говорил, что кровь пятнает сильнее, чем вино. Знаешь, что это значит?..

Тот покачал головой.

– …Это значит, что семья может ранить тебя глубже, чем кто-либо другой. Но лишь потому, что она важнее, чем кто-либо другой. Когда ты говоришь с ней подобным образом, хоть Мия этого и не показывает, ты ранишь ее

– Вот и славно, – огрызнулся он. – Мне она не нравится. Я не хочу здесь находиться. – Йоннен посмотрел на синие воды, текущие вдоль корпусов. – Я хочу домой.

– Мы будем проплывать мимо него где-то через неделю. – Мия кивнула на итрейское побережье. – Воронье Гнездо.

– Это не мой дом, Царетворец.

– …Дом там, где твое сердце, дитя

Мия постучала по груди и улыбнулась.

– Тогда понятно, почему у меня его нет.

– …Вздор… – фыркнула Эклипс. – …У тебя львиное сердце

– Скорее, воронье, – она пошевелила пальцами перед волчицей. – Черное и сморщенное.

– …Ты поймешь, что это ложь, еще прежде, чем все закончится, Мия. Обещаю

Мия улыбнулась и медленно затянулась, наслаждаясь теплом дыма в легких. Затем незаметно покосилась на Йоннена. Брат. Незнакомец. Он был умен, это очевидно: обучение у лучших преподавателей в республике плюс грандиозная сообразительность Алинне Корвере и коварство Юлия Скаевы. Наблюдая за его поведением, манерой говорить, Мия подумала, что он вырастет даже толковей ее. В нем чувствовалась зловещая жилка – скорее всего, унаследованая от отца. Но в ней она тоже ощущалась. Йоннен по-прежнему был ее родной кровью, ее семьей. Единственной, что у нее осталась, если не считать того ублюдка, которого Мия намеревалась убить. И после стольких лет одиночества она ощутила в себе жажду обрести с ним хоть какую-то связь.

– Я помню ту неночь, когда ты родился, – сказала она мальчику. – В Вороньем Гнезде. Я была немногим старше, чем ты сейчас. Повитуха привела меня, чтобы познакомить с тобой, и когда мама передала тебя в мои руки, ты начал кричать. Просто… кричать так, будто миру пришел конец. – Мия покачала головой. – Бездна и кровь, ну и глотка у тебя была.

Она снова затянулась, прищурив глаза от дыма.

– Мама сказала, чтобы я спела тебе. Что, хоть твои глаза и закрыты, ты все равно узнаешь сестру. И я запела. А ты перестал плакать. Будто кто-то опустил рычаг в твоей голове. – Мия покачала головой. – Бездновщина какая-то.

– Моя мать не поет, – возразил Йоннен. – Ей не нравится музыка.

– О нет, она любила ее, – возразила Мия. – Она постоянно пела и…

– Моя мать – Ливиана Скаева. Жена императора.

Мия почувствовала, как кровь приливает к щекам. В висках запульсировало. Брови девушки невольно сдвинулись к переносице. Дым в легких обернулся пламенем.

– Твоя мать – Алинне Корвере, – твердо сказала она. – Жертва императора.

– Лгунья, – насупился мальчик.

– Йоннен, зачем мне…

– Ты лгунья! Лгунья!

– А ты – гребаный сопляк, – рявкнула она.

– Негодяйка! Воровка! Убийца!

– Каков отец, такова и дочь, я полагаю.

– Мой отец великий человек! – воскликнул Йоннен.

– Твой отец – та еще манда.

– А твоя мать – шлюха!

Мие потребовались все силы, чтобы снова не поднять на него руку.

– …Мия

Она вскочила на ноги, ее самообладание сгорало в пламени гнева. Тело содрогалось от злости. Ей хотелось прикусить язык, но Мия боялась, что утонет в крови. Разговаривать с мальчишкой было все равно что биться головой о кирпичную стену. Пытаться пробить его броню бесполезно, это как возиться с замком, пытаясь открыть его, десятью большими пальцами. Мия не знала, что это такое, быть старшей сестрой, и уж явно не обладала природной склонностью к этому. И посему, как обычно, ее раздражение распахнуло дверь и позволило норову вырваться на свободу.

– Я пытаюсь, Йоннен, – процедила она. – Зубы Пасти, я правда пытаюсь. Будь ты не моим братом другим, я бы столкнула твой зад за борт за такие слова. Но больше никогда не смей так о ней говорить. Она любила тебя. Слышишь?

– Все, что я слышу, Царетворец, – сплюнул он, – это ложь из уст убийцы.

Она сделала глубокий вдох. Опустила голову и закрыла глаза.

– Надеюсь, нынче бури тебе больше по душе, чем в детстве, – сказала Мия, вновь подняв на него взгляд. – Впереди нас ждет серьезный шторм. И если я услышу, что ты плачешь во сне, то уже не приду спеть тебе.

– Ненавижу тебя, – прошипел мальчик.

Мия щелчком отправила сигариллу за борт и выдохнула дым.

– Каков отец, таков и сын, я полагаю.


Это была скорее не ванна, а медная бочка.

Она была привинчена к полу в покоях Корлеоне – ванной комнате, смежной со спальней, которая, в свою очередь, вела в главную каюту. Когда Мия только увидела ее, то первым делом задумалась, как именно разбойник планировал там поместиться, если бы она приняла его предложение занести мыло. Сама-то она хоть и влезла туда, с некоторым усилием, но так называемая ванна не могла похвастаться размерами.

Она больше напоминала ведро.

Тем не менее от воды, подаваемой по трубам из аркимической плиты в камбузе, шел пар. Раздевшись и погрузившись в горячую ванну, Мия поняла, почему Корлеоне, несмотря на расточительность затеи, потакал себе в этой прихоти.

– О, Черная гребаная Мать, – простонала она. – Как же хорошо-о-о.

После пары неловких маневров ей удалось нырнуть с головой; Мия обнаружила, что, если свесить ноги с края, большая часть ее тела будет погружена под воду. Откинувшись назад, она намочила полотенце и накрыла ею лицо. Затем прикурила еще одну сигариллу и довольно выдохнула серый дым, прислушиваясь к песне моря снаружи.

– Я могла бы быть пиратом, – пробормотала девушка, и с ее губ сорвались дымные завитки. – Эй, вы, лодыри! Встряхните потрохами! Соберите бизань-херь, свиноебы обезъяноподобные…

– Наконец-то ты одна, – раздался голос.

Мия убрала полотенце и увидела Эшлин, прислонившуюся к двери. На ней был корсет из костей драка поверх красной рубашки, кожаные узкие штаны и сапоги до бедра. В Уайткипе она купила какие-то травы и смыла хну с волос. Теперь ее косички были распущены, и локоны золотистыми водопадами струились по плечам.

– Уже нет, – заметила Мия.

Эш провела пальцем по дверному косяку.

– Я могу уйти, если хочешь.

– Нет, – Мия улыбнулась. – Останься.

Лицо Эш просияло, и она скользнула в комнату, закрывая за собой дверь. Сесть было некуда, так что она оседлала бочонок. Забрав сигариллу прямо изо рта Мии, наклонилась и легонько поцеловала ее в губы. Эш не отстранялась, их носы, щекоча, задевали друг друга.

– Ну здравствуй, – прошептала Эш.

– Здравствуй, – ответила Мия.

Эш снова прильнула к ней губами – нежными, теплыми и дурманящими. Они приоткрылись в знак приглашения, и Мия почувствовала дрожь девушки, когда их языки легонько, как перышки, соприкоснулись. Она выдохнула в рот Эшлин и подняла руку, чтобы погладить ее по щеке. Их поцелуй стал более страстным – Мия тонула в нем, но не желала выныривать для вдоха, втягивая нижнюю губу Эш, пока девушки медленно отстранялись.

Открыв глаза, она увидела лицо Эшлин всего в паре сантиметрах от своего. Ее губы задели рот подруги, когда она пробормотала:

– Ты целуешься так же, как убиваешь, Мия Корвере.

– Это как же?

– С изяществом.

Мия ухмыльнулась, и Эшлин поцеловала ее еще раз, и еще, и еще; дюжина легких, как шепот, касаний сыпались на ее губы и щеки, подобно лепесткам роз.

– Я так скучала по тебе, – выдохнула Мия.

– Насколько?

– Я не уверена в том, как это можно измерить, – Мия нахмурилась. – Может, парой метров?

– Иди в жопу.

– Для этого ванна слишком маленькая.

– Ненавижу тебя.

– Странно. Я ненавижу всех, кроме тебя.

– Сядь, – Эш улыбнулась и снова ее поцеловала. – Помою тебе спину.

Эшлин встала с бочонка, чтобы Мия могла окунуть ноги, и сесть ровно, положив руки на край и уткнувшись в них подбородком. Затем обошла ее со спины и расставила ноги по бокам от ванны. Мия не видела, что она делает, но вскоре почувствовала теплые мыльные руки на своих плечах, запах жимолости и солнечных колокольчиков в воздухе. Эш надавила большими пальцами на ее ноющие мышцы, разминая напряженные точки, словно тесто.

– О, Черная Мать, это… просто… охренительно… – простонала Мия.

Она закрыла глаза и позволила рукам Эш на секунду заслонить весь остальной мир. Ее раздражение из-за Йоннена и злость на Мистера Добряка. Беспокойство за Сида и остальных при мысли, что ждет их по ту сторону океана в Ашкахе. Переживания из-заа Меркурио, Луны и его гребаной короны.

Эш тоже помалкивала и Трика не упоминала, хотя обе девушки чувствовали, как вопрос о нем подмораживает воздух. Эш была слишком умна, чтобы поднимать эту тему. Она не желала открывать эту дверь, позволив тем самым испортить радость их первого уединения со времени «Магни».

Вместо этого Мия ощутила губы подруги на своей шее, и по спине пробежали мурашки.

– Ты всегда можешь вылезти из ванны, – пробормотала Эш. – Если она недостаточно большая.

– Через минуту… – Мия скривилась, когда Эш начала массировать особо напряженные мышцы. – Богиня… продолжай…

– Что-то ты вся на взводе, милая.

– Тяжело, знаешь ли, быть самой разыскиваемой убийцей во всей республике.

Еще один поцелуй. Легкое покусывание мочки уха. Шепот Эш: «Я помогу тебе расслабиться». Мия почувствовала, как ее руки медленно скользят к груди. Пальцы щекотливо пробежали по гладкой коже. Дыхание Мии участилось, в животе все затрепетало, по телу вновь прошла дрожь. Кожа покрылась мурашками, с губ сорвался тихий вздох. Эш ласкала губами ее шею, руки девушки гуляли по телу Мии: одна, дразня, водила по затвердевшему соску, другая плавно и мучительно вырисовывала спираль, опускаясь ниже. Ниже. По ребрам, сантиметр за сантиметром, по напряженному животу, легонько обводя пупок кругами аркимических разрядов.

– Еще? – прошептала Эш, коснувшись губами ее уха.

Мия задумалась, правильно ли это. Где-то внутри нее затесалось чувство вины – то ли из-за безочажного юноши на палубе наверху, то ли из-за ссоры с братом, или от мысли, что не стоит потакать своим прихотям в водах столь опасных. Но тут рука Эш погрузилась в воду, и внутри Мии загорелось пламя, растопив все опасения, когда она ощутила нежнейшие прикосновения между своих ног.

Потрясающие.

Умопомрачительные.

– Еще, – выдохнула Мия.

Эш подняла вторую руку и запустила пальцы в волосы девушки. Мия застонала, когда Эш оттянула ей голову, заставив подругу – безоружную, с поднимающимся от кожи паром, с подрагивающими ногами, – сесть прямо. Губы Эш вновь прильнули к ее шее, а рука между ног Мии начала двигаться твердыми, уверенными кругами, наигрывая мелодию, которую так хорошо знала ее возлюбленная. Мия со вздохом отклонилась, схватила волосы Эш в кулак и прижала девушку сильнее к своей шее. То, что Эш прижималась к ней, полностью одетая, в то время как ее подруга была обнажена, ощущалось как некое запретное наслаждение. Мия предоставила себя в полное распоряжение возлюбенной, содрогаясь всем телом.

– Твою мать, – выдохнула она, двигая в такт бедрами. – Твою мать.

– Еще? – прошептала Эшлин ей на ухо.

Губы щекотали ей кожу.

Зубы покусывали шею.

Пальцы выплясывали на плоти.

– Еще, – взмолилась Мия.

Эш принялась за работу обеими руками – сзади и спереди. Мия выгнулась и впилась пальцами в ягодицы девушки. Пальцы Эшлин поглаживали, сжимали, пели на ее клиторе. Время будто замерло и воспламенилось в свете черного солнца. С губ Мии срывались несвязные вскрики, глаза закатывались, а касания возлюбленной возносили ее все выше, в полет; каждая ласка, каждое движение притягивало ближе к темному самосожжению.

– Да, – выдохнула Эшлин.

– Да, – простонала Мия. – О да. Да.

Она откинула голову, загоревшись огнем, – рот открыт, каждая мышца напряжена и поет от блаженства, каждый нерв объят пламенем. Руки Эшлин продолжали творить магию, продлевая сотрясающее, пульсирующее наслаждение. Мия закричала, прижимая Эшлин ближе к себе, ее обмякшее тело била дрожь, в легких не хватало воздуха, а в жилах – крови.

Движения Эшлин замедлились – сладкая и нежная пытка, – пока Мия не остановила ее своей рукой.

– Хватит, – выдохнула она. – Богиня… хватит.

Губы Эшлин изогнулись в улыбке, и она вновь легонько укусила Мию за шею.

– Никогда, – прошептала девушка. – Ни-ко-гда.

Она плавно поднялась и протянула Мие руку.

– Пойдем со мной, красавица.

Глава 16. Буря


Буря разразилась спустя пару часов.

Они лежали в объятиях друг друга в каюте Мии, прижимаясь телами, в то время как снаружи гремел гром, океан ходил ходуном, а «Дева» подскакивала на волнах. Мия радовалась непогоде; гром и завывания ветра были такими громкими, что заглушали крики Эшлин. Держать равновесие в нарастающей грозе оказалось нелегкой задачей, но решимость помогла девушкам справиться. На полу, у стены, в гамаке. Наконец, тяжело дыша, они сплелись в нем блаженным клубком. Теперь гамак покачивался в такт движениям корабля, а не их тел, дерево вокруг них истошно стонало.

Волосы Мии взмокли, кожа Эшлин была скользкой от пота, запах девушки витал в воздухе, словно сладчайший парфюм. Мия ощущала ее вкус на губах вместе со сладостью сигарилльной бумаги, пьянящей теплотой серого дыма на языке.

– Я не чувствую ног, – пробормотала Эшлин.

Мия рассмеялась и вытащила сигариллу изо рта.

– Я не виновата. Это ты молила о продолжении.

– Не смогла удержаться, – Эш прильнула к ней. – И ты любишь, когда я умоляю.

Да поможет ей Богиня, но это правда. Несмотря на усталость, одной лишь мысли об этом было достаточно, чтобы по спине Мии вновь прокатилась волна дрожи. Сладкая покорность Эш в ее руках, медовое ликование, которое она испытывала, когда девушка таяла от ее прикосновений. Это опьяняло. Ресницы Мии затрепетали, губы расплылись в улыбке, выдыхая дым с ароматом гвоздики. Девушка в ее руках принадлежала ей и только ей.

По правде говоря, можно было бы предположить, что Мия и Эшлин сделаны из одного материала. Пламенная, свирепая парочка, ведомая отмщением, хитрая и жестокая, пожалуй, даже озлобленная. Но Эш становилась другой, когда они оставались наедине. Мягче. Шелковой на фоне стальной Мии. Барьер, который она возводила перед окружающим миром, рассыпался пылью. Эту свою сторону Эш показывала только ей – как секреты, которые нашептывают во тьме, не произнося при этом ни слова. Язык нежных вздохов и понимающих взглядов, мягких губ и ласковых прикосновений.

В иллюминаторе сверкнула молния (стекло заменили, когда они пришвартовались в Уайткипе). В небе, затянутом черными тучами, пророкотал гром. Однако Мия по-прежнему чувствовала три солнца, следившие за ними, словно свинцовую тяжесть на своих плечах, болезненную пульсацию в черепе. Ненависть, подпитываемую ненавистью.

Мия провела пальцами по гладкому изгибу бедра Эшлин, поднимаясь к спине, и почувствовала, как девушка трепещет и вздыхает в ее объятиях. Она была настоящим чувственным пиром, это точно. Красивая, изящная, золотая. Но взгляд Мии невольно возвращался к татуировке, нарисованной на коже ее возлюбленной. К карте, которую та украла по распоряжению кардинала Дуомо. Она изображала тропу, извивающуюся через серповидный горный хребет; все указания были написаны на древнеашкахском языке. Присмотревшись к чернилам, Мия рассмотрела пункт назначения между соблазнительными впадинками на пояснице Эшлин. Обозначен он был мрачным и ухмыляющимся черепом, что не сулит им ничего хорошего, когда они найдут эту загадочную Корону Луны.

Разумеется, это размышление тут же натолкнуло Мию на мысли о Трике и обо всем, что он рассказал, пока они стояли у почерневшего пруда под кожей Годсгрейва. Аа и Ная. Война между Светом и Ночью. Осколок души мертвого бога, таинственным образом проникший в Мию. Она подумала о мертвом юноше, который сидел в одиночестве в своей каюте и прислушивался к шуму бури, пока она кувыркалась в постели с его убийцей. Ее сердце пронзил холодный укол вины.

За время испытаний на арене «Магни» Эшлин бессчетное количество раз рисковала своей жизнью ради Мии. Помимо Меркурио и ее спутников, Эш была единственной, на кого Мия могла положиться в эти темные перемены. И как быть с тем, что она сделала в Тихой горе после приобщения? Как бы ни было ужасно и кроваво ее предательство, Мия солгала бы самой себе, если бы сказала, что не понимает ее хотя бы отчасти.

Отец Эшлин воспитывал свою дочь так, чтобы та видела, насколько прогнила Красная Церковь. Конечно, это было эгоистично – хотя именно увечья, полученные на службе Церкви, привели к тому, что Торвар Ярнхайм вырастил из своих детей оружие для свержения Духовенства, – но Мия могла понять и его тоже. Более того – могла понять, почему Эшлин согласилась с его планом.

Он был ее семьей.

«Когда всё – кровь, кровь – это всё».

Честно говоря, Мия ничем от нее не отличалась и была ничуть не лучше. Она не герой, стремящийся положить конец жестокости и несправедливости в республике. Она убийца, ведомая чистой и пламенной жаждой отмщения. Скаева, Дуомо и Рем причинили ей боль, и посему она вознамерилась сделать больно им. И если на ее пути возникали препятствия, так или иначе она устраняла их. Эшлин сделала то же самое.

Но тот, кого она устранила, был другом Мии.

Напарником.

Любовником.

А год спустя Мия оказалась в ее постели.

В этом было что-то бессердечное, и Мия это знала. В то время ее поступок было легко оправдать – любая перемена на «Магни» могла стать последней, и она цеплялась за то, что приносило ей утешение. Мия была в долгу перед Эшлин. Видела свое мрачное родство с ней. Богиня тому свидетель, ее влекло к ваанианке.

А Трик был мертв. Безвозвратно.

«Но теперь…»

И пусть от поцелуев Эшлин у нее едва не кружилась голова, пусть мысль о ее прикосновениях даже сейчас, пока она лежала насыщенная и удовлетворенная, отзывалась теплыми и приятными разрядами в бедрах, часть ее – часть, которую, скорее всего, заполнил бы Мистер Добряк – по-прежнему относилась с подозрением к девушке. Мия вспомнила, что сказал кот из теней в Уайткипе. Может быть, тем, что он забирал, – страх и связанные с ним эмоции, она должна дорожить, а не избавляться от них?

– Где ты нашла ее? – спросила Мия.

– М-м-м? – пробубнила Эш, поднимая голову.

– Карту, – Мия провела пальцем по линии татуировки. – Где она была?

– В старом ашкахском храме. – Эшлин вздохнула и вновь улеглась у нее на груди. Когда Мия вновь погладила ее по спине, прижалась сильнее. – М-м, это приятно. Продолжай.

Мия затянулась сигариллой и выдохнула дым в воздух. Снаружи прогремел гром.

– В каком храме?

– Разрушенном. Посвященном Нае. А что?

– Кто его построил? Поклонение Нае запретили много веков назад.

Эш снова подняла голову, в ее голосе прозвучала настороженность.

– Не знаю. Он был старым, высеченным из красного камня. И хорошо скрытым в северных горах, неподалеку от побережья.

– И тебя отправил на ее поиски Дуомо, верно? С остальными, как ты говорила.

Эшлин долго смотрела на Мию, прежде чем ответить. Волны врезались в корпус корабля, буря снаружи становилась все мрачнее и свирепее.

– Нас было десять. Епископ духовенства Аа по имени Валент. Группа бандитов – лиизианец Пьеро и два итрейца, Руфус и Квинт. Остальных уже и не вспомню. Вряд ли Дуомо доверял люминатам, так что все они были наемниками. Еще с нами была ваанианка – картограф по имени Астрид. И я.

– Что с ними случилось?

– Они погибли.

Мия щедро затянулась и прищурилась от дыма.

– Как?

– Какая разница?

– Ты их убила?

– И что, если так?

Мия пожала плечами, глядя в ясно-голубые глаза девушки.

– Руфуса укусила змея. Валент и большая часть остальных погибли в храме. – Мия вскинула бровь, и Эш вздохнула. – Там были… разные существа, Мия. В зале с картой. Как книжные черви в читальне Красной Церкви, но… меньше. И быстрее. – Она покачала головой, слегка подрагивая. – Они напали на нас, пока Астрид перерисовывала карту. Пьеро и его наемники пытались спасти священника, но их всех раскромсали на кусочки. Было… грязно. Выбрались лишь мы с Астрид, а затем осталась только я.

– Что произошло с Астрид?

– Я убила ее, – сухо ответила ваанианка. – Она работала на Дуомо, и я ей не доверяла. Поэтому я перерезала ей горло в ту же перемену, как только карту нанесли мне на кожу. Теперь ты довольна?

В небе дугой сверкнула молния, вся «Дева» задрожала от грома.

– Чего ты всполошилась? – спросила Мия. – Почему воспринимаешь мои вопросы в штыки?

– А почему ты вдруг задаешь их сейчас?

– Раньше у меня не было возможности, – Мия пожала плечами. – Я хочу знать, как все это связано. Если мы отправимся за этой Короной Луны…

– Ты всерьез об этом думаешь? – изумилась Эш.

Мия затянулась сигариллой.

– Я пока не знаю, что думаю, Эш.

Та нахмурилась.

– Мне это не нравится, Мия. Вся эта болтовня о разбитых лунах, враждующих богах и тому прочее. Как по мне, пованивает гнилью. Я не доверяю Трику и на твоем месте держала бы его на расстоянии вытянутой руки.

– Как когда ты столкнула его с горы, если не ошибаюсь?

Эш часто заморгала.

– О, вот и настала эта перемена. Самый известный ассасин в Итрейской республике вправду вознамерилась читать мне нотации о безнравственности убийства?

Мия произнесла медленно, стараясь быть деликатной:

– Он был твоим другом, Эшлин…

– Не был, – отрезала она. – В Церкви Матери Священного Убийства нет друзей. И он не был какой-то несчастной овечкой, которую я отправила на заклание. Он был прислужником культа смерти, который я пыталась сжечь дотла. Мия, Трик убил невинного ребенка, чтобы занять место среди Клинков Наи. И не мне винить его за это. Но симпатичные ямочки на щеках не мешают ему быть гребаным убийцей. Как я. И как ты.

Мия взглянула ей в глаза. Барьер Эшлин снова стоял на месте, нежности как не бывало, пламя, которое она выдыхала каждую перемену своей жизни, быстро задымилось на устах. Несмотря на свою любовь, Эш не стеснялась давать отпор Мие, когда считала это необходимым. Бить по точкам, по которым никто другой бы не осмелился, и резать прямо по сердцу. Само собой, она попала в цель. Эту правду Мия не могла оспорить.

«Как я могу винить ее за то, что сама делала сотни раз?»

– Мой брат погиб во время той атаки на Тихую гору. И я никогда не скулила об этом. Никогда не спрашивала, приложила ли ты к этому руку.

– Я не убивала Осрика, Эш, – изумилась Мия. – Это сделал Адонай.

– Не в этом суть. Я не спрашивала, потому что это не важно. Что бы ты ни сделала, это было необходимо. Раскаяние для слабаков, Мия. А сожаление – для трусов. Что бы ты ни совершила тогда, это привело тебя в мои объятия. А значит, это было правильно. И я не позволю какой-то херне о лунах и солнцах лишить нас этого.

Снаружи вновь грянул гром, будто Леди Бурь подслушивала у окна. Мия моргнула от яркой вспышки молнии, тени на стенах задрожали. Затем затянулась сигариллой и выдохнула серый дым.

– Мне снятся сны, Эшлин, – призналась она. – Каждую неночь. Я вижу своих родителей. Вот только они не мои родители. Они спорят. Обо мне. И когда я смотрю на свое отражение, позади меня кто-то стоит. Фигура из черного пламени с белым кругом, нарисованным на лбу.

– …И что это значит?

– Понятия не имею. Поэтому я хочу увидеть поле боя.

– Я не желаю быть фигуркой на доске, – сказала Эшлин с отчаянием в голосе. – Не хочу, чтобы мы и дальше играли в эту игру. Я хочу, чтобы мы спасли Меркурио, убили Скаеву, а затем просто покончили со всем этим. Уехали куда-нибудь в тихое место, далеко-далеко отсюда. Только ты и я. – Затем она надула губы. – Наверное, Йоннен тоже может поехать. Если этот мелкий засранец научится общаться цивилизованно. Но у него будет своя комната.

– Вот как ты представляешь завершение этой истории? – спросила Мия, держа сигариллу между губами. – Жить в каком-нибудь домике подальше от всех? С цветами на подоконниках и огнем, пылаюшим в очаге?

Эш кивнула.

– И большой мягкой кроватью.

– Серьезно? Для нас? Для меня?

– Почему бы и нет? Мой отец построил дом на берегу Трехозерья. В северной части Ульштаада. Там столько мальвы и солнечных колокольчиков, что ими пахнет вся долина. Ты бы только видела! Озеро такое гладкое, что похоже на отражение неба.

– Я… – Мия покачала головой. – Не уверена, что я создана для такой жизни…

Эш опустила взгляд и пробормотала:

– Для жизни со мной, ты имеешь в виду…

– Я имею в виду… – Мия вздохнула, пытаясь облечь свои мысли в слова. – Я никогда даже не задумывалась о том, что буду делать после. Я ни разу не представляла свою жизнь иной. Она была такой последние восемь лет, Эш. В этом вся я.

Эшлин наклонилась и, подняв руку к ее щеке, пылко и в то же время нежно поцеловала Мию.

– Не вся, – прошептала она.

Мия всмотрелась в ее глаза и увидела, что они блестят от слез. Отражая молнии, расползающиеся по темному небу снаружи.

– Я люблю тебя, Мия Корвере. Такой, какая ты есть. Но этот мир может предложить тебе кое-что еще. Я понимаю, что ты вряд ли представляешь себе такую жизнь, но, если захочешь, она может быть твоей. Не стану утверждать, что ты ее заслуживаешь. Ты воровка, убийца и злобная гребаная манда.

Мия невольно улыбнулась.

– Это правда.

– Но за это я тебя и обожаю, – выдохнула Эш. – И чем дольше я живу, тем больше понимаю, что «заслуга» не имеет никакого отношения к жизни. Благословения и проклятия обрушиваются на голову и грешников, и праведников. Справедливость – это сказка. Никто не может претендовать на то, чего не хочет, и сохранить то, за что отказывается бороться. Так давай будем бороться! В жопу богов. В жопу все это. Давай возьмем мир за глотку и заставим его дать нам то, чего мы желаем.

Эш снова ее поцеловала, на ее губах чувствовался привкус пламенных слез.

– Потому что я желаю тебя.

Она не ждала взаимности – Эш была не из тех, кто признавался в любви лишь для того, чтобы услышать те же слова в ответ. Ни капли неуверенности. Никаких «приманок». Девушка не испытывала сомнений в своих чувствах и достаточно доверяла Мие, чтобы поделиться ими, на этом точка. Мие нравилась эта ее черта.

«Но люблю ли я ее?»

Эш прижалась к ней сильнее и крепко обвила руками.

– Я пойду на все ради тебя, ради спасения твоей жизни, ради того, чтобы ты прошла через эти испытания, – она покачала головой, подавляя слезы. – На все.

– Я знаю, – прошептала Мия, целуя ее в лоб.

– Я хочу быть с тобой вечно, – вздохнула Эшлин.

– Всего лишь?

– На веки вечные.

Когда Эш уснула, Мия долгое время просто лежала и размышляла.

Представляя озеро столь гладкое, что оно походило на небо.

Глядя во мрак над своей головой и представляя там бледный сияющий шар.

Прислушиваясь к песне бури.

И гадая.


Погода портилась.

«Кровавая Дева» была тридцатисемиметровым кораблем из твердого дуба и укрепленного кедра, построенным так, чтобы рассекать океан, как скальпель пациента. Но волны продолжали нарастать, а ветры выли и свирепствовали, подобно дикарям во время перебранки. «Деву» швыряло из стороны в сторону, как игрушку, Леди Бурь и Леди Океанов словно взбеленились. Без Мистера Добряка в ее тени каждая высокая волна утраивала страх Мии – мучительный подъем, томительная, невесомая тишина, а затем леденящее душу падение во тьму и удар, из-за которого казалось, что всему миру пришел конец.

Кратковременная пауза. А потом все начиналось сначала. И длилось часами. И часами. Напролет.

– Бездна и кровь, – выругалась Эшлин.

Их гамак висел поперек корабля, чтобы лучше подстроиться под качку «Девы», но, даже несмотря на изнеможение, спать в такой обстановке было попросту невозможно. Гроза неуклонно усиливалась, ветер завывал, гром, казалось, гремит прямо над ними. В конце концов Мия скатилась с гамака и надела штаны и сапоги. В животе трепетали бабочки. Руки дрожали.

– Оставайся тут, – бросила она Эш.

– А ты куда?

– Поговорить с Корлеоне. Хочу узнать, что за хрень происходит.

Отбросив страх и покачиваясь из-за неистовых ударов волн, Мия протолкнулась через дверь каюты. Закрыв ее за собой, пошла по коридору, освещаемому аркимическими лампами, держась руками за стены для равновесия. Мимо, пробормотав извинения, протиснулся промокший насквозь матрос. Половицы были мокрыми, с лестницы впереди стекала морская и дождевая вода. Подходя к каюте Соколов, Мия услышала, что Мясник по-прежнему опорожняет содержимое своего желудка, а Брин проклинает Всевидящего и всех его Дочерей. Она постучала в дверь, и спустя пару секунд Сид высунул голову в коридор.

– У вас там все нормально? – поинтересовалась Мия.

– П-просто… о-о-охуительно, – простонал Мясник, его побитое лицо было зеленоватого оттенка.

– Мы в порядке, – кивнул Сид и схватился за дверь для равновесия, когда по ним ударила очередная волна. – Бедняге Мяснику уже нечем блевать. Ты как?

– По-прежнему на ногах. Я собираюсь наверх, чтобы поговорить с капитаном. – Мия облизнула губы и вдохнула поглубже. – Вы ведь умеете плавать?

– Да, – кивнул Волнозор.

– Да, – ответили Брин с Мечницей.

– Ебан…ххррркккркк! – выдавил Мясник.

– Думаю, это значит «да», – улыбнулся Сидоний.

– Будьте начеку, – предупредила Мия. – И не запирайте дверь.

– Мы гладиаты, Мия. Каждый из нас столько раз смотрел смерти в глаза, что уже и не сосчитать. Не волнуйся за нас.

Она похлопала Сида по плечу, а затем обхватила ладонями его лицо. Глядя на этих мужчин и женщин, которые сражались с ней на песках, Мия понимала, что они стали для нее семьей. Несмотря ни на что, она была безумно рада тому, что сейчас они вместе с ней.

Кивнув, девушка покинула их каюту и поплелась по ненадежным доскам под ногами к лестнице. Хватаясь за перила, с трудом поднялась на палубу.

Наверху шум бури стал просто оглушительным, дождь лил ручьями. Представшее перед Мией зрелище поразило ее – стены воды, выраставшие впереди и позади, серо-стальное море, мрачное и угрюмое. Небо пронзила молния, и сердце девушки подскочило в груди. Ветра, не имея горла, все же прожорливо завывали, и заглушить их могли только вспышки красочной ругани Большого Джона. Подняв голову, Мия увидела матросов на скользких от дождя нок-реях, которые пытались закрепить высвободившийся парус. Они балансировали на тонких канатах почти в тридцати метрах над палубой, управляясь с мокрой веревкой и тяжелой, пропитавшейся водой парусиной. Одно неловкое движение, одна ошибка – и они полетят на палубу или в море. В любом случае для них все будет кончено.

– Какого хрена ты тут делаешь? – требовательно спросил Корлеоне, когда Мия забралась на корму.

На капитане не было сухого места, его камзол промок до нитки, перо на треуголке поникло от дождя. Штурвал закрепили, чтобы он не двигался, и капитан вцепился в него мертвой хваткой, присосался как очень обаятельный моллюск.

– Ты вроде говорил, что эта буря нас не потопит! – прокричала Мия.

– Признаюсь: возможно, я недооценил ее энтузиазм! – ухмыльнулся он.

Мия не нашла в себе сил на ответную улыбку и надсадно закричала, перебивая оглушительный шум ветра:

– Мы умрем?

– Нет, если это будет зависеть от меня! Наш трюм забит под завязку, паруса подняты, и с нами лучшие соленые по эту сторону Тысячи башен! – Корлеоне подмигнул. – Кроме того, перед смертью я могу соблазниться и назвать тебе свое настоящее имя!

– Герардино? – выдавила Мия. – Или Гуальтьери?

– А как же имена на «б»?

– Ага! – воскликнула она. – Значит, все-таки на «б»!

Капитан усмехнулся и покачал головой.

– Я должен тебе в кое-чем признаться!

– Мы все-таки умрем?

– Я хочу рассказать, почему я пытался уплыть от люминатов! Они искали вас с братом, но я думал, что они явились за тем, что скрыто в недрах «Девы»!

– …И что же это?

– Около двадцати тонн аркимической соли![16]

Мия вытаращила глаза.

– Что?!

– Ага.

– Хочешь сказать, что мы плывем с двадцатью тоннами взрывчатки под нами?

– Ну… – Клауд слегка пожал плечами. – Скорее, с двадцатью одной!

– Посреди грозы?!

– Волнующе, не правда ли? – Корлеоне басовито рассмеялся. – Не бойся, она хорошо упакована. Корпус должен разлететься на части, чтобы молния смогла по ней ударить, а таких свирепых бурь попросту не бывает!

– Мне казалось, только посредникам Железной Коллегии позволяется перевозить эту хрень?

Клауд внимательно на нее посмотрел.

– Ты же понимаешь, что я пират, да?

