Book: История Таиланда (краткий очерк)



История Таиланда (краткий очерк)

История Таиланда (краткий очерк)

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ


Э. О. БЕРЗИН


ИСТОРИЯ

ТАИЛАНДА


(КРАТКИЙ ОЧЕРК)


ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

МОСКВА 1973


В книге в сжатой форме излагается история Таиланда с древнейших времен до наших дней. Первобытнообщинный строй, возникновение первых государств, крупные государства эпохи средневековья, внутреннее развитие страны и борьба с европейской агрессией в новое время, своеобразие новейшего периода в истории Таиланда и роль американского империализма во внешней политике этого государства после второй мировой войны – вот те основные вопросы таиландской истории, которые находят отражение в книге.


Б

0163-2072

102—73

042(02)-73




© Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1973

_______________________________________________________________________

ОСR – Aspar, 2011.


СОДЕРЖАНИЕ


Предисловие

Глава I. Истоки истории Таиланда

1. Каменный век

2. Бронзовый век

3. Возникновение государственности

Глава II. Царства Дваравати и Харипунчайя

Глава III. Первые тайские государства Центрального Индокитая (XIII—XIV вв.)

Глава IV. Создание Сиамского королевства (1350 г.) и его политика до падения Аютии в 1569 г.

1. Распад державы Рамы Камхенга и образование королевства Аютия (Сиам)

2. Внутренняя политика сиамского феодального государства

3. Внешняя политика

4. Аютийская держава и международная торговля

5. Сиамо-бирманские войны и падение Аютии в 1569 г.

Глава V. Расцвет позднеаютийского государства (конец XVI — последняя четверть XVII в.)

1. Восстановление независимости при Наресуане

2. Приход к власти Прасат Тонгов

3. Политика основателя новой династии

4. Борьба Нарая за дальнейшую централизацию государства

5. Усиление эксплуатации крестьянства и классовая борьба

Глава VI. Натиск европейских держав на Сиам в XVII в.

1. Борьба Голландской Ост-Индской компании за господство в сиамской торговле

2. Английское проникновение с 60-х годов XVII в. и англо-сиамская война 1686—1688 гг.

3. Попытка Франции закрепиться в Сиаме

Глава VII. Упадок позднеаютийского государства и крестьянская война (1&88—1782)

1. «Закрытие» страны и изменения в ее экономике и внутренней политике

2. Падение Аютийского королевства в 1767 г.

3. Освободительная война и государство Пья Таксина

Глава VIII. Восстановление феодальной монархии и ее развитие в конце XVIII — первой половине XIX в.

1. Реставрация сиамской феодальной монархии

2. Сиамская торговля накануне нового натиска западных держав

3. Дипломатическая борьба с западными державами

Глава IX. Втягивание Сиама в систему мирового капиталистического хозяйства и зарождение капитализма (1851—1918)

1. Заключение неравноправных договоров

2. Экономические последствия неравноправных договоров для Сиама

3. Наступление европейских держав

4. Реформы Чулалонгкорна и их воздействие на экономику страны

5. Расстановка классовых и политических сил в Сиаме в конце XIX — начале XX в.

Глава X. Развитие страны в межвоенный период (1918—1939)

1. Сиам от первой мировой войны до экономического кризиса 1929—1933 гг.

2. Мировой экономический кризис и буржуазная революция 1932 г.

3. Внутриполитическая борьба в 1932—1934 гг.

4. Сиам в 1934—1938 гг.

5. Политика правительства Пибун Сонгкрама накануне войны

Глава XI. Таиланд в годы второй мировой войны

Глава XII. Таиланд после второй мировой войны

1. Демократический подъем в первые послевоенные годы

2. Режим военной диктатуры и экономическая политика правительства Пибун Сонгкрама

3. Союз таиландского и американского капитала и втягивание Таиланда в империалистический военный лагерь

4. Рост политической оппозиции в середине 50-х годов. Переворот 1957 г.

5. Военная диктатура Сарит Танарата и Таном Киттикачона в 1958—1972 гг.

6. Политика Таиланда в соседних странах Юго-Восточной Азии в конце 50-х — начале 70-х годов

Карта современного Таиланда

Хронология

Использованные источники и литература


Посвящаю

светлой памяти моего учителя

Александра Андреевича Губера


ПРЕДИСЛОВИЕ


Таиланд (от средневековья до 1939 г. и в 1946 — 1948 гг. — Сиам) — одно из крупных государств Юго-Восточной Азии (территория — свыше 500 тыс. кв. км, население — более 35 млн.) — имеет весьма своеобразную историю.

На протяжении почти полутора тысячелетий на территории, ныне занимаемой Таиландом, существовал целый ряд государственных образований с различным по этническому составу населением и различным внутренним устройством.

Мелкие первичные государства были основаны у побережья Сиамского залива монами в I—II вв. н. э. Вскоре они были подчинены империей Фунань с центром на территории современной Камбоджи.

В VI в. население Центрального и Южного Таиланда, освободившись от господства Фунани, образовало несколько самостоятельных государств, которые в VII в. были постепенно объединены наиболее сильным из них — государством Дваравати. Во второй половине VII в. в процессе взаимодействия монов и родственных им племен лава образуется первое государство в Северном Таиланде — Харипунчайя. В начале XI в. Дваравати (оно же Лаво) входит в состав обширной Кхмерской империи.

С конца I тысячелетия н. э. на территорию современного Таиланда с севера начинают проникать тайские племена. Мелкие тайские княжества, бывшие до начала XIII в. вассалами кхмеров, в 1238 г. свергают кхмерское господство и создают государство Сукотай, которое вскоре становится крупной державой, включающей в себя не только Центральный и Южный Таиланд, но и значительную часть Лаоса, Малаккский полуостров и часть Бирмы. К концу XIII в. тайские племена завоевывают Харипуичайю и основывают на ее месте государство Чиангмай. В XIV в. моноязычное население Таиланда сливается с тайскими пришельцами, приняв их язык.

К середине XIV в. обширная держава Сукотай распадается, и ее сменяет новое тайское государство — Аютия (Сиам), меньшее по размерам, но более однородное этнически. Аютия неоднократно вела войны с соседями, в частности с Бирмой. В 1767 г. бирманские войска полностью сожгли тайскую столицу — Аютию и оккупировали почти всю страну. Однако к концу 70-х годов XVIII в. сиамцы не только вернули свои прежние территории, но и подчинили себе Чиангмай и Лаос. В 1782 г. столица Сиама была перенесена в Бангкок.

Во второй половине XIX — начале XX в. под давлением колониальных держав Сиам вынужден был заключить с ними ряд неравноправных договоров и уступить Франции и Англии значительные территории. Но все же ему удалось сохранить формальную независимость.

В 1932 г. в Сиаме произошла буржуазная революция, установившая конституционную монархию.

После второй мировой войны в стране начался значительный подъем демократического движения. Но в ноябре 1947 г. местная реакция при поддержке американского империализма свергла демократическое правительство и в стране установился режим военной диктатуры, который продолжает существовать и ныне. В 1954 г. Таиланд вступил в военный блок СЕАТО.

Ныне под влиянием перемен в мире таиландское правительство начинает предпринимать некоторые шаги в сторону более реалистической внешней политики.

Данная книга является первой в советской историографии попыткой систематически изложить процесс исторического развития Таиланда с древнейших времен до наших дней. В своей работе автор опирался не только на собственные исследования, но и на результаты изысканий советских востоковедов Н. В. Ребриковой, В. И. Ис-кольдского, В. А. Дольниковой, В. И. Корнева, Б. Н. Мельниченко, С. С. Грикурова, Е. В. Ивановой, Г. Г. Стратановича и Д. В. Деопика. Значительная часть фактических данных заимствована из зарубежных изданий. Список использованных источников и литературы (как и карта современного Таиланда и хронология) приводится в конце книги.


ГЛАВА I

ИСТОКИ ИСТОРИИ ТАИЛАНДА


1. Каменный век


Человек появился на территории Таиланда в глубочайшей древности. Археологические раскопки стоянок в Чандэ и Тхаманао (пров. Канчанабури в Центральном Таиланде) и в ряде других мест открыли каменные орудия того же типа, что и орудия, которыми пользовались питекантропы на Яве. Нижнепалеолитические орудия Таиланда относятся к группе археологических культур Юго-Восточной Азии и Дальнего Востока, которые принято называть галечными или чопперными. Чопперы — грубо отделанные рубящие орудия из каменной гальки, обработанные только с одной стороны (в отличие от европейских и переднеазиатских ручных рубил шелльского времени, обработанных с обеих сторон), — преобладают в нижнем палеолите Юго-Восточной Азии. Так как в этом регионе кремень встречается редко, древние люди изготовляли свои орудия из более трудных для обработки кварцита, туфа и других пород. Для резкого противопоставления местных нижнепалеолитических культур европейской шелльской культуре, однако, нет основания: на стоянках в Чандэ и Тхаманао, как и в ряде других мест Юго-Восточной Азии, обнаружены и классические ручные рубила (правда, в небольшом количестве); следовательно, местное население было знакомо и с этой техникой.

Средний и поздний палеолит Таиланда, как и всей Юго-Восточной Азии, пока изучен довольно слабо. В частности, не решен до сих пор вопрос, входили ли территория Таиланда и вообще Юго-Восточная Азия в область формирования Homo sapiens, или же люди современного типа проникли сюда из других регионов.

В антропологическом отношении первые неоантропы на территории Юго-Восточной Азии относились к негро-австралоидпой (экваториальной) большой расе. Древнейшие находки черепов этого типа датируются ХЬ тысячелетием до н. э. Чуть севернее, на территории Южного Китая, в то время уже существовали расовые типы, переходные между негро-австралоидами и монголоидами. Впоследствии постепенное продвижение монголоидов на юг повело к метизации, а еще позже — к почти полному поглощению древнейших жителей Юго-Восточной Азии монголоидной расой.

К каменным орудиям в 'верхнем палеолите добавляются костяные. Технические навыки совершенствуются. Первобытные охотники и собиратели верхнего палеолита в Таиланде жили на опушках тропических лесов, по берегам рек и озер. Они охотились, по всей видимости, на крупных животных (включая слона и носорога) загонной охотой, так как мелкие животные и птицы до изобретения лука были им практически недоступны; ловили рыбу, собирали съедобных моллюсков, птичьи яйца, плоды и ягоды.

В мезолите появляется лук и охотничьи возможности человека сразу резко увеличиваются. На территории Таиланда пещерные и открытые мезолитические стоянки были обнаружены в начале 60-х годов XX в. на берегах рек Квэной и Квэян (в 120 км от Бангкока). Здесь были найдены овальные, односторонне обработанные орудия, квадратные короткие топоры, топоры с подшлифованными лезвиями, чопперы, разные скребла и скребки, отщепы и осколки. Они имеют большое сходство с лучше изученными орудиями хоабиньской и бакшонской культур на территории Вьетнама, которые охватывают длительный период — от конца позднего палеолита до начала неолита. В то время, по-видимому, происходит выделение двух культурно-хозяйственных типов: охотничье-собирательского (пещерные стоянки) и рыболовецко-собирательского (стоянки с раковинными кучами).

В период неолита происходит важнейший экономический переворот в первобытной истории — переход от охотничье-рыболовецко-собирательского типа хозяйства к производящему, т. е. к земледелию и скотоводству, или так называемая неолитическая революция. Целый ряд орудий, найденных в таиландских стоянках этого времени, носит еще палеолитический характер, но это отсталость только по видимости. Технические навыки и знания неизмеримо возрастают по сравнению с палеолитом. По мнению ряда ученых, в том числе акад. Н. И. Вавилова, в Юго-Восточной Азии находился древнейший район одомашнивания растений, так что, несмотря на внешнюю архаичность некоторых орудий, Юго-Восточная Азия в это время обогнала регионы с более развитым каменным инвентарем (Западную Азию и Европу).

Недавние раскопки в Северо-Западном Таиланде пещерной стоянки с орудиями хоабиньского типа, где не было обнаружено ни керамики, ни типично палеолитических орудий, открыли остатки семи видов одомашненных растений (перец, арековый орех, тыква, огурец, китайский каштан, бобы и горох). Радиоуглеродным методом эти находки датируются 8550±200 лет и 9180±360 лет до нашего времени. Некоторые ученые считают, что одомашнивание растений, а следовательно, и неолит начались в Юго-Восточной Азии в XII—X тысячелетии до н. э. Этот вопрос, однако, может быть окончательно уточнен только в ходе дальнейших исследований.

Типичные для неолита полированные каменные топоры и тесла, а также керамика (с отпечатками веревки), обнаруженные на одной из стоянок Северо-Западного Таиланда, датируются 6600 г. до н. э. Земледелие этого времени было подсечно-огневого типа. Сначала каменными топорами вырубался участок леса, затем, когда срубленные деревья подсыхали, их сжигали и на удобренной золой и взрыхленной заостренными палками почве производился посев. Через несколько лет засеянный участок истощался и поле приходилось переносить на новое место.

Развитие земледелия, а также, видимо, и начатков скотоводства происходило в Юго-Восточной Азии крайне медленно. Только в III тысячелетии до н. э., по мнению большинства ученых, наступает развитой неолит, когда сказываются результаты «неолитической революции», значительно возрастает плотность населения и начинаются крупные передвижения племен, в основном с севера на юг.

С этими передвижениями в западной науке связывают проблему трех типов шлифованных каменных топоров. Австрийский археолог Р. Гейне-Гельдерн еще в 30-х годах XX в. вывел стройную теорию, связывающую каждый из типов с определенным этносом. Простейшие, валиковые (т. е. овальные в сечении) топоры, по его мнению, принадлежали негро-австралоидньгм аборигенам Юго-Восточной Азии, которые постепенно были вытеснены монтолоидными пришельцами отсюда на юго-восток (на Новую Гвинею, в Меланезию и Австралию). Так называемые плечиковые топоры он связывал с пришлым монтолоидным населением, говорившим на аустроазиат-ских языках, — предками нынешних мон-кхмерских народов. Наконец, четырехгранные топоры, как он считает, представляли культуру монголоидных племен, говоривших на аустронезийских (т. е. малайско-полинезийских) язьгках.

Действительность оказалась сложнее этой теории (в ряде мест, например, было отмечено сосуществование всех типов топоров; в то же время эти топоры употреблялись различными этническими труппами далеко за пределами Юго-Восточной Азии). Но в целом можно говорить о преобладании в отдельных районах определенного типа топора. Так, плечиковые топоры на территории Таиланда явно связаны с культурой монских племен, которые мы застаем здесь к началу письменной истории. Предки этих племен приблизительно на рубеже III—II тысячелетий до н. э., как полагают современные исследователи, двинулись с прародины аустроазиатов, лежавшей в верховьях Иравади, Салуина, Меконга и Хонгха, на юг, постепенно оттесняя местное население, говорившее на языках папуасского типа, или смешиваясь с ним. В конце II — начале I тысячелетия до н. э. мон-кхмерские племена составляли, по-видимому, большинство населения Индокитая.

Раскопки неолитических памятников на западе Таиланда и на севере Малайзии показали, что в обоих этих районах существовала одна и та же культура (четырехгранные и плечиковые шлифованные топоры). Керамика выполнена либо вручную способом налепа, либо на гончарном круге, что указывает на выделение гончарного ремесла. Часть сосудов — гладкие, со следами лощения, другие — со шнуровым или текстильным орнаментом.

Ведущий тип хозяйства в это время — оседлое мотыжное земледелие в плодородных долинах рек. Охотничье-собирательский уклад сохранился только во внутренних гористых районах. В прибрежной полосе обитали преимущественно рыбацкие племена — возможно, предки современных маукенов Таиланда.

Поздний неолит в Юго-Восточной Азии (конец II — начало I тысячелетия до н. э.) часто называют мегалитическим периодом. Появление мегалитических сооружений указывает на то, что рост производства достиг уже такой стадии, когда общество может устойчиво производить избыточный продукт. В доклассовом обществе этот избыток (в форме избыточного рабочего времени) чаще всего потреблялся на культовые нужды. В Таиланде не сохранились такие грандиозные мегалитические памятники, как, например, в Лебаи Сибедуге (Ява). Однако сооружения подобного рода, служившие главным образом для отправления культа предков — охранителей племени, имели место и здесь.


2. Бронзовый век


Вопрос о начале бронзового века на территории Таиланда пока не решен окончательно. Разные ученые считают начальной датой донгшонской бронзовой культуры в Индокитае (названной по селению Донгшон во Вьетнаме) время от 800 до 300 г. до н. э. В 1968—1969 гг. В. Г. Сольхейм II выступил с сенсационными статьями о том, что .при раскопках в Ноннокта (Северо-Восточный Таиланд) ему удалось обнаружить бронзовые изделия и слое XXIII в. до и. э. Согласно принятой в настоящее время в советской науке точке зрения, мон-кхмеры могли познакомиться с бронзовой металлургией Индии или Китая уже на рубеже II—1 тысячелетий до н. э.



Собственное же производство бронзы началось в Индокитае с VI в. до н. э. Донгшонские бронзовые изделия отличались техническим и художественным совершенством. Одной из характерных черт донгшонской культуры являются бронзовые ритуальные барабаны, богато украшенные рисунками. При раскопках находят также многочисленные бронзовые кинжалы и топоры различных форм (втульчатые, широколезвийные и башмаковидные). Глиняная посуда изготовлялась на гончарном круге. Продолжали сооружаться мегалитические памятники. Слои с донгшонской культурой, как обнаружили раскопки во многих местах Западного Таиланда, лежат поверх слоев неолитической культуры, что доказывает непрерывность культурного развития этих поселений и автохтонность бронзовой культуры в данном регионе.

К III в. до н. э. донгшонцы перешли к производству железа.

Основными чертами хозяйства племен, населявших равнинные и приморские районы Таиланда к концу I тысячелетия до н. э., были: 1) рисоводство с применением ирригации; 2) приручение быков и буйволов и использование их при пахоте; 3) высокоразвитая техника обработки металла; 4) хорошее знакомство с мореходством. В социальном отношении для этих племен были характерны значительные пережитки материнского права, высокое положение женщины в обществе; в области религиозных представлений — анимизм, культ предков и богини плодородия, возведение мегалитических культовых памятников (сюда можно отнести каменные круги, открытые Н. Зейденфаденом в трех пунктах Восточного Таиланда, каменные террасы на горе Дойсутеп, группы мегалитов в Байябе).

Родственные монам племена лава, живущие в Северном Таиланде, сохранили пережитки верований позднего родового общества до настоящего .времени. Подобно своим далеким предкам, они еще недавно сооружали менгиры и другие мегалитические памятники, а также вырезали символические изображения животных на фасадах мужских домов, в большинстве случаев заменяя камень более доступным и податливым строительным материалом — деревом.

В глазах людей первобытного, как и раннеклассового, общества культовая деятельность в сущности ничем не отличалась от чисто производственной: и та и другая воспринимались как в равной мере обеспечивающие материальное благосостояние людей (хороший урожай, приплод скота и т. п.). Отчасти это отражало реальность, так как жрецы, устанавливая сроки начала тех или иных сельскохозяйственных работ, руководствовались не только магическими гаданиями, но и накопленными за века астрономическими наблюдениями над связью явлений в природе (приметы), которые позволяли им в должной мере удовлетворительно регулировать сложный сельскохозяйственный календарь.

Указанные функции жрецов были столь важны, что у мон-кхмерских племен, как и у многих других племен древности, верховным жрецом обычно становился вождь. (Характерно, что даже в настоящее время, несмотря на многовековое господство буддизма, таиландский король выполняет некоторые жреческие функции, восходящие к первобытной эпохе.)