Он откинул мокрое перо с глаз и улыбнулся как безумец, словно ничего не страшился, невзирая на бушующую стихию. В глазах мужчины отразились молнии, и Мия поняла, почему люди шли за ним. Глядя на то, как он насмехается над хаосом вокруг, над грозящей им опасностью, уверенно держа руками штурвал, она и сама невольно приосанилась.

– Возвращайтесь вниз, донна Мия! Мы с командой все уладим. А ты пока успокой свою крикливую блондиночку!

– …Ты нас слышал?

– Четыре гребаных Дочери, нужно быть глухим или дохлым, чтобы вас не услышать! Браво, кстати говоря. Впечатляющее представление.

Несмотря на холодный ветер, щеки Мии запылали.

– Не переживай! – крикнул Клауд. – Это твое дело, с кем ты кувыркаешься на моем корабле, будь то парень или девушка. Как говорится, меня не ебет, кто кого ебет. Но если вам когда-нибудь понадобится компания…

Губы Мии расплылись в улыбке.

– Ой, иди подрочи!

– Что ж, хорошая новость заключается в том, что, благодаря буре, это больше не единственный мой вариант!

Воодушевленная уверенностью Клауда, Мия решила убраться подальше и не мешаться у него под ногами. Девушка осторожно спустилась на шканцы, щурясь от дождя и так крепко держась за перила, что у нее побелели костяшки пальцев. Корабль раскачивался и подскакивал на волнах, Мия дважды споткнулась и чуть не упала. С бешено колотящимся в груди сердцем, она выглянула за края перил, всматриваясь в зубастое море. Подняв взгляд на мужчин, по-прежнему сражающихся с высвободившимся парусом на мачте, она задалась вопросом, с какой радости кому-то вообще захотелось стать матросом.

И тут Мия увидела его.

Он выглядел просто темным силуэтом на фоне серо-стального океана, стоя на верхней палубе за полубаком и почти теряясь в брызгах волн, которые со всей силы врезались в нос корабля. Руки широко разведены, голова откинута назад, длинные дреды пропитаны морем.

– Трик? – выдохнула она.

В носовую часть ударила очередная волна, по палубе разлились тонны ледяной воды, стекая за борт, но, несмотря на все это, он не двигался с места. Словно каменное изваяние посреди хаоса. Трик находился слишком далеко, чтобы можно было до него докричаться, а матросы так сосредоточились на сражении с бурей, что не обратили на него никакого внимания. Мия начала подниматься по палубе, изо всех сил цепляясь за перила, когда корабль омывало новой волной. Увидев ее, Большой Джон выкрикнул предупреждение, но она его проигнорировала. Прокладывая себе путь онемевшими руками, с посиневшими ногтями и побелевшей кожей, она преодолела грот- и фок-мачту, пока не оказалась в пределах слышимости Трика.

– Что, бездна тебя побери, ты тут делаешь?!

Трик слегка повернул голову, но затем вновь воззрился на море. Рукава его мокрой мантии собрались складками, когда он поднял руки, и Мия вновь заметила эти странные черные пятна, идущие от пальцев до локтей.

– МОЛЮСЬ!

– Кому? И зачем?

– МАТЕРИ! ПРОШУ ЕЕ УТИХОМИРИТЬ ЛЕДИ ОКЕАНОВ И ЛЕДИ БУРЬ!

– Что за херню ты несешь?

– ЭТО НЕ ОБЫЧНЫЙ ШТОРМ! ЭТО ГНЕВ БОГИНЬ! ОНИ ЧУВСТВУЮТ НАС С ТОБОЙ, ЗНАЮТ, КТО ТЫ И КУДА НАПРАВЛЯЕШЬСЯ!

– И какое им до этого дело? – спросила Мия, перекрикивая гром.

– ОНИ ПАПИНЫ ДОЧКИ! ЕСЛИ ЛЕДИ БУРЬ СЛОМАЕТ НАШИ МАЧТЫ, МЫ ОКАЖЕМСЯ В МИЛОСТИ МОРЯ! – он повернулся и взглянул на нее своими безжизненными черными глазами. – А ЛЕДИ ОКЕАНОВ НЕ ЗНАЕТ ПОЩАДЫ, МИЯ!

Трик махнул ей рукой.

– СПУСКАЙСЯ ВНИЗ! ЗДЕСЬ ОСТРЫЙ МЕЧ И ДАЖЕ БОЛЕЕ ОСТРЫЙ ЯЗЫК НЕ ПОМОГУТ! ЕДИНСТВЕННОЕ ОРУЖИЕ В ЭТОЙ ВОЙНЕ – ЭТО ВЕРА, И ТЕБЕ НЕЧЕМ СРАЖАТЬСЯ!

– Ты что…

– ИДИ!

Мия попятилась. Вся уверенность, которую вселил в нее Корлеоне, испарилась под этим бездонным взглядом. Трик повернулся обратно к морю и развел черные руки. По носу корабля ударила еще одна волна, и Мия со вскриком покачнулась вперед. Но когда брызги рассеялись, Трик по-прежнему стоял на месте, словно прирос к кораблю при помощи какой-то темной магики; его мокрая мантия висела на нем как водоросли, обмотавшиеся вокруг утопленника. Мия обвела взглядом корабль, крошечный набор досок и холстины, из которых состояла «Дева», – вот и все, что стояло между ней и смертью. Внезапно она почувствовала себя маленькой и напуганной, втянутой в нечто большее, чем она могла представить. Перед глазами всплыл непрошенный образ пешки на ладони Скаевы, в голове эхом прокатились его слова.

«Если пойдешь этой дорогой, дочь моя, ты умрешь».

Впившись посиневшими ногтями в дерево, она потащилась обратно сквозь брызги, вой и пронизывающий холод к палубе и наконец спустилась по ступенькам в трюм.

– Бездна и кровь, – прошептала Мия, стуча зубами.

Корабль застонал в ответ, древесина мучительно заскрипела. Сверху доносились приказы Клауда, адресованные Большому Джону и приказы Большого Джона, адресованные команде, их голоса почти полностью тонули в реве бури. Мия направилась по коридору к своей каюте, оставляя за собой лужи, и жалея, что не знает, где Мистер Добряк. Гадая, в каком темном углу или нише он может прятаться. Желая, чтобы он вернулся и испил это ужасное чувство.

«Именно страх не дает тьме поглотить тебя. Именно страх не дает тебе присоединиться к игре, в которой нет даже надежды на победу».

Замерев перед своей каютой, Мия посмотрела на соседнюю дверь в каюту Йоннена, запертую на замок. Через щель внизу просачивался слабый свет и доносились какие-то тихие звуки на фоне оглушительной песни грозы. Внезапно она осознала, что слышит.

Плач.

Мия с трудом сглотнула. Вспомнила сказанные раньше ядовитые слова, и грудь затопило раскаяние. Он был злобным маленьким говнюком. Испорченным сопляком. Грубым, неблагодарным выскочкой. А еще – просто мальчишкой. Ее братом. Ее родной кровью.

Несколько секунд тяжелой работы отмычкой из каблука – и замок открылся, а следом и дверь. Мия смахнула влажные волосы с глаз и заглянула в каюту. Ее брат забился в угол между тяжелым сундуком и стеной, уткнувшись подбородком в колени. Эклипс сидела перед ним и что-то ласково приговаривала, но, похоже, даже тенистая волчица не могла усмирить страх мальчика. Его щеки намокли от слез, глаза округлились от ужаса.

– Братец? – позвала Мия.

Он поднял на нее взгляд – глаза сверкнули, челюсти сжались.

– Уходи, Царетворец.

Мия вздохнула и вошла в каюту, капая на пол морской водой. Пройдя по половицам, присела перед братом. После неловкой паузы она вновь откинула волосы с лица и взяла его руки в свои холодные ладони. Как ни странно, Йоннен их не выдернул.

– По-прежнему боишься бури?

– …Прости, Мия. Он не позволил мне проникнуть в его тень, но не хотел, чтобы я рассказывала об этом тебе

Мия провела рукой по боку Эклипс, радуясь, что волчица так быстро сдружилась с ее братом. Хоть сама Мия явно входила в число самых нелюбимых людей Йоннена, спустя всего пару недель мальчик и демон были уже не разлей вода. Призадумавшись об этом, Мия быстро поняла почему.

«Эклипс скучает по Кассию. А Йоннен напоминает ей его».

Мия посмотрела на брата и кивнула. Несмотря на установившуюся между ними вражду она не могла не признать, что он был особенным мальчиком. Внутри нее росло восхищение тем, что он решил справиться со страхом перед бурей без помощи демона.

– Мужчина должен быть самостоятельным, да?

Мальчик воззрился на нее своими темными глазами. Такими же, как у отца. Такими же, как у нее.

– Но ты не должен справляться со всем один. Ты это знаешь, верно? – Мия сжала его ладони. – Я твоя сестра, Йоннен. И я рядом, если нужна тебе.

Он облизнул губы. Его голос прозвучал так тихо, что она с трудом расслышала его сквозь шум волн, грома и ливня:

– Там… так громко.

– Я знаю. Все нормально, братец.

– Мы утонем? – прошептал он.

В «Деву» врезалась очередная волна, сотрясая весь корабль. Древесина стенала, океан ревел, гром рокотал. Мия подумывала соврать, чтобы успокоить Йоннена. Но хоть она и не знала, как должна себя вести старшая сестра, что-то ей подсказывало, что это неправильный поступок.

– Возможно, – призналась она. – Но надеюсь, что нет.

– Я… плохо плаваю.

– Зато я хорошо, – Мия снова сжала его руки. – И я не позволю тебе утонуть.

Йоннен уставился на нее, в черных глазах отражались крошечные огоньки аркимических фонариков. Мия видела в нем их мать. И отца тоже. Но еще она видела его – крикливого младенца, которого держала на руках в ту неночь в Вороньем Гнезде. В ее ушах по-прежнему раздавался голос матери, усталый и охрипший после родов. Она помнила, как та смотрела на сына и дочь блестящими глазами с пылкой, невозможной любовью.

«Спой ему, Мия. Он узнает сестру».

И вот, чувствуя себя круглой дурой, она опустила голову, чтобы мокрые волосы скрыли румянец на щеках со шрамом и клеймом, и запела. Песню, которой научила ее мама. Как в ту неночь.

В мрачнейшие дни, в темнейших краях,


Когда ветер холодный подует над нами,


Когда солнца скроет истинотьма,


Я вернусь к тебе, любовь моя.


Я непременно вернусь, любовь моя.



Мия потерла глаза и, хихикая, покачала головой.

– Ты прав. Я действительно вою, как голодная гарпия…

Она почувствовала легкое давление. Он быстро сжал ее руку. И, взглянув в глаза брату, Мия увидела, что он больше не плачет.

– У меня есть предложение, – пробормотала Мия, шмыгая носом. – Хочешь поспать в моей каюте? Тогда, если что-нибудь произойдет, я буду рядом…

Йоннен поджал губы. Он явно хотел, но был слишком гордым, чтобы принять это предложение. Мия попробовала другую тактику.

– Я тоже боюсь. Мне будет спокойнее, если ты поспишь с нами.

– …Ну-у, – наконец протянул мальчик. – Раз уж ты боишься…

– Пойдем, – Мия взяла его одеяло и помогла брату подняться на ноги.

Корабль сотрясался и раскачивался, пока они переходили по коридору в ее каюту. Мия постучала в дверь и заглянула внутрь. Эшлин лежала в гамаке, уставившись в потолок, ее лицо выражало обеспокоенность. Но, увидев Мию, она улыбнулась, откинула одеяло и протянула руки.

– Иди ко мне, красавица.

– Оденься! – прошипела Мия. – Йоннен будет спать с нами.

– Серьезно? – Эш нахмурилась и осмотрелась. – Вот дерьмо. Ладно, дай мне минутку.

Мия завела брата в каюту, а Эш скатилась с гамака и отвернулась от двери. Мальчик чинно сложил перед собой руки и украдкой бросал полные любопытства взгляды на татуировку на спине Эшлин, пока та наклонялась за сорочкой и надевала ее на голое тело. Мия сняла мокрые штаны и рубашку и осталась в относительно сухой сорочке. Забравшись в гамак к Эш, она укрылась одеялами и подозвала Йоннена.

– Не бойся, все хорошо.

Мальчик явно чувствовал себя неуверенно, но поскольку страх продолжал наступать ему на пятки, поплелся к гамаку и залез Мие на руки. Она накинула второе одеяло ему на плечи и скривилась, когда он заворочался, упираясь в нее своими тощими локтями и коленками. Когда Йоннен наконец устроился поудобнее, Эклипс свернулась у ног Мии и вздохнула во мраке.

– …Вместе

Мия обняла одной рукой брата, а другой – возлюбленную. Эшлин прижалась к ней – их тела идеально подходили друг другу – и выдохнула в волосы Мии. Та поцеловала ее в лоб и, после небольшой паузы, рискнула поцеловать макушку Йоннена. Мальчик никак не отреагировал – разве что дышать стал легче, и его маленькое тельце немного расслабилось.

Мия полагала, что это неплохое начало.

Она тяжело вздохнула. В ее объятиях лежали двое людей, которыми она дорожила, пожалуй, больше всего на свете. Центр ее мира. Ее семья. То, ради чего она боролась и истекала кровью все это время. Рискуя всем и вся.

И раз уж она убивала ради этого, пожертвовала всем в своей жизни…

«Смогу ли я и жить ради этого?»

Мия посмотрела в потолок.

Представляя озеро столь гладкое, что оно походило на небо.

Глядя во мрак над головой и представляя там бледный сияющий шар.

Прислушиваясь к песне бури.

И гадая.

Глава 17. Отбытия


Они чудом добрались до Галанте.

Шторм бушевал целую неделю, и хоть ни одна молния так и не коснулась взрывчатки в недрах «Девы», океан делал все возможное, чтобы отправить их в могилу. Шестеро членов экипажа ушли на дно, сметенные с палуб или такелажа. Паруса на грот- и бизань-мачте порвало так, будто они были сделаны из гнилой мешковины, фок-мачта чуть не сломалась у основания. Все это время Клауд Корлеоне стоял у штурвала, как если бы только его сила воли могла удержать корабль на плаву. Но Мия подозревала, что дело не в капитане, а в юноше на палубе, который так отличался и от мертвых, и от живых.

Он не покидал носа корабля на протяжении семи перемен. Его губы произносили беззвучные молитвы к Матери, прося ее воззвать к своим близнецам, прося о передышке, о пощаде, о тишине. Мия не знала наверняка, прислушалась ли Ная, а если да, прислушались ли к ней дочери, но когда «Дева» приплыла в гавань Галанте, – вся потрепанная и рваная, но все же несломленная, – девушка поднялась к носу корабля и облокотилась на перила рядом с Триком.

Он упирался черными руками в дерево, его лицо обрамляла завеса из мокрых дредов. Ветер по-прежнему рвал и метал, морская вода пенилась и бурлила, дождь моросил тонкой серой пеленой.

Трик был все так же мрачно красив: кожа гладкая и бледная, глаза черные, как уголь. Но Мия могла поклясться, что он был уже не таким бледным. Что на его коже проступил слабый румянец жизни. Что его движения стали бодрее. Эшлин рассказала ей об этом, когда они остались наедине, – о том, что, чем ближе была истинотьма, тем… живее выглядел Трик. Это казалось каким-то темным колдовством, о котором она ни разу не слышала и не читала, но Мия полагала, что в этом есть определенный смысл. Если сила Ночи вернула Трика к жизни, логично, что он выглядит живее с ее приближением.

Девушка гадала, кем именно он стал. Думала о его магике и загадке существования. И сколько в нем будет от былого Трика, когда солнца наконец погаснут.

– ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ? – спросил он, покосившись на нее.

– Просто смотрю.

Трик кивнул и повернулся к белой жемчужине, открывшейся перед ними – гавани Галанте. Город портов и церквей был любопытной смесью лиизианского и итрейского архитектурного стиля – высокие минареты, изящные купола, крыши плоские с садиками или двускатные терракотовые. Улицы заполняли сотни тысяч жителей, над волнами, объявляя время, раскатывался звон соборных колоколов. Мия восемь месяцев служила в местной часовне Красной Церкви под руководством епископа Златоручки и знала город, как пьянчуга бутылку.

– Здесь мы и встретились, – сказала она. – Ну… в смысле снова. Если не ошибаюсь, я как раз убила сына сенатора.

– Я ПОМНЮ. НА ТЕБЕ БЫЛО КРАСНОЕ ПЛАТЬЕ. И БОЛТ В ЗАДНИЦЕ.

Мия ухмыльнулась и откинула выбившиеся на ветру пряди.

– Не лучший момент в моей жизни.

– КАК ПО МНЕ, ТЫ ВЫГЛЯДЕЛА ЛУЧШЕ ВСЕХ.

Улыбка сошла с ее губ. Между ними, подобно ширме, повисла неловкая тишина. В небе пролетела одинокая чайка, издавая горестную трель.

– Ты… – Мия покачала головой и попыталась сменить тему. – То, что ты сказал во время грозы, про Леди Океанов и Леди Бурь… это правда? Что они… знают?

– У ТЕБЯ ЕСТЬ КРЕМНЕВЫЙ КОРОБОК?

Мия слегка опешила от столь странного вопроса.

– Ну да.

– ДАЙ ЕГО МНЕ.

Она потянулась в карман штанов и достала небольшой коробок из полированного металла. Простое устройство: кремень, фитиль и аркимическое горючее. На рынке такой можно купить за два священника.

– Только не урони, ладно?

Трик взял коробок в свои чернильно-черные руки и секунду возился с кремнем. Когда-то эти пальцы были ловкими, гибкими и быстрыми, как кошки. Сердце Мии ухнуло вниз от еще одного напоминания, что, несмотря на свою красоту и приближающуюся истинотьму, сейчас, под этими солнцами, юноша не был прежним. Но через мгновение он зажег огонь и поднял коробок к ней.

Вокруг завывал ветер и лил дождь, тоненький язычок огня должен был мгновенно погаснуть. Но когда Трик поднял его между ними, Мия увидела, что огонек мерцает и растет, источая жар. Невзирая на дующий ветер и бурю позади, пламя тянулось к девушке. Будто…

…будто хотело обжечь.

– ЛЕДИ ЗЕМЛИ ПО-ПРЕЖНЕМУ ДРЕМЛЕТ, КАК И ВЕСЬ ВЕК, – сказал Трик. – НО ПОКА ТЫ ИЩЕШЬ КОРОНУ ЛУНЫ, БУРЯ, ОКЕАН И ОГОНЬ БУДУТ ТВОИМИ ВРАГАМИ. ОНИ ПАПИНЫ ДОЧКИ, МИЯ. ИХ РАСТИЛИ В НЕНАВИСТИ К МАТЕРИ И К БРАТУ. А СЛЕДОВАТЕЛЬНО, И К ТЕБЕ.

Наблюдая, как пламенный язычок тянется к ней, извиваясь и мигая, Мия ощутила, что ее живот постепенно затапливает ледяной страх.

– ВСЕ ФИГУРКИ ПРИШЛИ В ДВИЖЕНИЕ. ЧЕМ БЛИЖЕ ТЫ К КОРОНЕ, ТЕМ СИЛЬНЕЕ ОНИ БУДУТ ПЫТАТЬСЯ ТЕБЯ ОСТАНОВИТЬ. – Трик поджал губы ниточкой и покачал головой. – Я НАДЕЯЛСЯ, ЧТО НАМ УДАСТСЯ ПОДОЛЬШЕ ОСТАВАТЬСЯ НЕЗАМЕЧЕННЫМИ. НО В НЕБЕ ДО СИХ ПОР ГОРЯТ ВСЕ ТРИ ГЛАЗА АА. ЕГО НЕ ПРОСТО ТАК НАЗЫВАЮТ ВСЕВИДЯЩИМ.

– Хочешь сказать, если мы снова выйдем в океан…

– ЛЕДИ ПОСТАРАЮТСЯ НАМ ПОМЕШАТЬ.

– Но Ашках и Тихая гора находятся по другую сторону Моря Сожалений, – Мия нахмурилась. – Мы не можем дойти туда из Лииза. Придется плыть.

Трик взглянул на гавань впереди и на море за спиной.

– МЫ МОГЛИ БЫ ОТПРАВИТЬСЯ В ПУТЕШЕСТВИЕ ПО СУШЕ, – предложил он. – ПОЙТИ НА ВОСТОК ВДОЛЬ ПОБЕРЕЖЬЯ. ПОПРОСИ КОРЛЕОНЕ ОБОГНУТЬ СЕВЕРНЫЙ МЫС БЕЗ НАС, ЧТОБЫ ИЗБЕЖАТЬ ГНЕВА ЛЕДИ. МЫ ВСТРЕТИМСЯ С НИМИ В АМАЕ. ТОГДА ПУТЕШЕСТВИЕ ЧЕРЕЗ МОРЕ СОЖАЛЕНИЙ В АШКАХ ЗАЙМЕТ ВСЕГО НИЧЕГО. КОНЕЧНО, МЫ ТАК ИЛИ ИНАЧЕ РАЗГНЕВАЕМ БЛИЗНЕЦОВ, НО НЕДЕЛЯ В ПУТИ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ТРИ.

Мия покачала головой. Она пока не решила, верить ли ей в этот бред о богах и богинях. Но, похоже, божества все решили без нее, и на Мию вдруг снизошло болезненное озарение, каково это, когда против тебя настроено трио богинь.

– ЧЕМ БЛИЖЕ ИСТИНОТЬМА, – начал Трик, словно прочитав ее мысли, – ТЕМ ТЫ МОГУЩЕСТВЕННЕЕ. САМА ЗНАЕШЬ.

Мия кивнула, вспомнив силу, которой она обладала во время Резни в истинотьму. Как она прыгала по теням Годсгрейва, словно девочка по лужам. Как по ее прихоти жидкая тьма разрушила статую Аа у Гранд Базилики. Одной Матери известно, на что она будет способна сейчас, став постарше, и с осколком Фуриана, влившимся в нее.

Мия все чувствовала. Как солнца опускались к горизонту – медленно, но неминуемо. Как тьма внутри нее укреплялась. Ускорялась.

Тени за своей спиной, дожидающиеся момента, когда они смогут раскрыться в гаснущем свете.

– НО СЕЙЧАС ТЫ УЯЗВИМА, – продолжил Трик. – И ИМЕННО СЕЙЧАС ОНИ ПОСТАРАЮТСЯ НАНЕСТИ УДАР. МЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ОСТОРОЖНЫ. СУША – НАШ ЛУЧШИЙ ВАРИАНТ.

Мия вздохнула, но кивнула.

– Ладно. Я предложу Корлеоне встретиться в Амае. Уверен, что без нас они будут в безопасности на борту?

– КОГДА ДЕЛО КАСАЕТСЯ БОЖЕСТВ, НИ В ЧЕМ НЕЛЬЗЯ БЫТЬ УВЕРЕННЫМ. НО ИХ ЦЕЛЬ ТЫ, МИЯ. В ГЛАЗАХ АА ТОЛЬКО ТЫ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ УГРОЗУ.

– Полагаю, нам придется купить лошадей, – Мия насупилась и сплюнула на палубу. – Ненавижу, блядь, лошадей.

Трик улыбнулся, на бледной щеке проступила ямочка.

– Я ПОМНЮ.

Она посмотрела на него. Ее голос был не громче шепота на ветру.

– Что еще ты помнишь?

Трик наклонил голову, и от его взгляда в ее груди заныло.

– ВСЕ.

– Какие новости, Ворона?

Мия повернулась и увидела за спиной Сидония с Мечницей. Волнозор и Брин стояли по правому борту, мужчина показывал ваанианке на город и вкратце рассказывал об основных достопримечательностях. Над перилами позади них согнулся Мясник, пытаясь опорожнить совершенно пустой желудок. Мечница поглядывала на Трика с нескрываемым подозрением, и Мие стало любопытно, что бывшая почти-жрица думала о присутствии безочажного в их компании. Но взгляд Сидония был сосредоточен только на Мие.

– Нам придется продолжить путешествие по суше, – ответила она. – А новости, которые мне на хрен не сдались, такие: помимо духовенства Аа, люминатов, итрейского легиона и Красной Церкви, теперь, судя по всему, мной недовольны еще и Леди Океанов и Леди Бурь.

– Думаешь?.. – выдавил Мясник. – Я выблевал оба… легких и одно яичко с тех пор, как мы с-сели на это гребаное ведро с д-дерьмом.

– Следи за языком, хорек обоссанный, – раздался голос. – Или я отрежу тебе второе яичко.

Большой Джон хмуро окинул взглядом бывшего гладиата, уперев руки в бока. Старший помощник и его капитан подошли к группе на носу «Девы», корабль тем временем подплывал к Городу портов и церквей. Большой Джон промок насквозь и покрылся соленой коркой, из уголка его рта торчала трубка из кости драка. Корлеоне, в свою очередь, выглядел измученным после недели непрерывной борьбы со штурвалом, одежда липла к нему, как мокрая шерстка к крысе. Но в глазах мужчины по-прежнему сиял огонь.

– Мне послышалось, или вы покидаете нас? – спросил он у Мии.

Девушка кивнула.

– Временно. Наше присутствие на борту подвергает вас опасности.

– Херня. Это и бризом было сложно назвать, – Клауд топнул ногой по палубе. – Моя «Дева» надежнее почвы под вашими ногами.

– Хотя бы позови кого-нибудь осмотреть гребаную фок-мачту, – проворчал Большой Джон. – Трещина в ней глубже, чем ложбинка между грудей моей тетки Пенталины. Трюмные насосы пыхтят, как трехногие струпопсы, и у нас хрен моржовый, а не мозги, если мы не заделаем повторно…

– Знаешь, – со вздохом перебил Клауд, – для мужика, у которого хер как у осла, ты поразительно напоминаешь ворчливую старуху.[17]

Большой Джон хихикнул, зажав трубку в серебряных зубах.

– Кто тебе сказал, что у меня хер как у осла?

– Твоя мать разговаривает во сне.

– Дальше мы пойдем по суше, – улыбнулась Мия. – Этого времени хватит с избытком, чтобы починить корабль и доплыть до Амая к нашему прибытию. – Она посмотрела на Трика. – Так безопасней для всех.

– ДА.

Корлеоне вскинул бровь.

– Вы когда-нибудь бывали в Амае?

– Нет, – покачала головой Мия.

– НЕТ, – ответил мертвый юноша.

Капитан и его старший помощник встревоженно переглянулись.

– Я… – простонал Мясник у перил, – …в-вырос там…

– Веселое было детство, да? – спросил Большой Джон.

– Не очень, – гладиат вытер губы и выпрямился на подкашивающихся ногах.

– Я много о нем слышала, – подала голос Мечница. – Жестокий город.

– Жестокий? – фыркнул Большой Джон. – Это самая черная дыра, населенная ублюдками, ворами и убийцами, по эту сторону Великой Соли. Весь этот город – пиратский анклав. И я имею в виду не Очаровательных Ублюдков. А тех, кто изнасилует и убьет всю твою семью.

Корлеоне кивнул.

– Столица его величества Эйнара «Кожевника» Вальдира, Черного Волка Ваана, Бича Четырех Морей, Короля Мерзавцев.

Сидоний удивленно уставился на него.

– У пиратов есть короли?

Клауд нахмурился.

– Ну разумеется! Как, по-твоему, это еще работает?

– Не знаю. Я думал, что вы самоуправляющееся сообщество или что-то в этом роде.

Большой Джон осмотрел Сида с головы до пят.

– И что это было бы за жопошное, тупоголовое государство? По-моему, звучит как основа хаоса.

Корлеоне кивнул.

– У нас своя система, приятель. То, что мы пираты, не значит, что мы беззаконные разбойники.

У Сида вытянулось лицо.

– …Именно это оно и значит![18]

– Ладно, ладно, – Мия вздохнула. – Есть ли тогда другой путь из Лииза в Ашках, помимо Моря Сожалений?

– Нет, – ответил Корлеоне.

– Есть ли в Лиизе какой-нибудь крупный порт, который ближе к Последней Надежде, чем Амай?

– Нет, – ответил Большой Джон.

– Что ж, тогда давайте перестанем страдать херней и двинемся в путь, согласны? А с его величеством Эйнаром Как-Его, Бичом Чего-То-Там, разберемся по прибытии.

Предложение Мии явно не устраивало Корлеоне, но, не имея других вариантов, в конце концов пират просто пожал плечами.

– Нам многое нужно купить, – заметил Сидоний. – Лошадей и упряжь. Оружие. Броню.

– Мы можем позволить себе кляч, – сказала Мия. – Но у нас останется очень мало денег.

– У нас валяется одежда того дрочера люмината и его людей, убитых в твоей каюте, – вмешался Клауд. – Четыре пехотинца и центурион. Сталь, щиты, кожа и кольчуга.

– Сойдет, – кивнул Сид. – Если мы переоденемся в солдат, то нас вряд ли побеспокоят работорговцы и им подобные. Само собой, по прибытии нам придется выбросить их одежду. Я был офицером в легионе и могу общаться подобающе, если мы наткнемся на солдат по пути в Амай.

– Значит, вы и поведете нас, центурион, – Мия отсалютовала ему.

Гладиаты согласились и без лишних промедлений принялись собирать свои скромные пожитки. К тому времени, как «Дева» пришвартовалась в Галанте, все уже выстроились на палубе. Сидоний и Соколы пока не переоделись в солдатскую форму, оставшись в одежде простолюдинов, в которой выкупили свою свободу. Эшлин стояла рядом с Йонненом, закинув на плечо небольшой мешок со всем «самым необходимым», купленным в Уайткипе. Эклипс пряталась в тени мальчика, делая ее достаточно темной для двоих. Трик наконец-то спустился с носовой части и ждал у трапа.

– Да присмотрят за вами Дочери, – сказал Корлеоне, протягивая Мие руку.

– Я как раз надеюсь на обратное, – улыбнулась она, пожимая ее.

– Мы все починим и отправимся в путь. Полагаю, мы все равно окажемся в Амае раньше вас. Будь осторожна, когда попадешь в город, и держись подальше от других соленых. Не задирай нос и помалкивай. Иди прямиком в «Паб» – мы будем ждать вас там.

– Я знаю одну симпатичную часовенку Трелен на берегу, донна Мия, – Большой Джон сверкнул серебряной улыбкой. – Мое предложение руки и сердца по-прежнему в силе.

– Спасибо вам, – она тоже улыбнулась. – Да пребудет синь над вашей головой и под вашими ногами.

– Над головой и под ногами, – кивнул Корлеоне.

– Бартоломео? – Мия задумчиво подняла палец. – Нет-нет… Бриттаний?

Пират лишь ухмыльнулся в ответ.

– Увидимся в Амае, ми донна. Береги себя.

Капитан и его старший помощник занялись своими делами. Друзья Мии цепочкой прошагали по трапу. Надвинув капюшон, Клинок замерла и посмотрела на Город портов и церквей. В Галанте располагалась часовня Красной Церкви, а значит, в городе им грозит опасность. Мие не терпелось двинуться в путь, она думала о Меркурио, брошенном на милость Духовенства, и молилась Матери, чтобы с ним все было в порядке.

По спине прошел холодок. На перилах возникло тонкое тенистое очертание, облизывающее полупрозрачную лапку.

Мия не отводила взгляда от гавани.

– Что, решил пойти со мной?

– …Всегда… – ответил Мистер Добряк.

Между ними с воем пронесся голодный, как волки, ветер.

– …Ты все еще злишься?..

Мия опустила голову. Подумала о том, кто она, что и почему. О том, что руководило ею, что делало ее собой. И о тех, кто любил ее.

Несмотря ни на что.

Нахмурившись, она провела пальцами по его не-шерстке. И прошептала:

– Всегда.


Мия ненавидела лошадей почти так же, как лошади ненавидели ее.

Единственного жеребца, к которому она питала что-то похожее на теплые чувства, Мия нарекла Ублюдком, и хоть зверь спас ей жизнь, она не могла искренне сказать, что он ей нравился. Лошади всегда казались ей неуклюжими, глупыми созданиями, и делу никак не помогал тот факт, что каждый встреченный конь мгновенно проникался к ней неприязнью.

Мия часто гадала, чувствовали ли они ее внутреннюю враждебность. Но глядя на то, как лошади в конюшне Галанте реагируют на ее брата с той же дерганой нервозностью, которую всегда проявляли при Мие, она предположила, что дело во тьме в ее жилах. Теперь она чувствовала ее больше, чем когда-либо. Глубину тени у своих ног. Жар трех солнц наверху, бьющий по ней полными ненависти кулаками даже сквозь пелену штормовых туч. Ощущение пустоты, чего-то недостающего, когда она смотрела на своего брата.

Мие было любопытно, чувствовал ли он то же самое. И было ли это причиной, по которой он мало-помалу оттаивал по отношению к ней.

«По крайней мере быстрее, чем этот лиизианский мудак оттаивает по отношению к Брин…»

– Я дам сотню сребреников за семерых, – говорила ваанианка. – Плюс повозка и корм.

– Хрен вам, дамочка, – фыркнул конюх. – Сотню? Как насчет трех?

Они стояли в грязной конюшне на востоке Галанте – самой дальней конюшне от часовни Красной Церкви. Гладиаты купили на рынке все необходимое: еду и воду, хороший лук из крепкого ясеня и три колчана стрел для Брин. Девушка твердо стояла посреди грязи и дерьма, поглаживая лук и явно желая пустить его в ход.

Конюх был на голову выше Брин. Одет в грязно-серую одежду и кожаный передник, увешанный подковами и молотками. Судя по его постоянно сползавшему взгляду, он был из тех, кто считал грудь захватывающим фактором, но совершенно несовместимым с интеллектом.

– Сотня, – настаивала Брин, скрещивая руки на груди. – Больше они не стоят.

– О, да вы, поди, эксперт? Это лиизианские породистые жеребцы, дамочка.

Бывшая эквилла Коллегии Рема и одна из величайших флагиллаев, которые когда-либо удостаивали своим присутствием пески арен, закатила глаза.

– Это породистый жеребец, – сказала Брин, показывая на самого крупного мерина. – Но итрейский, а не лиизианский. Она породистая, – показала на кобылу, – но ей уже как минимум двадцать пять и, судя по виду, в последние два года у нее был паралич задних конечностей. Остальные гоночные лошади, отжившие свой век, или клячи, которые и для живодерни едва годятся. Так что избавьте меня от этого бреда про породистых жеребцов.

Мужчина наконец поднял взгляд от груди Брин к ее глазам.

– Сто двадцать, – предложила она. – Плюс повозка и корм.

Конюх насупился пуще прежнего, но в конце концов плюнул себе на ладонь.

– По рукам.

Брин шмыгнула и смачно сплюнула себе на ладонь, после чего, глядя олуху прямо в глаза, с влажным хлюпаньем пожала ему ладонь.

– По рукам, урод.

Конюх все еще пытался вытереть руку, пока они седлали лошадей. Мия постоянно оглядывала ближайшие улицы, выискивая знакомые лица. Разумеется, они с Йонненом могли бы спрятаться под плащом из теней, но агенты Красной Церкви наверняка знали Эшлин в лицо, а спрятать троих Мие было не по силам. Поэтому она полностью полагалась на уроки Меркурио – держалась теней и пряталась под карнизами, низко надвинув капюшон. Эшлин стояла поблизости, наблюдая за крышами. Она, как и Мия, прекрасно знала, что это город Красной Церкви, и скоро епископ Златоручка и ее Клинки выйдут на охоту. Впрочем, несмотря на их опасения, пока за ними никто не гнался. Если повезет, они покинут город до того, как фортуна повернется к ним задом.