Первоначально вожди-жрецы не стояли над племенем, а были лишь ого представителями, которые осуществляли мистическую связь племени со священным камнем, олицетворявшим умерших предков-покровителей и Землю — производительницу всех благ. Они несли личную ответственность за неурожай и другие бедствия, которые могли постигнуть их народ. Этнографические исследования показывают, что в древнем Таиланде, как и в ряде других древних обществ, практиковался обычай умерщвления вождей (впоследствии царей)-жрецов, когда они, по мнению общества, уже не справлялись со своими обязанностями.

Но чем больше росли технические знания людей и соответственно чем устойчивее становился материальный избыток общества, тем больше укреплялись авторитет и власть вождей-жрецов, которые отчасти формально, а отчасти действительно руководили сельскохозяйственным процессом.

В то же время развитие производительных сил (улучшение обработки почвы, применение металлических орудий) создавало возможности для эксплуатации рабов и свободных общинников, для накопления богатств в отдельных семьях и в конечном счете для образования классов.

Создание государства и классов у монов в значительной степени было ускорено установлением на рубеже нашей эры тесных тортовых и культурных связей с Индией. Жители приморских областей Юго-Восточной Азии, превосходные мореходы, в этот период достигали на своих судах не только Индии и Китая, но даже Мадагаскара на западе и Полинезии на востоке. В то же время и индийцы обладали крупными (вместительностью до 700 пассажиров) кораблями, которые могли совершать дальние плавания. Индийские купцы, миссионеры, переселенцы, устремившиеся тогда в страны Юго-Восточной Азии, несли с собой технику и культуру более высоко развитой страны. Это движение индийцев на восток не носило завоевательного характера, пришельцы мирно уживались с местными племенами, главной целью их была торговля.

Образование в последних веках до нашей эры и в первых веках нашей эры Селевкидской и Римской империй на Западе, империи Маурья, а затем Кушан — в Индии и империи Цинь, а потом Хань — в Китае позволило на несколько веков установить непрерывный торговый путь от Атлантического до Тихого океана и способствовало развитию оживленной торговли между Востоком и Западом. В число товаров, пользовавшихся большим спросом в странах Средиземноморья, входили пряности, благовония, драгоценное дерево и золото Юго-Восточной Азии. Кроме того, примерно в эту же эпоху в результате передвижения кочевников был перерезан Бактрийский путь, по которому Индия получала драгоценные металлы из Сибири, а приток золота и серебра из Рима был пресечен в I в. н. э. указами римских императоров. Это особенно усилило интерес индийских купцов к легендарной Суварнабхуми (Золотой земле). Ученые до сих пор не пришли к единой точке зрения по вопросу о местоположении Золотой земли (это название, встречается и в греко-римских и в китайских источниках). Наиболее вероятно, что под Суварнабхуми индийцы понимали монские земли Южной Бирмы и Южного Таиланда. Небезынтересно, что название одного из центров монской, а затем ранне-тайской культуры на территории Таиланда — Супанбу-ри (Золотой город) является аналогом санскритского слова «Суварнабхуми».

Помимо драгоценных металлов и камней индийских купцов привлекали в монских землях драгоценные сорта дерева, благовония, изобилие дешевой слоновой кости и олова. Но еще важнее было то обстоятельство, что через территорию Таиланда проходил один из крупнейших торговых путей, связывающих Индию со странами Дальнего Востока.

Если не считать труднодоступной, а потому второстепенной горной дороги, которая шла из Северо-Восточной Индии к Юго-Западному Китаю через Северную Бирму, существовало только два основных пути, связывающих Индию и Китай.

Один шел морем, вокруг Малаккского полуострова. Он был неудобен дальностью, обилием пиратов в индонезийских проливах и опасностью потерять попутный ветер (в этом регионе дуют сезонные ветры — муссоны). Многие купцы поэтому предпочитали срезать его, перебираясь из Андаманского моря в Сиамский залив другим путем — сухопутно-речным, существовавшим в двух вариантах.

Первый вариант этого пути начинался близ современного бирманского города Мьей (Мергуи) (в данном районе до сих пор живут моны). Отсюда корабли_шли по р. Тенассерим (совр. Танинтайи) к ее верховьям. Там товары перегружались на повозки и доставлялись через горные перевалы к верховьям р. Меклонг, впадающей в Сиамский залив. Неудобства двойной перегрузки искупались безопасностью и значительным сокращением пути. (Как показали недавние археологические раскопки, Меклонг использовался в качестве торгового пути еще в эпоху неолита.)

Другой вариант того же пути шел через перешеек Кра, где суда, видимо, иногда перетаскивали волоком. Еще южнее, в северной части Малаккского полуострова, принадлежащей ныне Таиланду, и на крайнем севере современной Малайзии (в нынешнем Кедахе), грузы сначала поднимались по небольшим речкам Малаккского полуострова, текущим на запад, а потом сплавлялись в Сиамский залив по другим речкам, текущим на восток. Именно вдоль этих торговых дорог и возникли первые государственные образования на территории Таиланда.

Раскопки в Понгтуке, Наконпатоме, Утонте, Петбури и других центрах монской цивилизации показали, что уже в первых веках нашей эры у монов были большие города, огражденные стенами и рвами, с обширными зданиями и величественными храмами. Фундаменты крупных строений складывались из латеритных блоков, надземные части зданий возводились из обожженного кирпича. Здания, в особенности храмы, облицовывались рельефной декоративной штукатуркой. Круглые в плане буддийские ступы возвышались на квадратных постаментах. Было найдено большое число скульптур и вотивных табличек, отражающих главным образом сюжеты буддийской мифологии. В то же время обнаружен ряд изображений, присущих индуистской религии (как шиваизму, так и вишнуизму). Найдены, наконец, памятники, на которых Будда изображен в окружении индуистских божеств.

О дальних торговых связях свидетельствуют обнаруженные в Юго-Западном Таиланде римская серебряная монета III в. н. э. и римская бронзовая лампа I—II вв. н. э. Последнюю находку нельзя считать случайной, так как в ранних монских поселениях найдены многочисленные местные керамические подражания лампе этого типа.

Архитектура, скульптура, штукатурные украшения и другие памятники искусства ранней монской культуры несут явные следы подражания индийскому искусству (сначала стиль Амаравати — III—IV вв., затем стиль Гупта — V—VI вв.). Со временем монские мастера создали на этой основе самобытное искусство, в котором, однако, ясно видны родственные связи с индийским искусством.

Причина глубокого влияния культуры Индии на культуру монов заключалась в значительной мере в том, что индийцы появились в монских землях, когда здесь уже начался распад родового строя. Крупная торговля, в которую индийские купцы вовлекли монских вождей, несомненно, ускорила этот распад, а вместе с ним и разложение родовой идеологии. Возникающее классовое общество нуждалось в новой идеологии, в новых, приспособленных к этому классовому обществу формах религии, права, искусства. Подобно тому как возникающие классовые общества германцев и славян заимствовали форму христианской культуры у Рима и Византии, моны и другие народы Юго-Восточной Азии, у которых возникало классовое общество, восприняли культуру Индии, в то время как племена, находившиеся на стадии родового строя (в горно-лесной зоне), остались совершенно незатронутыми этой культурой.

Принесенная индийцами в Таиланд буддийская религия (в форме хинаяны — «малой колесницы») сохранила там положение господствующей религии вплоть до наших дней. Принятие буддийской религии монами, а впоследствии и танцами имело тогда большое прогрессивное чение. Па смену первобытным верованиям, когда каждое отдельное племя поклонялось своим особым божкам и духам, пришла новая, универсальная религия, не делавшая различий между людьми по их родовой, племенной или кастовой принадлежности. Такая религия, естественно, должна была легко распространяться в условиях разрушения родо-племенных связей у монов, когда старые религиозные представления рушились, а новые, самобытные, соответствующие классовому обществу, еще не успели выработаться. Облегчала распространение буддизма и его исключительная веротерпимость, благодаря которой он сначала мирно уживался с индуистскими верованиями, а позднее стойко противостоял отличавшейся нетерпимостью мусульманской и христианской пропаганде.


3. Возникновение государственности


Политическая история первых монских государственных образований почти неизвестна. Пока невозможно с точностью восстановить даже названия монских государств начала нашей эры. Древнейший систематический письменный источник по географии Юго-Восточной Азии — «География» Клавдия Птолемея (составлена в середине II в. н. э., но с использованием более ранних источников) — свидетельствует главным образом о том, что Малаккский полуостров и побережье Сиамского залива к этому времени были довольно густо усеяны городами и торговыми факториями.

На крайнем севере западного берега Золотого Херсонеса (т. е. Малаккского полуострова) Птолемей помещает порт Такола. Это соответствует санскритскому названию Таккола (Рынок кардамона), которое часто упоминается в индийских буддийских книгах II—IV вв. н. э. («Милинда-панья» и «Маха-ниддеса») как крупнейший торговый порт, при перечислении стоящий в одном ряду с Александрией, Суратом, Бенгалом, Китаем. Такжола (под именем Туцзюли или Цзюгули) встречается и в китайских летописях. В 240 г. отсюда отплыло китайское посольство, направлявшееся в Индию. Арабские географы IX—XIV вв. знали этот порт под именем Какула. Посетивший его в середине XIV в. знаменитый путешественник Ибн Баттута еще застал здесь богатый, цветущий город. После этого Таккола исчезает с исторической сцены. Точное местоположение ее пока не выяснено. Наиболее вероятно, что она находилась на перешейке Кра районе г. Такуалы.

На восточном побережье Малаккского полуострова Птолемей поместил порт Коли. В китайских летописях он упоминается как Цзюли или Цзючжи. Особого расцвета он достиг, видимо, в VIII—X вв., когда арабские географы, именовавшие его Кала(х), называли его основные перевалочным пунктом на пути из Китая в Индию и часто переносили это название на весь Малаккский полуостров. Богатое оловом царство Кала(х) упоминается даже в «Сказках 1001 ночи».

К северу от Коли Птолемей помещает г. Самарада, который по своему местоположению мог быть предшественником современного южнотаиландского города Наконситамарата.