– Готовы? – спросил Сидоний.

Мия, часто заморгав, осмотрела их процессию. Нагруженная повозка, запряженная двумя усталыми обозными лошадьми. Полдюжины меринов и кобыл для каждого из бывших гладиатов, переодетых в итрейскую военную форму. Колонну возглавлял Сидоний, выглядевший просто великолепно в броне центуриона, хоть дождь и подмочил кроваво-алый плюмаж на его шлеме. Он напоминал Мие ее отц…

«О Богиня… Я даже не знаю, как его теперь называть…»

– Так точно, сэр, – выдавила она улыбку.

Мия помогла брату залезть на повозку. Эш плюхнулась сзади, устраиваясь среди тюков с сеном, и низко надвинула капюшон. Только Трик шел на своих двоих и держался подальше от лошадей – Мия заметила, что, когда он подходил ближе, они нервничали и прядали ушами. Запрыгнув на место возницы, она посадила рядом Йоннена. Мальчик вздрогнул от прогремевшего в небе грома, дождь пошел сильнее, за тучами сверкнула молния. Мия натянула на Йоннена капюшон новой мантии и протянула ему поводья, чтобы отвлечь его от бури, а себя – от своих горестей.

– Хочешь повезти нас?

Он настороженно посмотрел на нее.

– Я… не умею.

– Я научу. Для такого смышленого мальчика это не составит труда.

После удара хлыстом и легкого толчка повозка покатилась вперед.

Мия и ее друзья ехали к восточным воротам по улицам Галанте, мощеным булыжником и каменными плитами, мимо мраморных фасадов, рифленых колонн и многоэтажных домов. Впереди простиралась дорога в Амай. А затем их путь пролегал через Море Сожалений и ашкахскую Пустыню Шепота. Там ее ждали ментор и все козни, на которые только способна Красная Церковь. Но пока Мия просто уселась поудобнее рядом с братом и ласково наставляла его, радуясь тому, что он наслаждается процессом. Эшлин, сидевшая позади, ласково коснулась ее бедра. В ответ Мия легонько сжала ее руку.

Не отводя глаз от юноши, который шел впереди.

Повозка проехала через ворота и покатилась по открытой дороге.


Вновь грянул гром, по черепице забарабанили капли.

На крыше в тени дымохода скрывались два темных силуэта, наблюдая за отъездом процессии прищуренными глазами.

Первый повернулся ко второму и, не нарушая тишины, заговорил на языке жестов.

Оповести Златоручку.

Второй кивнул и скользнул по крыше.

Тишь остался стоять под дождем.

Устремив взгляд голубых глаз на спины предателей.

И кивая самому себе.

Скоро.

Глава 18. Истории


– Леди Бурь та еще злобная сука, – пробормотала Мия.

Они провели в пути уже две перемены, Город портов и церквей остался далеко позади. Колонна шла вдоль побережья на восток, южнее раскинулись засеянные поля, севернее – бушующее море. Дождь неуклонно усиливался, и дорога превращалась в болото. Лошади выглядели несчастными, а их всадники и подавно. Предводителем выступал Сидоний, его кроваво-алый плащ и плюмаж центуриона намокли от ливня. Трик шел наравне с итрейцем, но держась на приличном расстоянии, чтобы не пугать животных. В первую неночь, когда они разбили лагерь, мертвому юноше пришлось залезть на дерево, чтобы они могли подготовить место для ночлега. Благо, он не нуждался во сне.

Хорошая новость, по крайней мере для Мии, заключалась в том, что истиносвет закончился. И, хоть она по-прежнему чувствовала горящего голубого Саая и угрюмого алого Саана в небе, затянутом тучами, по угасающему свету и приятной прохладе внутри она поняла, что Шиих наконец исчез за горизонтом, забрав с собой треть неумолимой ненависти Аа.

Одним солнцем, бьющим ей в спину, меньше. Одним солнцем ближе к истинотьме.

А затем…

– Как далеко до Амая? – спросила Брин.

Мясник просто покачал головой.

– Еще далеко, сестра.

– Я влажнее молодой невесты в ее брачную ночь.

Ее фразу встретили коллективным ворчанием, выражающим всеобщее согласие. Мечница, ехавшая рядом с повозкой Мии, выжимала свои дреды. Побитое лицо Мясника выглядело мрачнее, чем тучи наверху. Весь их боевой настрой будто втоптали в грязь копыта лошадей. Но прежде чем попасть в Коллегию Рема, Сид много лет служил в легионе люминатов и, как вскоре поняла Мия, умел поддерживать дух своего отряда в пути.

– Первая женщина, с которой я спал, была из Амая, – задумчиво произнес он.

– Да? – воодушевился Мясник.

– Расскажи, – ухмыльнулась Брин.

Сидоний окинул взглядом группу, и все дружно закивали.

– Ну, ее звали…

– Стоп, стоп, стоп! – перебила Мия.

Девушка закрыла брату уши.

Йоннен, державший поводья, поглядел на нее с недоуменным видом.

– Ладно, валяй, – разрешила Мия. – И поподробнее.

– Ее звали Анали, – продолжил Сидоний под звуки грома. – В юности она переехала в Годсгрейв. Стала одной из клиенток маминого ателье. Она была немного старше меня…

– Погоди, «немного» – это сколько? – уточнила Мечница.

– Может… лет на восемь? – Сид пожал плечами. – Десять?

– А сколько ж было тебе? – изумился Волнозор.

– Шестнадцать.

– Бра-а-а-а-а-а-аво! – воскликнула Эшлин, медленно рукоплеща Сиду с повозки.

– Везучий мелкий ублюдок, – усмехнулась Мия. – Да она сожрала бы тебя живьем.

– Я могу рассказать свою гребаную историю или нет?

– Ладно, ладно, – Мия закатила глаза.

– Итак, я знал, что приглянулся ей, но будучи совсем юным, понятия не имел, что мне делать. К счастью, Анали знала. Я часто помогал маме доставлять посылки и в одну перемену пришел в палаццо Анали, а она открыла дверь в… ну, практически голая.

– Четко и по существу, – задумчиво произнесла Мечница, продолжая выжимать дреды. – Мне нравится.

– В общем, она затащила меня в дом, нагнулась над диваном в прихожей и потребовала, чтобы я приступил к делу. Юнцом я был послушным, так что быстро повиновался. Проходит примерно десять-одиннадцать секунд, и я понимаю, что у меня две назрели насущные проблемы. Первая: слегка перевозбудившись, как и большинство парней в свое первое плаванье в эти моря, я был в трех секундах от того, чтобы кончить. Вторая: начала открываться гребаная входная дверь. Оказалось, Анали была замужем, и ее муж вернулся домой без предупреждения.

– Бездна и кровь, – хихикнула Брин. – И что ты сделал?

– Ну, я сильно смутился и повернулся ко второй проблеме ровно в тот момент, когда первая разрешалась сама собой.

– О нет… – охнула Мия.

– О да, – Сид хлопнул в ладоши. – Словно выстрел из арбалета.

– Иди ты! – опешил Мясник. – Ты же не…

Сид кивнул.

– Прямо в глаз несчастному ублюдку.

Группа разразилась веселым хохотом, заглушившим ветер и покатившемся по грязной дороге. Фермер, копавшийся в поле неподалеку, удивленно повернулся на звук. Мия смеялась так сильно, что чуть не падала с повозки, отчаянно цепляясь за голову брата.

– Что смешного? – пробормотал мальчик.

Мия приоткрыла ему одно ухо и прошептала:

– Расскажу, когда ты будешь постарше.

– Что ты сделал потом? – поинтересовалась Мечница.

– Сбежал, как гребаный кролик, что еще? – ответил Сид. – За дверь и бегом до самого дома, совеершенно голый. К счастью, волк был ослеплен и не мог отправиться в погоню, так что этот кролик дожил до следующего перепихона.

Все снова засмеялись, Мясник потрясенно качал головой, Мия вытирала слезы мокрым рукавом.

Сид вздохнул.

– Все равно это были лучшие четырнадцать секунд моей жизни.

– Когда я первый раз ублажала мужчину ртом, то его добро пошло у меня носом, – сказала Брин.

– Чего?! – ахнула Мия.

– Клянусь Светом, – кивнула девушка. – Чуть не захлебнулась. Этот запах преследовал меня неделями. Но мы с ним здорово посмеялись. На Великое Подношение он подарил мне носовой платок.

Группа разразилась смехом одновременно с раскатом грома. Мясник сопел так, будто пробежал марафон, Мечница откинула назад голову и взвыла от хохота.

– Что насчет тебя, Мечница? – с улыбкой спросила Брин.

– О, мой первый раз был просто ужасен, – хихикнула женщина, надевая обратно мокрый капюшон. – Мать Трелен, вы точно не хотите об этом знать. Особенно мальчики.

– Да ладно, колись уже! – воскликнула Эшлин, стуча кулаком по повозке.

– Давай, Мечница, – посмеялся Сид. – На песках нет секретов.

Двеймерка покачала головой.

– Как скажете. Но я не виновата, если потом вас начнут преследовать кошмары, джентльмены. – Она понизила голос, словно рассказывала страшилку у костра. В небе зловеще прогремел гром. – Он был с Фэрроу. Крепкий самец по имени Камнемет, на которого я давно положила глаз. Лицо как картинка и задница как поэма. Мы были на пляжной пирушке в честь Огненной мессы, по всему Сиуоллу горели костры. Прекрасная обстановка. Романтическая. Он достаточно напился, чтобы спеть мне пару строк, а я – чтобы мне понравилась его песенка. Мы направились к дюнам и приступили к делу. Я была у него далеко не первой, в свое время он развлекался со многими девушками. Поэтому ему удалось продержаться немного дольше, чем нашему Арбалетчику Сиду.

– Вы раните меня, донна, – крикнул тот с головы колонны.

Мясник присвистнул.

– Прямо в гребаное глазное яблочко

– В общем, – продолжила Мечница, и в небе дугой сверкнула ослепительно белая молния. – По ходу дела я становилась смелее и, получив его одобрение, запрыгнула сверху. Мы начали набирать темп, я чувствовала себя просто охренительно и скакала с новообретенным энтузиазмом, но в какой-то момент он выскользнул из меня, пока я поднималась, а когда я резко опустилась, то сломала его бедный член почти пополам.

– Еб твою МАТЬ! – воскликнул Сид, кривясь.

– Не-е-ет! – Волнозор с ужасом посмотрел на Мечницу. – Это вообще возможно?

– Ага. Кровища повсюду. Ты бы слышал, как он кричал.

– Черная гребаная Мать, – Эшлин прыснула, прикрывая рот ладонью.

– Нет! – рявкнул Мясник, тыча в нее пальцем. – Это НЕ смешно!

– Немного смешно, – тихо возразила Мия, улыбаясь.

Тем временем Брин чуть не свалилась с лошади от приступа смеха. На лице Волнозора отразилось выражение искреннего ужаса. Сид согнулся пополам в притворных муках, качая головой.

– Нет, нет, на кой хрен ты рассказала нам эту историю, Мечница?

– Я предупреждала! – попыталась она перекричать очередной раскат грома.

– У меня будут кошмары!

– И об этом тоже предупреждала!

– Пополам? – выдохнул Волнозор.

– Почти. Насколько я знаю, прошел год, прежде чем он выпрямился. Само собой, Камнемет больше и близко меня к нему не подпускал, так что я не проверяла.

Все мужчины в группе заерзали в своих седлах, а все женщины залились смехом.

– Я уже и не помню свой первый раз, – сказал Мясник. – Когда мне исполнилось тринадцать, отец с дядей отвели меня в дом удовольствий, и я так накурился, что даже не помню лица девушки… Вообще-то, если задуматься, возможно, я и не видел ее лица…

– Я сломала своему первому парню нос, – весело поделилась Эшлин.

Мия нахмурилась.

– Кулаком или?..

– Нет, – Эш показала пальцем на свой пах. – Ну, знаешь… слишком активно… сидела на нем.

– О… – Мия мысленно сложила картинку в голове. – А-а-а

Эшлин кивнула.

– Но он все равно не сдался. Настоящий боец.

– Эх, ваанианцы, – мечтательно пропела Брин.

– М-м-м, – протянула Эшлин.

– Что насчет тебя, Волнозор? – спросил Сид. – Какие катастрофы случились в твой первый раз?

– Надеюсь, их не будет, – ответил мужчина.

Все резко затихли, даже буря будто застыла на мгновение. Мия и остальные обернулись и уставились на крупного двеймерца. Волнозор был огромной горой мышц и мяса, но приятным глазу, а его голос трогал до глубины… души. Мия не могла поверить, что он…

– Ты не?.. – начала она. – Никогда?

Он покачал головой.

– Я жду ту единственную.

Девушки переглянулись – все, кроме Брин, которая просто подвела свою лошадь ближе к Волнозору и одарила его долгой улыбкой.

– А ты, Ворона? – спросил Мясник.

– Боюсь, и я вас не порадую. – Мия пожала плечами и, вздрогнув, смахнула влажные волосы с глаз. – Хотя… сразу после этого я убила человека.

– Гм-м, – протянула Мечница. – Как ни странно, звучит логично.

Снова хохот. Сидоний покосился на Трика, который все это время шагал по колено в грязи в полнейшем молчании. Будучи хорошим командиром и не желая, чтобы юноша, пусть и мертвый, чувствовал себя за бортом, итреец прочистил горло.

– А ты? Случались ли какие-нибудь неприятности в твое первое плаванье?

– НЕТ, – кратко ответил Трик.

Его взгляд быстро метнулся к Мие и обратно к дороге.

– ОНА БЫЛА ЧУДЕСНА.

Словно по сигналу, в небе прогремел гром и дождь полил в полную силу – такого водопада Мия еще не видела. Йоннен прижался к ней, дрожа всем телом. Ветер окончательно разбушевался, с воем срывая их капюшоны и проникая под мокрую одежду ледяными руками. Мия уже с трудом могла вспомнить невыносимую жару арен, хотя была там всего пару недель назад. Девушка спрятала руки под мышки, чтобы хоть немного согреть их.

– Дерьмо собачье! – прорычала Брин, быстро доставая лук и выпуская стрелу в тучи. – СУКА!

Сидоний прищурился и попытался осмотреться.

– Мы могли бы напроситься к одному из фермеров! – крикнул Волнозор, стуча по солдатскому нагруднику с тремя солнцами, выгравированными на нем. – Заявить, что мы к ним с официальным визитом, и переждать грозу у теплого, уютного очага.

– А как же он? – Мечница кивнула на Трика. – Любой мало-мальски соображающий фермер тут же возьмется за вилы и попытается сжечь его на костре!

– В последнее время он выглядит живее, – заметил Мясник, присматриваясь к юноше. – Мне кажется, или у него появился намек на румянец?

– Вон! – крикнул Сид.

Мия проследила за траекторией его пальца. Сквозь завесу дождя виднелись руины на далеком предгорье. Это была гарнизонная башня с разрушенными зубчатыми стенами и сломанным подъемным мостом; каменную кладку беспощадно раздавило время. Судя по виду, ее построили во времена итрейской оккупации, когда Великий Объединитель Франциско I впервые направил свои армии на Лииз и одолел короля волхвов. Разрушенная реликвия некогда воевавшего мира.

– С нее открывается хороший вид на местность! – крикнул Сид. – Если повезет, то в подвале будет сухо!

– Лошадям не помешает отдых, – добавила Брин. – Им тяжело идти по этой грязи!

Мия посмотрела на уходящую вперед дорогу, затем на серые небеса.

– Ладно, – кивнула она. – Давайте заглянем туда.


Башня была трехэтажной, разрушенные каменные стены венчал шпиль из острого известняка.

Когда-то давно, как предполагала Мия, в ней жили закаленные легионеры. Мужчины, которые пересекли море под знаменем с тремя солнцами, с жаждой завоевания в сердцах и кровью на руках. Но ныне, спустя столетия после того, как легионы и командовавший ими король обратились прахом, башня тоже наконец начала рассыпаться в пыль. Во времена ее постройки холм наверняка расчистили, но сейчас природа брала свое и захватывала само здание, просачиваясь через каменную кладку и руша стены, как не мог бы сделать ни один воин короля волхвов.

Башня была около восемнадцати метров в диаметре. Стены по одну сторону рухнули, открывая путь дождям и ветру. Но уцелевшая половина кладки была прочной, широкие арки нижнего этажа поддерживали верхние, осыпающиеся лестницы вели наверх к крыше и вниз к заросшему и, увы, затопленному подвалу. В центре находилась старая каменная костровая яма, засыпанная гниющими листьями.

Гладиаты столпились на нижнем этаже, относительно защищенном от бури, а лошадей с повозкой привязали снаружи. Небо стало серым, как свинец, солнечный свет потускнел. Мия чувствовала, что внутри нее слегка забурлила сила – как кровь после чрезмерного количества сигарилл. Ее пальцы покалывало. Кончик языка онемел. Мие было любопытно, что она почувствует, когда два оставшихся солнца исчезнут с небес.

Кем она станет.

– Я осмотрю окрестности, – объявил Трик.

– Хорошо, – кивнул Сидоний. – Волнозор, поднимись наверх и покарауль там.

– Буду смотреть в оба.

– Я пойду с тобой, – предложила Брин, поднимая лук.

Мечница покосилась на Мию с Эшлин, и все трое расплылись в многозначительной улыбке. Они принялись разбирать вещи и переносили запасы еды в сухое место, пока Мясник и Сидоний обходили башню в поисках растопки для костра. Доски давно сгнили, но к тому времени, как повозку разгрузили, им удалось набрать достаточно щепок и листьев, чтобы разжечь небольшой огонь в яме.

– Итак, – начал Сидоний. – Проверим, не все ли я позабыл.

Итреец достал солнцестальный меч, позаимствованный у центуриона люминатов, которого Мия убила на борту «Девы», взял его обеими руками и, закрыв глаза, тихо пробормотал молитву Всевидящему. Мия услышала резкий звук, похожий на втягивание воздуха, и внезапно клинок Сида воспламенился.

– Бездна и кровь, – выругался Мясник, щурясь от яркого света.[19]

– Впечатляюще, – улыбнулась Мечница. – Постоянно забываю, что когда-то ты был добропорядочным люминатом.

– Да не особо, – ответил Сид, вонзая меч в щепки. – Но зато так можно сэкономить горючее в кремневом коробке.

Листья и щепки загорелись, и вскоре в яме весело заплясали язычки пламени. Мясник подозвал Йоннена, его лицо, напоминавшее упавший пирог, расплылось в широкой улыбке.

– Подходи погреться, парень, – сказал лиизианец. – Старый Мясник не кусается.

Мия косилась на солнцесталь с опаской, но она уже сражалась прежде с люминатами, и их мечи никогда не имели на нее такого воздействия, как освященная Троица. Так что, взяв брата за руку, она повела его к постепенно разгорающемуся костру. Когда они приблизились, огонь на мече Сида вспыхнул ярче, а влажная древесина начала с треском ломаться. И когда Мия посадила Йоннена…

– Четыре Дочери, – пробормотал Мясник. – Вы видите эту хрень?

Пламя тянулось к ней. Огненные язычки вырастали из ямы и меча Сида, словно хваткие пальцы, царапающие воздух. Мия оглянулась на Эшлин, снова посмотрела на костер. Затем обошла яму по краю, наблюдая, как языки преследуют ее, выгибаясь подобно саженцам во время бури, наплевав на направление ветра.

– Ебануться, – выдохнул Сидоний.

– Дерьмо, – прошептала Эшлин.

– Да, – согласился Мясник. – Ебаное дерьмо.

Йоннен изумленно посмотрел на них.

– У вас у всех поганый рот…

Мия перевела взгляд с костра на бурю снаружи. Леди Огня и Леди Бурь ясно показывали свое недовольство, и в ее груди вспыхивала ярость. Она не сделала ничего такого, чтобы навлечь их гнев, и не вмешивалась в их гребаную ссору. Однако вот она, мокрая до нитки, лишенная возможности плыть по морям или греться у очага.

– Я не боюсь легкого ветерка или дождика, – заявила Мия. – Или гребаной искры.

Она потянулась в карман, достала сигариллу и поднесла ее к мечу Сида. Но тут огненные языки заметались, словно змеи, так ярко и свирепо, что Мие пришлось убрать руку, чтобы не обжечься.

– Осторожней, Мия, – предостерег Сидоний.

– …Возможно, нам лучше не распалять враждебность Дочерей

Мистер Добряк сидел на арке, наклонив голову.

– …Они и без того кажутся очень недовольными нами

– …В кои веки мы с кисой полностью согласны… – прорычала Эклипс.

– …О, в таком случае кури на здоровье, Мия

Эклипс вздохнула, а Сид убрал меч из пламени горящего костра и спрятал его в ножны, чтобы потушить огонь. Мия почувствовала на себе взгляды товарищей, их медленное осознание, в какую странную историю они ввязались. Они многое в мире повидали, и Соколы не из суеверных, так что вряд ли им было легко смириться с этим открытием. Мия всю жизнь знала правду, но даже у нее все это не укладывалось в голове. Одной Богине известно, что же творилось у них…

Тем не менее, покосившись на Сидония, с практичностью, которая помогала ей три года на песках, Мечница начала натягивать веревку между арками, чтобы повесить мокрую одежду. Мясник решил бросить вызов грозе и принес снаружи веток, чтобы подсушить их у костра. Пробормотав что-то о «периметре», Сидоний вышел в бурю и отправился на разведку вместе с Триком. Завязав последний узел, Мечница сказала Йоннену:

– Раздевайтесь, юный консул. В этом вы только подхватите смертельную простуду.

Мальчик молча повиновался, передав ей свой плащ. Мия видела, что он весь дрожит от холода, его промокшая мантия липла к тщедушному тельцу.

– Парень, ты когда-нибудь дрался на мечах? – спросил Мясник.

– …Нет.

Лиизианец достал гладиус и прошелся взглядом по краю лезвия.

– Хочешь научиться?

– Нет! – быстро пресекла его попытку Мия. – Он слишком маленький.

– Херня, у меня самого был малец его возраста. Он умел размахивать мечом.

Мия уставилась на него.

– …У тебя есть сын?

Мужчина вновь посмотрел на меч и пожал плечами.

– Уже нет.

Сердце Мии ушло в пятки.

– Богиня, Мясник, я…

– Кроме того, он брат Вороны, – перебил тот, криво улыбаясь и уходя от темы с мастерством, которого ему недоставало на песках. – Если он не хочет отстать от сестры, то пора бы начать за обучение, да?

– Я не…

– Я не маленький, – мальчик встал, его повелительная манера поведения вернулась. – Вообще-то я очень высокий для своего возраста. И отец говорил, что для победы нужно просто быть сильнее духом, чем остальные.

Мия закусила губу, вспоминая слова Скаевы, произносимые в кабинете, пока та горящая троица кружилась в его руке. Император, тем не менее, продолжал стоять и говорить, в то время как она она лежала, свернувшись дрожащим клубком на полу.

«Отец…»

– Полагаю, с этим не поспоришь, – вздохнула Мия.

Лицо Мясника просияло, и он подозвал Мечницу, которая бросила ему свой меч. Мия наблюдала боковым зрением, как лиизианец показывает ее брату базовые хватки, позы и тактики («Если сомневаешься, всегда бей по яйцам»). По крайней мере, так Йоннен будет в постоянном движении. Это его согреет. Но, откровенно говоря, она хотела бы держать подальше мальчика от своего мира.

От всего этого дерьма и боли.

Эш села у костра, Мия чуть в отдалении, чтобы не рисковать. Пламя по-прежнему тянулось к ней, но не так яростно, как когда она подходила близко. Мечница тоже присела, протянув руки к огню. Мие попался на глаза жуткий шрам на ее правой руке, оставшийся после битвы с шелкопрядицей в Уайткипе. Из-за этой раны их домина чуть не продала двеймерку, и Мия не могла не задаться вопросом…

– Как она заживает?

Мечница обернулась, на ее татуированной коже заплясал свет от костра.

– Медленно.

– А как твоя хватка?

Уголки губ женщины приподнялись, а глаза сузились до щелочек.

– Не волнуйся об этом, Ворона.

Мия покачала головой и улыбнулась.

– Никогда.

Мечница пару секунд наблюдала за огнем, явно колеблясь.

– Тот бездушный, – наконец выпалила она, – мертвый юноша. Что у него за история?

– Он наш друг. – Мия покосилась на Эшлин. – Ну… скорее, мой.

– Что ты имеешь в виду под «бездушным»? – спросила Эшлин.

– Имею в виду, что в нем нет ничего, кроме мяса да костей, – Мечница коснулась нагрудника. – А здесь пусто. Почему он путешествует с вами?

– Это… – Мия покачала головой, глядя на костер. – Долгая история.

– Мясник сказал правду, кстати. – Двеймерка посмотрела струи дождя снаружи, словно боялась, что Трик может подслушать. – Я тоже это заметила. Его кожа уже не такая бледная, как в Уайткипе. И от него перестало веять холодом.

– Думаю, дело в солнцах. Чем их меньше, тем он сильнее. Как и я. Но не бойся, Мечница. Его послали, чтобы помочь нам.

Та вскинула темную бровь и покачала головой.

– Я семь лет обучалась у суффи в Фэрроу, девочка. Узнала о каждом боге, о каждом вероисповедании под солнцами. И скажу тебе прямо – мертвые не помогают живым. Только мешают нам. И возвращаются они лишь тогда, когда у них остались незаконченные дела. Что мертво, должно оставаться мертвым.

Мия посмотрела на Эшлин, и в глазах той ясно читалось: «А я тебе говорила». Но ей хватило ума промолчать.

– Он мой друг, Мечница, – Мия вздохнула. – Он спас мне жизнь.

– Взгляни в его глаза, Ворона. Плевать на его проступивший румянец и пружинистый шаг. Наши глаза – это зеркало души, и скажу тебе правду – в его глазах отражается лишь пустота.

Сидоний вбежал в башню, мокрый с головы до пят, вид у него был жалкий. Он снял шлем и промокший плащ и встряхнулся, как пес.

– Четыре Дочери, там льет сильнее, чем из горла пьяницы после обильной выпивки…

Он окинул взглядом башню, почувствовав напряжение в воздухе.

– …Что-то не так?

– Нет, все хорошо, – ответила Мия. – Где Трик?

– Все еще бродит по окрестностям. – Сид присел у костра и протянул к нему руки. – Шарится по кустам с южной стороны. Нюхает воздух, словно гончая на охоте. Странный ублюдок.

– Ага, – буркнула Эшлин, косясь на Мию. – Смертельно странный.

– Эй, Сид! – позвал Мясник. – Подойди сюда и покажи мальчику свой прием с разворота. Которым ты вырубил саблезубого медведя в Уайткипе.

– А, ты про вдоводельца! – Сид улыбнулся и провел рукой по своему ежику. – Не уверен, что наш юный консул готов к такому.

– Я смогу, – настаивал Йоннен. – Смотри.

Мальчишка дважды сделал выпад гладиусом, его тень заплясала на стене. Его шаги были такими же неуклюжими, как у любого девятилетнего мальчишки после пятиминутной тренировки.

– Впечатляет, – кивнул Сидоний. – Ладно, я покажу тебе. Но ты должен пообещать, что будешь использовать его только в крайних случаях. Таким приемчиком можно завалить и шелкопрядицу.

Итреец встал, обошел костер и начал показывать Йоннену движения. Мия наблюдала за ними, и ее губы изгибались в грустной улыбке. По правде говоря, эта крошечная передышка в окружении друзей и семьи была самым близким подобием нормальной жизни за последние восемь лет ее существования. Она гадала, как могла бы сложиться ее судьба. Что у нее могло бы быть, если бы у нее не забрали все. И что бы она отдала, чтобы все вернуть. Но потом Мия перевела взгляд с огня на бурю снаружи. Наблюдая, как деревья качаются от ветра, как вспышки молний рассекают черный океан туч…

Черный, как его руки.

Черный, как его глаза.

«Некогда карие…»

– А ныне пустые, – пробормотала она.

– Что ты сказала, милая? – спросила Эш.

Но Мия не ответила.

Глава 19. Затишье


Брин стояла так близко к Волнозору, что ощущала тепло его тела.

И гадала, стоит ли ей подойти ближе.

Честно говоря, она давно положила на него глаз. Крупные руки, широкие плечи и голос, который зачаровывал ее. Но у них не было возможности для сближения, пока они находились под бдительным взором экзекутора Коллегии Рема, да и двеймерец относился к ней неоднозначно. Поэтому Брин все время держала свои чувства взаперти, выпуская их лишь тогда, когда оставалась одна в своей клетке по неночам и жажда становилось слишком сильной, чтобы ее игнорировать.

Но теперь…

…теперь они свободны.

И вольны делать все, что пожелают.

За последние два года сражений и кровопролития на песках она поняла, насколько тонка нить, удерживающая их в этом мире. Потеря Бьерна до сих пор зияла открытой раной в ее сердце, и Брин не знала, обретет ли былую целостность вновь. Зато она знала, что только дураки не пользуются возможностью, когда она стоит прямо перед ними. С той минуты как Волнозор сказал, что «ждет ту единственную», в груди девушки пылало стремление признаться ему в своих чувствах. Слишком ярко, чтобы не обращать на это внимания. Даже при большом желании.

«А у меня его нет».

– Из-за этого дождя не видно ни зги, – проворчал крупный двеймерец.

Его карие глаза осматривали окрестности. Лес и скалы затянуло серой завесой морозного ливня. По его гладкой темной коже, черным дредам и бороде стекали кристально чистые капли. Замысловатые татуировки на щеках выглядели загадкой, которую надобно разгадать.

– Да уж, та еще буря, – согласилась Брин.

«Глупая, глупая! Придумай что-нибудь поостроумнее, женщина!»

– Ты не замерз? – с надеждой спросила она.

Волнозор покачал головой, по-прежнему глядя на серый водопад. В небе над башней с треском сверкнула молния, освещая волнующиеся луга внизу, обломки каменной кладки и жутковатые руины. На секунду свет стал ярким, как солнца, тени очертились, и весь мир вспыхнул.

Брин шагнула ближе и ласково коснулась руки Волнозора.

– Я замерзла, – объявила ваанианка, как она надеялась, похотливым тоном.

– Можешь спуститься вниз, – предложил Волнозор, окидывая взглядом горизонт на юге. – Судя по запаху, они там разожгли костер. Я сам подежурю.

Брови Брин медленно поднялись на лоб. Двеймерец напрочь отказывался понимать намеки и лишь вглядывался во мрак, тихо напевая мелодию своим глубоким, как океан, баритоном. Девушка надула губы и призадумалась – по крайней мере, попыталась. Вибрации от его сладкого, как карамель, голоса, отдающиеся в низу живота, никак не облегчали ей задачу.

«Ладно. Это требует лобовой атаки».

– Волнозор, – вздохнула она. – Я не хочу спускаться вниз.

– …Нет?

– Нет, – Брин уперлась рукой в бок. – Я хочу, чтобы ты меня согрел.

Здоровяк повернулся к ней. Его брови поразительно медленно сдвинулись к переносице.

– …Правда?

– Четыре Дочери! – раздраженно воскликнула она. – Неудивительно, что ты никогда ни с кем не спал! Куда еще понятнее? Если я схвачу тебя за гребаные уши и поцелую твое туповатое лицо – это поможет прояснить ситуацию?

Двеймерец смущенно улыбнулся.

– Я… полагаю, это бы не повредило?

Брин смотрела на него еще мгновение. Как в его глазах выплясывали смешинки, а губы расплывались в улыбке. А затем взяла его за нагрудник, поднялась на носочки и страстно прижалась к нему губами.

Поначалу Волнозор смеялся, его широкая, как бочка, грудь вздымалась под ее руками. Но вскоре смех затих, его губы стали податливыми, а грудь задрожала совершенно по другой причине. Уронив лук, Брин запустила пальцы в его дреды. Затем запрыгнула на мужчину, обхватывая ногами его туловище. Волнозор прижал ее к парапету, придерживая огромными руками за ягодицы, словно она ничего не весила. Брин крепко сжала его бедрами, их языки переплелись, тепло его кожи согревало ее до самых костей.

Ваанианка со вздохом отстранилась, между их лицами пролетали капли дождя, как если бы сами небеса плакали, ее сердце билось так громко, что заглушало гром.

– Я не… – Волнозор часто заморгал, светясь от радости. – Серьезно?

– О Дочери, – рассмеялась Брин. – С тобой будет трудно.

– Я постараюсь быть не слишком обременительным.

– Хватит болтать, дурень, – прошептала она, пробегая пальцами по его щеке. – Лучше займи свой рот чем-то поинтереснее.

– Не понимаю, о чем ты…

В воздухе, та к же ярко, как молния, сверкнул серебряный клинок и пронзил нагрудник Волнозора, раня его в сердце и в мгновение ока заливая легкие кровью. Двеймерец попытался что-то сказать, но закашлялся, обрызгав лицо Брин алыми каплями. Она набрала воздуха, чтобы закричать, но в эту секунду прогремел гром, и ясный звон второго клинка, скользнувшего ей под мышку, затерялся в шуме.

Брин почувствовала, как в ее грудь вонзается сталь. Как она падает. Ее подхватили чьи-то изящные, но ужасно сильные руки, и ласково, словно мать свое дитя, опустили на каменный пол. Она увидела над собой юношу на фоне плачущего неба. Одетого в черный камзол и кожаные штаны. Его губы были поджаты, словно он обсасывал зубы. Таких прекрасных юношей она еще ни разу не видела. Бледная кожа и лазурные глаза.

Он склонился над Волнозором, лежащим рядом, поднял блестящий кинжал и перерезал ему горло от уха до уха. Легко и быстро. Брин попыталась вскрикнуть, но ее рот заполняла кровь. Соленая, густая и слишком вязкая, чтобы вдохнуть. Не говоря уж о том, чтобы закричать.

«Мне холодно».

Пузырящаяся на губах.

Губах, которые он целовал еще мгновенье назад.

«Мне так холодно».

Прекрасный юноша повернулся к ней.

«Я хочу, чтобы ты меня согрел».

И прижал палец к губам, словно моля о тишине.


Все произошло за долю секунды.

Мия прижималась спиной к груди Эш, положив голову ей на плечо, ее веки сонно смыкались. Мясник по-прежнему обучал Йоннена, поощрительно улыбаясь, пока мальчик неуклюже повторял позы и выпады. Мечница лежала на полу у костра, а Сид смотрел на огонь. Как вдруг Мия услышала едва различимый шепот сверху.

Шепот стали.

Они с Сидонием одновременно подняли головы. Затем переглянулись.

– …Волнозор? – позвал Сид.

Мия поднялась на ноги.

– Брин?

Затесавшись среди дождевых капель, на каменную плитку в паре метров от нее упал крошечный предмет.

Маленький.

Круглый.

Белый.

– Чудно-стекло!

Сфера взорвалась с влажным хлопком, наполняя нижний этаж башни удушающим, тяжелым, клубящимся облаком белого пара. Аркимический привкус на кончике языка Мии мгновенно объяснил ей, что это.

«Синкопа».

Седативное средство, которое варила Паукогубица в Тихой горе. Одного вдоха достаточно, чтобы… Не задумываясь, задержав дыхание, Мия нащупала тени в обломках на улице и, закрыв глаза,

шагнула


    из


        белого тумана



во тьму и ливень снаружи. Затем рывком вытащила из ножен меч из могильной кости и, слегка присев, повернулась кругом, с раразвевающимися от штормового ветра волосами. На разрушенном верхнем этаже башни виднелось очертания человека, с края свисала темнокожая рука и выглядывал светлый пучок волос, пропитанный кровью.

«Нет…»

В ее груди забурлила ярость. Время замедлилось. Каждая секунда раскалывалась на миллион мерцающих осколков. Каждая капля, плавно опускающаяся сквозь мрак вокруг, выглядела как безупречный бриллиант, сверкая с неожиданной и поразительной ясностью.

Мия заметила силуэты в черном, пробирающиеся через кусты и выходящие из тени обломков камней. Узнала Ремилло и Виолетту, которых помнила со времен службы в часовне Галанте – они часто вместе выпивали по выходным. Хитролицего Артурио, обходившего стену, – он одалживал у нее сигариллы, когда пытался бросить курить. Тихого Тишь на зубчатых стенах – юношу, который помог ей пройти испытание Паукогубицы, когда они были аколитами. А еще – худенькую, как палка, быструю, с короткими каштановыми волосами, прилипшими ко лбу, продирающуюся через кустарники, как драк через кровавую воду, – епископа Златоручку.

Все они Клинки.

Соколы, Эшлин и Йоннен уже усыплены «синкопой». Значит, пятеро против нее одной.

«Нет, не одной».

Мия посмотрела на тьму у своих ног.

«Против многих».

Вспышка молнии, рев бури, черная тень, мелькнувшая в короткой вспышке света. Сперва Мия

шагнула


    к Артурио,



самому сильному и жестокому из них, выпрыгивая из тьмы у его ног и с чавканьем погружая меч в его грудь. Пузырьки крови, багряные брызги – могильная кость разрывала плоть, мышцы и кость, – и алые, алые, алые капли среди дождевых. Мия крутанула меч, услышала хруст его ребер и обернулась, чтобы посмотреть, как он падает.

Сверху раздался невнятный крик, Тишь присел, напоминая птицу в кровавом гнезде, его убийственные голубые глаза сверкнули в свете молнии. Мия опустила пальцы ко тьме у своих ног, такой очаровательно густой, зачерпнула горстку, как делал Йоннен, и потянулась через пространство между ними, чтобы ослепить эти миловидные голубые глаза.

– …Сзади

Шепнули ей на ухо, когда тень, которая не была котом, стала глазами на ее затылке. Мия перекатилась вперед как раз в тот момент, когда над ее головой пролетел нож – достаточно близко, чтобы услышать сквозь грозу, как он со свистом рассекает пелену дождя. Затем развернулась и увидела, что Виолетта метнула один за другим еще два ножа – острых, как бритва, и почерневших от яда. Теперь они не нуждались в «синкопе», малыш Йоннен и так лежал на спине, видя сон

сон

(о черных небесах, миллионе звезд и бледном светящемся шаре).

Бледные пальцы согнулись, как когти, темные тени, подобно голодным змеям, обвили ноги Виолетты, и

Мия шагнула

в тень


    дерева


        сбоку от нее



и погрузила меч прямо в живот женщины, наискось, выкручивая, пронзая кожу, внутренности и снова кожу. Спина Виолетты выгнулась, рот открылся, из живота вывалились розово-красным клубком внутренности, блестящие и источающие пар.

– Гребаная…

– …Мия!..

Она прогнулась назад, и клинок Златоручки просвистел мимо ее подбородка, а затем перекатилась по грязи в сторону башни – на лице волосы, на языке песок, в ушах раскатывается рев зрителей на арене,

ВОРОНАВОРОНАВОРОНА

но это было вчера,

когда все было просто, у Луны не было имени, а ее отец по-прежнему был…

«Мой…»

Златоручка замахнулась кулаком, сжимавшим темную и сверкающую сталь, не золотым, а обычным, но, о, этого будет достаточно. Эклипс материализовалась на разрушенной стене позади женщины и зарычала, морозный ветер принес с собой страх, ее тень была глубже, чем Мия когда-либо могла себе представить, когда-либо мечтала, но все равно это тень

тень

ТЕНЬ.

И Мия осознала, что может не входить в черноту у ног врага, дерева или камня, а просто использовать волчицу, созданную из теней. И тогда, протянув руку, она

шагнула

через

Эклипс,

выпрыгивая из камня за спиной епископа, и услышала влажный хруст, когда замахнулась с оскаленными зубами, плюясь от ненависти, и ее меч из могильной кости скосил капли дождя и голову Златоручки, которая осталась висеть на волоске.

Кровь на ее руках,

на лице,

на языке, водянистая и медно-сладкая от дождя, ее так много, что она могла бы утопить девушку, и все же недостаточно.

«Всегда мало, не так ли?»

Ослепительно белая линия боли на бедре, серебряная вспышка лезвия, потемневшего от яда. Ахнув, Мия развернулась, а Ремилло метнул еще один нож, который прорезал воздух в том месте, где она стояла еще секунду назад.

Мия шагнула


    в тень


        у своих ног


            и вышла из тени



кота за спиной Ремилло, подняв меч двумя руками; рубиново-красные вороньи глаза на рукояти наблюдали, как клинок прочерчивает линию между его ног до самых ребер, и мужчина с воплем падает.

Руки скользкие от крови, заляпавшей штаны, льющейся из дарованной ему раны. В ее колотящемся сердце – яд, в ее пульсирующих жилах – отрава.

Четверо пали, но этого все равно мало.

«Слишком медленно».

– …Мия!..

Она начала оборачиваться, как вдруг рядом приземлился Тишь, такой красивый и тихий,

«СЛИШКОМ МЕДЛЕННО».

– …Мия!..

и ударил каблуком сапога прямо ей по затылку.

Белый свет.

Хрусть.

Боль.

Бух.

А затем чернота.


Вновь пророкотал гром, дождь бил по камню, как молот по наковальне.

Под дождем стоял одинокий юноша со сжатыми кулаками и прищуренными глазами. Нависая над упавшей девушкой с трепещущими ресницами, чьи волосы лежали вокруг головы, как темный и сломанный ореол. Потерявшей сознание и истекающей кровью.

– …Отойди… – прошипел не-кот.

– …Не прикасайся к ней… – прорычала не-волчица, становясь между юношей и хозяйкой.

Игнорируя их, Тишь прошел прямо сквозь демонов и схватил Мию за волосы. С бледным и равнодушным лицом потащил ее по гальке в башню. Затем бросил ее на пол рядом со спящими товарищами, позаботившись о том, чтобы ее череп стукнулся о плитку сильнее, чем было необходимо.

– …Жалкий щенок

– …Я убью тебя, ублюдок!..

Юноша посмотрел на тенистую волчицу, и его лицо, пожалуй, стало чуть бледнее, а шаг – уже не таким твердым. Он попятился из башни, не отводя глаз от демонов, а затем повернулся к месту схватки. Остальные Клинки Галанте, мертвые или истекающие кровью, валялись среди руин. Виолетта, стоя на коленях, пыталась вернуть свои внутренности обратно, сквозь ее зубы рубиновыми ручьями текла кровь. Когда Тишь повернулся, чтобы выйти из башни и направиться по обломкам к епископу Златоручке, женщина подняла на него взгляд.

– Т-Тишь… – выпалила она. – П-помоги…

Тот не обратил на нее никакого внимания. Тихий, как смерть, он наклонился к мертвому епископу – точнее, к ране, которую оставил меч Мии на ее шее. Голова Златоручки по-прежнему висела на тонкой полоске кожи, ее хребет был разломан надвое. Тишь пошарил по телу и, наконец нащупав кожаную веревку, сорвал ее с шеи.

На ней висел серебряный пузырек.

– Ти…ишь… – взмолилась Виолетта.

Он прошагал обратно в башню, к выплясывающему костру. Спутники Мии стояли у ее тела, шипя и рыча, но юноша вновь их проигнорировал. Он присел у огня и поднял серебряный пузырек к свету. Сломав темную восковую печать, вылил его содержимое – густое и рубиново-красное – на каменный пол.

И, используя палец как кисть, начал писать на луже крови.

Четыре Клинка мертвы

Мальчик и предатели захвачены

Советы?

Он обернулся на звук дождя при раскате грома и увидел, как Виолетта падает на спину в кучку собственных кишок и дерьма. Презрительно покачал головой.

«Слабая».

А затем кровь задвигалась.

Тишь внимательно смотрел на нее, дожидаясь инструкций. Кровь принадлежала Адонаю – у каждого епископа в часовне хранился небольшой запас, который использовали для быстрого обмена информацией с горой. Что бы ни писалось на крови, Адонай знал. И поскольку она была по-прежнему связана с вещателем, даже через невозможное расстояние он мог манипулировать ею так же легко, как кровью в своих бассейнах.

Тишь наблюдал, как кровь двигается и соединяется каплями на влажном камне, словно ртуть. Затем складывается в буквы, выстроенные блестящим алым рядом.

МОЛИСЬ

Ассасин нахмурился. Вновь взглянул на грозу, его безупречный лоб сморщился, пока он пытался понять значение инструкции Адоная.

«Молиться?»

О чем, ради Матери, говорил этот вещатель?

Тишь вновь размазал кровь по полу и начал писать.

Не понима

Кровь задвигалась. Собралась в блестящее щупальце и обвила его палец. Тишь убрал руку, но кровь последовала за ним, присосавшись к руке, как пиявка, и скользя под рукав.

Юноша поднялся, его глаза встревоженно расширились, когда он почувствовал, как кровь ползет по предплечью, плечу, а оттуда – к шее. Он попробовал схватить ее пальцами, инстинктивно втягивая воздух, и багровая струйка, поднявшись по подбородку и губам, проникла в открытый рот.

– Гррррх! – булькнул он, и за приоткрытыми губами показались беззубые десна.

В горле лопнул пузырек крови. Тишь попытался вдохнуть, но вместо этого заклокотал и закашлялся. Вцепившись в шею и пятясь назад, чуть не упав в костер, ассасин вывалился под дождь. Из его носа и глаз потекла кровь, затекая обратно в рот. Отчаянно давясь, с быстро краснеющим лицом, он развернулся на месте и попытался найти какой…

Клинок рассек его голову пополам, как топор – дрова. На землю к его ногам упали мозги и череп, а сам Тишь покачнулся вперед к каменным обломкам. Трик поставил ногу на спину юноши и высвободил ятаган, а потом вонзил второй меч в его сердце и провернул для верности.

Наверху сверкнула молния, ее белые когти яростно зацарапали тучи.

Черные руки поднялись ладонями к небу.

– УСЛЫШЬ МЕНЯ, НАЯ, – сказал мертвый юноша. – УСЛЫШЬ МЕНЯ, МАТЬ. ЭТА ПЛОТЬ – ТВОЙ ПИР. ЭТА КРОВЬ – ТВОЕ ВИНО. ЭТА ЖИЗНЬ, ЕЕ КОНЕЦ – МОЙ ПОДАРОК ТЕБЕ. ПРИМИ ЕГО В СВОИ ОБЪЯТИЯ.

– …Вовремя же ты вернулся

Трик повернулся к коту из теней, который сидел на разрушенной стене и облизывал полупрозрачную лапку. Тенистая волчица смотрела на него, не отходя от хозяйки.

– …Немного поздно для эффектного появления

– МЕНЯ НЕ ИНТЕРЕСУЮТ ЭФФЕКТЫ. Я УБИЛ ЕГО ТАК БЫСТРО, КАК МОГ.

– …Он уже был мертв… – вздохнул не-кот.

– …Смотри

Трик спрятал клинки и посмотрел на месиво из черепа Тиши. Среди осколков кости и мозгов что-то зашевелилось. Презрев гравитацию, вверх поднялась тонкая лента крови, собираясь среди дождевых капель на спине павшего ассасина.

Кровь удерживалась с трудом, дождь размывал ее, пока она совсем не растворилась. Но прежде чем полностью потерять форму, вытекая из останков Тиши, ей удалось сформировать простое слово.

Четыре буквы, составляющие одно имя.

НАИВ

Книга 3. Логово волков


Глава 20. Разлука


Холод.

Это было первое, что ощутила Мия. Мороз, пробирающий до костей. Камень под ее спиной. Холодный, твердый и влажный.

Она подняла руку и попыталась пошевелиться.

Боль.

В голове. В спине. В ноге. Ее пальцы коснулись лба, и с уст сорвался стон, свет наверху был слишком ярким, чтобы рискнуть открыть глаза.

– НЕ ШЕВЕЛИСЬ, – раздался голос. – ВОЗМОЖНО, У ТЕБЯ СОТРЯСЕНИЕ.

Игнорируя боль, Мия открыла глаза и увидела над собой юношу, которого когда-то, вероятно, любила. Грянул гром, отдаваясь эхом в ее черепе. Мия скривилась от вспышки молнии и вновь сомкнула веки. И снова увидела момент удара, обрывки воспоминаний, блекнущие в угасающем свете.

Тени.

Клинки.

Кровь.

– Тишь, – ахнула она, садясь.

Мия почувствовала удивительно теплые руки Трика на своих плечах, услышала его тихое бормотание, приказывающее ей лечь, но отмела все это в сторону – нежное прикосновение, глубокий, как океан, голос, острую, как осколки стекла, боль – и вскочила на ноги, тяжело дыша и пытаясь сфокусировать взгляд. Заставляя себя вспомнить.

Башня. Они все еще в башне. Сид, Мечница, Мясник и, Богиня… Эш с Йонненом. Все лежали вокруг костровой ямы. На ужасную, бездонную секунду Мия подумала, что они мертвы, что их больше нет, что у нее никого и ничего не осталось. Эта мысль была слишком ужасающей, чтобы с ней справиться, слишком мрачной, чтобы ее принять. Но затем Мия увидела, как плавно поднимаются их грудные клетки, и вздрогнула, когда Эклипс слилась с ее тенью и поглотила весь страх.

– …Все хорошо, Мия

– Нет, – прошептала она.

Ее взгляд наткнулся на тела – мертвые и неподвижные.

– Нет.

Трик спустил их вниз на своих сильных черных руках и положил в стороне. Отдельно от остальных, но все же укрыв их от дождя. Камень вокруг них потемнел от крови. Их глотки были перерезаны до кости.

– Брин, – прошептала Мия надламывающимся голосом. – В-Волнозор.

– СМЕРТЬ НАСТУПИЛА БЫСТРО. ОНИ ПОЧТИ НЕ ПОЧУВСТВОВАЛИ БОЛЬ.

– О Богиня, – выдохнула она, опускаясь на колени рядом с их телами.

Мия протянула дрожащую руку, ее глаза защипали слезы. Она коснулась щеки Брин, пригладила дреды Волнозора. Вспомнила искреннюю радость на лице двеймерца, когда он описывал свою жизнь в театре, и как мелодии его песен облегчали бремя перемен в коллегии. Вспомнила слова Брин о том, как терпеть нестерпимое на песках. Что в каждом вдохе живет надежда.

Вот только Брин уже не дышала.

– …Мне жаль, Мия

При звуке этого шепота ее глаза расширились, а зрачки уменьшились от ярости. Она взглянула на его очертание, возникшее на стене впереди. Очертание кота. Очертание, которое он украл у нее в детстве, уподобившись любимому питомцу, убитым Юлием Скаевой прямо на ее глазах. Очертание чего-то знакомого. Чего-то утешающего. Чего-то, что закроет ей глаза на ужасную правду: что у него вообще нет очертания.

Гнев был приятен.

Если злиться, то не нужно думать.

Если злиться, можно просто действовать.

Ранить.

Ненавидеть.

– Ублюдок, – прошептала Мия.

– …Мне жаль

– Сволочь! – перешла она на крик. – Я говорила, что это произойдет! Я говорила, что не хочу их участия, и взгляни на них теперь! Взгляни, что ты, блядь, натворил!

– …Не мой клинок убил их

– Если бы не ты, их бы тут не было! – проревела она, ее ярость пылала ярче и жарче, пока не заполнила девушку целиком. – Эгоистичный мелкий говнюк! Они здесь из-за тебя! Они мертвы из-за тебя!

– …Мия, они сами хотели быть здесь

– Мразь! Конечно, они хотели! Они скорее перестанут дышать, чем откажутся вернуть долг! Ты это знал, но все равно раззявил свою гребаную пасть! – она быстро поднялась и воскликнула, пытаясь перекричать гром: – Тебе всегда все виднее, не так ли? Ты всегда знаешь лучше всех!

– …А если бы их здесь не было? Что тогда? Этого секундного предупреждения было достаточно, чтобы изменить ход битвы. Без него вы все могли бы быть мертвы

– Ты этого не знаешь! – распалялась она. – Ты ничего не знаешь!

– …Я знаю, что они были здесь, потому что любили тебя, Мия. Как и я

– Любишь? – сплюнула она. – Ты меня не «любишь», ты даже не знаешь, что такое гребаная любовь!

Не-кот покачал головой, в его бархатистый голос просочилась грусть.

– …Это неправда. Я – часть тебя. А ты – мое все

– Херня! – воскликнула Мия, и небо расколола молния. – Ты пиявка! Гребаный паразит! Ты любишь меня лишь за то, что я даю тебе, и на этом все!

– …Мия

– Я хочу, чтобы ты исчез, слышишь?!

Не-кот наклонил голову. Слегка задрожал. И впервые с перемены их встречи, впервые с того момента, как он заговорил с ней из тьмы ее собственной тени, все те годы, мили и убийства тому назад, в его голосе почудился страх.

– …Что ты имеешь в виду?..

– Я имею в виду, что ты должен свалить на хрен от меня! – проревела Мия, брызжа слюной, по ее губам стекали сопли. – Возвращайся в Годсгрейв и ползи обратно в ебучую черную дыру, из которой ты вылез! Найди себе другого хозяина. Я больше не желаю тебя видеть!

– …Мия, нет

Ее руки сжались, вокруг ног растекалась кровь ее друзей, ритм в голове вторил пульсу. Вид этих трупов, воспоминания о смехе Брин, об улыбке на лице Волнозора, пока он гордо расхаживал по своему ветхому старому театру… это наполнило ее живот битыми осколками, а глаза – обжигающими слезами.

Между ними возникла Эклипс, ее голос понизился от горя.

– …Вероятно, тебе лучше уйти

– …О, на тебя всегда можно рассчитывать, дворняжка, если требуется несвоевременный и непрошенный совет

– …Она сказала тебе убираться

– …Здесь у тебя нет права голоса. Я был с ней восемь лет, а ты – всего несколько мгновений. А теперь прикуси язык, пока я не вырвал его

– …Не нарывайся, киса

– …Тогда свали с моего п

– ХВАТИТ!

Мия замахнулась и, согнув пальцы, ударила по воздуху между ними, по тьме, из которой он был создан. Тенистый кот взвыл и дернулся от ее удара, стену позади него забрызгал черный туман и тут же испарился. Он быстро побежал, исчезая из виду, и материализовался на разрушенном втором этаже.

– Уходи! – прокричала она.

– …Мия, не надо

– Уходи!

– …Мия

– УХОДИ! – проревела она, вновь замахиваясь рукой.

И, кинув прощальный взгляд

и тихо вздохнув,

– …Как угодно

он исчез.

Мия вновь опустилась на колени и обхватила себя руками за грудь, чтобы сдержать всхлипы. Из всех смертей, которыми она одаривала или одаривали ее, эти ранили глубже других. Это ее друзья. Люди, которые любили ее. Люди, ради которых она рискнула всем, и которые рискнули всем ради нее. Все те месяцы в коллегии они жили вместе, истекали кровью вместе, сражались вместе, но в итоге все закончилось здесь. В разрушенной башне в непонятной глуши.

Все было впустую.

Она почувствовала чье-то ласковое прикосновение к своему плечу.

– ТЕПЕРЬ ОНИ У ОЧАГА, МИЯ, – пробормотал Трик, и небеса содрогнулись от грома. В ее глазах набухли горькие слезы.

– Думаешь, от этого легче? – прошептала она.

– ТАМ ТЕПЛО И СВЕТЛО. ЭТО МЕСТО ПОЛНО ЛЮБВИ И УМИРОТВОРЕНИЯ.

Мия опустила голову. Ее лицо скривилось в попытке сдержать всхлипы. Порывы ветра казались теперь еще холоднее. Руки судьбы – и вовсе ледяными. Однако Трик утешал ее не банальными фразами – он сам побывал по ту сторону завесы между жизнью и смертью. И если там действительно можно было обрести покой…

– Что они увидят? – прошептала Мия, поднимая на него взгляд. – Что ты видел?

Мертвый юноша повернулся лицом к буре, наблюдая за клубившейся серостью глазами цвета ночи. Вновь прогрохотал гром, и Мия поежилась. Прошли долгие минуты, прежде чем Трик ответил.

– КОГДА Я ОЧНУЛСЯ ПОСЛЕ ПАДЕНИЯ, ТО ОКАЗАЛСЯ В МЕСТЕ, ПОЛНОСТЬЮ ЛИШЕННОМ КРАСОК. ПОЗАДИ ВОЗВЫШАЛАСЬ ТИХАЯ ГОРА, ОКУТАННАЯ НОЧЬЮ. А ВПЕРЕДИ, ДАЛЕКО-ДАЛЕКО, ГОРЕЛ ЯРКИЙ ОЧАГ. Я ПОЧУВСТВОВАЛ ЕГО ТЕПЛО НА СВОЕЙ КОЖЕ. УВИДЕЛ ВОКРУГ НЕГО ЛИЦА ЛЮБИМЫХ ЛЮДЕЙ, ПОКИНУВШИХ ЭТОТ МИР. – Он тихо вздохнул. – Я ЗНАЛ, ЧТО МОЕ МЕСТО ТАМ. ЧТО, КОГДА Я СЯДУ, ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО. ВОТ ГДЕ ОНИ СЕЙЧАС. В ТЕПЛЕ, БЕЗОПАСНОСТИ И ВДАЛИ ОТ ВСЕГО ЭТОГО. ВМЕСТЕ.

– Так почему…

Мия шмыгнула и попыталась успокоиться.

– Почему ты не остался, если там так охренительно?

– ЭТО… – юноша покачал головой, – …МНЕ НЕ СТОИТ ОБ ЭТОМ ГОВОРИТЬ.

– Трик. – Мия потянулась за его рукой. С удивлением вновь отметила ее тепло. Еще недавно он был твердым, как камень, но теперь его кожа стала мягкой, а пальцы казались чернильно-черными на фоне ее молочно-белых. – Расскажи мне. Пожалуйста.

Он по-прежнему всматривался в небо, капельки дождя стекали по его щекам, как по прекрасной статуе на Форуме. Но в конце концов он опустил взгляд, в его черных глазах читалась скорбь.

– ПОТОМУ ЧТО, КОГДА Я ПОСМОТРЕЛ НА ТЕ ЛИЦА… НА ЛИЦА ВСЕХ, КОГО Я ЛЮБИЛ… ТОГО, КОГО Я ЛЮБИЛ БОЛЬШЕ ВСЕХ, НЕ БЫЛО СРЕДИ НИХ.

Желудок Мии кувыркнулся, дыхание сбилось.

– Я ВЕРНУЛСЯ РАДИ ТЕБЯ, МИЯ, – сказал Трик, и в его глазах загорелся черный огонь. – ВОТ КАКОЙ ДАР ПРЕДЛОЖИЛА МНЕ МАТЬ. ЕЙ НЕ ХВАТАЛО СИЛ, ЧТОБЫ ВЕРНУТЬ МЕНЯ САМОЙ, НО ОНА ПОКАЗАЛА МНЕ ПУТЬ. – Он вытянул руку, запятнанную черным. – МНЕ ПРИШЛОСЬ ПРОЦАРАПЫВАТЬ СЕБЕ ДОРОГУ ЧЕРЕЗ СТЕНЫ САМОЙ БЕЗДНЫ. ВОТ ПОЧЕМУ Я ПОЖЕРТВОВАЛ СВОИМ МЕСТОМ У ОЧАГА. НЕ РАДИ ВОЗМОЖНОСТИ ВОССТАНОВИТЬ БАЛАНС, ОЖИВИТЬ ЛУНУ ИЛИ ВЕРНУТЬ МИР НА КРУГИ СВОЯ. МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ВСЕ ЭТО.

Он взял руку Мии и прижал к своей груди, и девушка с потрясением ощутила четкое сердцебиение под своей ладонью.

– НО Я БЫ ЗАКЛЮЧИЛ ТЫСЯЧУ СДЕЛОК С НОЧЬЮ РАДИ ЕЩЕ ОДНОГО МГНОВЕНИЯ С ТОБОЙ. Я БЫ УМЕР ТЫСЯЧЬЮ СМЕРТЕЙ И ПЕРЕЖИЛ БЫ ИХ ВСЕ, ПРОСТО ЧТОБЫ ЕЩЕ ОДИН РАЗ ОБНЯТЬ ТЕБЯ.

Весь мир затих. Весь мир замер.

– Трик, я…

– Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, МИЯ. И С ПОЗВОЛЕНИЯ НОЧИ, Я БУДУ ЛЮБИТЬ ТЕБЯ ВЕЧНО.

– …Мия?

Голос Йоннена вернул ее в холодную и мокрую, безобразную и кровавую реальность. Но она еще секунду смотрела в его темные колодцы. Прижимая руку к его мускулистой груди. Косясь на Эшлин, изнывая и недоумевая.

Разрываясь надвое.

– Мия? – вновь простонал Йоннен.

– Все хорошо, братец, – ответила она, отворачиваясь от Трика. – Я здесь.

Мия пересекла башню, ее голова все еще пульсировала, тело ныло, нога кровоточила под полоской темной ткани, которой, несомненно, ее перевязал Трик. Обходя костер, она наблюдала, как его язычки голодно бросаются в ее сторону. Наконец Мия присела перед братом и, зашипев от боли, взяла Йоннена на руки.

Он был еще сонным от «синкопы», его глаза покраснели, лицо побледнело. Но Эклипс скользнула в его тень, чтобы успокоить любые страхи, и Мия была достаточно разбиралась в ядах, чтобы знать, что примерно через час он полностью оправится, – даже быстрее, чем взрослые, которые только начинали просыпаться.

Мия благодарила Богиню, что в тот миг они сидели все вместе, что задача схватить Йоннена живым была важнее желания ассасинов убить остальных. Она вспомнила битву, стук собственной крови, силу, журчавшую в ее венах. Прежде такого никогда не было – Мия еще ни разу не управляла тьмой с такой легкостью. Дело не только в том, что ныне в небе светили всего два солнца. Новый фрагмент Луны – некогда находившийся в Фуриане, а теперь в ней – сделал ее могущественнее.

Тут Мия невольно задумалась о Клео. Женщине, которая вела тот старый дневник, найденный в недрах читальни летописцем Элиусом. Она дала Мие единственные реальные подсказки о сущности даркинов. Эта женщина посвятила всю свою жизнь поискам осколков, но оступилась и так и не завершила пазл, который теперь должна каким-то чудом сложить Мия.

В дневнике говорилось о том, что Клео была беременна. И о материнских грехах.

Было ли это как-то связано с ее неудачей?

И что стало с самой женщиной?

Ее дочерью?

Сыном?

Трик наблюдал за ней сквозь пелену дождя. В ушах Мии по-прежнему звенело его признание – громче, чем буря, бушующая снаружи.

– Как твоя голова? – спросила она у Йоннена.

– Болит, – захныкал он.

– Все хорошо, милый. Я рядом. Когда всё – кровь…

– …Кровь – это всё, – пробормотал мальчик.

Мия крепко его обняла и поцеловала в лоб. Думая обо всем, что могло бы быть, обо всем, что могло произойти. Ее живот наполнялся ледяным страхом.

Такое незнакомое чувство. Кожу покалывало, желудок крутило. Уход не-кота будто открыл брешь в ее груди. Отломал кусочек от нее самой. Но его заменил поток гнева, и Мия крепко, отчаянно за него схватилась, словно утопающий за корягу. Позволив горькой, огненной злости наполнить ее до краев.

Красная Церковь сделала свою ставку, отправив пятерых лучших Клинков и опустошив тем самым часовню Галанте, чтобы убить ее.

Им не удалось. А теперь…

«А теперь, Богиня тому гребаный свидетель…»

Грядет расплата.


– Наив.

– ТАК БЫЛО НАПИСАНО КРОВЬЮ.

Они сгрудились у костра, все еще приходя в себя после «синкопы». Хладные Волнозор и Брин неподвижно лежали на каменном полу. В глазах оставшихся Соколов горело такое же пламя, что вспыхнуло в груди Мии.

– Кто, бездна ее побери, эта Наив? – требовательно спросил Мясник.

– Моя подруга, – ответила Мия. – Она Десница. Последовательница, которая служит Церкви в Тихой горе. Я спасла ей жизнь.

Мия вспомнила, как Наив стояла у изножья ее кровати, проводя ножом по ладони, и из пореза потекла кровь, забрызгивая пол.

«Она спасла Наив жизнь. Поэтому Наив перед ней в долгу. И, на глазах у Матери Ночи, клянется своей кровью».

– Так она может манипулировать кровью? – поинтересовался Сидоний.

– Нет, это Адонай, – ответила Эшлин, скривив губы. – Он и Мариэль колдуны. Мастера древней ашкахской магики и самые ебнутые на голову брат с сестрой, которых тебе когда-либо посчастливится встретить. – Она протянула руки к огню и согнула пальцы. – Этот ублюдок убил моего брата.

– ПОСЛЕ ТОГО, КАК ВЫ ПРЕДАЛИ КРАСНУЮ ЦЕРКОВЬ, – уточнил Трик.

– Если бы я хотела услышать говорящую жопу, то воспользовалась бы уборной, Трикки.

– Может, обойдемся без этого? – рявкнула Мия, теряя самообладание. – Пожалуйста?

– Ладно, – сказала Мечница. – Значит, этот колдун Адонай – твой союзник, Ворона?

Та пожала плечами.

– Я и ему жизнь спасла. Он говорил, что в долгу передо мной. Но не могу сказать, что он когда-либо казался мне надежным ублюдком. Как и его сестра, если уж начистоту.

Очертание Эклипс подрагивало на стене в такт выплясывающему пламени.

– …Он убил Тишь, Мия. Я сама видела. Пока ты и другие были в его руках, кровавая магика Адоная нанесла удар по юноше

– И теперь Адонай отправляет нас к этой Наив, – сказал Сид.

Мия кивнула.

– Она занимается снабжением, снаряжая экспедиции для Церкви. Ведет караван из Тихой горы в Последнюю Надежду и обратно. Наверное, они работают вместе.

– Но почему? – спросила Эшлин.

– Не знаю, – вздохнула Мия. – Но зато знаю, что я на верном пути. Мы дойдем до Амая, а затем я переплыву океан и доберусь до Последней Надежды. Оттуда отправлюсь в Тихую гору и спасу Меркурио. Как и планировалось.

– …Стоп, – между темными бровями Сидония появилась морщинка. – Что значит ты доберешься до Последней Надежды? А все остальные?

– Ты вернешься в Уайткип. Думаю, Корлеоне сможет тебя подбросить. Йоннену придется пойти со мной, и вряд ли мне удастся уговорить Эшлин оставить нас, но вы, Мечница и Мясник, отправитесь домой.

– Что за хрен, – фыркнул Мясник. – Мы с тобой до конца.

– Нет, – в голос Мии начал просачиваться гнев. – Вы вернули свой гребаный долг, ясно? Волнозор и Брин мертвы из-за этого, и я не хочу, чтобы и ваша кровь была на моих руках. Наши пути разойдутся в Амае.

Сид нахмурился пуще прежнего.

– Мия, может, меня и выперли из легиона, но я дал клятву Дарию Корвере. Меня не было рядом, когда погиб твой отец, но…

– Он не мой отец, Сид! – огрызнулась она, вскочив на ноги. – И близко нет! Я – дочь Юлия ебаного Скаевы, понимаешь? Я – дочь человека, который убил Дария Корвере!

– Бездна и кровь, – выдохнул он.

– …Ты дочь этого ублюдка? – изумленно спросил Мясник.

– Да, – сплюнула Мия. – Мужчина, которого я пыталась убить последние восемь лет, оказался тем, кто подарил мне жизнь. И если этого «пошла на хрен» со стороны божеств вам недостаточно, то добавлю, что, судя по всему, во мне находится фрагмент мертвого бога, который я унаследовала от него! О, и кстати говоря, последний парень, с которым я трахалась, был убит последней девушкой, с которой я трахалась, а затем его воскресила Мать Ночи, чтобы помочь мне с вышеупомянутой проблемой с богом, а урод, который перерезал глотки Брин и Волнозору, когда-то был моим другом! Я гребаный яд, разве вы не видите? Гребаная опухоль! Кто сближается со мной, умирает. Так что валите на хрен от меня, пока и вас не убили.

– Ты не можешь винить себя во всем, Мия, – сказал Сидоний.

– Не надо! – предупредила она. – Просто не надо.

– Это не твоя вина.

– Пошел ты, Сид! – сплюнула Мия, и на глаза девушки накатились слезы. – Взгляни на них!

– Обвинять себя в том, что сделали другие, все равно что обвинять себя в плохой погоде, – ответил Сид, глядя на тела Брин с Волнозором. – И я буду скорбеть по ним, как по потерянным брату с сестрой, да. Но поражения – часть нашей жизни. И позволь кое-что прояснить, Мия: лучшие бойцы, которых я когда-либо встречал, были самыми уродливыми. Сломанные носы, выбитые зубы, деформированные уши. Потому что лучший способ научиться побеждать – это проиграть.

– Я не…

– Смазливые воины – дерьмовые воины. Ты не поймешь, насколько сладок вдох, пока тебе не сломают ребра. Ты не начнешь ценить своего счастья, пока не познаешь горя. И нет никакого смысла винить себя в том, что жизнь дала тебе пинок. Просто подумай, насколько это больно, и как сильно ты не желаешь почувствовать это вновь. В следующий раз это поможет тебе сделать все возможное ради победы.

Сид скрестил руки и сердито посмотрел на нее в тот момент, когда раздались очередные раскаты грома.

– Мне насрать, чей хер помог тебя зачать. Я все равно тебя не брошу.

– Как и я, – подала голос Мечница.

– И я, – поддакнул Мясник.

Мия повесила голову, в ее глазах блестели слезы. Она смахнула их рукой и сделала глубокий, порывистый вдох, пытаясь придумать, как поколебать их решимость. Но она хорошо знала Соколов – они упертые, как ослы, и так же тверды в своем решении, как почва под ее ногами. Мия могла бы уйти, но они последуют за ней. Она могла бы спрятаться с Йонненом под плащом и сбежать, но тогда ей придется расстаться с Эш и Триком…

Девушка села на пол неподалеку от костра, но не настолько близко, чтобы он мог ее согреть. А затем молча кивнула.

– Славно, – сказал Сид. – Теперь нам нужно найти эту Наив и узнать, что она может нам предложить.

– Для этого все равно придется пересечь Море Сожалений, – подметила Эш.