На северном побережье Перимулийского (т. е. Сиамского) залива Птолемей отмечает устье р. Собана. Это явно греческая транскрипция палийского слова «суванна» («золотая»). В Таиланде до сих пор существуют упомянутый выше город Супанбури и р. Супам (Золотая) в дельте Менама.

К востоку от устья р. Собана (которая могла быть как Менамом, так и имеющим с ним общую дельту Меклонгом) Птолемей располагает крупнейший, по его сведениям, порт Юго-Восточной Азии — Забай. Это единственный пункт в данном регионе, говоря о котором Птолемей приводит астрономические наблюдения, позволившие ему установить его координаты. В предисловии же к «Географии» Птолемей, ссылаясь на своего предшественника Марина Тирского (который сам ссылается на еще более ранний источник), пишет о Забай как о важном посредническом пункте между Золотым Херсонесом и Китаем.

Лежащую к северу от Сиамского залива страну Птолемей называет Страной лейстов (пиратов, разбойников), намекая этим на склонность некоторой части местного населения к морскому разбою. Эти лей-сты, по его словам, жили в пещерах и обладали кожей, прочной, как у гиппопотамов, т. е. явно отличались от цивилизованных жителей приморских городов.

Учитывая, что приведенные здесь сведения Птолемея восходят к периоду до нашей эры, можно заключить, что процесс складывания государств в рассматриваемом районе шел неравномерно и первые города-государства, имевшие небольшую территорию, были еще окружены варварской периферией.

Для получения более подробных сведений о древней (и раннесредневековой) истории Таиланда необходимо обратиться к китайским источникам. Первое упоминание о территории будущего Таиланда здесь встречается в летописи «Цяиь Хань шу» («История династии Ранняя Хань»), составленной в I в. н. э. Южный путь из Китая в Индию был освоен китайцами уже в период правления династии Хань. Как сообщает летописец, от южных границ Китая мореходы после пяти месяцев плавания достигали страны Дуюапь, затем, миновав страну Илумо, они в неизвестном нам пункте (страна Шэиьли) Малаккского полуострова пересекали его по суше за 10 дней и попадали в страну Фугандуло (возможно, речь идет о двух странах — Фуган и Дуло, так как последнее название встречается в летописях и отдельно). Оттуда за два месяца морского пути они достигали Индии. Судя по продолжительности, путь все время шел вдоль побережья.

«Эти страны, — сообщает летописец, — обширны, их население многочисленно, многие их товары необычны. Со времени императора Ву все они приносят дань.

Главные переводчики (китайские чиновники. — Э. Б.)... вместе с добровольцами отправляются в море, чтобы покупать блестящий жемчуг, стекло, редкие камни и необычные продукты в обмен на золото и шелк. Все страны, которые они посещают, оказывают им гостеприимство и снабжают пищей. Торговые суда варваров доставляют китайцев по назначению. Это выгодное дело для варваров, которые также грабят и убивают».



Из этого отрывка мы видим, что «варвары» Юго-Восточной Азии в конце I тысячелетия до н. э. далеко обогнали Китайскую империю в морском деле и что торговля здесь на раннем этапе, как и всюду, была тесно связана с пиратством.

Ко II в. н. э. приморские города, пережив уже довольно сложный, хотя конкретно нам неизвестный период исторического развития, начинают соединяться в более крупные государственные образования. Инициатором выступает государство Фунань, расположенное в низовьях Меконга. Официальная история Фунани начинается с I в. н. э., .когда, согласно летописям, прибывший в эту страну индийский брахман Каупдинья встретился с местной царицей по имени «Ивовый лист», которая тут же вознамерилась захватить и ограбить его корабль (сюжет, уже знакомый нам из приводившихся выше сообщений). Дело, однако, окончилось полюбовно. Царица вышла замуж за Каундинью и вручила ему бразды правления, а он, в свою очередь, ознакомил ее и своих новых подданных с основами индийской культуры и религии, которые они восприняли.

Западные историки, считающие, что государство Фунань появилось именно в этот момент, не учитывают ни постепенности процесса образования государств, ни того, что сама эта легенда отражает не возникновение государства, а его, так сказать, официальный переход от «языческого» периода к индуистскому, что отнюдь не одно и то же.

Как сообщает китайская летопись «Лян шу», «один из его (Каундиньи. — Э. Б.) наследников, Хунь Пань-хуан, благодаря хитростям умел разделять города и возбуждать в них взаимную подозрительность. Потом он собирал войска, нападал на них и подчинял. Затем он посылал своих сыновей и внуков править каждым городом отдельно. Их называли малыми царями. Хунь Пань-хуан умер в 90-летнем возрасте. Его второй сын, Пань Пань, стал царем, но поручил ведение государственных дел своему полководцу Фань Ши-маню... весь народ (после смерти Пань Паня. — Э. Б.) избрал царем Фань Ши-маня. Фань Ши-мань был храбрый и способный. Он снова стал нападать на соседние царства и подчинил их. Все признали себя его вассалами. Он принял титул великого царя Фунани. Затем он построил большие суда, пересек обширный океан и завоевал более десяти царств, в том числе Цюйдукунь, Цзючжи и Дяньсунь.

Он расширил свою территорию на 5—6 тыс. ли. Затем он пожелал подчинить царство Цзиньлинь, но заболел и послал в поход вместо себя своего сына-наследника Цзинь Шэна». Последнее событие произошло приблизительно между 225 и 230 гг. н. э.

Это сообщение свидетельствует, что Фунань была довольно типичным раннеклассовым государством, делившимся на удельные княжества, правители которых, как правило, были связаны между собой родством. Власть верховного правителя не отличалась особой прочностью. Ее можно было, видимо, получить по решению «народного собрания» (остаток отмирающего родового строя) либо захватить в результате дворцового переворота. Китайская летопись сообщает: «...племянник Фань Ши-ма-ня Фань Чжан, начальник двух тысяч воинов, убил Цзинь Шэна и стал царем. Примерно двадцать лет спустя другой сын Фань Ши-маня, Цан, собрал людей и убил Чжана. Но генерал Чжана, Фань Сюнь, в свою очередь, убил Цана и сам стал царем. Он построил павильон и беседки, где любил прогуливаться утром, и в полдень он давал три или четыре аудиенции. Иностранцы и простые люди приносили ему в дар бананы, сахарный тростник, черепах и птиц».

'Как видим, в III в. монарх в Фунани еще сравнительно доступен для народа и нравы довольно патриархальны. В еще большей степени это должно было относиться к удельным княжествам, входившим в Фунань. Однако социальное развитие, ускоряемое интенсивной внешней торговлей и притоком иммигрантов из Индии, шло теперь относительно быстрыми темпами, и, когда в середине VI в., после распада Фунаньской империи, подчиненные государства вновь выходят на историческую арену, мы наблюдаем здесь уже другую, гораздо более сложную картину.

Анализ источников позволяет прийти к выводу, что к этому времени на территории современного Таиланда существовало пять государств, каждое из которых контролировало какой-нибудь важный торговый путь.

На крайнем юге полуостровного Таиланда, отчасти захватывая северную часть нынешней Малайзии (княжество Кедах), находилось государство Дангкасука, возникновение которого местные предания относили к I в. н. э. По его территории проходил самый длинный, но вместе с тем наиболее удобный путь через полуостров. Скорее всего именно эту страну греки называли Коли, а китайцы — Цзюли (Цзючжи).

Лангкасука, как самая дальняя, была, видимо, одним из первых княжеств, отколовшихся от Фунаньской империи. Уже е 515 г. китайские летописцы регистрируют прибытие в Китай первого посольства из Лангкасуки, от царя Бхагадатты, который таким способом, видимо, поспешил продемонстрировать свою независимость. В 523, 531, 568 гг. Китай также посещали посольства Лангкасуки.

VI век, вероятно, был веком наивысшего расцвета Лангкасуки. Как сообщает китайская хроника «Лян шу» (охватывающая период с 502 по 557 г.), Лангкасука в это время простиралась на 20 дней пути с востока на запад и на 30 дней пути с севера на юг. Летописец подчеркивает богатство жителей: двойные двери домов, террасы и веранды, особые одежды царя и знати, золотые пояса и серьги мужчин, украшенные драгоценными камнями шарфы женщин, мощные оборонительные укрепления столицы, торжественные .процессии. «Монарх выезжает из дворца на слоне, — пишет летописец, — под белым балдахином. Впереди — барабаны и знамена, вокруг — свирепого вида солдаты». (Среди населения малайских областей Патани и Кедах до сих пор бытуют предания о великом и могущественном царстве Лангкасука.)

Помимо обширных доходов от посреднической торговли правящая верхушка Лангкасуки получала также большие доходы от продажи местных продуктов. Из страны вывозили слоновую кость, рога носорога, лучшие сорта алоэ, камфору.

В области идеологии здесь, по-видимому, господствовал буддизм. Известный китайский путешественник И-цзинь в конце VII в. упоминает Лангкасуку как порт между Вьетнамом и Явой, в котором хорошо принимают китайских буддистов.

Процветание Лангкасуки, однако, было недолгим. Уже в следующем столетии на нее надвигается тень грозного соперника — индонезийской империи Шривид-жайи, захватившей контроль над Малаккским проливом и не желавшей терпеть торговых конкурентов. Во второй половине VIII в. Лангкасука подпадает под власть Шри-виджайи и практически исчезает со страниц истории.

Севернее Лангкасуки было расположено княжество Тамбралинга, центр которого скорее всего находился в районе современного Наконситамарата, где найдена санскритская надпись VI в. Название княжества в палийской форме — Тамбралингам — появляется уже в буддийском памятнике II в. н. э. «Маха-ниддесе».

Тамбралинга была явно слабее и беднее как своего южного соседа, так и северного (государства Паньпань, о котором речь пойдет ниже). О посольствах Тамбралин-ги в Китай ничего не известно, поэтому не исключено, что после распада Фунани княжество попало в какую-то зависимость от одного из соседей.