– От Амая до Последней Надежды шестьсот морских миль, – пробормотала Мечница. – И каждую из них Леди Океанов и Леди Бурь будут пытаться нас утопить.

– Так, давайте решать проблемы по мере их поступления, – вздохнул Сид, проводя рукой по своим коротким волосам. – Похоже, нам придется подождать, пока Налипсе не наскучит буянить, или пока солнца хоть частично не разгонят тучи.

– Вам всем не помешает выспаться, – тихо сказала Мия.

Все посмотрели на нее с подозрением и сомнением.

– Клинки, которые работали на часовню Галанте, мертвы. Вряд ли в ближайшее время кто-то кинется за нами в погоню. Трик, ты не мог бы подежурить наверху, просто на всякий случай?

Юноша кивнул; его признание в любви висело между ними, словно безответный вопрос.

– ХОРОШО.

– А как же ты? – спросила Эш. – Тебе тоже нужен сон, Мия.

– Я лягу через пару часов. Сид сменит меня, а вы пока отдыхайте.

– Ты же не попытаешься сделать какую-нибудь глупость, пока мы спим? – спросил итреец. – Например, сбежать посреди бури, как воровка, и оставить нас тут?

– Вы и так знаете, куда я направляюсь, – она покачала головой. – И последуете за мной.

– Совершенно верно, – насупился он.

– Ложись спать, Сид.

Соколы все еще были немного сонными от «синкопы», и их не пришлось долго уговаривать. Эшлин прижалась к Мие спиной, рядом свернулся Йоннен. Сид еще пару часов делал вид, будто спит, но на самом деле искоса наблюдал за ней.

Мия же просто смотрела на огонь.

Дрова, принесенные снаружи, уже почти высохли, и костер разгорелся в полную мощь, излучая тепло, которого она почти не ощущала. Трик стоял на посту на верхнем этаже, иногда кидая на нее взгляды своих бездонных глаз.

Но Мия смотрела только на огонь.

Распаляя тот, что горел у нее в груди. Чувствуя его, как живое существо. Она волновалась за друзей. Несмотря ни на что, радовалась, что они решили остаться с ней. Она устала, была ранена и напугана. Но в основном Мию просто тошнило от всей этой херни. От Скаевы и Церкви. От того, что из-за нее постоянно страдают другие. От того, что ее всегда превосходят числом и застают врасплох. Она знала, что держит пусть прямиком в огонь. В логово волков. Но, по правде говоря, эта мысль была ей приятна. Поскольку, помимо ярости, еще Мия чувствовала, что в ней набухает тьма. Она вспоминала черный и глубокий пруд гнева под плотью Годсгрейва, злобу подло убитого бога, злобу, которую она хранила в себе всю свою жизнь.

Анаис.

Силуэт из ее снов, объятый черным пламенем и увенчанный серебряным кругом на лбу. Убитый собственным отцом. Его мать навеки заключили в тюрьму Бездны.

Отец Мии тоже пытался ее убить. И запер ее мать в Философском Камне, чтобы она зачахла и умерла. Волей-неволей она начинала видеть параллели между собой и павшим Луной. Сотканные в гобелен ее жизни. Плавно разворачивающиеся, подобно судьбе. Но разница с Луной в том, что, несмотря на старания отца, Мия не умерла. Не рухнула на землю, разбившись на тысячу осколков. Не сломилась. Не распалась. Вместо этого она стала тверже. Стала не железом и не стеклом.

Сталью.

«Всё, кто ты есть? Всё, кем ты стала? Я дал тебе. Мое семя тебя породило. Мои руки тебя выковали. Моя кровь – холодная, как лед, и кромешно-черная – течет в твоих жилах».

В этом была доля истины. Но это не значит, что он не пожалеет об этом. Мия видела истину и в словах Сида. Потерпеть поражение, чтобы узнать, как это больно, и как сильно она не хочет пережить поражение снова.

«Я больше не хочу терпеть поражений».

Посему Мия всмотрелась в огонь, и ее глаза загорелись молитвой. Ее клятвой.

«Отец,

когда последнее солнце зайдет,

когда солнечный свет умрет,

это случится и с тобой».

Глава 21. Амай


– Что это за запах? – спросил Йоннен, морща личико.

Сидоний, возглавляющий их вереницу, прижал палец по очереди к каждой ноздре и высморкался.

– Нечистоты.

– И рыба, – добавила Мечница.

– И ДРЕВЕСИНА, – сказал Трик. – А ЕЩЕ СМОЛА. КОЖА И СПЕЦИИ. ПОТ, ДЕРЬМО И КРОВЬ.

– А ты у нас нюхач, – улыбнулся Сидоний.

Эшлин встретилась взглядом с мертвым юношей, но промолчала.

– Мы на месте, – Мясник потянулся в седле и зевнул. – Это Амай. Его можно учуять за мили. Этот город неспроста называют Жопой Лииза.

Они были в дороге почти две недели и порядком устали от бесконечных ливней. Около перемены тому назад Леди Бурь успокоилась и ослабила свою завывающую грозу до депрессивной, беспрестанной мороси, от которой все промокли до нитки. Казалось, будто богиня накапливала силы, свернулась клубком и готовилась, как змея, к моменту, когда Мия снова выйдет в океан. Но, по крайней мере, путешествовать стало легче.

После схватки в башне они ехали спокойно – жители, попадавшиеся на пути, быстро расступались перед центурионом Сидонием и его небольшим отрядом, а несколько встреченных солдат просто уныло отсалютовали и промаршировали дальше. Каждую неночь они находили какое-нибудь укрытие, чтобы спать не под открытым небом, или ютились вместе в подветренной части повозки. Трик оставался на посту, Мясник продолжал показывать Йоннену приемы с мечом (на самом деле мальчик довольно неплохо справлялся и пугающе быстро учился), а Мия предавалась своим размышлениям. Думала о Брин и Волнозоре, о Меркурио, Адонае и Мариэль, об этой суке Друзилле и ублюдке Скаеве и обо всем, чего они ее лишили.

«Скоро, – обещала она себе. – Скоро».

Но сперва им нужно было преодолеть океан.

– Ты говорил, что родился в Амае? – спросила Мия у Мясника, ерзая затекшим задом на месте возницы.

Йоннен держал поводья и пристально смотрел на дорогу.

– Ага, – кивнул мужчина. – Но уплыл оттуда, когда мне было четырнадцать.

– Уплыл? – удивилась Мечница. – Ты же ненавидишь корабли.

– Да. Но если ты родился в таком месте, у тебя не остается другого выбора. Я ебал работу в каком-нибудь кабаке или на рынке. Прямо в ухо.

Эшлин нахмурилась.

– Ты был рыбаком или?..

– Рыбаком? – Мясник фыркнул. – Да я тебе уши надеру за такие слова, девочка! Смог бы рыбак одолеть в поединке Каэлиния Длинностволого на глазах у двадцати тысяч зрителей? Или выпотрошить Марцинио из Вэрвуда, как рыбу?

– Вообще-то да, – ответил Сид. – Рыбак, наверное, смог бы выпотрошить мужчину, как рыбу.

– Я был пиратом, идиоты тупоголовые! – ощетинился лиизианец.

– Но… – Мия нахмурилась. – Тебя же укачивает, Мясник. Ты блевал всю дорогу от Уайткипа до Галанте.

– Ну, хреновым я был пиратом! – воскликнул мужчина. – Почему, по-твоему, я оказался гребаным рабом?

– О… – Мия кивнула. – Теперь… звучит очень даже логично.

– Суть в том, что я там вырос, – насупился Мясник. – Я знаю этот город так же хорошо, как женщин.

Эш подняла руку.

– Молчи! – прошипела Мия.

– Ясненько, – сказал Сид. – Так чего нам ждать от Жопы Лииза? И кстати, им всерьез бы не помешало придумать новое название.

– Это самая опасная дыра с убийцами, насильниками и ворами, на которую вы можете наткнуться. Если вас не посолили, то лучше берегитесь. Жизнь здесь ценится меньше, чем час с проститутом из портового борделя.

– «Посолили»? – переспросила Эш.

– Да, взяли в команду. На корабль. Если ты часть команды, значит – ты соленый. Если нет – ты сухопутное отребье. Видишь ли, пираты следуют кодексу. Шести законам соленых. Первый – «братство». Так, надо подумать… – Лицо мужчины задумчиво сморщилось, пока он пытался вспомнить. – «Зли, проклинай, убивай его, но коль на вкус он соленый, то это брат твой». Другими словами – пираты могут ненавидеть друг друга до чертиков, но в гавани они на голову и плечи выше пресноводных плебеев.

– А если это женщина? – спросила Мечница.

Мясник часто заморгал.

– А?

– Если женщина – пират. Как она может быть твоим братом?

– Хрен его знает, – проворчал Мясник. – Не я писал эти гребаные законы.

– И как они отличают, кто соленый, а кто нет? – поинтересовался Сидоний.

– Некоторые наносят татуировки, – Мясник пожал плечами. – Или имеют шрамы. Другие носят знак своего корабля, пока находятся в гавани. Худших знают по репутации.

– Ясно, – кивнула Мия. – А остальные правила?

Мясник почесал свою голову с крошечным кустиком черных волосков, напоминавших лобковые.

– Ну, еще одно называется «владычество». По сути все, что говорит капитан на борту своего корабля, это закон божий. Еще один – «принадлежность», про субординацию. Командой управляет старший помощник, старший помощник слушается капитана, а капитан отвечает перед королем, – лиизианец задумчиво вытянул губы трубочкой. – Постоянно забываю название четвертого. «Наследство» или «последствия», что-то такое…

– До сих пор не могу поверить, что у пиратов есть гребаные короли, – пробормотал Сид.

– Уж поверь, – кивнул Мясник. – И молись Всевидящему и его Четырем гребаным Дочерям, что никогда не встретишь этого ублюдка. Говорят, его породил шакал. Он пьет кровь своих врагов из кубка, вырезанного из черепа своего отца.

– Так его отец умер во время секса с шакалом или после? – полюбопытствовала Мия.

– Наверное, та еще была пирушка… – ухмыльнулась Эшлин.

– Смейся, Ворона. Но Мясник из Амая не боится ни одного мужчины, рожденного женщиной. А от Эйнара Вальдира мне хочется наделать в гребаные панталоны.

– С каких пор ты начал говорить о себе в третьем лице? Или носить панталоны, раз уж на то пошло?

– Ой, иди на хрен.[20]

– Эйнар Вальдир потопил «Разящего», – тихо сказал Йоннен. – И «Божью Истину» спустя три месяца после этого. И «Пламя Дочери» в глубоколетье.

Мия повернулась к брату и подняла бровь.

– В прошлом году я изучал самых известных врагов Итрейской республики, – объяснил он. – Моя память…

– …Острее мечей, – закончила Мия, улыбаясь. – Знаю-знаю.

Мечница вздохнула.

– Ну, волей Матери Трелен, Корлеоне будет ждать нас в гавани. Нужно просто не нарываться, найти его в пабе и обдумать наш следующий шаг.

– С полным пузом вина, – добавил Сидоний. – И у горящего камина.

– Я выпью за это, – кивнула Эш.

– Во-во, – кивнул Мясник. – Даже Мать Ночи и все ее проклятые мертвецы не смогут меня удержать.

Мия посмотрела на притихшего двеймерца, идущего неподалеку от них. Трик даже не дрогнул.

От запаха просто перехватывало дух.

Мия не могла назвать его просто зловонием, хотя зловоние определенно присутствовало среди ароматов. Портовый город Амай покрывал коркой берега Моря Сожалений, как струпья костяшки бойца. Над ним парил облаком смрад гнилой рыбы, скотобоен и лошадиного дерьма, пронизанный нотками океана.

Но здесь чувствовались и другие запахи. Парфюм тысячи специй: лемонмера, честновоний и черного лотоса.[21] Теплый, хлебный аромат свежеиспеченных пирогов и сахарного теста. Жареного на оливковом масле мяса, сладких угощений, свежих фруктов и спелых ягод. Пусть ими и управляли кровожадные корсары, но все корабли в гавань Амая приплывали с товаром. Этот город был не только пристанищем для скотов и бандитов.

Он был рынком.

Соколы сняли солдатские ливреи – Мясник предупредил, что въезжать в город в цветах Итрейской республики – это все равно что напрашиваться на неприятности. Кроме того, броня из могильной кости Сидония стоила целое состояние и наверняка привлекла бы внимание городских воров. Они оставили кольчуги и мечи, а остальное спрятали в повозке, хотя Мия все равно надела на пояс ножны с мечом из могильной кости.

Амай был окружен стенами, но широкие железные ворота оставались открытыми и без охраны – похоже, король Вальдир клал большой болт на то, кто приходит и уходит из его города. Пока они продвигались к центру, Мия изумленно разглядывала разношерстную толпу всех цветов, форм и размеров: высокие и смуглые двеймерцы, бледные и темноволосые итрейцы, светловолосые и голубоглазые ваанианцы, и повсюду, повсюду – лиизианцы с оливковой кожей, темными кудрями и музыкальными голосами.

– Это родина нашей матери, – сказала Мия Йоннену. – Ты же не говоришь на лиизианском?

– Нет, – ответил мальчик, глядя на толпу вокруг.

– Прислушайся к их языку, – она улыбнулась и глубоко вдохнула. – Он словно поэзия.

Йоннен поднял на нее взгляд, его темные глаза затуманились.

– Научи меня какому-нибудь слову.

Мия взглянула на него.

– Дэ’лаи.

– Дэ’лаи, – повторил он.

– Очень хорошо.

– Что это значит?

– Сестра, – улыбнулась она.

Мальчик вновь воззрился на оживленные улицы, оставив свои мысли при себе. Их повозка катилась дальше; Трик, перед которым люди инстинктивно расступались, прокладывал им путь по мокрой от дождя главной дороге. Мия бдительно осматривалась, ее нервы были на пределе. Начала замечать в толпе характерные знаки отличия, проступавшие среди ярких красок и тканей, если внимательно присмотреться. Мужчины с белыми платками вокруг бицепсов и вышивкой в виде черепа. Группа с татуировками русалок на шеях, еще одна – с треугольными шрамами на щеках. Что-то вроде герба или фамильного символа. Все мужчины были вооружены, вели себя как соратники и выглядели крайне опасными.

– Соленые, – пробормотала она.

Мясник кивнул.

– Главари курятника. Те, кто в волчьей шкуре, мальчики Вальдира. Вульфгарды. У него свои люди по всему городу.

Мия заметила тех, о ком говорил Мясник, – четырех высоких и угрюмых громил, плечи каждого укрывала волчья шкура. Тем не менее, хоть корсары в толпе и расхаживали с вальяжностью, для города, населенного ублюдками, вокруг было слишком уж спокойно. Пара драк – так, по мелочи. Рвота и кровь на мостовой. Мия подумала, не преувеличивал ли Мясник, – она, конечно, любила этого уродливого поганца, но он был не из тех, кто позволял правде помешать хорошей байке. Помимо группки грязных оборванцев, слонявшихся у повозки (Эшлин спугнула их, сверкнув ножом и пообещав кастрировать любого, кто осмелится подойти слишком близко), и мужичка, выпавшего из окна второго этажа, драмы было так мало, что это даже разочаровывало. Вскоре Мия и ее друзья уже смотрели на жемчужину Амая – его гавань.

Хотя Леди Бурь и затянула небеса своей вуалью, гавань все равно представляла потрясающее зрелище. Здесь стояли корабли всех форм и видов: каравеллы с прямыми парусами, трехмачтовые каракки, внушительные галеры с сотнями весел по бокам и смертоносные балингеры, которые плыли одновременно на веслах и парусах. Носовые фигуры были вырезаны в форме драков, львов или прекрасных дев с рыбьими хвостами, паруса расшиты скрещенными костями, улыбающимися черепами или висельными петлями.

Мия приметила самое крупное судно – по правде говоря, таких огромных она еще не видела. Это был гигантский военный корабль, длиной не менее сорока пяти метров, с четырьмя высокими мачтами, тянущимися к небу. Он был полностью окрашен в цвет истинотьмы, и на его носу красивым белым шрифтом было написано название.

«Черная Банши».

– Что это? – спросила Мечница.

Женщина показывала на два высоких каменных шпиля, нависших над береговой линией. Высотой в двадцать метров, из светлого известняка, они были покрыты буйными зарослями колючих лоз.

– Это Тернистые башни, – пробормотала Эшлин. – Они есть по всему Лиизу. Когда-то короли волхвов мучили в них рабов и пытали заключенных.

Мясник вскинул бровь.

– Ты откуда знаешь?

– Моего отца отправили за подношением в Элай, – ее голос понизился, глаза прищурились, когда она взглянула на шпили. – Он совершил убийство, но его поймали на выходе. Леперские священники три недели пытали его в одной из таких башен. Они вырвали ему глаз. И отрезали яйца.

Мясник с Сидонием смущенно заерзали в седлах. Мия взяла Эшлин за руку и увидела печаль в ее глазах.

– Он умер тут? – тихо спросила Мечница.

Эш покачала головой.

– Ему удалось сбежать. Его телу, по крайней мере. Но часть его навсегда осталась там. Именно это заставило его отвернуться от Красной Церкви.

– Мне жаль, – сказала Мечница. – Должно быть, за этим было трудно наблюдать.

– …Да, это было нелегко.

Мия переплела свои пальцы с пальцами Эш. Покосившись на Трика, заметила, что юноша наблюдает за ними с каменным лицом. Торвар Ярнхайм растил своих детей как оружие против Духовенства. Предательство Эшлин и ее брата чуть было не поставило Церковь на колени. И стоило Трику жизни.

Торвар уже мертв – убит ассасинами Церкви. Мия видела боль в глазах Эшлин, когда та смотрела на башни, на это мрачное отражение места, в котором ее отец потерял себя. Все погрузились в неловкое молчание. Но вскоре Мясник нарушил его, вытянувшись и прищуренно взглянув на доки внизу.

– Я не вижу «Кровавой Девы».

– И я, – подал голос Сидоний.

Мия почувствовала незнакомый трепет страха в животе, но, стиснув зубы, подавила его и попыталась не думать о дыре в форме кота в своей груди. Клауд должен был быть на месте – если им хватило времени преодолеть дорогу из Галанте в Амай, то он и подавно должен был уже приплыть. Но, рассматривая корабли на причале, она не увидела краснопарусной красавицы Корлеоне.

– Может, они пришвартовались где-то дальше в заливе, – предположила она. – На этих причалах и камню негде упасть.

Мечница кивнула.

– Давайте придерживаться плана. Где Клауд должен был нас встретить?

– Он просто сказал, что будет ждать нас в пабе, – ответила Мия.

Сид окинул взглядом доки внизу.

– Не хочу все усложнять, но этот лощеный ублюдок не уточнил, в каком? А то я вижу как минимум двадцать пабов.

Мясник ухмыльнулся и покачал головой.

– Следуйте за мной, дорогие друзья.

Мия вновь покосилась на Трика, но юноша смотрел на штормовое море. Пользуясь случаем, она сжала Эшлин руку напоследок и, получив в ответ слабую, но благодарную улыбку, повернулась к гавани. Мясник повел их к оживленным докам, вонь протухшей рыбы и нечистот милосердно ослабла под дуновением неночного ветра с залива. Они пошли по извилистой тропе между чернильными домами, борделями и тавернами. Миновали святыни Леди Трелен и Налипсы, заставленные пожертвованными кубками с кровью, отрубленными частями животных и старыми ржавыми монетами. Слепых нищих, пьяных увальней и обычных прохожих. И наконец прибыли к большому и явно успешному заведению у самой воды.

На вывеске над дверью просто значилось: «Паб».[22]

– Мне это нравится, – объявила Мия.

Получив монетку от Сида, конюх забрал их лошадей. Семеро усталых путников сняли воображаемые шляпы перед охранниками и прошли в шумный зал таверны, набитой посетителями. Широкий и длинный бар был уставлен тысячью бутылок, и в нем эхом отдавалась тысяча баек. Стены были расписаны тысячью рук – чернилами, углем и свинцом, – выводивших декларации, бессмыслицы и поэмы:

Свою любовь и сердце я покинул, но клятву дал вернуться.

У Пилиния хер как у моллюска.

Кто из вас, ублюдков, забрал мое пиво?

Да

ДА

Тигр вышел на охоту.

– Найдите столик, – скомандовал Мясник. – Первый раунд за мой счет.

– Как любезно с твоей стороны, Мясник, – улыбнулась Мия.

– Да-да. Слушай, можно у тебя одолжить немного денег? За мной не заржавеет.

Мия вздохнула и передала ему пару бедняков из мешочка. Трик начал пробираться через толпу, возглавив процессию, и, как и на улице, все посетители поспешили расступиться перед ним. Они нашли столик в углу, по-прежнему заставленный пустыми кружками и залитый лужицами, которые подозрительно пахли мочой, но все так устали и замерзли, что это показалось мелочью. Они наконец-то сидели у огня после долгого пути под дождем, и это само по себе казалось маленьким чудом.

Все расселись за круглым столом, Йоннен оказался зажат посредине. Трик нашел стул у бара и сел с краю, чтобы лучше видеть зал. В пабе звучала мешанина дружеских бесед и жарких дебатов, пьяных отповедей и удачных ухаживаний, невероятных сказок и жестокой правды. Неподалеку от камина сидело трио менестрелей с лирой и барабаном и пело самую непристойную песню, которую Мие доводилось слышать.[23]

Вскоре Мясник вернулся с полным подносом пинт эля и расставил их перед всеми, включая Йоннена.

– За что выпьем? – спросила Мечница.

– За Леди Бурь? – предложил Сидоний. – Может, это ее немного задобрит.

Мясник поднял кружку.

– Целует на прощанье муж любимую жену, лобзать стекло бокала суждено вину, и розовый, порхая, мотылек целует сад, а вы, друзья мои, целуйте меня в зад!

– Как насчет тоста за друзей, которых нет с нами? – спросила Мия, поднимая кружку.

Эшлин кивнула.

– За друзей, которых нет с нами.

– КТО ОСТАЕТСЯ В НАШИХ СЕРДЦАХ, ТОТ НИКОГДА НЕ УМИРАЕТ, – тихо добавил Трик.

Мия встретилась с ним взглядом и пробормотала что-то неразборчивое в знак согласия. Эш неохотно кивнула. Все подняли кружки и отпили глоток, кроме Йоннена (который рассматривал напиток с уместным подозрением) и Трика (который даже не посмотрел на свой напиток).

– Так где, бездна его побери, Корлеоне? – спросил Сид, вытирая губы.

– У меня красное лицо? – требовательно спросил Мясник.

– Да не очень.

– Что ж, тогда он явно не у меня в жопе.

– Давай не будем углубляться в тему о том, что побывало в твоей жопе, Мясник, – попросила Мия.

– Кстати об этом, твоя мама передавала привет, – ухмыльнулся мужчина.

– Так! Оставь мою мать в покое.

– Говоришь прямо как твой отец, – хихикнул лиизианец.

Мия невольно рассмеялась и потрясла костяшками прямо перед его носом. Он отмахнулся от ее руки и снова поднял кружку.

– За тебя, прекрасная сучка.

Мия послала ему воздушный поцелуй и сделала большой глоток.

– У вас у всех поганые рты, – пробормотал Йоннен.

Они тихо пили эль, слушая шум паба и песню менестрелей в углу. К тому времени, как они добрались до седьмого куплета[24], все кружки опустели. Эшлин молча окинула стол взглядом и подняла брови. А затем, не встретив возражений, отправилась на поиски выпивки.

– Когда я впервые напился, – начал Сидоний, – то наблевал на себя.

– Я упала в океан и чуть не утонула, – сказала Мечница.

– Я женился, – признался Мясник.

– Ты выиграл, – кивнула Мия, прикуривая сигариллу.

Йоннен отодвинул свой эль обеими руками.

– Хороший мальчик, – улыбнулась Мия, целуя брата в макушку.

– Мне нужна ванна, – вздохнула Мечница. – И кровать.

– Да, нам не помешало бы снять комнаты, – сказал Сид. – В лучшем случае Корлеоне просто где-то задержался на пару перемен.

– А в худшем? – спросил Мясник.

На это у Сида не было ответа, как и у Мии. Она затянулась сигариллой, почувствовала привкус гвоздики на языке и задумалась о том, что им делать, если Корлеоне так и не появится. У них оставались деньги, но их недостаточно, чтобы оплатить проезд за семерых. Они так и не придумали решение проблемы с Леди Бурь и Леди Океанов. И, оглядывая «Паб», Мия не обнаружила никого, кому она могла бы довериться так, как капитану «Кровавой Девы». Наконец-то обретя минутку покоя, она почувствовала, о чем говорил Мясник, увидела это в фальшивых улыбках, блеске лезвий и в синяках на лице официантки. Затаенную жестокость. Тонкий слой насилия под плотью этого города.

Трик медленно встал, надевая на голову капюшон и пряча свои черные руки в рукава.

– Я ПРОГУЛЯЮСЬ ПО ПРИЧАЛАМ И ПОГОВОРЮ С НАЧАЛЬНИКОМ ПОРТА. ВОЗМОЖНО, КТО-ТО ЗНАЕТ, ЧТО МОГЛО ЗАДЕРЖАТЬ «ДЕВУ».

– Разве ты не хочешь отдохнуть? – спросила Мия. – Немного погреться у огня?

– ЛИШЬ ОДНО В ЭТОМ МИРЕ МОЖЕТ МЕНЯ СОГРЕТЬ, МИЯ, – ответил он. – И ЭТО НЕ ОЧАГ В УГЛУ ЗАБЕГАЛОВКИ. Я ВЕРНУСЬ.

Она наблюдала, как он уходит, и заметила боковым зрением, как переглядываются Соколы. Вспомнила ритм его сердцебиения под своей ладонью. Мечница ушла, чтобы договориться о временном ночлеге, а Мясник и Сид уныло поглядывали на свои пустые кружки. Мия молча курила и наблюдала за залом. Похоже, тут собрались и обычные жители города, и соленые; пираты со своими знаками отличия смешивались с экипажами других кораблей, играли в карты, пьянствовали и подпевали самым пошлым куплетам «Рога охотника». На галерее, судя по всему, что-то праздновали – перемену рождения или другое событие. Мия услышала звон разбитой посуды, громкий хохот и…

– Убери от меня свои гребаные руки!

Голос Эшлин.

– Присмотри за Йонненом, – сказала она Сиду, поднимаясь на ноги.

– Что…

– Присмотри.

Мия проталкивалась через толпу, пока не оказалась в полукруге людей возле бара. Посредине стояла Эшлин, у ее ног – упавший поднос, пустые кружки и лужи эля. Над ней возвышались трое юношей, усмехаясь и скаля пожелтевшие зубы. На них были пальто, кожаные бескозырки и веревки, связанные в петлю на шеях.

«Точно соленые».

Эш сжала руки в кулаки, ее лицо исказилось от злости, когда она обратилась к самому высокому из них – юному пареньку, почти подростку, с сальными длинными рыжими волосами и пафосным моноклем в глазу.

– Еще раз притронешься ко мне, сукин сын, – сплюнула ваанианка, – и будешь учиться дрочить культей.

Тот рассмеялся.

– Это не очень любезно с твоей стороны, куколка. Мы просто дурачимся.

– Иди подурачься сам с собой, дрочер.

Мия вошла в круг развеселившихся зевак и взяла Эшлин за руку. Привлекать к себе внимание было ни к чему.

– Пойдем.

– О, а это кто? Раньше я тебя вроде не видел. – Монокль присмотрелся к двум кругам на ее щеке. – Как тебя зовут, рабыня?

– Эш, пошли, – поторопила Мия, уводя ее.

Два других бандита перекрыли им путь. Толпа сгущалась, явно наслаждаясь представлением. Мия почувствовала слабую искру ярости в груди, заглушающую страх. Попыталась затушить ее, не дав разгореться. Без Мистера Добряка в своей тени она проявляла осторожность. Давала волю страху. Она понимала, что эта стычка не закончится ничем хорошим.

«Держи себя в руках».

– Я задал вопрос, девочка, – сказал Монокль.

– Мы не ищем проблем, ми дон, – ответила Мия, поворачиваясь к нему лицом.

– Что ж, вы все равно их нашли. – Юноша подошел к ней вплотную, сверкая глазами. – Экипаж «Висельника» не станет терпеть оскорбления от пресноводных потаскух, верно, парни?

Двое позади Мии скрестили руки и согласно забормотали.

«Держи. Себя. В руках».

– Разве что… вы придумаете, как загладить свою вину?

Уголки губ Монокля приподнялись в улыбке.

«Держи.

Себя…»

И, медленно подняв руку, он схватил Мию за грудь.

«…Ладно, в жопу это все».

Ее колено врезалось в его пах со скоростью кометы, сталкивающейся с землей. Со шпиля собора неподалеку взлетела стая кричащих чаек, и каждый мужчина в радиусе четырех кварталов заерзал на месте. Мия схватила юношу за петлю на шее и ударила его лицом о край барной стойки. Послышался тошнотворный влажный хруст, испуганные восклицания со стороны зрителей, и пират рухнул на пол – губы всмятку, обломки четырех зубов остались в деревянной стойке.

Один из его дружков потянулся к Мие, но Эшлин врезала ему прямо в горло, и он ошеломленно упал назад, кашляя и округляя глаза. Эшлин прыгнула на него сверху, подобрала одну из упавших кружек и начала бить ею по лицу пирата. Второй схватил первое, что попалось под руку, – бутылку вина, которой он стукнул по краю бара, чтобы получилось оружие, известное как «лиизианская шутка».[25] Но когда он двинулся к ней, Мия согнула пальцы, и его тень впилась в подошву обуви.

Юноша споткнулся, падая вперед, и Мия помогла ему мягко приземлиться, схватив мерзавца за уши и приложившись коленом о его лицо. Прозвучал очередной отвратительный хруст, и нос юноши размазало по щекам, как лопнувшую кровяную колбасу. Мия наступила на его ребра для верности и была вознаграждена очаровательным новым треском.

Эш закончила лупить своего противника кружкой и повернулась к Мие – ее грудь быстро вздымалась и опускалась, лицо расплылось в свирепой улыбке. Мия облизнула губы, почувствовала вкус крови и посмотрела на толпу вокруг них. Затем показала окровавленным пальцем на свою грудь.

– Не прикасаться, если не просят.

Одна из официанток яростно захлопала в ладоши. Зеваки в толпе переглянулись и пожали плечами. Менестрели вновь заиграли, и все вернулись к своим напиткам. Мия взяла Эш за руку и подняла ее с павшего корсара. Та прижалась к ней, по-прежнему пытаясь отдышаться, и опустила взгляд с глаз Мии к ее губам.

– Я бы хотела запросить разрешение на прикосновение, пожалуйста.

Мия шлепнула ее по заднице и улыбнулась, и в этот момент сквозь толпу протиснулась Мечница. Вскоре к ним присоединились Сидоний с Мясником, держащим Йоннена за руку. Соколы сгрудились посреди оживленного зала и заговорили вполголоса.

– Думаю, мы привлекли достаточно внимания на эту неночь, – проворчал Сид.

– Уйдем куда-нибудь? – предложила Эш. – Чтобы избежать нежелательного внимания?

– Угу, – кивнул Мясник. – В этом городе не доебываются к соленым. Лучше перейти в другую таверну, подальше отсюда, но в пределах Амая.

– Но Корлеоне должен был встретить нас здесь, – заметил Сид.

– Попросим привратника передать от нас сообщение Трику, – сказала Мия. – Он все равно не спит и может остаться здесь и дождаться прибытия Корлеоне.

– Если он прибудет, мать его, – прорычал Мясник.

Мия посмотрела на посетителей, уловила несколько косых взглядов. После драки по ее венам побежал адреналин, сердцебиение участилось. Отсутствие Мистера Добряка опустошило ее, а поскольку Эклипс по-прежнему поглощала страх Йоннена, Мия осталась наедине со своим страхом. Страхом, что их могут преследовать. Страхом перед тем, что произойдет, если Корлеоне их бросит. Страхом за Меркурио, за Эш, за брата, за саму себя.

Она посмотрела на пятна крови на своих руках. Осознала, что они дрожат. И сказала:

– Пойдем отсюда.

Глава 22. Гадюки


Адонай был голоден.

Хотя с его последнего кормления прошло всего два часа. Пока он делал жадные глотки между липких от крови бедер очередной безымянной Десницы (но они все безымянные, не так ли?), он прислушивался к ее сердцу, бьющемуся в такт его глоткам – быстро, как крылья пташки о клетку ребер. Ее пульс алыми рывками изливался на его язык, ту-дух, ту-дух, такой сладкий и теплый, что колдун мог бы проглотить эту девушку целиком.

Но Адонай выпил слишком много. Позже, содрогнувшись и упав на колени, он выблевал багровую жидкость прямо на свои белые, как кость, ладони. Безупречность его пытки всегда в равной степени забавляла и возмущала, и горечь этого проклятья ожесточалась тем фактом, что он сам его выбрал. Адонай знал цену силы, прежде чем получить ее. Знал цену за возрождение магики, давно погребенной под руинами древнего Ашкаха. Чтобы овладеть властью над кровью, он должен был стать ее рабом. Как Мариэль была рабыней плоти.

Кровь – единственная пища вещателя, но она также вызывает рвоту. Выпьешь слишком много – и будешь страдать от ужасной тошноты. Выпьешь слишком мало – и будешь страдать от ужасного голода. Постоянная, безукоризненная кровавая пытка.

Какова плата, сила?

– Есть какие-нибудь новости? – спросил Солис.

Покои Достопочтенного Отца находились высоко в горе, на вершине винтовой, сужающейся лестницы. С тех пор, как Друзилла выбрала его на этот пост, Солис почти не ничего не поменял в убранстве. Аркимическая стеклянная скульптура на потолке, белые меховые шкуры на полу, выбеленные стены. Резной стол, заваленный высокими стопками бумаг и фолиантов, книжные полки, идущие вдоль стен справа и слева.

А в стене за столом были вырезаны сотни ниш. В них Друзилла хранила сувениры с тех давних времен, когда она была обычным ассасином – драгоценности, оружие и безделушки, отобранные у ее жертв. Среди них поблескивало серебро – сотни пузырьков с кровью, закрытые темной печатью. Но Солис оставил себе единственный трофей из прошлого – ржавые, запятнанные кровью оковы, висевшие на стене над его головой.

– Сколь многих загубил ты, Последний? – поинтересовался Адонай с легкой улыбкой на губах.

– Что? – переспросил Солис.

Адонай посмотрел на Достопочтенного Отца. Грузный. С тяжелым подбородком. Грубыми руками. Мариэль исцелила его ожоги, но волосы отрастить не смогла – его пепельно-светлые брови превратились в тени, борода, некогда уложенная в острые шипы, – в редкий пушок. Темная мантия натягивалась на бицепсах и собиралась в локтях, открывая шрамы на руках. Тридцать шесть смертей, принесенных во имя Матери, каждая выведена гладкой песней на его коже. Но…

– В «Снижении», – Адонай кивнул на ржавые оковы. – Пробивая и выгрызая себе путь из Философского Камня, поставив свободу за цель. Сколь многих загубил ты? – Он наклонил голову. – И, часом, не укоряешь ли нового императора за это? Ведь по велению Юлия Скаевы был опустошен Камень руками собственных жителей.

– Какие новости из Галанте? – проигнорировал Солис его вопрос.

– Доселе никаких, – соврал Адонай все с той же ухмылочкой.

– Никаких? – вскинула бровь Паукогубица.

Колдун отвел взгляд от оков на стене и посмотрел на остальных членов Духовенства. Они сидели полукругом у стола Последнего – трио убийц с таким послужным списком, что сама Ночь не смогла бы сдержать улыбку.

Само собой, если бы они питали хоть какой-то интерес к Матери Ночи.

Первой сидела Паукогубица. Ореховая кожа, элегантно скрученные дреды на макушке. Облаченная в свою традиционную изумрудно-зеленую мантию и, как всегда, с золотом на шее. Обычный итреец ни разу за всю жизнь не прикасался к золотой монете, а тем временем Паукогубица купалась в золоте. За цепочки на ее шее можно было бы купить поместье в верхней Валентии. За кольца на пальцах можно было бы выкупить половину рабов в Стормвотче. Она умело принимала обличье сурового шахида истин, но хуже всех из Духовенства скрывала свою любовь к деньгам. Словно птица-шалашник, украшающая гнездо собственной плотью. Покрывающая всю свою темную кожу очевидным тщеславием.

Далее Маузер. Со своими темными растрепанными волосами, лицом юноши и глазами старика. Со своими владениями, раскиданными по всей республике, залами, украшенными портретами его самого в натуральную величину, а также с обширными, как леса, гардеробными, полными женского нижнего белья. Адонай знал по меньшей мере семерых жен Маузера, но не сомневался, что их больше. Только одной Матери известно, сколько детей он наплодил. Для Маузера путь к бессмертию лежал через потомство. А потомство, разумеется, требовало средств.

И наконец – прекрасная Аалея. Кроваво-алое платье, кроваво-алые губы, белоснежная кожа. Она единственная из них еще сохранила хоть какое-то подобие веры. Аалея была шахидом масок всего несколько лет, с тех пор, как погиб шахид Телоний[26], и за это время деньги не успели полностью ее развратить. Но Адонай видел, что начало положено. Ее платья шили лучшие швеи в республике. Она купила дома удовольствий в Годсгрейве и Галанте и огромный палаццо в Уайткипе, где устраивала самые грандиозные вечеринки с юными и поджарыми рабами, целыми мисками чернил и акрами нагой кожи.

Сила.

Развращает.

Ведь они ничем за нее не платили. Ни жертвами, ни муками. Им не напоминала постоянная боль в животе или безобразность собственного отражения о цене могущества, которым они обладали. И поэтому они использовали его безрассудно. Беспечно. Искренне полагая, что хорошо послужили своей Матери и теперь могут отдохнуть, пожиная плоды многих лет труда.

Насыщаясь кровавыми деньгами. Безмятежно убивая.

Все они – недостойные.

– Вещатель? – обратилась Аалея, вскинув безукоризненную бровь.

– М-м-м? – протянул Адонай.

– Вы не получали вестей из часовни Галанте? – ее темные, подведенные сурьмой глаза замерцали в тусклом освещении. – Епископ Златоручка отправилась в погоню пять перемен назад, не так ли?

– Так. – Адонай прошелся вдоль книжных полок, проводя пальцем по корешкам. Подумал, что это весьма показательно, что Солис их сохранил, – он хотел выглядеть образованным, хотя не мог прочесть ни слова из-за своей слепоты. – Но я не получал вестей от Златоручки, оттоле покинула она Город портов и церквей.

Это, по крайней мере, было правдой. Аалея чуяла ложь с завидным мастерством. Но Адонай мог танцевать вокруг истины всю неночь и близко к ней не подойти.

– Это странно, – пробормотал Маузер. – Златоручка не растяпа.

– Как и те, кто поехал с ней, – задумчиво добавила Паукогубица. – Все – острейшие Клинки.

– Возможно, нужно было послать больше людей.

Солис потер то, что осталось от его бороды после бомбы Эшлин Ярнхайм.

– Но у нас и так их весьма немного.

– Если бы вы просто прикончили нашего вороненка в Годсгрейве, Достопочтенный Отец, – сказал Маузер, – то избавили бы нас от этой неприятности.

Адонай усмехнулся, а незрячие глаза Солиса сверкнули.

– Что ты сказал?

Маузер принялся рассматривать свои ногти.

– Лишь то, что для главы культа убийц, у вас, кажется, огромные трудности непосредственно с убийством.

– Осторожнее, мышка, – предостерег Солис. – Как бы тебе не расстаться с твоим болтливым языком. Я же говорил, у девчонки была подмога.

– Да, какой-то мертвец, вернувшийся от Очага, верно? – Маузер побарабанил пальцами по рукояти своего клинка из черностали.[27] – Признаюсь, если бы я встретил на улицах Годсгрейва кого-то вроде нашего славного летописца, то тоже бы обделался.

– Я уже говорил, – прорычал Солис, вставая с кресла. – Спаситель Корвере не был похож на Элиуса. Летописец даже не может покинуть библиотеку. Эта же тварь ходила, куда хотела, и порезала эскадру итрейских солдат на кусочки. И если я услышу хоть еще одно возражение от тебя, хлыщ в корсете, то покажу, насколько велики мои трудности с убийством.

– Повзрослейте уже, – вздохнула Паукогубица.

– О, прекрасный совет от ее любимого шахида, – огрызнулся Солис. – Разве не ты назвала Корвере победительницей в своем Зале, Паукогубица? Она была твоей лучшей ученицей, не так ли? Предательство этой шлюшки стоило нам дороже, чем любое другое за всю историю Церкви, и именно благодаря тебе у нее появилась возможность стать Клинком.

– И я позабочусь, чтобы она заплатила за свое предательство, – тихо ответила женщина. – Я поклялась перед Матерью Ночью и клянусь теперь перед вами. Я отомщу Мие Корвере. Последнее, что коснется ее губ в этой жизни, будет моим ядом. Даже не сомневайся, Солис.

– Ты будешь обращаться ко мне «Достопочтенный Отец», шахид! – рявкнул тот.

Адонай наблюдал за всей этой драмой с ухмылкой на губах. До чего утомительно. До чего обыденно. Но таков порядок вещей, полагал он. Гадюки всегда накидываются друг на друга, когда заканчиваются крысы.

– О чем говорил с тобой Меркурио? – спросила Друзилла.

Сохраняя спокойное выражение лица, вещатель посмотрел на Леди Клинков из-под светлых ресниц. Женщина изучала сотни серебряных пузырьков в нишах. Каждый из них был наполнен кровью Адоная, чтобы епископы, Десницы и Клинки могли быстро передавать сообщения в гору. Даже стоя в двадцати шагах от них, вещатель чувствовал каждую каплю.

– Меркурио, – повторила Друзилла. – Он спускался в твои покои неделю назад. У тебя и твоей сестры состоялась долгая беседа с ним, как меня проинформировали.

– Побега из горы алчет славный Меркурио, – Адонай пожал плечами. – И я – один из его вариантов. Он также молвил, с любезностью присущей, о моем… голоде.

Колдун наблюдал за Друзиллой своими розоватыми блестящими глазами. Он знал, куда уходили ее деньги. На что она тратила состояние, которое постепенно накапливала после гибели лорда Кассия, оставившего Церковь полностью в ее распоряжении. Сколько она могла потерять. И почему так отчаянно цеплялась за то, что смогла построить.

– Нам стоит убить Меркурио и покончить с этим, Друзилла, – пробормотал Солис.

– Рыба лучше ловится на живца, – ответила Леди Клинков. – Если наш вороненок прознает о его смерти, мы больше никогда ее не увидим.

– И как же она прознает о том, что происходит в этих стенах? – спросила Паукогубица.

Друзилла покачала головой.

– Не знаю. Но, похоже, она хорошо с этим справляется. Император дал четкие указания: не трогать Меркурио, пока Скаеве не вернут его наследника.

– Быть может, он до сих пор питает иллюзии, что дочь к нему примкнет? – спросил Маузер.

– Она не идиотка, – Аалея изящно пожала плечом. – Теперь от сотрудничества со Скаевой можно извлечь максимальную пользу. Мия еще может согласиться на его предложение.

– А ты только на это и надеешься, да? – прорычал Солис. – Что ее пощадят? Ты всегда была слишком мягкой с этой девчонкой. И с ее бывшем ментором.

– Я со многими мягкая, Достопочтенный Отец, – ответила ледяным тоном Аалея. – Но вас это никак не касается.

– Как бы там ни было, Меркурио нельзя доверять, – перебила их Паукогубица, глядя на Друзиллу. – Нужно хотя бы запереть его в комнате.

– Нет. Я хочу посадить этого старого ублюдка на достаточно длинную веревку, чтобы он сам повесился.

– При всем уважении, Леди, – обратился Маузер. – Но Меркурио один из самых опасных людей в этой горе. Вы уверены, что ваши личные чувства к н…

– Вы ходите по крайне хрупкому льду, шахид, – Леди Клинков сверкнула глазами. – На вашем месте я бы подбирала свои следующие слова с предельной осторожностью.

– Ежели вы закончили?.. – вздохнул Адонай.

– Мы тебе докучаем, вещатель? – рявкнула Друзилла.

– Прошу прощения, Леди, – вещатель поклонился. – Однако я проголодался.

Друзилла кинула в сторону Маузера еще один ядовитый взгляд, прежде чем повернуться к Адонаю.

– Я понимаю и не хочу тебя задерживать. Но прежде чем ты уйдешь, нам нужно обсудить еще один вопрос.

– Возмолимся же, Леди, что мы решим его быстро.

– Поскольку Мия Корвере так ловко расправилась с последним двойником, император Скаева нуждается в новом. Передай сестре, что нам потребуются ее услуги.

Адонай почувствовал радостный трепет в жилах.

– Стало быть, Скаева явится сюда?

– Если ситуация не изменилась, – ответила Леди Клинков. – Мне говорили, что Мариэль не может создать имитацию без присутствия императора.

Крововещатель лениво пожал плечами.

– Аки с любым художником. Коли модель будет присутствовать, мастер краше напишет ее портрет. Ежели творенье моей сестры любимой должно одурачить Сенат или Скаевы невесту, в таком разе да, – Адонай улыбнулся. – Будет благоразумней, если император удостоит нас своим ликом.

– Хорошо. Я оповещу вас, когда он прибудет.

– Как угодно, – сказал Адонай, подавляя зевок.

Вещатель повернулся, плавно взмахнув шелковой алой мантией, и неторопливо направился к выходу из покоев Достопочтенного Отца. Его босые ноги бесшумно ступили на каменные ступеньки, и он начал спускаться во тьму с едва заметной улыбкой на бледных губах.

Он чувствовал спиной пристальный взгляд Друзиллы.


– Брат мой, брат любимый.

Адонай застал Мариэль за чтением у аркимической лампы в комнате лиц. Ткачиха уткнулась носом в какую-то книгу из читальни и водила скрюченным, сочащимся гноем пальцем над страницей, не прикасаясь к ней. Но как только брат вошел в комнату, распахнув шелковую мантию на своей гладкой, бледной груди, она подняла взгляд.

Ее красные глаза просияли от радости, губы изогнулись в улыбке, сдерживаемой, чтобы кожа опять не потрескалась. В прошлый раз она заживала неделями.

– Сестра моя, сестра любимая.

Адонай ласково снял с нее капюшон и поцеловал в макушку с редкими, сальными, светлыми прядями. Мариэль смущенно отвернулась от него.

– Не смотри на меня, брат.

Адонай коснулся ее потрескавшейся и опухшей щеки, поворачивая лицо Мариэль к себе. Кошмар из мертвой кожи и открытых язв: кровоточащих, гноящихся. Она густо надушилась, но парфюм не мог скрыть мрачную сладость разложения, разрушения империй во плоти.

Он поцеловал ее глаза. Поцеловал щеки. Поцеловал губы.

– Ты прекрасна.

Она взяла его за руку, по-прежнему прижимающуюся к ее щеке. Слабо улыбнулась. Но Адонай уже отвернулся и, заведя руки за спину, смотрел на лица на стенах. Пустые глазницы, открытые рты, керамические и стеклянные, глиняные и из папье-маше. Маски смерти, карнавальные, древние из кости и шкур. Галерея лиц – прекрасных, ужасных и обычных.

– Ты пришел с вестями? – прошепелявила Мариэль.

– Златоручка и ее Клинки умерщвлены. Наш маленький даркин невредим, – Адонай пожал плечами. – Преимущественно. И вмале император прибудет из Годсгрейва, абы по подобию его ты изваяла очередное пугало.

– Трус, – вздохнула Мариэль.

Адонай кивнул.

– Та блудница Наив уже готова?

Колдун поднял брови.

– Готова. Но ревнуешь ты вскую, сестра моя. Тебе это не пристало. Наив – всего лишь инструмент.

– Инструмент, любимый брат, но в неночи былые ты пользовался им ревностно и часто.

– Она меня забавляла, – вздохнул Адонай. – А таже – опостыла.

– Наив поныне тебя бажет.

– Коли так, она глупа не менее, чем все другие.

Мариэль мрачно улыбнулась, и на ее губах заблестела слюна.

– Мнишь, Друзилла нас подозревает?

Адонай пожал плечами.

– Вмале это будет неважно. Доска готова, фигурки сделали свой шаг. Книги из читальни Элиуса направят на путь истинный. И когда все будет сделано, луна засияет на черном небосводе, аки обещал летописец.

Адонай провел пальцем по лампе, изображавшей гибкую женщину с львиной головой и сферой в поднятых руках. Ашкахского происхождения. Тысячелетняя.

– Только представь, сестра любимая, – вздохнул он. – Наша магика – лишь малая крупица того, что они знали. Что нового познаем мы, внегда он вновь озарит небеса? Как облегчатся наши пытки, какие секреты смогут быть почерпнуты, когда позади останутся залитые солнцем берега, и восстановится баланс?

Адонай улыбнулся, водя пальцем по лицу статуэтки.

– Без света не увидишь тень, – сказала Мариэль. – Ночь всегда сменяет день.

– Между черным и белым…

– Есть серый, – одновременно закончили оба.

– Когда Темная Мать возвратится на законное место на небесах, – сказал Адонай, – любопытно, как она поступит с гнилью в своем доме? И всеми теми, кто наживался на ней, отринув веру?

– Внедолге узнаем, брат.

Мариэль переплелась с ним пальцами, ее губы чуть не треснули от улыбки. Адонай поцеловал ее пальцы, запястья. Мрачно улыбнулся в ответ.

– Внедолге.


Элиус так и не нашел конца библиотеки.

Но пытался однажды. Ходил во мраке между полок, по лесу из темного полированного дерева и шелестящих листьев из пергамента, бумаги, кожи и шкуры. Нашел книги, вырезанные на кровоточащей плоти, книги, написанные на несуществующих языках, книги, которые глядели на него с полок. Перемену за переменой он бродил по проходам, порой довольствуясь компанией книжных червей и оставляя позади тонкие завитки сладковатого дыма.

Но конца все же не нашел. И после семи перемен поисков наконец осознал, что в библиотеке ничего не найти, если она сама того не пожелает. Поэтому прекратил поиски.

Элиус закатил свою пустую тележку на бельэтаж и остановился у кабинета, чтобы прикурить сигариллу. Увидел новую стопку книг в ящичке с надписью «ВОЗВРАТ», которые незаметно приносили неночью новые аколиты, обучавшиеся в горе.

Старик выдохнул серый дым, с кряхтением наклонился и, подобрав книги одряхлевшими руками, с почтительной осторожностью сложил их в тележку.

– У библиотекарей всегда работы непочатый край, – проворчал он.

Элиус порылся в поисках очков в карманах жилетки, штанов, рубашки, и наконец обнаружил, что они у него на лбу. Сухо улыбнувшись, прошел в свой кабинет и затянулся сигариллой.

– Девушка, которая дирижирует убийством, как маэстро – оркестром?

Друзилла оторвалась от книги с кроваво-алым обрезом и черной вороной, вытесненной на обложке. Ее губы изогнулись в невеселой усмешке.

– Черная Мать, а он высокого мнения о своей прозе, да?

– Критиковать может каждый. – Элиус зажал сигариллу губами и пожал плечами. – Но да, с некоторыми метафорами он, пожалуй, перемудрил.

– Слава Богине, что он не говорит так, как пишет. Если бы он выражался так же претенциозно, я бы давно его убила.

Летописец окинул взглядом Леди Клинков.

– Чем обязан этому визиту, юная Зилла? Давненько я тебя тут не видел.

– Ты действительно думал, что я не узнаю, чем вы тут занимаетесь? – спросила она, закрывая книгу. – Считал, что я слепая, или просто молился, что я не замечу?

– Я не был до конца уверен, что ты сможешь увидеть нас с высоты своего кресла.

– Как давно ты знаешь?

Летописец покачал головой.

– Не понимаю, о чем ты, девочка.

Друзилла достала длинный и острый стилет из рукава мантии.

– Это еще зачем? – поинтересовался Элиус. – Снова волосы на груди докучают?

Женщина вонзила клинок в стопку исторических романов на столе. Лезвие прорезало кожаную обложку верхней книги и страницы под ней. Летописец скривился, увидев, что изувеченная книга оказалась его любимицей, «На преклоненных коленях».[28]

Где-то во мраке библиотеки проревел книжный червь.

– На твоем месте я бы так больше не делал, юная леди, – пожурил Элиус.

– Полагаю, я понятно выразилась, – ответила Друзилла, вытаскивая стилет.

Летописец посмотрел на свою руку. В его ладони появилась дыра – точно такого же размера и формы, как в книге. Элиус посмотрел на Леди Клинков через это отверстие, а она коснулась кончиком стилета другой обложки.

– Полагаю, что так, – ответил старый летописец.

– Как давно ты знаешь? – Друзилла забарабанила пальцами по вороне, украшающей обложку хроник. Элиус заметил, что она пролистывала и вторую часть. – О девчонке.

Он пожал плечами.

– Я узнал незадолго до ее приезда сюда.

– И не посчитал нужным рассказать мне?

– О, мы внезапно заинтересовались моим мнением! – фыркнул Элиус. – Ты не заходила сюда больше гребаного десятилетия!

– Я – Леди Клинков, Красная Церковь – это…

– Даже не смей читать мне гребаные лекции о том, что это за место, – сплюнул старик. – Я знаю его лучше любого из вас.

– Я не пытаюсь уменьшить твой вклад, летописец, но времена…

– Вклад? – прокричал Элиус. – Я основал эту гребаную Церковь!

– Но времена меняются! – закончила Друзилла, поднимаясь на ноги. – Ты, может, и вырезал ее из ничего, но это было столетия тому назад, Элиус. Тысячелетия! Мир, каким ты его знал, обратился прахом, и несмотря на все услуги, оказанные тобой Пасти, она все равно посчитала нужным оторвать тебя от места у Очага спустя столетия после твоей смерти, и ради чего? Чтобы ты стал ее генералом? Бессмертным Лордом Клинков, который поведет ее паству покорять новые вершины? Нет! – Друзилла смахнула стопку книг со стола, и те рассыпались по полу. – Она сделала тебя своим библиотекарем.

Где-то во тьме вновь проревел книжный червь. На сей раз ближе. Элиус глубоко затянулся сигариллой, держа ее грязными от чернил пальцами, и в его глазах загорелся опасный огонек.

– Не шути с библиотекарями, юная леди. Мы знаем силу слов.

– Избавь меня от этой чепухи. Где третья?

– Что «третья»?

– Третья книга! – Друзилла стукнула ладонью по первым двум частям хроник. – Рождение! Жизнь! Где Смерть?

– Ждет тебя прямо снаружи, если продолжишь наносить увечья этим книгам.

– Где? – процедила женщина.

Летописец откинул голову и выдохнул дым в воздух.

– Не знаю. Я никогда ее не искал. В этом месте не найдешь того, что не должно быть найдено.

– А это, уважаемый летописец, последнее из твоих глупых предположений.

Друзилла схватила две части «Хроник Неночи» и прошла мимо него, ее голубые глаза метали молнии от злости и нетерпения. Элиус уловил аромат роз, исходящий от ее длинных седых волос, а под ним – слабый запах чая и смерти. Подойдя к величественным дверям в читальню, Друзилла распахнула их и сердито окинула взором легион Десниц, поджидающих в темноте снаружи. Десятки слуг. Может, сотня. Облаченные в черное, безмолвные и ждущие приказаний, как послушные ягнята.

«Все должно было быть иначе. Это место должно было быть логовом волков, а не ягнят».

– Обыщите каждый сантиметр этой библиотеки, – сказала она им. – Каждую полку, каждую нишу. Не вредите книгам, и черви не навредят вам. Но найдите то, что мне нужно. – Друзилла показала первые два тома прислужникам. – Третью часть хроник. Автор – Меркурио из Лииза. Пусть Мать обретет вас как можно позже. А когда это все же случится – встретит поцелуем.

Десницы поклонились и, не произнося ни слова, окружили полки.

Друзилла повернулась к Элиусу, все еще держа в руках два тома.

– Ты же не будешь против, если я их позаимствую, летописец?

Старик посмотрел на Десниц среди леса из темного дерева и шелестящих листьев из пергамента, бумаги, кожи и шкуры. Затем затушил сигариллу о стену и вздохнул.

– Подожди, только заполню тебе формуляр.

Глава 23. Война


Мие снился сон.

О небесах столь серых, как миг осознания, что ты больше не влюблен.

О зеркальной воде под ногами, тянущейся от горизонта к горизонту под бесконечным небосводом.

Ее дыхание было холодным, как звездный свет, грудь поднималась и опускалась, как ее мать с отцом на небе. Скоро наступит ночное время. Время взойти ей на трон и наблюдать, как ночь расстелет подол своего платья по небесам.

Сегодня она будет полной. И прекрасной. Будет отражать свет отца, нести день во тьму, поглощать их страхи и улыбаться тому, как они бесстрашно гуляют по ночи.

Равновесие.

– Я не потерплю соперников, – раздался голос.

Она открыла свои не-глаза.

Над ней стоял с ножом в руке Юлий Скаева.

– Прости меня, дитя.

И нож упал.


Мия открыла глаза.

Занавески были задернуты, но она слышала шум тяжелых волн, бьющихся о каменный берег, свист ветра между скалами, скорбные трели чаек под дождем. Сон еще свежим эхом раскатывался по голове – тот же, что снился ей каждую неночь с Годсгрейва. Ее пульс участился, сердце заколотилось. Удивительно, как только его стук не разбудил Йоннена.

Мия повернулась к мальчику, лежавшему рядом с ней в кровати, – его глаза были закрыты, лицо безмятежным. Смахнула прядку с его лба, гадая, что же ему снится. Завидуя, что ему, кажется, удалось избежать этих странных видений, которые преследовали ее во снах. Если Трик сказал правду, в Йоннене тоже крылась частица Анаиса. Однако он спал как младенец.

И ей было любопытно почему.

Она уже слышала ответ Трика: «ПОТОМУ ЧТО ТЫ – ИЗБРАННИЦА МАТЕРИ».

Мия села, откинув волосы с лица, и глубоко вдохнула. Таверна, в которой они заночевали, называлась «Голубая Мария», и, по правде, она выглядела немного приятнее, чем «Паб». Эш сняла самую большую комнату, и их семерка поплелась наверх, решив для безопасности держаться вместе.

Сид и Мясник спали на полу, завернувшись в одеяла. Эш свернулась на кровати за спиной Мии. В маленьком очаге горел огонь, приятно, как виски, согревая временных обитателей комнаты. На стенах висели картины в грубых деревянных рамках, изображавшие океан и корабли. Мечница сидела в кресле-качалке, держа меч на коленях, и следила за дверью в спальню. Услышав, как зашевелилась Мия, она перевела на нее взгляд и тихо прошептала:

– Что, мучают дурные сны?

– Вещие сны, – пробормотала та.

– О, худшие из них.

Мия потерла лицо и посмотрела двеймерке в глаза.

– А что тебе снится, Мечница?

Женщина тяжело вздохнула.

– В основном люди, которых я убила. Друзья, которых потеряла. Песок арены под моими ногами. Ты сама знаешь, каково это. Это остается с тобой даже во сне. – Тут она лукаво улыбнулась, словно хотела поделиться секретом. – Но иногда, если сильно постараться, я могу изменить сон.

– Изменить? Как?

– Вместо песков арены я представляю песок на пляже в Фэрроу. Как я иду по светлым берегам, и волны целуют мне щиколотки. Запах океана и готовящихся на костре лангустов, ощущение тепла от лучей солнца, – уголки губ Мечницы приподнялись. – Ты тоже попробуй в следующий раз. Захвати власть над сном и преврати его в то, что пожелаешь. В конце концов, он принадлежит тебе.

Мия окинула взглядом комнату и вздохнула.

– Хочешь, я подежурю вместо тебя?

Мечница покачала головой.

– Сид только что меня разбудил. Лучше поспи.

Мия осторожно выползла из-под брата и Эш и натянула сапоги из волчьей шкуры. Встав, потянулась, закинула пояс с ножнами на плечо и тихо направилась к двери. Когда она проходила мимо очага, пламя потянулось в ее сторону, огненные когти замелькали в воздухе и попытались ухватить ее за пятки. Мия плюнула в него.

– Пойду покурю. Если что-нибудь понадобится, просто кричи.

Двеймерка кивнула и закачалась в кресле, не убирая рук с меча. Мия тихо, как кошка, скользнула за дверь, ее шаги по половицам были не громче шепота. Затем миновала коридор, открыла скрипучую дверь и вышла на балкон с видом на доки. Кожу мгновенно ужалил холодный ветер, с неба по-прежнему лило, так что Мия прикурила сигариллу только с третьей попытки. Она выдохнула гвоздичное серое облачко и прищурилась от дыма. Посмотрела на темные воды, облизывающие причалы, на пришвартованные корабли, окинула взглядом Тернистые башни, заросшие колючими лозами, и «Паб», приютившийся чуть дальше по улице. Ее мысли вернулись к бледному юноше, который сидел у камина с терпеливостью мертвеца.

«ЕДИНСТВЕННОЕ ОРУЖИЕ В ЭТОЙ ВОЙНЕ – ЭТО ВЕРА».

Мия встряхнула головой. Она по-прежнему не знала, во что верить, и как вообще обрести веру посреди всего этого. Ей вспомнились слова Трика, произнесенные в разрушенной башне, – его признание, что он пожертвовал местом у Очага, чтобы вернуться к ней. Эта мысль пугала, печалила и да, определенно льстила. Есть что-то привлекательное в том, чтобы быть настолько желанной. Иметь такую власть над юношей, что он готов бросить вызов самой смерти, чтобы быть рядом с ней.

Мия вспомнила свои ощущения. Как он входил в нее. Его руки на своем теле. Задумалась, каково было бы прикоснуться к нему теперь. Поцеловать. Трахнуть.

Облизнув губы, она почувствовала, как сладка сигарилловая бумага и как дым пощипывает язык. Затем крепко сжала бедра и скользнула рукой вниз по штанам, наслаждаясь ноющим чувством. Посмотрев на дорогу впереди, задалась вопросом, куда именно она приведет. Куда бы ей хотелось, чтобы она привела. Мраморная кожа, истинотемные глаза и ловкие пальцы, спускающиеся все ниже…

– Так, хватит, – одернула она себя.

Мия в последний раз затянулась и раздавила пяткой сигариллу. Откинув взъерошенные ветром волосы, зашла внутрь и закрыла дверь, спасаясь от морозного, пронизывающего ветра. Подумала спуститься вниз, чтобы проверить…

На нее накинулось темное очертание, схватив одной рукой за шею и другой за запястье. Мия ахнула, врезавшись в стенку, ее свободная рука потянулась за мечом. Она почувствовала, как кто-то прижимается к ней всем телом, теплые губы на своей щеке и шее. Вспышка светлых волос. Лавандовый аромат духов.

– Эш? – прошипела она. – Бездна и кровь, я чуть тебя…

Эшлин прильнула к ее губам, прерывая фразу, ее руки скользнули под рубашку и пробежали – легкие, как перышко, и горячие, как пламя – от бедер к талии, пока сердце Мии бешено колотилось от испуга. Эш запустила руки в ее штаны и сжала ягодицы, прикусив нижнюю губу Мии в тот момент, когда та начала отворачиваться.

– Что, бездна тебя побери, ты творишь?

– Ждала, пока ты выйдешь покурить, – ваанианка улыбнулась и смахнула прядь волос с лица Мии. – Знала, что ты не выдержишь. Но я уснула, так что ты чуть не улизнула от меня, сучка.

– Если ты хотела позажиматься в коридоре, могла просто попросить.

– Я не прошу, – Эш покачала головой. – Просто беру свое.

Приоткрыв рот, она снова страстно поцеловала Мию. Та вздохнула, почувствовав руки возлюбленной на своем животе, спускающиеся к штанам, где еще пару минут назад находилась рука самой Мии. Эшлин целовала, покусывала, ласкала ее шею. С уст Мии сорвался тихий стон, тело, прижатое к стене, забилось мелкой дрожью. Ее ноги слегка раздвинулись, сердцебиение участилось, но уже не от испуга.

Эш задела губами ее ухо.

– Я сняла нам еще одну комнату.

– …Что?

– Когда снимала первую. Только для нас двоих. На одну неночь.

Мия тихо рассмеялась.

– Коварная сучка.

– Я хотела тебя с тех пор, как ты выбила зубы тому ублюдку, Мия Корвере. Каждый раз, когда ты побеждаешь, во мне вспыхивает желание.

Мия застонала, когда пальцы девушки коснулись ее между ног.

– А как же…

– Твой брат с Мечницей и остальными, – пробормотали губы Эш у ее шеи. – В полной безопасности. Они как-нибудь обойдутся без тебя пару часиков. Одной Богине известно, когда нам еще представится такая возможность.

Эш скользнула свободной рукой под рубашку и начала выводить легкие круги на груди Мии, сужающиеся спирали вокруг твердеющих сосков. Ее учащенное дыхание обжигало шею, пальцы творили восхитительную магию между ног.

– Я хочу тебя, – прошептала Эш.

– О Богиня…

– Я хочу тебя.

Мия запустила пальцы в ее волосы и притянула к себе для страстного, перехватывающего дыхание поцелуя. С румянцем на щеках, запыхавшись и опираясь на стену в подрагивающем мраке, она крепко прижала Эшлин к себе, и все страхи, все мысли о врагах покинули ее разум, стоило их языкам соприкоснуться.

– Я тоже тебя хочу.


Это было похоже на войну.

На войну, кровь и пламя.

Они чудом успели дойти до комнаты; пока Эш возилась с ключом, Мия прижималась к ней сзади и целовала в шею, впиваясь ногтями в кожу. Эш толкнула дверь, Мия толкнула к ней Эш, и когда она прильнула к возлюбленной, ее смех сменился стоном. Мия ласкала губами горячую кожу, чувствовала учащенный пульс девушки зубами и языком. Руки Эшлин скользнули под рубашку и, подразнивая, начали гладить ей спину. Но Мия схватила ее за запястья и крепко прижала их к дверной раме, продолжая целовать и покусывать ей шею.

Эшлин оттолкнула ее, грудь ваанианки быстро вздымалась и опускалась, губы изгибались в похотливой улыбке. Мия попятилась к кровати, и, спутавшись руками и ногами, они рухнули на матрас. Эш, часто дыша, с остекленевшими от страсти глазами, лихорадочно развязывала шнуровку на штанах Мии. Мия стянула с нее рубашку через голову и, притянув девушку к себе, целовала ее грудь, облизывая, втягивая и вздыхая от блаженства. Но Эш толкнула ее обратно на кровать, прижала руки Мии к своей груди и, наконец расправившись со шнуровкой, стащила штаны к коленям. Мия скинула ее с себя, и девушки, смеясь, ругаясь, кусаясь, пыхтя, схлестнулись в битве – раскрасневшиеся, с напряженными мышцами, не желающие сдаваться. Слившись в поцелуе, дразня друг друга языками, они раздевались в мучительной, невыносимой схватке, снимая один предмет одежды за другим. На их коже выступил пот, каждый сапог или даже пуговица становился небольшой победой.

Поцелуи Эшлин были голодными, сердитыми. Перекатываясь по кровати, они наконец-то прижались друг к другу обнаженными телами. Мия раздвинула ноги и, застонав, выгнула спину, когда пальцы Эш скользнули вниз и начали наигрывать гипнотическую мелодию, ослепляющую симфонию на ее набухшем клиторе. Рука Мии бродила по часто вздымающейся груди Эш, спустилась к подтянутому животу, мягкому пушку и влажному жару.

– О Богиня, – выдохнула Мия.

– Да, – выдохнула Эш. – Твою мать, да.

Наслаждаясь ее стонами, Мия вошла в Эшлин пальцами, сгибая их, поглаживая, О, Богиня, какая же она горячая, разводя пламя, от которого полыхало все тело. Эш откинула голову и застонала, движения ее пальцев подстроились под экстатический ритм Мии, бедра поднимались в такт. Мия прильнула к ее шее, запустила пальцы в длинные золотистые локоны, легонько куснула, прижимая руку Эш крепче к желанному месту. Обе девушки распаляли огонь внутри другой: каждой лаской, каждым трепетным прикосновением, выше, жарче, еще, еще, пока наконец – да, да, ДА, – пламя не объяло их полностью. Эш закричала и крепко прижала Мию к груди, тем самым приглушая ее собственные бессвязные крики. За веками Мии вспыхнули черные огоньки – ярче, чем истиносвет, – голова запрокинулась от потрясающего самосожжения, охватившего все тело, а легким не хватало воздуха.

Пальцы Мии выскользнули из лона Эш, она провела ими пламенные линии по полю битвы на коже подруги. Затем облизнула пальцы, наслаждаясь, упиваясь вкусом возлюбленной. Эшлин вновь прильнула к ее губам, застонав, когда ощутила себя у нее на языке, и парочка слилась в бесконечном поцелуе. Эш крепко обхватила талию Мии своими длинными ногами, ее пальцы вырисовывали аркимические спирали на ее боках, спине, шее, и по позвоночнику Мии побежали мурашки, спускаясь к пульсирующему клубку между ее влажных бедер.

Мия хотела обладать этой девушкой. Владеть и быть во владении, каждой ее частью, каждым отчаянным, сладким секретом, каждым мягким изгибом и темной впадинкой.

Больше.

Она хотела гораздо больше.

– Поцелуй меня, – прошептала Мия, гладя Эшлин по щеке.

– Я и так тебя целую, – выдохнула та.

– Нет, – Мия отстранилась и пристально посмотрела в глаза возлюбленной. – Поцелуй меня.

Дыхание Эш участилось, сама мысль об этом вызвала трепет. Мия видела ее вожделение, головокружительную, неистовую, ноющую похоть в ее глазах, отражающих похоть Мии. Эшлин вновь ее поцеловала, скользнув языком в рот, ее губы изогнулись в лукавой улыбке.

– Заставь меня, – выдохнула она.

Мия ухмыльнулась, толкнула Эшлин на простыню и прижала ее руки над головой. Затем осыпала ее губы, шею, грудь сотней долгих поцелуев, прислушиваясь к вздохам девушки. Ее свободная рука вновь скользнула между ног Эшлин, водя вверх и вниз по влажным губам. Поднявшись на колени, Мия повернулась к Эшлин спиной и оседлала ее. А затем медленно,

очень медленно,

– О Богиня, да, – прошептала Эш.