По сообщениям китайских авторов, правитель Тамбралинги отличался от своих подданных главным образом покроем и расцветкой одежды. В дни аудиенций он поднимался на открытую платформу, так как дворцов в княжестве якобы вообще не было. Вместо посуды жители пользовались пальмовыми листьями, а вместо ложек и палочек для риса — собственными пальцами. На культовые расходы, однако, и здесь не скупились. По сообщению того же информатора, на горе Вунунг по случаю явления Будды была воздвигнута большая бронзовая статуя слона.

Во второй половине VII в. Тамбралинга становится вассалом первого крупного государства на территории Таиланда — Дваравати, но столетие спустя меняет хозяина. Надпись царя Шривиджайи с датой 775 г., найденная в Наконситамарате, свидетельствует о том, что границы индонезийской торговой империи, так же как и влияние буддизма махаянистского толка, которому она покровительствовала, продвинулись еще дальше на север.

История третьего полуостровного государства, занимавшего земли у северо-западного угла Сиамского залива, в основном на перешейке Кра, более сложна, чем двух предыдущих. Его центром был, по всей видимости, уже упоминавшийся несколько выше город Таккола. Название же самой страны неоднократно менялось. В момент ее завоевания Фань Ши-манем китайцы называли ее Дяньсунь. У более поздних авторов устанавливается транскрипция «Дуньсунь».

Китайский историк V в. Чжу Чжи так описывает эту страну: «Дуньсунь — вассал Фунани. Его царя называют Куньлунь[1]. В стране имеются 500 семей купцов ху (жителей Индии и более западных стран. — Э. Б.), два буддийских [монастыря] и свыше тысячи индийских брахманов. Люди Дуньсуня исповедуют их учение и дают им своих дочерей в жены. Поэтому многие брахманы не уезжают отсюда. Они ничего не делают, только изучают священный канон, умащивают себя благовониями и проявляют благочестие днем и ночью».

В летописи «Лян шу» содержатся некоторые явно более ранние сведения о Дуньсуне, а также факты, выявляющие экономическую основу особой щедрости дуньсуньцев к благочестивым бездельникам:

«Более чем в 3 тыс. ли от южной границы Фунани находится царство Дуньсунь, расположенное на океанском перешейке. Протяженность этой земли — тысяча ли[2]. Город — в 10 ли от моря. Здесь пять царей, и все они признают себя вассалами Фунани. От восточной границы Дуньсуня идет путь к Цзяочжоу, от западной — к Тяньчжу и Аньси (соответственно Северный Вьетнам, Индия, Парфия. — Э. Б.).

Люди из всех иноземных стран приходят сюда для торговли, потому что Дуньсунь закругляется и выступает в море более чем на тысячу ли (здесь имеется в виду весь Малаккский полуостров. - Э. Б.). Чжанхай (Сиамский залив. — Э. Б.) весьма велик, и морские джонки еще не пересекали его прямо.

На этой ярмарке встречаются Восток и Запад. За день здесь бывает более 10 тыс. людей. Драгоценности, редкие товары — нет ничего, чего бы здесь не было».

Наряду с посреднической деятельностью дуньсуньцы занимались производством медикаментов, парфюмерных изделий и изысканных вин из цветочного сока.

Как сообщает танская энциклопедия, «в стране Дунь-сунь более 10 видов цветов, которые не вянут ни зимой, ни летом. Ежедневно собирают десять видов этих цветов. Когда их высушат, их благоухание усиливается, и их порошком посыпают тело».

В то время как одни китайские летописцы довольно много рассказывают о Дуньсуне, другие авторы (зачастую их современники) как будто не знают о существовании такого государства и помещают па его место в этот же период другое государство — Паньпань. Но это кажущееся противоречие легко разрешить, если принять гипотезу, что Фань Ши-мань, завоевав Дуньсунь, переименовал его в честь своего предшественника и благодетеля Пань Паия. Новое, официальное название прижилось у некоторых авторов, тогда как другие продолжали пользоваться старым.

Источники, в которых государство на перешейке называется Паньпань, освещают в основном политическую и идеологическую историю страны, хотя отчасти затрагивают и другие вопросы. Эти материалы выявляют особо тесные политические связи данной вассальной страны с Фунаныо и, более того, свидетельствуют, что, являясь самой развитой в социально-экономическом отношении частью Фунаньской империи, страна-вассал оказала глубокое влияние на дальнейший ход развития идеологии и политической организации государства-сюзерена.

В дошедшем до нас сообщении Ма Дуань-линя, писавшего в XIII в., по опиравшегося на гораздо более ранние источники, дается такое описание страны Паньпань:

«Большинство населения живет на берегу моря. Эти варвары не знают, как строить оборонительные стены. Они ограничиваются палисадами[3].

Король (на приемах. — Э. Б.) полулежит в золотом ложе в виде дракона. Важные лица из его окружения становятся перед ним на колени, выпрямив тело и скрестив руки на плечах».

При дворе много брахманов, которые «приезжают из Индии и в большом почете у царя...»

Далее излагается устройство государственного аппарата, состоящего из четырех главных министров и множества мелких чиновников, в титулах которых, несмотря на китайскую транскрипцию, угадываются индийские термины.

Более подробно эту систему, однако, можно представить не по довольно скудным материалам о Паньпане, а по источникам камбоджийской истории начиная с V в. Причину этого объясняет следующая запись в хронике:

«Цзяо Чжэн-ю (Каундинья II. — Э. Б.) был брахманом из Индии. Однажды божественный голос сказал ему: „Ты должен править Фунанью". Каундинья возрадовался всем сердцем и отправился на юг, в Паньпань. [Затем] народ Фунани узнал его. Все царство преисполнилось радостью, народ явился к нему и избрал его царем. Он изменил все законы и привел их в соответствие с обычаями Индии».

Ниже сообщается, что один из его преемников (Шри Индраварман) начал проводить активную международную политику и в 434, 435 и 438 гг. направлял посольства в Китай. Таким образом, полулегендарная деятельность Каундиньи II должна была приходиться примерно на первую треть V в. н. э. Это было важное время в истории Юго-Восточной Азии. Западные историки связывают с ним так называемую вторую волну индианизации региона. Победоносные походы индийского императора Самудрагупты, закончившего к 375 г. завоевание значительной части Индии, повлекли за собой эмиграцию из страны большого числа его политических противников, особенно южных аристократов. Многие из них, потеряв свои доходы в Индии, устремились в Золотую землю — Суварнабхуми. Здесь же они, естественно, более всего оседали в главном центре международной торговли Юго-Восточной Азии — в Паньпане, там, где представлялась возможность максимально быстрой наживы. Войдя, несомненно, в контакт с местной знатью, они, видимо, быстро превратили Паньпань в идеологический центр Фунаньской империи, который очень скоро начинает претендовать на особую, привилегированную роль в этом пока довольно слабо связанном конгломерате государств. В правление китайского императора Вэня (424—453), т. е., возможно, еще при жизни Каундиньи II, Паньпань уже направляет в Китай первое самостоятельное посольство, а в VI в. делает это значительно чаще, чем какая-либо другая страна Юго-Восточной Азии (в 527, 529, 530, 532, 533, 534, 536, 540, 551, 571, 584гг.).

Таким образом, отнюдь не обаятельная личность Каундиньи II обеспечила ему «всенародное избрание» на трон Фунани, а энергичная поддержка паньпаньских аристократов и торговцев, за которую он и его преемники щедро их отблагодарили.

Данная конкретная историческая ситуация повела, видимо, также « тому, что с этого времени в Восточном Индокитае индуизм на несколько веков занял положение господствующей религии, а буддизму пришлось ограничиться второстепенной ролью, тогда как в Западном Индокитае с самого начала сложилось скорее обратное положение. Даже на территории Паньпаня, в точение по крайней мере двух веков игравшего роль важнейшего индуистского центра, археологические раскопки до сих пор выявляют почти исключительно буддийские памятники.

О существовании проповедников буддийской и даосской религий в Паньпане, опиравшихся в то время на поддержку простого народа, которому они импонировали своей скромностью в быту, свидетельствуют китайские летописи:

«В этой стране есть десять монастырей для монахов и монахинь, которые изучают буддийские священные книги и не пьют вина, хотя едят мясо. Есть также даосский монастырь. В нем правила очень строги. Его монахи воздерживаются и от вида и от мяса».

После распада Фунаньской империи в середине VI в. политическая и торговая активность Паньпаня постепенно начинает замирать. Если в первой половине VI в. отсюда было направлено в Китай девять посольств, то во второй половине — только два. В VII в. Паньпань лишь дважды напоминает о себе внешнему миру — посольствами в Китай в 616 и 635 гг. В работах И-цзиня Паньпань исчезает с карты Индокитая. По всей вероятности, вскоре после 635 г. он вошел в состав первого крупного государства, выросшего на территории Таиланда, — Дваравати.


ГЛАВА II

ЦАРСТВА ДВАРАВАТИ И ХАРИПУНЧАЙЯ


История государства Дваравати до последнего времени практически была неизвестна. Даже точность этого названия, удачно реконструированного в начале XX в. по китайской транскрипции «Долободи», окончательно подтвердилась только в 1964 г., когда при раскопках близ Прапатома были найдены две серебряные медали с надписью: «Шри Двараватишвара, царь Дваравати».

Под историей Дваравати современные западные авторы понимают историю Центрального Таиланда с середины VI по начало XI в., причем, опираясь почти исключительно на археологический материал и пользуясь искусствоведческим методом, они рассматривают эту историю как смену различных стилей искусства и на основании этого говорят об усилении или ослаблении политических и идеологических влияний на Дваравати со стороны внешнего мира.

Между тем накопившийся к настоящему времени материал уже дает возможность сделать попытку более широкой реконструкции истории Дваравати, и в частности истории его рождения и объединения им ранних монских государств на территории Таиланда.

Если в 40-х годах XX в. Дваравати рассматривалось как сравнительно небольшое государство в бассейне р. Меклонг (на юго-западе страны), то современные исследования на основе анализа археологических памятников распространяют первоначальную территорию Дваравати на весь Центральный и Восточный Таиланд (включая долину Меиама и плато Корат).