она опустилась на лицо Эшлин, прямо к ее ожидающим губам.

– Блядь, – простонала Мия, вздрагивая, когда язык девушки начал выводить пламенные круги и наконец скользнул внутрь.

Ваанианка обхватила ее за ягодицы, бедра Мии начали двигаться по собственной воле, руки гладили собственное тело, лаская, дразня, пощипывая за набухшие соски. Ее ноги задрожали, ресницы затрепетали, голова запрокинулась, пока губы, язык и пальцы Эшлин, увеличивая гул во всем теле, изучали ее самые мягкие места и вновь распаляли это темное, чудесное пламя.

Мия открыла глаза и посмотрела вниз на свою возлюбленную, тоже желая попробовать ее на вкус. Затем опустила голову между ее ног, обхватила руками за бедра и, под стон Эш, просочилась языком вглубь. Их языки двигались в едином ритме, вкушая сладчайший нектар, каждый стон Эшлин отзывался вибрациями во всем теле и заставлял Мию стонать в ответ.

Их борьба окончилась. Бой был выигран. В паре они были как песня. Прекрасный дуэт – древний, как вечность, и темный, как тьма между звезд. Они не вели войну, а занимались любовью: сладкой, глубокой и безупречной; руки, губы и тела, вздохи, стоны и дрожь, кожа к коже, к коже. Продлевая эту медовую, блаженную пытку до тех пор, пока хватало сил, обливаясь потом, тяжело дыша, раскаляясь добела в полнейшей гармонии друг с другом. Не желая, чтобы это когда-либо заканчивалось. Вообще никогда.

И наконец,

после упоительной вечности,

полностью потерявшись во времени,

когда они все же сдались и впали в экстаз,

каждая девушка прошептала имя другой.

Глава 24. Величество


Мия еще лежала голая в кровати, когда они выбили дверь.

Она проснулась от громкого топота ног, и ее загривок мгновенно вздыбился. Только она потянулась к штанам, как дверь слетела с петель. В ту же секунду Мия вскочила и перекатилась по полу, вытаскивая меч из могильной кости из ножен. Эш достала свой из-под подушки и встала на кровати – веснушчатая кожа обнажена, оружие наготове.

На пороге стояло четверо грозных мужчин, каждый с черной волчьей шкурой на плечах.

«Вульфгарды».

Ваанианец впереди был почти таким же высоким, как Трик. Красивый, как кровать с балдахином, полная элитных куртизанов, с густой светлой шевелюрой и бородой, заплетенной в семь косичек. Его бровь и щеку рассекал длинный шрам, но даже это не портило общую картину.

– Это она? – спросил он.

Мия посмотрела в коридор и с упавшимв сердцем заметила знакомое лицо, обрамленное сальными рыжими волосами, и старый добрый монокль в подбитом глазу.

– Она, – прошепелявил юноша разбитыми губами. – Шука выбила мне гебаные жубы!

Мия услышала крик Мечницы дальше по коридору, ругань Сидония.

«Йоннен…»

Она шагнула вперед в чем мать родила и приготовилась заставить этих ублюдков пожалеть о той перемене, когда это сделали их матери. Мужчины прошли в комнату, не убирая рук с рукоятей мечей. Они пока не обнажили свою сталь, и это означало, что они либо невероятно тупые, либо чрезмерно самоуверенные.

Их предводитель посмотрел на Мию, сверкая зелеными глазами.

– Его величество Эйнар Вальдир, Черный Волк Ваана, Бич Четырех Морей, требует, чтобы ты предстала перед троном Мерзавцев, девочка. Если ты верующая, советую начинать молиться. – Его взгляд скользнул в сторону Эшлин, стоявшей с мечом на кровати. – И если у тебя есть одежда, советую поскорее надеть ее.

– Убери от меня руки, бандит! – раздался крик Йоннена. – Мой отец освежует тебя и скормит псам!

– Мечница? – позвала Мия с колотящимся в груди сердцем.

– Да? – послышалось издалека.

– Вы в порядке? Йоннен…

– Его схватили, – крикнула женщина. – Но с ним все хорошо.

– Ничего не хорошо! – взвизгнул мальчик. – Отпусти меня, кретин, я сын…

– Ворона, если хочешь, чтобы мы разделались с этими ублюдками, только скажи! – подал голос Мясник.

– Я бы молчал на твоем месте, – посоветовал мужчина со шрамом. – Меч ты держишь уверенно, но бежать вам некуда. А если король Эйнар узнает, что ты пыталась сбежать, тебе же будет хуже. – Покачал головой. – Ты в полной жопе, девочка.

Мия лихорадочно обдумывала свои варианты и проклинала себя за дурость. Несомненно, она могла бы убить этих мужчин, но кто знает – возможно, они приставили нож к горлу Йоннена. Если его ранят прежде, чем Мия успеет до него добежать, она никогда себя не простит. Она буквально осталась с голым задом, понятия не имела, где Трик и какой у них расклад, а противников было больше, чем друзей.

«Терпение».

Мия окинула ваанианца оценивающим взглядом. Привык командовать. Слишком заносчивый. Умный. Его люди пожирали ее взглядами, но с момента, как Мия достала меч, он ни разу не отвел глаз от ее лица.

– Как вас зовут, сэр?

– Ульф Сигурссон, вульфгард и старший помощник на «Черной Банши».

– И часто ваш король отправляет своего старшего помощника разбираться со смутьянами?

– Когда ему скучно. И у меня для тебя плохие новости, девочка. Скучает он уже очень долго.

Мия покосилась на Эшли.

«Это опасно», – осознала она.

Окружать себя любимыми людьми. Семьей. С ними Мия позволила себе потерять бдительность. Они делали ее уязвимой, и враги могли этим воспользоваться. Меркурио. Эшлин. Йоннен. Сид и Соколы. Будь она одна, как раньше, то уже скрылась бы в тенях и поминай как звали. Будь она одна, то выпотрошила бы эту четверку, как ягнят, и пошла своей дорогой. Будь она одна…

Но тогда она была бы одна.

Мия посмотрела в глаза Эшлин.

«И тогда какой во всем этом смысл?»

Мия согнула пальцы и встретилась взглядом с Сигурссоном. Тени в комнате зашевелились и, заострившись, потянулись к мужчинам. Ее волосы разметались вокруг плеч от холодного, как звездное сияние, ветра, который дул только на нее. К его чести, разбойник не дрогнул, но все же вытащил меч.

– Да кто ты, блядь, такая? – спросил он, прищуриваясь.

– Мы пойдем с вами, Ульф Сигурссон, – заявила Мия. – Но если вы или кто-то из ваших людей невежливо прикоснется ко мне или моим друзьям, я убью вас и всех, кого вы любите. Ясно?

Сигурссон ухмыльнулся, наконец рассматривая ее с головы до пят.

– Мои люди следуют моим указаниям. А тебе не хватает такелажа, чтобы поднять мой парус, девочка.

Мужчина наклонился и швырнул в лицо Мии ее штаны.

– А теперь одевайся, мать твою.


В южном конце доков их ждала каменная крепость.

Она вырастала прямо из воды, словно скала. Стены из известняка были круглыми, как могучий барабан, и облепленными коркой водорослей и ракушек. Пушки, выставленные на зубчатых стенах и в окнах, смотрели на воду. На самой высокой башне развевался зеленый флаг с серебряной оторочкой, изображавший черного волка с окровавленными когтями. На стене вокруг него висели сотни клеток, заполненных мужчинами и женщинами. Некоторые были мертвы, другие еще живы, но большинство, судя по состоянию, находились где-то между жизнью и смертью.

– Мне пиздец, – бормотал Мясник. – Мне пиздец

Впереди шел Сигурссон, а по бокам шагали вульфгарды. У Мии и ее друзей забрали все оружие, кроме небольшого короткого ножа, спрятанного в каблуке ее левого сапога. Сигурссон нес ее меч из могильной кости, как новую игрушку. Когда вульфгарды ворвались к Соколам, Сиду подбили глаз и разбили губу, его подбородок покрывала запекшаяся кровь. Эш держалась рядом с Мией, а та несла на руках Йоннена. Несмотря на Эклипс в его тени, мальчик весь дрожал. Она крепко прижала его к себе и поцеловала в щеку.

– Все будет хорошо, братец.

– Я хочу домой, – сказал он, чуть не плача.

– Я тоже.

– Ты вообще не должна была приводить меня в такое место.

Мия наблюдала, как перед ними широко распахиваются огромные двери с железными шипами.

– Да уж, сейчас я тоже не кажусь себе лучшей сестрой в мире.

Она уже искала пути к отступлению. Тени, через которые можно прошагать, удачные моменты, когда можно накинуть плащ на плечи и скрыться из виду. Йоннена она бы еще потянула. Может, даже Эшлин, если сильно постараться. Но Мечницу, Мясника и Сида…

В ее животе свернулся страх. Ледяной, кишащий червями. Страх за тех, кто ей дорог. Мие хотелось вернуть Эклипс, чтобы справиться с ним, но тогда Йоннен останется один, и лишь одной Богине известно, как он тогда себя поведет. Без Мистера Добряка – о, бездна и кровь, как же она скучала по нему – ей приходилось бороться со страхом в одиночку. Подавлять трепет и дрожь, воспоминание о мертвых Брин с Волнозором на каменном полу, и думать, думать, думать, каким образом им выпутаться из этой ситуации…

Когда они вошли в длинный коридор с аркимическими фонариками через недра крепости, свреху послышались крики и радостные вопли. Впереди маячили новые вульфгарды, охранявшие широкие двери. Мужчины кивнули Сигурссону и со скучающим выражением посмотрели на Мию и ее друзей. На дубовых дверях были вырезаны мрачные рельефы драков, когтистых спрутов, лангускитов и других кошмаров морских глубин. По крепости, подобно одинокому волку, с воем пронесся неночной ветер, и Мия поежилась от холода.

– Где, бездна его побери, Трик? – прошептала Эшлин.

– Без понятия. Надеюсь, поблизости.

Двери широко открылись.

Зал был круглым, около шестидесяти метров в диаметре, построенным по подобию амфитеатра. По краям вырастали три концентрических деревянных кольца, как ярусы на арене. На них толпились моряки и матросы: пестрая публика в кожаных бескозырках и треуголках, плащах и платках с оборочками, со шрамами на лицах и серебряными зубами. Повсюду сверкали клинки, курительные трубки и свирепые улыбки. Все они – пираты.

Посредине в полу находился широкий бассейн, вырезанный прямо в известняке и открытый океану. Лазурная вода была мутноватой, на поверхности плавали мясные обрезки. Над бассейном, в двух метрах от поверхности, натянули сетку из железных тросов с квадратными ячейками сантиметров по шестьдесят. Зрители вокруг ликовали. А прямо на сетке, с трудом удерживая равновесие, сражались двое мужчин.

Стройный двеймерец и грузный лиизианец, оба голые по пояс. Они дрались на деревянных мячах, что Мия сочла несколько странным. Орудие было окаймлено обсидиановыми осколками, так что прекрасно резало кожу – у обоих мужчин из ран текла кровь и капала в воду внизу. Но убить таким оружием можно было только прямым ударом по артерии.

– Что это? – прошипел Сидоний.

– Замес, – объяснил Мясник. – Пятый закон соленых. Суд поединком.

– В жопу соленых и их законы, – прошептала Эшлин. – Кто, в бездну, это такой?

Мия проследила за ее взглядом. На верхнем уровне колец, отдельно от остальных, стояло величественного вида кресло. Вместо спинки у него был штурвал с двенадцатью широкими спицами, но судно, с которого его забрали, явно принадлежало великанам. Все остальное было вырезано из обесцвеченных кораллов и человеческих костей, рисунком напоминавших морских монстров. Кресло было обвешено сотней безделушек, украшений и сувениров – некоторые Мия видела у соленых, расхаживающих по улицам Амая. Веревка, завязанная в петлю. Алая кожаная перчатка. Белая тряпка с вышивкой в виде черепа.

«Подношения», – поняла она.

На троне развалился мужчина, лениво закинув одну ногу на спину раба, который стоял перед ним на четвереньках. Взглянув на него, Мия почувствовала, как по спине у нее побежали мурашки – непроизвольная дрожь, которую она не смогла сдержать. Его пронзительные зеленые глаза были подведены сурьмой – таких Мия еще не видела; как осколки изумрудов, заточенные в ножи. Его кожа загорела от многих лет под солнцами, светлые волосы были сбриты по бокам и сплетены, как и борода, в длинные косички вдоль макушки. Тяжелая челюсть, телосложение кузнеца, лицо, испещренное десятками шрамов. Он был одет в кожаные штаны и высокие сапоги, мускулистая грудь оставалась открытой на всеобщее обозрение, а плечи укрывал плащ из задубевшей кожи человеческих лиц, сшитых вместе. Он был таким длинным, что собирался в складки на полу у ног мужчины.

– Это Эйнар Вальдир, – прошептал Мясник с нескрываемым ужасом.

– На своем троне Мерзавцев, – пробормотала Мия.

Вульфгарды отвели их в сторону. Мия встретилась взглядом с Эш и увидела, что та напряжена и готова действовать. Пока мужчины на проводах продолжали бороться, она вновь обвела взглядом зал, выискивая выходы, тени. Здесь собралось как минимум двести корсаров, еще тридцать вульфгардов и сам Вальдир. Сражаться – не вариант. А когда двери за ними захлопнулись, побег показался несбыточной мечтой.

Внезапно толпа заревела, и Мия посмотрела на дуэлянтов – двеймерец вновь пролил кровь, и она капала в воду со свежей раны, алевшей на плече лиизианца. Провода гудели, словно струны лиры, пока мужчины танцевали и атаковали; двеймерец перепрыгнул на соседний трос, чтобы избежать удара врага, и лиизианец промахнулся мимо цели, потерял равновесие и покачнулся. Двеймерец быстро сделал выпад в его колено и сам чуть не упал. Лиизианец вскрикнул, не найдя опоры под ногами, и, под рев вскочившей толпы, провалился через сетку и с плеском ушел под воду.

Двеймерец триумфально заорал. Лиизианец в панике вынырнул и поплыл к краю водоема. Мия заметила, что Вальдир впервые за все время встал с трона и подошел к балконным перилам, чтобы лучше видеть. И тут желудок Мии скрутило – под водой зашевелилась длинная темная тень.

Лиизианец добрался до края, но уровень воды был слишком низким, чтобы забраться на стену. Он попытался прыгнуть, и Мия мельком увидела его лицо – бледное и исполненное ужаса. Его пальцы царапали камень, зрители топали ногами. И тут, прямо на глазах у Мии, на поверхности показалось длинное, черное, блестящее щупальце с крючками, обвилось вокруг шеи мужчины и затащило его под воду.

«Черная Мать, это же левиафан!»[29]

Отчаянный плеск. Срывающийся вопль. В воде расплылось алое пятно, и толпа взревела. Вальдир захлопал и рассмеялся, откинув голову. Лица на его плаще напомнили Мие о неизменно кричащих лицах под Годсгрейвом. Она увидела, как загорелись его глаза, и заметила, что его зубы обточены в острые клыки.

«Ладно-ладно. История, что этого ублюдка родил шакал, уже не кажется такой неправдоподобной».

– Дочери сказали свое слово! – крикнул он.

Тишина, подобно молоту, обрушилась на зал, и все мужчины и женщины мгновенно замерли. Вальдир широко развел руки, его голос звучал низко и громогласно:

– Моя леди «Неукротимой», ты довольна?

На втором ярусе вышла вперед женщина лет тридцати. Ее светлые волосы были заплетены в косу, глаза, как и губы, ничем не накрашены.

– «Неукротимая» довольна, мой король, – с улыбкой поклонилась она.

– Лорд «Алой Свободы», ты доволен? – требовательно поинтересовался Вальдир.

Бородатый итреец с жутким шрамом, одетый в алое пальто с медными пуговицами, низко поклонился, скривив лицо так, будто съел целую миску свежего дерьма.

– «Алая Свобода» довольна, мой король.

– Что ж, вот так гребаное облегчение! – Вальдир вернулся к своему трону и вновь забросил ноги на раба, откинулся назад и погладил себя по заплетенной бороде. – Итак, кто еще хочет разрешить спор? Или я могу вернуться к вину?

– Ваше величество!

Вперед вышел и поклонился кривозубый лиизианец с редеющими рыжими волосами и свирепой кошкой, свернувшейся на его плечах. Вокруг его шеи, подобно платку, была завязана петля – как у юношей, которым недавно устроили взбучку Мия с Эш.

– Лорд «Висельника», – ответил Вальдир, не глядя. – Говори.

– Я по делу, о котором уже говорил вам ранее, ваше величество, – мужчина алчно покосился на Мию. – Ваши вульфгарды вернулись.

– Да-да, какие новости, Сигурссон?

– Мы схватили шестерых, капитан. Они скрывались в «Марии».

– А седьмой?

Словно по сигналу, двери со стуком распахнулись, и в зал проковыляла полудюжина побитых и истекающих кровью вульфгардов, волоча за собой сопротивляющегося юношу. Сердце Мии подскочило, и она было шагнула вперед, но Эшлин схватила ее за руку.

– Трик…

Он был закован в цепи и извивался, как змей. С него сняли потрепанную черную мантию, оставив лишь кожаные штаны, ржавые железные звенья глубоко врезались в кожу. Вульфгарды кинули его на пол, и Трик зарычал, его дреды зазмеились по камню. От гнева щеки юноши окрасились легким румянцем, его кожа была забрызгана кровью.

– Этот ублюдок убил Пандо, Трима и Максиния, – объявил один из стражников, чей нос напоминал кровавую лепешку. – Сломал Донатео ноги, словно гребаные сучья. Я трижды пырнул этого урода в грудь, но он не упал. Даже кровь не пошла.

– Трик, не дергайся, – предупредила Мия.

– МИЯ

Один из вульфгардов пнул его по голове.

– Заткни пасть, безбожный членосос!

Вальдир опустил взгляд на непокорного двеймерца, и его пронзительные зеленые глаза сощурились.

– Капитан? – Сигурссон поднял клинок Мии из могильной кости. – Я могу подойти к вам?

Вальдир буркнул в знак согласия и скинул веревочную лестницу с края балкона. Тут-то Мию и осенило, что его место было недоступно для всех присутствующих в зале. Единственный путь к его насесту – это запертая дверь за троном Мерзавцев или лестница, которую он скинул своему старшему помощнику. Обведя взглядом помещение, она увидела по меньшей мере пятьдесят мужчин, которые выглядели так, будто готовы перерезать глотки собственным детям за медяк. Вновь почувствовала это затаенное чувство жестокости. Заметила его в глазах пиратов, когда они смотрели на своего короля.

«Никто из мужчин и женщин в этом зале не любит Эйнара Вальдира, кроме, пожалуй, его команды. Король пиратов удерживает трон только благодаря страху…»

Сигурссон забрался по лестнице и тихо прошептал что-то королю на ухо, передавая ему меч Мии. Подведенные глаза Вальдира наконец обратились к ней, и Мия заставила себя не отводить взгляд. Даже находясь в тридцати метрах от него, она ощущала исходящую от него силу. В нем было что-то притягательное – с этим не поспоришь. Но эта притягательность грозила оставить синяки на твоей коже и кровь на простыне.

Вальдир долго и молча разглядывал ее, его губы изогнулись в голодной улыбке.

– Что скажешь, лорд «Висельника»? – наконец спросил он. – Какую плату затребуешь?

– Эта пресноводная сука выбила зубы моему парню, – сказал кривозубый мужчина, кивая на избитого Монокля. – Она его по праву. Блондиночка тоже. – Он показал на Йоннена. – И я заберу мальца в качестве компенсации.

– Да ну? – Вальдир усмехнулся, сверкнув заостренными зубами.

– …Если позволит его величество, разумеется, – капитан потупил взгляд.

Вальдир повернулся к Моноклю, облизывая заточенный резец.

– Ты действительно позволил этой глисте напасть на тебя, парень? Был бы ты в моей команде, мне было бы за тебя стыдно.

Монокль поник, его щеки зарделись от смешков, раздавшихся по всему залу. Вальдир взвесил на руке меч Мии. Пробежался взглядом изумрудных глаз по лезвию, а затем по ее телу. От его улыбки у Мии скрутило живот.

– Эклипс, – прошептала она. – Будь готова.

– …Всегда

Мия посмотрела на Мечницу, Сида и Мясника.

– Побежим к водоему и выплываем в океан. Лучше попытать счастья с той тварью в воде, чем с тварями здесь.

Сидоний кивнул.

– Пиздец, пиздец, пиздец… – бормотал Мясник.

Король Эйнар перевел взгляд на Монокля и блеснул острой, как лезвие, улыбкой.

– Ты бы не знал, что делать с такой кисой, даже если бы я ее тебе подарил, – вновь посмотрел на Мию. – Брюнетку я заберу себе. Блондинку можешь оставить, Дрейкер. Но я бы засунул ей кляп в рот и заковал руки в цепи, прежде чем подпускать к ней своего дружка. Мальчишку тоже забирай, если хочешь. – Затем он показал на Трика, по-прежнему лежащего на полу. – Этого пусть осмотрит Алео. Двеймерку и лиизианца отправьте в Тернистые башни. – Водоем пошел ленивыми волнами. – Высокого отдайте Донне, она уже давно не лакомилась итрейцами.

Сердце Мии бешено забилось в груди. Тени вокруг нее покрылись рябью.

– Держись за меня, – прошептала она на ухо Йоннену. – Ослепи любого, кто подойдет слишком близко.

– Я… я попытаюсь…

Мия сжала руку Эш.

– Будь рядом, милая.

Она понятия не имела, что делать с Триком. Понятия не имела, что делать с левиафаном, поджидающим их в водоеме. Понятия не имела, смогут ли они вообще подобраться к воде, и куда бежать дальше, если они все же выплывут в океан. У них не было оружия, не считая крошечного ножа в каблуке сапога и теней, клубящихся вокруг нее.

Вульфгард взял ее за плечо.

Руки Мии сжались в кулаки.

– Стойте! Стойте! – послышался крик. – Что это за замес?

Группа бандитов у двери расступилась, и Мия испытала головокружительный прилив облегчения. Новоприбывший сверкнул улыбкой, обеспечившей его четырьмя бастардами, и согнулся в поклоне, который пристыдил бы даже самых лощеных придворных любого Франциско, от I и вплоть до XV.

– Ваше величество.

Клауд Корлеоне незаметно подмигнул Мие и прошептал:

– Простите за опоздание.

Глава 25. Наследование


– Так-так-так, лорд «Кровавой Девы».

Король Мерзавцев улыбнулся Корлеоне, как драки улыбаются тюленям.

– Какая приятная встреча, мой старый друг.

Тон Вальдира заставлял усомниться в том, что они с Клаудом действительно были старыми друзьями – впрочем, наличие друзей у Вальдира, старых или новых, казалось таким же маловероятным, как наличие домашнего питомца у песчаного кракена. Но это не пошатнуло радость Мии от неожиданного прибытия Корлеоне.

Капитан был в своем обычном наряде – чрезмерно узкие кожаные штаны, черная бархатная рубашка со слишком откровенным вырезом и треуголка с пером, сидящая набекрень. Рядом с ним стоял Большой Джон, тоже облаченный в темные кожаные штаны и в ярко-синюю рубашку из лиизианского шелка, в его губах была зажата трубка из кости драка.

– Мой король! – капитан взмахнул треуголкой и вновь поклонился. – Мое сердце радуется от вашего цветущего вида. Вы, случаем, не похудели?

– Чего тебе надо, Корлеоне? – сплюнул Сигурссон.

– Всего лишь вставить свое словцо, прежде чем вы бросите члена моего экипажа в воду.

– Экипажа? – Сигурссон вскинул бровь. – Что ты несешь?

– Эти псы все соленые, – Клауд кивнул на Мию и остальных пленников. – Я взял их в команду «Девы» после окончания игр в Годсгрейве, прямо перед отплытием. И что же я вижу? Что вы относитесь к ним как к пресноводным рыбешкам!

– Соле-е-е-е-е-е-еные? – протянул Вальдир со смаком, склоняясь над перилами и скаля отточенные зубы. – Неужели?

– Клянусь Светом, ваше величество. Да сгниет мой малец, если это не так!

– Какая запутанная и в то же время удивительная история, – король улыбнулся шире, прижав язык к опасно острому клыку. – Учитывая, что «Дева» только что прибыла в порт, а эти семеро приехали в Амай вчера.

– Я отправил их пешком из Галанте. У меня были дела на суше.

– Полная хрень, – сплюнул Дрейкер, смахивая редеющие рыжие волосы со лба.

Корлеоне наклонил голову.

– Хочешь сказать, что знаешь команду моего корабля лучше, чем я, Висельник? Когда ты последний раз поднимался на мою палубу?

– Когда трахал твою мать, – прорычал капитан.

– Да-да, она шлет тебе привет, кстати говоря, – не моргнув глазом, парировал Корлеоне. – Она надеется, что ты не слишком огорчен случившимся. Судя по всему, такое бывает даже с лучшими из мужчин.

По залу прокатились злорадные смешки, и капитан «Девы» вновь обратился к королю.

– Ваше величество, эти семеро – мои соленые. Им не место в клетке, и уж тем более в водоеме.

– Все семеро? – Вальдир вскинул бровь, рассеченную шрамом. – Что, даже ребенок?

– Юнга, – Корлеоне одарил его своей фирменной улыбкой – сладкой, как мед, и мягкой, как шелк. – Мой последний упал за борт в Море Безмолвия.

– Какая трагедия.

– Большой Джон тоже так считал. В последнее время он немного увлекся содомией.

Старший помощник «Девы» быстро вытащил трубку изо рта и уже собрался было возразить.

– Я не…

– Так или иначе, один из членов твоей команды выбил зубы моему парню, – капитан «Висельника» плюнул на пол. – И обязан поплатиться за это.

Корлеоне глянул на Монокля и передернулся от вида его изувеченного рыльца, но все же присмотрелся к нему. Затем поднял палец и повернулся к Вальдиру.

– Ваше величество, вы не дадите мне минуту, чтобы посовещаться с моими людьми? Мы не общались после Галанте, и я несколько отстал от событий.

Вальдир откинулся на спинку трона, все еще держа в руке клинок из могильной кости, и улыбнулся как кот, который вылакал все молоко, похитил корову и дважды переспал с дояркой.

– Не спешите.

Корлеоне повернулся к Мие и ее друзьям, его расслабленная улыбка контрастировала с крайне встревоженным голосом:

– Итак, я в опасной близости к тому, чтобы меня отвратительнейшим образом расчленили на гребаные кусочки, так что, если вы, ублюдки, просветите меня, чем вы занимались с момента вашего приезда, я буду премного благодарен.

– Расчленили? – Мечница хмуро взглянула на короля Мерзавцев. – Да он только и делает, что улыбается тебе.

– Чем больше Вальдир тебе улыбается, тем ближе ты к смерти. Он буквально в двух неосторожных словах от того, чтоб перерезать мне глотку и выебать в рану.

– Это отвратительно, – прошипела Эшлин.

– Трик, ты в порядке? – спросила Мия.

Юноша по-прежнему лежал на полу в цепях, но кивнул.

– ДА, МИЯ.

– Слушайте, не хочу показаться невежливым, но в жопу Трика, – процедил Корлеоне. – И если не хотите стать такими же мертвыми, как он, то рассказывайте, что, во имя Аа, вы натворили.

– Этот придурок с моноклем тронул меня за грудь, – сухо ответила Мия. – И я разбила ему морду. И двум его дружкам. Эш помогала.

– Было весело, – кивнула ваанианка.

Мия толкнула ее локтем, чтобы ты замолчала.

– Ты просила, чтобы он прикоснулся к твоим… – взгляд Корлеоне опустился ниже, – …атрибутам?

Мия подняла бровь и сурово на него посмотрела.

– Ясно, – кивнул Корлеоне. – Просто уточнил.

Капитан повернулся к зрителям и широко развел руки.

– Мои соленые говорят, что их неласковое обращение с Дрейкером-младшим было спровоцировано его неподобающими и нежеланными заигрываниями. – Корлеоне пожал плечами. – Как по мне, обыкновенная матросская стычка. Ничего такого, чтобы беспокоить его вели…

– Онаеанаялунья! – прошепелявил Монокль распухшими губами.

Корлеоне покосился на него.

– Что, прошу прощения?

– Он сказал, что она гребаная лгунья! – сплюнул Дрейкер. – Мои парни сразу мне все рассказали – эта лживая глиста предложила им поразвлечься, а затем вспылила, когда ей отказали.

– И вы им поверили? – Мия уставилась на него. – Вы лжец или идиот, сэр?

– Следи за языком, шлюха!

– Зовете меня шлюхой? – Мия медленно кивнула. – Значит, идиот.

– Там было полно свидетелей! – крикнула Эшлин. – Если мы…

– Хватит!

Воздух пронзил резкий и громкий рев. Все взгляды обратились к балкону. Вальдир сел ровнее на троне Мерзавцев, вонзив меч Мии в половицы, его мозолистая, испещренная шрамами рука покоилась на рукояти.

– Дрейкер, если ты считаешь себя оскорбленным, требуй замеса. Если нет, заткни гребаную пасть, пока я не сделал тебя своей бабой и не сжег твой корабль в море.

Капитан «Висельника» невольно попятился, но затем злобно посмотрел на Мию.

– Да, – процедил мужчина. – «Висельник» требует замеса.

Мия прошептала Мяснику уголком рта:

– Это типа суд поединком?

– Ага.

Корлеоне поднял руку.

– Ну-ну, про…

– Я принимаю вызов! – перебила Мия.

По ярусам прошла волна криков и довольных воплей, капитаны и их экипажи стучали кружками и топали ногами, выражая всеобщую радость от перспективы очередного кровопролития.

– Дерьмо, – вздохнул Корлеоне. – Дерьмо-о-о-о-о-о-о-о.

– Что? – прошипела Мия. – Я уже выбила этому мелкому ублюдку половину зубов. Думаешь, я не смогу попрыгать на этих проводах и скинуть его зад в воду?

– Ты не будешь драться с Дрейкером-младшим, – объяснил Клауд. – Это «Висельник» затребовал поединка. Корабль. Это значит, что на разборки с тобой капитан может выбрать своего лучшего соленого. Он не отправит своего сына и наследника на бой, иначе ты сможешь забрать долю корабля Дрейкера-младшего через «наследование».

– «Наследование»! – воскликнул Мясник и тут же понизил голос. – Вот оно! Тот закон, который я не мог вспомнить! Так и знал, что он начинается на «н».

– Что за хрень это «наследование»? – прошептала Мия.

– Четвертый закон соленых, – ответил Клауд. – Определяет владение собственностью, приобретенной за время… преступной деятельности.

– А?

– Награбленного добра, – вмешался Большой Джон. – Это закон, касающийся награбленного добра и права завоевателя. «Будь то на суше или в Четырех Морях, забирая жизнь человека, ты забираешь все, что у него было». Убьешь кого-то – его деньги твои. Убьешь капитана – его корабль твой. Таким образом, если убьешь Дрейкера-младшего, все, что завещал ему отец, достанется тебе.

– Позвольте уточнить, – подал голос Сид. – Вы действительно приняли закон, который поощряет вас убивать товарищей и забирать все их дерьмо?

– А ты бы как поступил, умник? – требовательно спросил Большой Джон, окидывая Сида взглядом с головы до пят и обратно. – Вот завалили мужика, и что, любой кривозубый урод с липкими пальчиками может брать, что захочет? Или, может, его имущество заберет государство? По мне, звучит как основа хаоса.

– Во-во, – кивнул Корлеоне. – А так все по-честному. Сколько раз можно повторять: то, что мы пираты, не значит, что мы беззаконные разбойники.

– А сколько можно вам повторять: именно это оно и значит! – вскипел Сид.

– Заберешь жизнь – заберешь все, – пробормотала Мия.

– Да, – сказал Корлеоне. – Так что у парня, которого они отправят на поединок, мало что имеется. А то, что все же имеется, он наверняка завещает капитану или команде перед битвой.

Мия посмотрела в другую часть зала и увидела мужчину-гору с петлей на шее, который и вправду второпях что-то писал на куске пергамента. Он передал записку капитану, который спрятал ее в свое пальто. Затем мужчина спустился по лестнице на нижний ярус. Он был двеймерцем, размером с небольшой фургон, с короткой и беспорядочной копной дредов. Его бицепсы были толще бедер Мии, лицо украшали прекрасные татуировки и уродовали ужасные шрамы, заработанные в боях.

Сигурссон спустился с королевского балкона и подошел к Мие, протягивая тяжелый деревянный меч с обсидиановыми осколками по краям.

– Да присмотрит за тобой Мать Трелен, девочка. И направит Леди Цана твою руку.

– Ладно, – пробормотала она.

Мия передала Йоннена Эшлин и яростно поцеловала девушку в губы.

– Не смей умирать, – предупредила Эш.

– Это разумный план.

– А если серьезно – у тебя есть план?

Мия закусила губу и нахмурилась.

– Я работаю над этим.

Девушки вновь поцеловались, и в конце концов Корлеоне прочистил горло.

– Если ты что-нибудь хочешь завещать…

Мия посмотрела капитану в глаза, и тот осекся.

– Ладно. Просто уточнил.

Мия чмокнула Йоннена в лоб.

– Мне понадобится Эклипс. Но я быстро, ладно?

Мальчик медленно кивнул и посмотрел на оппонента Мии. Мужчина крутил свой меч, словно тот был продолжением его тела, нанося воздуху кровавые раны. На его мускулы упал тусклый солнечный свет, и они заблестели, как полированная сталь.

– Помни, что говорил отец.

– Я помню, – кивнула Мия.

– Удачи, дэ’лаи, – тихо произнес Йоннен.

Он впервые назвал ее сестрой. Впервые признал, что они семья. И хотя смерть маячила у нее за плечом и дышала в спину, Мия расплылась в улыбке. Смаргивая обжигающие слезы и чувствуя, как от любви к этому маленькому засранцу в ее горле набухает комок. Она обняла его, расцеловала в обе щеки, и когда мальчик скользнул руками вокруг ее шеи и обнял в ответ, ее сердце растаяло.

Повернувшись, она сделала глубокий вдох и забрала меч у Сигурссона.

– Эклипс?

Глаза вульфгарда слегка расширились, когда демон перетек из тени Йоннена. Волчица обвилась вокруг ног Мии – черная, как истинотьма, – а затем исчезла в ее тени. Достаточно темной для троих.

– Да кто ты, блядь, такая? – спросил он.

Мия просто закрыла глаза. Медленно вдохнула. Почувствовала, как страх внутри нее растворяется, поглощаемый спутником. И уже через секунду она перестала быть испуганной девчонкой, танцующей на остриях ножей. Она была разрушительницей. Выкованной из тени. В ее жилах текла кровавая ночь, а в груди мрачно горел осколок павшего бога.

Неуязвимая.

– Эклипс, двигайся, куда я укажу, ладно?

– …Как угодно

Мия подошла к краю водоема, а Сигурссон повернулся к зрителям, и его голос зазвенел над толпой.

– Начинаем замес! «Висельник» бросил вызов, и «Кровавая Дева» ответила! Сражайтесь, пока один не падет, и пусть Дочери пощадят ваши души!

Мия посмотрела на воду, на темную тень левиафана, свернувшегося на глубине под проволочной сеткой. Он был длиной в девять метров и ни сантиметром меньше – охотник глубин, злобный и растолстевший на крови мужчин и женщин, которых подкидывал ему Вальдир.

Противник Мии снял сапоги и рубашку. Его торс бугрился мышцами, каждый сантиметр кожи покрывали татуировки – в основном с женщинами и рыбами, хотя встречались и их комбинации. Не желая уступать, Мия тоже сняла рубашку и беспечно отшвырнула ее. Раздались неуверенные аплодисменты, когда зрители поняли, что под ней ничего нет.

«Смотрите на мою грудь, ублюдки, а не на руки».

Потом она сняла сапоги, заодно повернув левый каблук, чтобы незаметно достать ножик. Мия запрыгнула на сетку, цепляясь пальцами ног за тросы. Сталь загудела, как струны огромного и ужасного инструмента – первые ноты песни крови и разрушений. Двеймерец тоже прыгнул на сетку, и Мию подбросило на месте от его веса. Мужчина улыбнулся и снова топнул по тросу, чтобы вывести ее из равновесия, а затем поднял одну ногу и широко развел руки, демонстрируя безупречную устойчивость.

Мия осторожно пошла по тросам. Глянув на холодную лазурь в двух метрах под собой, увидела, как огромная тень нетерпеливо закружила. Пираты кричали и топали ногами, и Мия вспомнила свои перемены на арене. Шелкопрядицу. Блювочервя. Хаос «Венатус Магни». Обожание зрителей, как их аплодисменты пели в ее жилах в такт пульсу, и страх… что ж, страх оставим ее сопернику.

Но те перемены давно позади. Она больше не сражалась в угоду толпе.

Мия сражалась за себя. И за любимых людей.

– Как вас зовут, сэр? – крикнула она.

– Железогиб.

Мия вытянула руку и уронила деревянный меч в воду.

– Я отлучусь на минутку, Железогиб.

Подняла тычковый нож, блеснувший между пальцев.

– Эклипс?

И показала на балкон. Когда волчица из теней прыгнула и исчезла, Мия

шагнула


    с тросов


        наверх


            в демона,



материализовавшегося

во тьме у ног Вальдира, оседлала мужчину и погрузила нож в его горло. Король Мерзавцев ахнул, его пронзительные зеленые глаза округлились. Но пока он поднимал руку, чтобы отмахнуться от нее, нож еще трижды пронзил его шею,

хлюп

хлюп

хлюп

и с оружия Мии в воздух дугой брызнула кровь, рассекая воздух. Толпа недоуменно заморгала, заметив ее исчезновение, а затем, осознав, что она сидит на их монархе, сжав в кулак его косички и отсекая изувеченную шею,

хлюп

хлюп

хлюп

заорала от смеси ужаса и ярости. Лицо Мии исказилось в гримасе, зубы оскалились, на губы, шею и грудь брызнуло алым, густым и горячим, а тем временем король булькал, плевался, брыкался, царапал ей горло, его мышцы напряглись, пальцы скрючились, но кровь, о, кровь,

хлюп

хлюп

хлюп

уже покидала его ручьями и потоками, стекая по обнаженной груди к трону. Вальдир дернулся вверх, борясь до последнего, но Мия вцепилась в него мертвой хваткой, подобно любовнице, обхватив ногами за талию, и резала, резала, резала, пока он не перестал сопротивляться, пока не перестал биться, брыкаться и дышать. Его последний выдох – булькающий шепот, его последнее прикосновение – ласка, и наконец рука мужчины обмякла, глаза закатились, но она продолжала, продолжала.

хлюп

хлюп

хлюп

Мия вытерла предплечьем глаза, намокшие от пота и крови, и, крепко сжав губы, принялась уже не столько резать, сколько пилить, ее рука дрожала от усилий, пока она рубила мышцы, хрящи и кость. Сигурссон с ревом пополз по веревочной лестнице, спеша на помощь своему капитану, лорду, королю, но к тому времени как он залез на балкон, Мия уже закончила. Вены на ее шее взбухли, когда она отклонилась и с влажным треском, мокрым хрустом, сняла свой приз с его плеч.

Голова Эйнара Вальдира покатилась по половицам и упала за балконные перила на нижний ярус, брызгая кровью. А затем, один раз подпрыгнув, свалилась в водоем и исчезла в алом вихре. Мия стащила обезглавленный труп Вальдира за жуткий плащ с трона Мерзавцев и скинула на пол, пнув напоследок. Раб Вальдира, стоявший на четвереньках, впал в панику и, поскальзываясь в густой луже крови, пытался отползти подальше. Зрители на нижних ярусах, испытывая одновременно ужас и восторг, наблюдали с открытыми ртами, как Мия поворачивается и усаживается на трон – полуголая, в крови, намокшие темные волосы едва-едва поддерживали ее благопристойность.

Она закинула ноги на обезглавленный, подрагивающий труп Вальдира. Скривившись, порылась в задних карманах штанов и наконец достала тонкую, потрепанную пачку сигарилл. У ее ног возникла Эклипс, вздыбив шерсть и оскалив зубы.

Сигурссон, стоявший на краю балкона, смотрел на нее в полном замешательстве.

– Да кто. Ты, блядь. Такая? – требовательно спросил он.

Мия откинулась на спинку трона и зажала сигариллу губами.

– Ну, – начала она, вытирая кровь с лица. – Если я правильно понимаю эту фигню с наследованием… Думаю, ты можешь звать меня «ваше величество».

Глава 26. Обещания


Мия накинула на себя плащ Вальдира и категорически отказалась смывать его кровь.

Она заняла высокий стул в конце длинного стола, на ее фарфоровой коже трескалась алая корочка. Справа сидели Клауд Корлеоне и Большой Джон – оба выглядели так, будто за последние десять минут резко постарели лет на двадцать. Трик, по-прежнему с оголенной грудью, стоял справа, метая глазами молнии. Когда с него сняли мантию, Мия увидела свежие раны на его теле: на животе, мышцах рук и три раны вокруг сердца. Теперь его румянец стал заметнее, новые царапины, несомненно, блестели алым. Но его руки все еще были до локтей окрашены черной ночью, а глаза мерцали, как тот пруд с божьей кровью под Годсгрейвом.

Сид, Мечница и Мясник стояли полукругом у стула Мии, Эш сидела слева от нее с Йонненом на руках. Взглянув ей в глаза после того, как Мия безжалостно разделалась с Вальдиром, младший брат просто улыбнулся.

– Отлично сыграно, дэ’лаи.

На другом конце стола сидел Ульф Сигурссон, его симпатичное личико слегка побледнело. Рядом с ним собрались остальные вульфгарды, облаченные в черное, натянутые как струны и разрывающиеся между изумлением и желанием убивать.

Мия слышала хаос снаружи: ор капитанов с разных концов Зала Мерзавцев, потасовки, приглушенную ругань и звон битого стекла.

Ее взгляд, холодный и расчетливый, был устремлен на Сигурссона. На ее коже, в волосах, ресницах и под ногтями подсыхала кровь. В голове звучали все уроки шахида Аалеи. Следующие шестьдесят секунд бесповоротно определят ее отношения с этим мужчиной. По сути, это игра в гляделки. Первый, кто заговорит, покажет свою слабость. Свой страх. И наблюдая, как крутятся шестеренки бывшего старшего помощника короля, которого она только что убила, и теперь, по всей видимости, ее правой руки, – Мия понимала, что ни в коем случае не должна моргнуть первой.

«Заберешь жизнь – заберешь все».

Корабль. Команду. Трон.

Как она полагала, должность старшего помощника короля Мерзавцев имела свои привилегии – Сигурссон обладал властью, которой позавидовал бы любой другой пират в этом городе. А входя в число людей Вальдира, остальные вульфгарды стояли на вершине гадюшника, которым был Амай. Глядя на них с другого конца стола, Мия знала, что каждый из этих бандитов мысленно обдумывал свои варианты.

«Они временно принимают меня и сохраняют место на верхушке горы.

Они отказывают мне и позволяют капитанам побороться за трон.

Или один из них просто убьет меня».

Эклипс – черная, как шкуры на их плечах – медленно обходила кругом вульфгардов. Комната освещалась аркимическими фонариками на стенах, и Мия заставила тени корчиться и извиваться. Потянувшись через стол к людям Вальдира, ее собственная тень протягивала к Сигурссону полупрозрачные руки.

«По крайней мере, попытается убить».

В зале нарастала паника. Крики становились громче, предвещая бунт. Каждая миновавшая минута в кабинете позволяла этому пламени укорениться и разрастись. Каждая миновавшая минута увеличивала риск, что вульфгарды потеряют все. Воздух в комнате стал тяжелым, как железо, и пропитался запахом крови – сильнее всего вокруг Мии. Она же просто сидела.

И смотрела.

И ждала.

Наконец один из разбойников проворчал:

– Мы не можем просто…

– Заткни пасть, пока я ее не выебал! – рявкнул Сигурссон.

Мия взглянула на мужчину, и ее губы изогнулись в сдержанной улыбке.

Сигурссон облокотился на стол и вздохнул.

– Тебе вернуть рубашку?

«Моргнул».

– Нет, – ответила Мия, поправляя ворот плаща Вальдира и по-прежнему не моргая. – Мне и так тепло.

– Из-за тебя мы заплыли в очень глубокие воды, девочка.

– Меня зовут Мия Корвере. Я Клинок Красной Церкви. Чемпион «Венатус Магни». Избранница Темной Матери и королева Мерзавцев. Больше никогда не называй меня девочкой.

Сигурссон откинулся на спинку стула, его кожаные штаны заскрипели. Он глянул на вульфгардов вокруг и потер подбородок.

– Ты когда-нибудь управляла кораблем?

– Нет.

– Когда-нибудь нападала на чужое судно под пиратским флагом?

– Я потопила военный корабль люминатов под названием «Верующий» пару недель назад. Но по факту они напали первыми, так что не знаю, считается ли это.

Сигурссон посмотрел на Корлеоне, и тот кивнул в знак подтверждения.

– Знаешь, как завязать мертвый или беседочный узел? Знаешь разницу между галфвиндом и бакштагом? Можешь отличить бизань-мачту от грот-мачты? Умеешь пользоваться сектантом, растягивать парус или определять курс по капитанским картам?

– Нет, – призналась Мия.

– Ты ведь не морячка, верно?

– Нет, – запекшаяся кровь на ее губах потрескалась, когда они расплылись в улыбке. – Но я все же королева.

– Пока что.

Трик подался вперед, кладя черные руки на стол, и окинул Сигурссона сердитым взглядом. Тени задрожали и вытянулись, а из-под половиц раздался низкий, протяжный рык.

– …Поосторожней с угрозами, вульфгард. Теперь ты имеешь дело с настоящими волками

Мия откинулась на спинку стула и провела пальцами по оголенным ключицам, спускаясь к груди, покрытой кровавой коркой.

– У меня есть к тебе предложение, Ульф Сигурссон.

– Слушаю с затаенным дыханием.

– Мне нужно пересечь Море Сожалений. Но надвигается буря.

Сигурссон покачал головой.

– Да это просто шквал, он пройдет быстрее, чем…

– Надвигается буря, – настаивала Мия. – Так что мне нужен самый большой корабль. Самый крепкий. Корабль, который может выдержать шторм, а уж поверь – он обрушится на мою голову в ту же минуту, как я выйду в этот гребаный океан. «Черная Банши» подходит под описание, не так ли?

Мужчина медленно кивнул.

– Это самый могучий корабль в Четырех Морях. «Черную Банши» не строили, ее извергло из нечестивой щели самой Черной Матери.[30]

– Она будет моим подарком тебе.

Сигурссон прищурился.

– Доставишь меня на ту сторону Моря Сожалений, и «Черная Банши» твоя. Как и трон Мерзавцев, – Мия погладила пальцем ключицу. – Я даже отдам тебе этот чудесный кожаный плащ, если пожелаешь. Или, Ульф Сигурссон, ты можешь попытаться меня убить, и я покажу тебе, что на самом деле значит быть извергнутым из лона Наи.

Вульфгард посмотрел на мертвого юношу. На Эклипс, расхаживающую позади него. Тень Мии тянулась к нему, ее волосы слабо развевались сзади, руки погладили щеки мужчины, от чего тот содрогнулся.

Сигурссон с трудом сглотнул.

– Ты проклята?

– Я – дочь тьмы, что меж звезд. Я мысль, от которой все ублюдки этого мира просыпаются по неночам в холодном поту. Я – возмездие каждой сироты, каждой убитой матери, каждого бастарда. – Мия наклонилась и посмотрела мужчине прямо в глаза. – Я – война, в которой тебе не победить.

Мия отодвинула стул, медленно встала и, намереваясь встретиться с ним посредине, обошла стол. Меч из могильной кости волочился за ней по полу, оставляя глубокие царапины на половицах. Длинный плащ из лиц полз за ней следом, как фата безбожной невесты. Остановившись посредине, Мия протянула запятнанную кровью руку.

– Подари мне ашкахские берега, и я подарю тебе трон. Или же пойди против меня и узнай, что заставляет других так меня бояться.

Ульф Сигурссон снова посмотрел на своих людей. Взгляд Мии ни разу не дрогнул. Наконец, огромный ваанианец встал, скрипя кожаными штанами, и, топая тяжелыми сапогами, обошел стол и остановился перед ней. Эклипс расхаживала у их ног и тихо рычала. Свет мерцал, ветер шептал, тени смеялись.

Мия просто смотрела.

«Я – война, в которой тебе не победить».

Ульф Сигурссон преклонил колено.

Прижался губами к окровавленным пальцам ее руки.

И сказал:

– Ваше величество.


– Я не оставлю тебя, – заявила Эш.

– Придется, – возразила Мия.

С Моря Сожаления дул сильный ветер – холодный, как страх в животе Эшлин Ярнхайм. Экипаж «Кровавой Девы» поправлял такелаж и поднимался по трапу к поджидающему кораблю. Неподалеку стояли Соколы – все, кроме Мясника и Йоннена, которые воспользовались свободной минутой, чтобы потренироваться на деревянных мечах, собственноручно вырезанных Мясником. Эклипс прыгала между ними и рыком подбадривала мальчика. Но Эшлин смотрела только на свою девушку.

– Мия, – насупилась она. – Ни за что.

– Эшлин, вам нет смысла плыть со мной. Богини по-прежнему жаждут моей крови. Мы можем доплыть до Последней Надежды по отдельности, встретиться там с Наив и оттуда вместе отправиться в Тихую гору. Ты сядешь на «Деву» и спокойно переплывешь океан в Ашках. Трелен и Налипсе нужна только я. – Мия перевела взгляд на Корлеоне. – Верно, Клауд?

– Мы даже на волнах не подскакивали, пока плыли сюда, – кивнул мерзавец. – Синь над головой и под ногами.

– Кстати, спасибо, что все же почтили нас своим присутствием. Вы продавали аркимическую соль или просто наслаждались видами?

– Ни то, ни другое.

– Тогда что вас задержало?

Мужчина смущенно почесал затылок.

– Да так, один пустяк, связанный с…

– Вагиной, – закончил Большой Джон. – Несколькими, если быть точным.

– Рада за вас, – улыбнулась Мия. – Баттиста? Бертрандо?

Корлеоне просто ухмыльнулся, но в груди Эшлин начала набухать ярость.

– Мия, хватит страдать херней! – рявкнула она, дергая ее за руку. – Я серьезно.

– Как и я. Леди хотят моей смерти. Они направят все свои силы на «Банши». Поэтому вы отплывете сегодня на «Деве», а мы подождем шесть перемен и последуем за вами. К тому времени, как мы прибудем, твоя прекрасная задница будет загорать на берегах Последней Надежды.

– Если вы прибудете.

– С Сигурссоном и его экипажем у меня больше шансов. «Банши» почти вдвое больше «Девы». Она создана для худшего, чего только можно ждать от моря. Но я не могу взять Йоннена в бурю, и мне нужно, чтобы кто-то присматривал за ним, пока меня нет. Кто это сделает? Мясник? Да хранит его Мать, но он не лучший образец для подражания.

Эшлин посмотрела на бывшего гладиата, который приостановил тренировку с Йонненом, чтобы засунуть руки в штаны, поправить яйца и громогласно отрыгнуть.

– На чем мы там остановились? А, да, становись в защитную позицию, мальчик…

Эш покачала головой и попыталась образумить Мию:

– И что, ты планируешь переплыть Море Сожалений на корабле, полном убийц и гребаных головорезов? Ты видела, каким человеком был Вальдир. Одной Богине известно, каких ублюдков он набрал к себе в команду.

– Думаю, у меня есть некоторое представление, – вздохнула Мия.

– Ты не спасешь Меркурио, если эти уроды перережут тебе глотку и скормят дракам. Я не брошу тебя одну с такими людьми.

– Я буду не одна. Трик поплывет со мной. Он не спит. Не ест. Не может утонуть. Кто лучше прикроет мне спину во время шторма?

Если Мия думала успокоить ее этими словами, то они имели прямо противоположный эффект. Эшлин покосилась на мертвого юношу, как всегда, околачивающегося неподалеку. Трик нашел себе рубашку взамен порванной мантии, кожаные штаны и тяжелые сапоги. Он стоял неподвижно, как статуя, с мечами, скрещенными за спиной, и неотрывно изучал толпу. Хорош, как идеальное убийство. Но как только Эш посмотрела в его сторону, его чернильно-черные глаза тут же нашли ее. Бездонные. Непроницаемые.

– Мия… – взмолилась Эшлин. – Я не доверяю Трику.

– Зато я доверяю тебе, Эш. Йоннен – единственная семья, которая у меня осталась. И я прошу тебя присмотреть за ним. Разве это ни о чем тебе не говорит?

Эшлин встретилась с ней взглядом, в ее глазах заблестели слезы. Она чувствовала, как рушатся ее стены, как железо и пламя, которыми она поворачивалась ко всему миру, испаряются от близости расставания с возлюбленной. Эта мысль камнем упала ей в желудок. Ножом резанула по сердцу. Она крепко обняла Мию и уткнулась лицом в ее волосы. Поцеловала в губы, щеку, нос и прижалась лбом ко лбу, шепча:

– Обещай, что мы встретимся в Ашкахе. Обещай, что вернешься ко мне.

– Обещания для поэтов.

– Я серьезно. Я тебя не потеряю.

– Ты же знаешь поговорку, – Мия улыбнулась. – Лучше любить и потерять…

– Тот, кто сказал это, никогда не любил так, как я люблю тебя.

Мия наконец встретилась с ней глазами. Богиня, как же она была прекрасна, стоя под жестокими прощальными ветрами и вздыхая так тихо, что у Эшлин защемило сердце.

– Я много думала о том доме в Трехозерье, о котором ты говорила. Цветы на подоконниках и огонь в очаге.

Эш шмыгнула.

– И большая мягкая кровать.

– Я думала и…

Мия повернулась к свинцово-серому морю.

– …Может быть.

Эш сжала ей руку, в ее животе вспорхнули бабочки, губы изогнулись в слабой, осторожной улыбке. Это больше, чем она когда-либо осмеливалась надеяться. Мысль о том, кем они могут стать, мечта о том, что у них может быть…

– Может быть?

Мия посмотрела на нее темными и глубокими, как Бездна, глазами и кивнула, и на ее щеку упала прядь черных, как вороново крыло, волос.

– Позаботься о нем за меня.

Эш с трудом сглотнула и вытерла слезы.

«Ей нужно, чтобы я оставалась сильной».

– Обещаю.

Глубоко вдохнув и мысленно собравшись, Эш последовала за остальными к скрипучему трапу, ведущему на мягко покачивающуюся у причала «Деву». Соколы цепочкой поднялись наверх и встали у перил, чтобы посмотреть на Мию и Трика. Эш с Йонненом, держась за руки, ждали до последнего. Мальчик взглянул на свою старшую сестру затуманенными глазами и поджал губы.

– Помни о своих манерах, – сказала она. – Не капризничай.

– Помни, что сказал отец, – ответил он. – Не умирай.

Мия улыбнулась.

– Хороший совет, братец.

Мальчик закусил губу на секунду. Потупил взгляд. А затем быстро обнял Мию, уткнувшись лицом в ее кожаные штаны. Сердце Эшлин екнуло в груди – от того, что Йоннен наконец начал оттаивать, что пропасть между братом и сестрой постепенно уменьшалась. На секунду она испытала соблазн взять его на руки и сжать их в крепких объятиях, как в ту неночь, когда они спали вместе во время бури. В ее голову вновь закрались фантазии о том, кем они могут стать, когда все закончится. Они будут вместе. Настоящей семьей.

Но все закончилось так же быстро, как началось. Прежде чем Мия смогла обнять Йоннена в ответ, мальчик отошел от нее и потянул Эшлин за собой.

Девушки быстро слились в прощальном поцелуе – таком отчаянном и горьком, – и Эш прикусила сочную, спелую нижнюю губу Мии. А затем Йоннен потащил ее по трапу, поскольку все уже было сказано. Эш встала с остальными у перил, и Мия послала ей воздушный поцелуй, оглядывая друзей напоследок.

– Окажи мне услугу, присмотри за ними, Сид!

Итреец кивнул и стукнул себя кулаком по груди.

– Никогда не бойся.

– И никогда не забывай.

Они поплыли по холмистой синеве, паруса скрипели над головой, ругань Большого Джона звучала как старая, знакомая песня. Эшлин наблюдала у перил, как ее девушка на набережной становится все меньше и меньше, и ветер подхватывал ее слезы. Мия помахала им, и ваанианка помахала в ответ. Йоннен тоже. Эш наклонилась и взяла мальчишку на руки, чтобы он мог лучше видеть.

– Не бойся, малыш. Все будет хорошо.

Йоннен вздохнул и медленно покачал головой.

– Нет, не будет.


– Бездна и кровь, а они упорные ребята.

Меркурио стоял на галерее над большой читальней, с его губ срывались завитки дыма.

Десница не ответила.

На вид ей было двадцать, может, двадцать два – очевидно, из паствы, которая училась здесь за пару лет до Мии. На ней было обычное облачение Десниц – черная роба до пола, и вела она себя обычно для Десниц – тихо, как могила. После находки Друзиллы и последующего изучения двух частей «Хроник Неночи», Леди Клинков приказала прислужникам, следившим за Меркурио, отбросить всю учтивость. Теперь за ним постоянно следовали трое – эта юная девушка, не отходившая от него ни на шаг, тридцатилетняя итрейка и высокий, бесшумный двеймерец, который обычно держался чуть поодаль.

Они никогда не разговаривали. Никогда не отвечали на вопросы. Просто ходили за ним, как безголосые, бездушные тени. С того дня, как Друзилла нашла книги, Меркурио не получал никаких вестей от Адоная или Мариэль – очевидно, близнецы решили, что без осторожности нет и доблести, когда Леди Клинков выходит на охоту.

Они с Элиусом снова остались одни против всех.

«Что по сути означает, что Мия тоже…»

– И долго они уже там торчат? – спросил Меркурио.

– Почти три недели! – крикнул летописец из своего кабинета.

– И сколько померло?

– Всего двое. – Элиус вышел на галерею, засунув большие пальцы в карманы жилетки. – Честно говоря, даже не знаю, что там произошло. Эти несчастные ублюдки просто исчезли. Скорее всего, их съел книжный червь, но это ж какими нужно быть дураками, чтобы вредить страницам, пока они ползают между полок?

Меркурио легонько толкнул костлявым локтем Десницу.

– Могу поспорить, ты рада, что Друзилла приставила тебя сторожить меня, а не отправила страдать херней в темноте, верно?

Девушка не ответила.

Меркурио выдохнул серый дым, наблюдая, как Элиус достает чернильными пальцами очередную сигариллу из-за уха и прикуривает ее отполированным кремневым коробком. Слезящиеся глаза летописца были устремлены на лес полок и фолиантов. На крошечные точки аркимического сияния, передвигающиеся во мраке. На силуэты Десниц, держащих фонарики.

Поиски они вели методично, отмечая каждый осмотренный проход красным мелком и охватывая постоянно расширяющуюся территорию. Но полки библиотеки мертвых были выстроены не ровными рядами, а закрученным лабиринтом – более сложным и бессмысленным, чем самые изощренные садовые лабиринты. Некогда плотно сбитая группа из ста или более Десниц, которым Друзилла поручила найти третью часть хроник, ныне разбрелась кто куда и превратилась в крошечные огоньки, сверкающие в бесконечной, безмолвной тьме. Одной Матери известно, сколько рядов было ими охвачено за эти три недели, но красный мелок определенно был в дефиците в последние перемены.

– В жопу такую работу, – проворчал Меркурио.

– Пустая трата времени, – вздохнул Элиус. – В этом месте ничего не найти, что не хочет быть найдено. А с какой стати Матери хотеть…

Голос летописца затих, между белоснежными встопорщенными бровями появилась морщинка. Меркурио проследил за его взглядом и увидел лихорадочно подскакивающий аркимический огонек, словно несущий его человек бежал.

– Что думаешь? – спросил он.

И действительно, через пару минут Десница появился в поле их зрения, его капюшон сполз с головы, щеки разрумянились после бега, дыхание было прерывистым. Он обошел полки и взбежал на галерею. Меркурио увидел в его руках книгу. В черном кожаном переплете. С черным обрезом и белыми брызгами, напоминавшими звезды в истинотемном небе.

– Бездна и кровь, – выдохнул Элиус.

– Ты же не думаешь, что это?..

Десница, не останавливаясь, вылетел за двери читальни, но Меркурио успел мельком увидеть силуэт, вытесненный на черной кожаной обложке.

«Кот».

Они с Элиусом переглянулись, холодные голубые глаза смотрели в молочно-серые.

«Третья книга».

– Вот дерьмо.

Старик повернулся к Деснице, стоявшей рядом, и стукнул тростью по полу.

– Ну что, пора идти?

Десница не ответила.

Меркурио вышел из библиотеки. Элиус смотрел ему вслед, застыв на пороге, который никогда не сможет переступить. Старик шагал быстро, в его жилах бешено бился пульс. Следуя за побежавшим Десницей вверх по спиральной лестнице, с собственными Десницами, следующими по пятам, один, два, три, Меркурио спешил в поющую тьму. Сегодня призрачный хор звучал немного тише, впрочем, скорее всего, дело было в шуме крови в его ушах, в биении сердца о ребра. Вскоре он запыхался, проклиная бесчисленное количество сигарилл, которое выкурил за свою жизнь, и гадал, не было ли иного, менее разрушительного способа утереть нос обществу, приличиям и смерти как таковой.

Но Меркурио все же не останавливался, его левая рука болела (все чаще в последнее время), на обвисшей коже выступил пот. Вскоре он потерял бегущего Десницу из виду, но Меркурио в точности знал, куда тот направится. На лестницу падал свет из витражных окон, он дышал с хриплым сопением. Старик вошел в Зал Надгробный Речей и, ковыляя мимо высокой статуи Матери, коснулся лба, глаз и губ.

«Надеюсь, ты знаешь, во что играешь…»

Ему стало еще хуже, колени взмолились о пощаде, легкие вспыхнули черным, истлевающим пламенем в старческой груди, и даже юная Десница прониклась к нему сочувствием. Она подхватила его рукой за талию, помогая подниматься все выше и выше – с пересохшим ртом, с обжигающим дыханием, с сердцем в огне. В его молодости тут не было столько ступенек, это точно! Воздух не был таким плотным. Но наконец Меркурио замер, согнувшись пополам и сопя, перед дверью в покои Достопочтенного Отца.

– Пиздец, нужно бросать курить, – прохрипел он.

Меркурио вошел, не постучавшись, и обнаружил сидевшего за своим столом Солиса, а перед ним – запыхавшегося Десницу. Рядом с Достопочтенным Отцом стояла Паукогубица, облаченная в изумрудно-зеленое и блестящее золотое. Суровый шахид истин склонилась над открытой книгой и зачитывала вслух:

«Кровь удерживалась с трудом, дождь размывал ее, пока она совсем не растворилась. Но прежде чем полностью потерять форму, вытекая из останков Тиши, ей удалось сформировать простое слово».

Паукогубица выпрямилась и ткнула в страницу запятнанным ядами пальцем.

– «НАИВ».

Солис направил свой слепой взор на Десницу.

– Пусть Адонай немедленно отправит послание Леди Клинков.

Десница низко поклонился.

– Какое, Достопочтенный Отец?

Улыбка Солиса тронула его молочно-белые глаза.

– Она у нас.


Чай был слишком горячим.

Друзилла сидела в кресле-качалке в роскошном зеленом саду, вдыхая его аромат. Солнечные колокольчики как раз расцвели, лаванда и фитильки тоже расправили свои платья. На стены палаццо ярко светили два солнца и прогревали пожилую женщину до костей, прогоняя остатки холода Тихой горы. До нее доносились крики играющих малышей, Киприана и Магнуса, их смех звучал как нежнейшая музыка для ее ушей.

Но чай был слишком горячим.

Друзилла щелкнула пальцами, и вперед вышла высокая лиизианка в белоснежной тоге и подлила немного козьего молока в ее чашку. Женщина сделала маленький глоток – так-то лучше – и одним взглядом отправила рабыню обратно в тени. Затем откинулась на спинку кресла, закрыла голубые глаза и довольно вздохнула.

Раздался крик. Затем расстроенный плач.

– Киприан, не обижай брата! – приказала Друзилла. – Или никаких сладостей после ужина.

– …Да, бабушка, – пристыженно ответил мальчик.

– Мама?

Друзилла открыла глаза и увидела перед собой Джулию, разодетую в алые шелка. Позади ее дочери стоял двеймерский ювелир, держа в руках бархатную подставку, усеянную дорогими украшениями. Джулия поднесла к шее богатую цепочку с рубинами, затем поменяла ее на более строгое золотое ожерелье с одним большим драгоценным камнем.

– Первое? – спросила Джулия. – Или второе?

– А по какому случаю?

– Императорский бал, разумеется.

– Дорогая, но истинотьма наступит только через несколько недель…

– Нужно быть всегда готовой, – чопорно ответила дочь. – Если Валерий хочет получить место в лиизианском квартале, мы должны произвести хорошее впечатление.

– Сомневаюсь, что сенаторские амбиции твоего мужа будут подорваны твоим выбором украшения, дорогая. Император обещал мне, что место за ним.

Джулия вздохнула и по очереди изучила каждое ожерелье.

– Наверное, просто куплю оба.

– Ты не говорила с братом? Он придет на ужин?

– Да. И приведет с собой ту жуткую женщину, Цицерию. – Губы Джулии презрительно скривились. – Боюсь, новость о помолвке не за горами.

– Вот и хорошо, – кивнула Друзилла. – В его возрасте пора задуматься о будущем. Семья – самое важное в этом мире, дорогая. Хотя бы этому мы с отцом должны были вас научить.

Джулия окинула взором роскошный сад вокруг них. Тихо вздохнула.

– Я скучаю по нему.

– Я тоже. Но жизнь – чтобы жить, моя милая.

Джулия улыбнулась и, наклонившись, поцеловала Друзиллу в лоб, а потом скрылась в палаццо. В пять часов забили колокола соборов Годсгрейва, их приятный звон эхом раскатывался по костеродному кварталу. Женщина посмотрела на третье Ребро, выраставшее над ней, и задумалась, не купить ли ей там апартаменты для сына в качестве свадебного подарка, как вдруг серебряный пузырек на ее шее задрожал.

Она прижала к нему руку, надеясь, что это ошибка, молясь о еще нескольких часах в мире и покое… но нет, он снова задрожал под ее ладонью. Друзилла вздохнула и отставила чашку с блюдцем. Сняв пузырек с шеи, сломала черную восковую печать и вылила его содержимое на столик рядом с креслом-качалкой. Кровь, такая алая и густая, набухла на полированном тике.

А затем, будто по собственной воле, начала принимать очертания.

Букв.

Друзилла сложила их в слова. Слова – в послание. Ее старый, ветхий пульс немного участился.

К ней подбежал запыхавшийся Киприан, его лицо озарила улыбка.

– Поиграй с нами, бабушка!

– Как-нибудь в другой раз, солнышко, – вздохнула она.

Леди Клинков медленно встала и поцеловала внука в лоб.

– Бабушку ждет работа.

Глава 27. Корм


Оказывается, быть королевой пиратов совсем не так весело, как Мия себе представляла.

Возможно, она прочла слишком много безвкусных бульварных романов в детстве, сидя в своей комнатке над «Сувенирами Меркурио», но в те тридцать или сорок секунд, что она обдумывала эту роль перед убийством Эйнара Вальдира, Мия полагала, что работа королевы пиратов будет включать в себя немало… ну, пиратства. Авантюры, полногрудые девицы и раскачивание на люстре с ножом в зубах. Но ко второй перемене своего правления королева Мия Корвере пришла к неутешительному выводу.

– Мне скучно до усрачки, – вздохнула она.

– А я тебя предупреждал, – ответил Ульф Сигурссон. – Вальдир чуть с катушек из-за этого не слетел.

– Ульф, Вальдир носил плащ из человеческих лиц, – Мия закинула ноги на стол. – Не думаю, что слово «чуть» уместно в данном случае.

– Кстати об этом, – старший помощник поглядел на нее, – хочешь, я найду тебе что-нибудь более подходящее?

Мия посмотрела на свое отражение в окне. Она смыла кровь Вальдира с кожи и волос, но оставила плащ бывшего монарха, который висел на ее хрупких плечах, как покрывало. Ее бедра облегала черная кожа, на ногах были сапоги из волчьей шкуры, меч из могильной кости постоянно был под рукой. Она искупалась в ванной, расчесала свои длинные черные волосы и подстригла челку в острую, как бритва, линию. Рабское клеймо на правой щеке и суровый шрам, загибающийся на левой, придавали ее бледному лицу выражение мрачной решимости. Взгляд черных, как сурьма, глаз был твердым, как железо. Она не выглядела как королева, которую полюбят поданные.

Но она выглядела как королева, которую поданные будут бояться.

– Нет, мне и так нормально, – ответила она Ульфу. – Люблю действовать людям на нервы.

– Может, хоть на сорочку согласишься? Когда ты двигаешься, то частенько показываешь свои…

– Нет, – отрезала Мия, подкуривая сигариллу. – Мои сиськи тоже действуют людям на нервы.

– Как скажешь, – ее старший помощник шмыгнул. – Признаться, я и сам никогда не видел в них особой привлекательности.

Они сидели на верхнем ярусе высокой башни из известняка возле Зала Мерзавцев. Витражные окна выходили на Море Сожалений, широкий, грязный от золы камин, наполненный бревнами из красного дуба, весело горел и наполнял кабинет ароматным теплом. Пол был укрыт волчьими шкурами, стены – картами морей, длинный дубовый стол – пергаментами, свитками и письмами. Поскольку через несколько перемен Мия отречется от своего нового титула, она не потрудилась с ними ознакомиться, но судя по всему, должность короля Мерзавцев включала себя куда больше бумажной волокиты, чем ожидалось.

Мия посмотрела на своего старшего помощника в черной коже и волчьей шкуре. Его лицо