Как нам представляется, оба эти утверждения верны лишь отчасти. Государство Дваравати действительно сложилось в бассейне Меклонга, но не в VI в., а значительно раньше, скорее всего на рубеже нашей эры, причем оно, по-видимому, и тогда носило то же название. Но помимо него на побережье Таиланда, между дельтой Менама и нынешней границей Камбоджи, существовало еще одно, не менее древнее монское государство. К такому выводу приводит анализ китайских летописей, повествующих о древних и раннесредневековых государствах Индокитая.

Уже в китайских летописях I в. н. э. фигурируют страны Дулу и Дуюапь, которые, судя по приводимым маршрутам и расстояниям, могли находиться на территории Таиланда. После завоевания этих земель Фунаныо они, естественно, исчезают со страниц истории. (Лишь в одном позднем комментарии к летописи сохранилось упоминание о том, что люди царства Дулу сильны, активны, хорошо взбираются на горы и легко могут взобраться на шест. Во времена ханьской династии они выступали при китайском дворе как акробаты.)

Но после распада Фунани в летописях VI—VII вв. появляются, с одной стороны, такие названия, как Духоло, Дохоло, Долободи (все они идентифицируются с Дваравати), а с другой — название расположенной к востоку от Дваравати страны Тоюань, или Нутоюань (что в переводе означает Страна Киноварной реки).

Учитывая довольно распространенный в китайских летописях обычай давать как полную, так и усеченную транскрипцию названия страны (например, в летописи «Синь Тан шу»: «...Голо, называемая также Голофушало». Имеется и транскрипция «Голошзфэнь». Все они отождествляются Г. Люсом в Калачапурой), а также различие транскрипции у разных авторов, можно прийти к заключению, что речь здесь идет о тех же странах, которые упоминались в I в. н. э.[4]

Сведения о Тоюани (Стране Киноварной реки) немногочисленны. При династии Суй (581—618) она была независима, но затем была завоевана Дваравати и стала его вассалом. Зато в летописях VII в. часто встречается страна Читу (Красная земля), названная так, по мнению летописцев, за красный цвет земли в ее столице. То, что одна из стран Юго-Восточной Азии еще в V в. имела самоназвание Красная земля, подтверждается археологическим материалом. На западе Малаккского полуострова, на территории древней Лангкасуки, был найден каменный столб с санскритской надписью середины V в. В ней некто Буддатупта, владелец корабля из Рактам-риттики (Красноземная страна), возносит благодарственную молитву за успешный конец плавания.

Китайские ученые средневековья и нового времени неизменно помещали Красную землю в бассейне Менама. Современные западные историки либо совсем обходят этот вопрос, либо без всяких оснований перемещают Красную землю в одно из восточных малайских княжеств, не учитывая, что, согласно летописям, она простиралась на тысячи ли.

В пользу отождествления Читу (Красной земли) с Тоюанью (Страной Киноварной реки), местоположение которой бесспорно, говорит, в частности, тот факт, что именно на юго-востоке Таиланда преобладают красноземные почвы (любопытно, что одно из толкований названия Сиам восходит к санскритскому «шьяма» — коричневый; возможно, и тут речь шла о цвете почвы). Кроме того, столица Читу в одном месте называется Шицзу (Львиный город). Именно так — Лавапура (совр. Лолбури) — назывался древний город на Менаме, который в поздний период Дваравати стал столицей страны. Более того, в IX—X вв. его название распространяется на всю страну, вытесняя старое название.

Наконец, весьма важный довод в пользу помещения Читу в Таиланде содержится в указании летописцев на то, что обычаи Дваравати, Голо (Калачапуры, которую Г. Люс помещает в Южной Бирме) и Читу одинаковы. Это будет естественно, если согласиться, что все три государства этнически однородны, т. е. сложились на территории монских племен, которые в то время жили широкой полосой от Бенгальского залива до территории нынешней Камбоджи.

Границей между Читу и древним Дваравати, по-видимому, служил Менам, который в первой половине I тысячелетия н. э. представлял более серьезную естественную преграду, чем теперь, так как Бангкокская бухта тогда гораздо глубже вдавалась в сушу, а низовья реки были сильно заболочены.

Читу впервые появляется на исторической арене в 450 г., когда направляет к китайскому двору свое первое посольство. В то время это государство, видимо, было еще невелико и центр его находился близ моря в долине р. Прачин. Согласно тайским летописям, Лавапура (Лопбури) основана только в 475 г. Этот город на Менаме был, ло-видимому, конечным пунктом торговой сухопутно-речной дороги из Фунани в Центральный Таиланд и вместе с тем отправным пунктом для купцов, отправлявшихся торговать в малоосвоенную область Северного Таиланда.

После первого упоминания государство Читу более чем на полтора века исчезает из китайских хроник. Надо полагать, что вскоре после 450 г. оно было поглощено Фунаньской империей и до середины VI в. продолжало развиваться как ее составная часть.

После крушения Фунани (около 550 г.) Читу возродилось, но уже на более обширной территории. По сообщению китайских послов, прибывших сюда в 607 г., эта страна раскинулась на несколько тысяч ли, т. е. стала весьма крупным государством.

Основным занятием населения в это время было земледелие. Жители Читу выращивали рис, просо, белые бобы, пеньку и другие культуры, такие же, как в Северном Вьетнаме. Они также изготовляли вино из сахарного тростника, смешивая его с соком пурпурной тыквы. В стране была развита и внешняя торговля. Царь Читу, Цюй Тань (т. е. Гаутама) Люфудосе, смог выслать навстречу послам флотилию из 30 океанских джонок, которая встретила их на расстоянии более месяца пути от столицы — Львиного города.

Резиденция правителя в Лавапуре отличалась большой пышностью. «Строения царского дворца, — сообщают послы,— состоят из многочисленных павильонов с дверями на север. Царь сидит на трехслойном сиденье, лицом к северу, в платье розового цвета, с кубком золотых цветов в руках и в ожерелье из драгоценных камней. Справа от него стоят четыре женщины и свыше ста воинов конной стражи[5].

Позади царского трона — деревянный алтарь, украшенный золотом, серебром и пятью сортами ароматного дерева. За алтарем висит золотой светильник. Рядом с троном стоят два металлических зеркала, перед которыми... золотые курильницы. Перед всем этим находится золотое изваяние лежащего быка, служащее опорой для балдахина с драгоценными веерами по бокам.

Несколько сот брахманов сидят рядами, лицом друг к другу, к востоку и западу от трона».

Другой китайский источник свидетельствует также, что над головой царя Читу висит золотой диск с исходящими от него пламеобразными лучами. Это сообщение представляет особый интерес, так как при раскопках в Центральном Таиланде была найдена серебряная монета именно с такой эмблемой. Наряду с некоторыми другими косвенными данными это позволяет предположить, что в Читу, как и в других монских государствах — Дваравати и Калачапуре, уже в начале VII в. существовало довольно развитое денежное обращение.

Китайские летописцы рассказывают и о весьма сложно устроенном государственном аппарате Читу. При царе находится один сатоцзяло (сардхакара — на санскрите)— помощник, нечто вроде первого министра. Рангом ниже стоят два тонаточа (дханада) — распределители благословений, функции которых не совсем ясны; еще ниже — три цзялимицзя (карлика) — управляющие политическими делами. Кроме того, имеется один цзюломоти — ведающий уголовными делами.

Каждый город назначает себе одного наяцзя (наяка) — начальника и десять боди (пати) — старейшин. Таким образом, в это время в городах еще в какой-то мере сохранялись пережитки первобытной демократии, впоследствии полностью уничтоженной деспотическим государством.

Интерес представляет и следующее замечание в отчете китайских послов: «Хотя богатые семьи в значительной степени независимы от государственной власти, они могут носить золотые украшения только по разрешению царя». Иначе говоря, социальные различия, как и во многих других раннеклассовых государствах, не вытекали непосредственно из богатства данного члена общества, а регламентировались государством, создавшим систему рангов с установленным для каждого ранга своего рода мундиром.

Господствующей религией в стране был буддизм (отец правящего монарха, носивший, как и монарх, имя Гаутамы в честь Будды, в 593 г. отрекся от престола, чтобы стать буддийским монахом). Но этот буддизм отличался от буддизма, укоренившегося в стране в более позднее время и существующего в современном Таиланде. Хотя догматы его, по-видимому, совпадали с догматами буддизма хинаяны, священным языком был не пали, а санскрит. Одновременно в иконографии были широко распространены махаянистские изображения. Это говорит о том, что в VII в. здесь, как и в других районах Юго-Восточной Азии, еще не произошло резкого раскола между двумя основными школами буддизма. Вместе с тем наблюдалась самая широкая терпимость по отношению к индуизму. Брахманы-индийцы как своего рода иностранные специалисты по вопросам государственного управления пользовались большим влиянием при дворе правителя Читу.

Государственное устройство и обычаи западнотаиландского общества — древнего царства Дваравати — в VII в. были, как отмечают китайские авторы, весьма сходны с вышеописанными. Однако Дваравати, хотя и меньшее по территории, чем Читу, было сильнее экономически, так как здесь проходили наиболее выгодные торговые пути и имелось больше высокоразвитых торговых городов.

Древнейший центр Дваравати, по-видимому, находился в районе современного города Утонг (Золотая колыбель). В то время он стоял на берегу р. Супан (Золотая), упоминавшейся выше. Здесь и в прилежащих районах найдено больше всего предметов еще римского экспорта (помимо монет — римская бронзовая лампа I— II вв. н. э., римские стеклянные бусы) и подражаний им. Керамические лампы и бусы типа римских веками изготовлялись здесь и распространялись по всему Центральному Индокитаю.

В Утонге найдена одна из древнейших санскритских надписей на территории Таиланда. Надпись на медной пластинке гласит: «Шри Харшаварман, внук царя Три Ишанавармана, который распространил свою славу до дальних предков, взошел на львиный трон по законному праву наследования.

Он пожертвовал счастливому Шри Ишанешваре (символ бога Шивы. — Э. Б.) носилки, украшенные драгоценностями, зонт и музыкальные инструменты.

И он преподнес Шри Ишанешваре сокровища поэтических сочинений, песен, танцев и т. п.».

Эта надпись интересна не только тем, что показывает видную роль индуизма в преимущественно буддийском (судя по массовому археологическому материалу) государстве Дваравати, но и тем, что подтверждает археологически установленное важное значение льва в символике древних монов. Бронзовые, терракотовые и каменные изображения льва найдены в Утонге, Наконпатоме, Ват Пра Мене, Кубуа — на территории древнего Дваравати, и в Лопбури, Мыангбоне, Донгсимахапоте и Мыангфадаеде — на территории древнего Читу. После скульптур Будды это наиболее часто встречающиеся изображения в монском искусстве Таиланда. Вероятно, в анимистических верованиях древних монов лев считался священным животным, предком племени.

Дваравати позже Читу завязало дипломатические отношения с танским Китаем. Первое посольство из этой страны прибыло в китайскую столицу в 638 г. Оно привезло с собой слоновую кость и другие местные продукты для обмена на китайские товары. Неизвестно, велись ли при этом переговоры политического характера, но можно предположить, что посольство было связано и с начавшейся территориальной экспансией Дваравати на восток и на юг. Южный сосед Дваравати — Паньпань прислал свое последнее посольство в Китай в 635 г., после чего исчез с политической карты Юго-Восточной Азии. Читу, оно же Нутоюань (Страна Киноварной реки), направило в 644 и 647 гг. два последних посольства к китайскому императору (надо полагать, с просьбой о помощи), после чего, как сообщают китайские летописцы, оно было завоевано Дваравати.

Посольство Дваравати, прибывшее в Китай в 649 г. с особенно богатыми дарами, видимо, имело целью получить международное признание этого захвата. Китайский путешественник Сюань Цзан, писавший в середине VII в., уже упоминает только одно государство между Камбоджей и Бирмой — Дваравати. В то же время китайская летопись «Синь Тан шу» несколько более подробно объясняет структуру новой державы. «Царство Дохоло (Дваравати. — Э. Б.), — сообщает она, — имеет двух вассалов — Тоюань и Тамлинг», т. е. Читу и княжество Тамбралинга (Наконситамарат), лежавшее к югу от Паньпаня, захваченного раньше, вошли в Дваравати на условиях известной автономии. Как долго они сохраняли свой автономный статус, неизвестно. Несмотря на близкое родство объединившихся стран, их слияние, по-видимому, проходило не так уж гладко. На эту мысль наводят события 60-х годов VII в.

Согласно тайским летописям, на севере Таиланда в 661 г. был основан город Харипунчайя (совр. Лампун), а в 663 г. сюда прибыла, чтобы взять власть в свои руки, дочь царя Лавапуры принцесса Чам Теви. Основанное ею монское государство Харипунчайя просуществовало до XIII в. Вся история Чам Теви изложена в старотайских хрониках очень невнятно. Об этой принцессе говорится, что она была дочерью царя Лавапуры и главной женой царя Раманнагары, т. е. Страны монов. Современные западные историки отождествляют Лавапуру с Дваравати, а Раманнагару — с Южной Бирмой. Но такое толкование не дает ответа на вопрос, что случилось с мужем Чам Теви и почему она на третьем месяце беременности отправилась в Северный Таиланд, вместо того чтобы подарить законных наследников трону Южной Бирмы.

Ситуация станет гораздо яснее, если мы предположим, что отец Чам Теви был вассальным царем Лавапуры в узком смысле, т. е. бывшего Читу, а царь Раманнагары был его сюзереном, царем главной монской державы того времени — Дваравати.

В этом случае перед нами брак, заключенный по совершенно ясным политическим соображениям, который, по всей видимости, закончился катастрофой. Не исключено, что царь Дваравати был попросту убит при соучастии своей жены, вставшей на сторону сепаратистов. Тогда ей, разумеется, не оставалось ничего другого, как бежать со своими сторонниками в северные джунгли, где еще за два года до того обосновалась группа эмигрантов из Лавапуры. Позднейшие летописцы, естественно, опускали в своих рассказах все детали, которые могли скомпрометировать основательницу государства, в результате чего вся эта история и приобрела такой загадочный вид.

Образование нового государства пресекло дальнейшее распространение власти Дваравати на север. Но на первых порах это не особенно задевало правителей Дваравати, так как их интересы до конца VIII в. были обращены в основном на юг.

Период с последней четверти VII в. до последней четверти VIII в. был эпохой наивысшего расцвета Дваравати. В это время восточный конкурент страны в области внешней торговли — Камбоджа — находился в состоянии глубокого упадка и раздробленности, а новый соперник, на юте, — индонезийская морская держава Шри-виджайя — еще только набирал силу.

Одним из показателей расцвета Дваравати является активное градостроительство. Около 675 г. начинается строительство новой столицы Дваравати — Наконпатома, ближе к морю и в более доступном для судов месте. В отличие от Утонга, который рос постепенно, Наконпатом был воздвигнут сразу, по единому 'роекту.

Этот крупнейший из городов Дваравати представлял собою в плане отчетливый прямоугольник со сторонами 7 и 3 км, огражденный двойным валом и рвом. В самом центре города было расположено святилище, при раскопках которого найдены два серебряных медальона с надписью: «Шри Двараватишвара, царь Дваравати». На медальонах были изображены корабль с вырастающими из него двумя лианами и корова с теленком — символы торгового мореходства и сельскохозяйственного изобилия. Такой же корабль был изображен на терракотовом подносе из царского туалетного набора, также найденного в Наконпатоме.

В VIII в. в устье Меклонга был возведен новый портовый город — Кубуа, который в этом столетии стал главным портом государства. Город был защищен мощными укреплениями. Ширина рва, опоясывавшего город, достигала 56 м.

Эпиграфические памятники того времени немногочисленны, но они свидетельствуют о существовании буддийских монастырей, которым цари и вельможи приносили в дар рабов, скот, колесницы, серебряные вазы. Возможно, не случайно в надписях до XI—XII вв. отсутствуют упоминания о дарении земель. Земельный фонд, видимо, был еще далеко не исчерпан. Однако приносились в дар культивированные участки, и при этом даритель указывал не земельную площадь, а только количество подаренных кокосовых пальм.

В последней четверти VIII в. международная обстановка изменилась в неблагоприятную для Дваравати сторону. Найденная в Наконситамарате шривиджайская стела с датой 775 г. свидетельствует о том, что к этому времени индонезийская морская держава, наступая на север, захватила весь Малаккский полуостров, вплоть до бухты Бандой. Шривиджайский флот теперь не только контролировал Малаккский и Зондский проливы, но и стал блокировать побережье Сиамского залива. Вскоре после этого Камбоджа, объединившаяся в 802 г. под единой властью, начала оказывать давление на восточные границы Дваравати.

Правительству Дваравати под влиянием этих обстоятельств пришлось переориентировать свою политику и обратиться от моря в сторону суши. Центр государства был перенесен в глубь его территории, в старую столицу Читу — Лавапуру. Поэтому в IX—X вв. и само название страны изменилось. Ее стали называть Лавапура или сокращенно Лаво. В последующие два столетия эта страна была в основном занята изнурительными, но бесплодными войнами с северным соседом — Харипунчайей, оборонительной борьбой на востоке против Камбоджи и эпизодическими набегами на ослабленного войнами с Наньчжао западного соседа — государство Пью в Бирме. Но и здесь после формального подчинения Пью государству Наньчжао (832) военная удача не всегда сопутствовала Лаво. Из китайских летописей известно, что в 859 г. царь Наньчжао Фон Йе послал генерала Туан Сена на помощь Пью против Царства львов (т. е. Лаво). Помощь, очевидно, была довольно эффективной, так как в 860 г. благодарный народ Пью подарил царю Наньчжао золотую статую Будды.

Хозяйство в IX—X вв., по-видимому, стало принимать все более натуральный характер, но денежное обращение сохранилось, о чем свидетельствует находка в Утонге монеты с надписью: «Лавапура».

В 1000 г. бесконечные войны Лаво с Харипунчайей получили неожиданную развязку. Как сообщают северотаиландские летописи, в этом году царь Харипунчайи Трабака двинулся вниз по реке на Лавапуру. Царь Лаво Учиттачаккавати, в свою очередь, выступил из Лавапуры навстречу противнику. Оба войска встретились на полпути и стали готовиться к битве. И в этот момент к стенам Лавапуры с юга подошел со своей армией и речным флотом Суджитта, князь Лигора (прежде — Тамбралинга; это княжество в конце X в., очевидно не без помощи Камбоджи, вновь добилось независимости). Суджитта легко овладел лишенной гарнизона столицей Лаво. После возникшего замешательства первым трезво оценил обстановку Учиттачаккавати. Вместо того чтобы возвращаться к занятому врагом городу, он обошел войско Трабаки и стремительно двинулся на Харипунчайю. Трабака поспешил за ним, но опоздал. Царь Лаво первым достиг города и занял его. Отчаявшийся Трабака бросился обратно к Лавапуре в надежде выбить оттуда Суджитту, но и здесь потерпел неудачу. Дальнейшая его судьба неизвестна.

Последствия этой войны троих не ограничились сменой династий на престолах Харипунчайи и Лаво. Не прошло и двух лет, как сын Суджитты Сурьяварман, вмешавшийся в борьбу за престол в Камбодже, был провозглашен камбоджийским царем. Царство Лаво и княжество Лигор как наследство Сурьявармана вошли в состав Кхмерской империи. В течение своего долгого правления (1002—1050) Сурьяварман I неоднократно пытался присоединить и Харипунчайю, но северным монам удалось отстоять независимость.

В Южном же и Центральном Таиланде на протяжении более чем двух веков (если не считать небольших перерывов) установилось кхмерское владычество. Феодальная система эксплуатации в кхмерской державе была развита гораздо больше, чем в Дваравати — Лаво. Южные моны при каждом удобном случае стремились сбросить с себя кхмерское иго. Так, воспользовавшись гражданской войной в Камбодже в начале XII в., они вновь восстановили государство Лаво и в 1115 г. направили посольство в Китай. Но их выступление было быстро подавлено после стабилизации положения в Камбодже царем Сурьяварманом II.

В 60-х годах XII в., когда наряду с неудачными войнами Камбоджу потрясло крестьянское восстание, моны вновь провозгласили свою независимость, о чем свидетельствует надпись 1167 г., принадлежащая царю Дхармашоке, в Наконсаване, но и на сей раз Лаво было возвращено в состав Кхмерской империи.

Хотя сама эта империя, начиная со второй половины XI в., переживала один кризис за другим, ее военная организация, сложная и тщательно продуманная машина подавления масс оставались еще достаточно прочными и наиболее могущественные ее вожди, такие, как Сурьяварман II (1113—1150) или Джайяварман VII (1181—1218), могли пока вновь и вновь пускать эту организацию и эту машину в ход.


ГЛАВА III

ПЕРВЫЕ ТАЙСКИЕ ГОСУДАРСТВА ЦЕНТРАЛЬНОГО ИНДОКИТАЯ

(XIII—XIV вв.)


XIII век был критическим периодом в истории Индокитая. К концу его рухнула не только Кхмерская империя, но и прекратили существование древнее бирманское царство Пагап и монское государство Харипунчайя.

Западные историки в качестве основной причины этой катастрофы называют завершение завоевания Китая монголами и последовавшую за тем (особенно после падения в 1253 г. государства Наньчжао) мощную волну миграции тайских племен на Индокитайский полуостров из Южного Китая. Однако такое решение вопроса верно лишь отчасти.

Действительно, Монгольская империя во второй половине XIII в. оказывала немалое влияние на ход событий в Юго-Восточной Азии как дипломатическим, так и военным путем. Но продвижение тайских племен в Индокитай и образование ими там первых самостоятельных государств произошло задолго до начала монгольских завоеваний к юту от Янцзы. Главная же причина падения старых государств Индокитая в XIII в. заключалась не в монгольском и не в тайском нашествиях, а во внутренней дряхлости самих этих раннеклассовых государств, в исчерпании ими внутренних политических ресурсов для подавления народных масс. Как и Римская империя в свое время, древние государства Индокитая были окружены в течение столетий воинственной варварской периферией, но варвары смогли захватить в них власть только тогда, когда эти государства стали разваливаться изнутри.

В I тысячелетии н. э. предки нынешних тайских народов обитали на обширных пространствах к югу от р. Янцзы вплоть до северных границ Индокитая. В VII в. в Юго-Западном Китае сложилось крупное раннеклассовое государство Наньчжао. До недавнего времени оно считалось прямым предшественником тайских государств на территории Таиланда. Однако, по мнению одного из крупнейших французских востоковедов, Ж. Седеса, жители этого государства говорили не на тайских, а на тибето-бирманских наречиях. Кроме того, сложный, тщательно организованный аппарат подавления в Наньчжао не шел ни в какое сравнение с примитивным варварским устройством ранних тайских государств Индокитая.

Тайские племена, оказавшие большое влияние на индокитайскую историю XIII в., с VII по XII в. занимали, по всей видимости, широкую гористую полосу между государством Наньчжао на севере и ранними индокитайскими государствами на юге. В эти века часть тайских племен начала постепенно просачиваться в более плодородные районы юга. В первую очередь заселялись районы, еще не освоенные монскими и кхмерскими земледельцами, например горные долины с редким охотничьим населением. Так, уже в VIII в. на крайнем севере Таиланда существовало тайское княжество Чиангсен (по лаосским хроникам, город Чиангсен был основан в 773 г.).

С XI в., после присоединения Лаво к Кхмерской империи, у кхмерских царей появляются тайские наемники. Об этом свидетельствуют надписи государства Тямпа (совр. Южный Вьетнам), где при перечислении военнопленных наряду с кхмерами упоминаются также воины сиам, т. е. таи. На барельефах крупнейшего кхмерского храма Ангкор Ват (первая половина XII в.) имеются изображения тайских воинов в специфической одежде. Здесь их называли «сиам» (точное значение этого слова неизвестно, но как местные народы, так и китайские летописцы начиная с XIII в. называли так тайские государства на территории Таиланда — Сукотай, а затем Аютию), По-видимому, не позже чем при Сурьявармане II, а скорее раньше, кхмерские цари начали использовать таи в качестве военных поселенцев для охраны своих северных границ (к такой же практике в отношении варваров прибегали и поздние римские императоры).

До XI в., как показывают результаты археологических исследований, между монскими государствами Лаво и Харипунчайя в области среднего Менама существовала широкая нейтральная полоса, почти не заселенная. Эту-то пограничную полосу кхмерские цари и предоставили тайским переселенцам. В XI—XII вв. здесь возникают сильно укрепленные крупные города Сукотай, Саванкалак, Питсанулок и др., в архитектуре которых очень чувствуется кхмерское влияние.

По мере учащения в Кхмерской империи мятежей, народных восстаний, религиозных войн (1050—4066, 1080—1113, 1160—1181 гг.) скромные военные поселенцы набирали все большую силу, постепенно проникали и в чисто монские районы, разоренные тяжелым двойным гнетом кхмерских и монских вельмож. Без конца отрываемые от своего хозяйства разорительными великодержавными войнами кхмерских царей против Дайвьета (совр. Северный Вьетнам) и Тямпы и колоссальным культовым строительством, монекие крестьяне, выбирая из двух зол меньшее, предпочитали кхмерскому гнету власть патриархальных тайских князей. Такая же картина, по-видимому, наблюдалась и в тогдашней Бирме.

В 1096 г. у слияния рек Пинг и Ванг (к северу от современного таиландского города Рахенга) образовалось независимое тайское княжество Пайао. В 1215 г. на территории нынешней Бирмы к северу от Бамо было основано тайское княжество Могаунг. В 1223 г. на западном притоке Салуина возникло тайское княжество Моне (Мыангнай). В 1229 г. таи завоевали Ассам и создали там свое государство.

В 1238 г. ослабевшей Кхмерской империи был нанесен решительный удар на среднем Менаме. За несколько лет до этого кхмерский император Индраварман II (1218—1243), стремясь заручиться поддержкой тайского вождя Па Мыанга, княжившего в Мыанграте (в верхнем течении р. Намсак), выдал за него замуж свою дочь Сикхарамахадеви и пожаловал ему титул Камратен Ань Шри Индрапатиндрадитья, ставший его именем. Этот титул относился к титулу самого Индравармана II примерно как «царь» к «царю царей», т. е. был вторым в империи. Данная мера, однако, не обеспечила лояльности тайского князя. Вступив в союз с другим тайским князем, Банг Клангом (правителем вассального княжества Бангъянг), Па Мыанг начал освободительную войну против кхмеров. Быстро овладев Саванкалоком, вторым по значению городом на среднем Менаме, союзники двинулись на Сукотай (резиденцию кхмерского губернатора) и в 1238 г. взяли его штурмом.

В завоеванной столице Па Мыанг передал полученный от кхмерского императора титул Банг Клангу, который под сокращенным именем Шри Индрадитья стал основателем династии сукотайских королей[6]. Мотивы передачи титула Па Мыангом в летописи не указаны. Возможно, помимо прочего, здесь сыграл роль вопрос политического престижа: правитель нового независимого государства был коронован на царство своим соплеменником, а не получил титул от кхмерского императора. Возможно, сказалось влияние и того, что Банг Клангбыл выходцем из древнейшего тайского княжеского рода — чиангсенского.

Политическая история государства Сукотай последующего сорокалетия освещена в источниках крайне слабо. Ясно только, что Шри Индрадитья и пришедший ему на смену его старший сын Пан Мыанг продолжали борьбу с кхмерами и в то же время подчиняли себе соседние мелкие тайские и тайеко-моиские княжества.

Первая дошедшая до нас надпись на тайском языке принадлежит преемнику Пан Мыанга, его младшему брату Раме Камхенгу (1275—1318), и датируется 1292 г. Ко времени составления этой надписи Сукотай — уже могущественная держава, простирающаяся от верхнего Меконга до Малаккского полуострова. Содержание надписи во многом проясняет причины такого стремительного роста.

«При жизни короля Рамы Камхента государство Сукотай процветает, — сообщает надпись. — В водах есть рыба, на полях — рис. Господа земель не повышают налогов на своих подданных, которые движутся по дорогам, ведя быков для торговли, и едут на лошадях, чтобы продать свои товары. Кто желает торговать слонами — свободно торгует. Кто желает торговать лошадьми — делает это беспрепятственно. Кто желает торговать серебром или золотом — торгует им... Когда кто-нибудь насаждает новую плантацию, король не запрещает этого...

...Если человек из народа, или знатный, или вождь заболеет и умрет, дом его предков, его слоны, его домашние, его амбары с рисом, его рабы, его насаждения ареки и насаждения бетеля, принадлежавшие ему и его предкам, переходят целиком и полностью к его детям.

...Если король видит чужой рис, он не зарится на него. Если он видит чужое богатство, он не возмущается.

Тем, кто приезжает к нему на слонах, чтобы отдать свою землю под его покровительство, он оказывает помощь и поддержку. Тем, кто приходит к нему, не имея ни слонов, ни лошадей, ни слуг, ни жен, ни серебра, ни золота, тем он дает все это и делает так, чтобы они чувствовали себя как в родной стране.

Если он захватывает пленных, он не убивает и не истязает их.

В нише у входа во дворец подвешен колокол. Если с жителем королевства случится какое-нибудь несчастье или что-то иное, что раздирает его внутренности и мучит его душу, и если он желает рассказать об этом королю, — это нетрудно, стоит лишь только позвонить в колокол, который там висит. Каждый раз как Рама Кам-хенг слышит этот призыв, он расспрашивает жалобщика и решает дело по справедливости».

Разумеется, сами по себе эти декларации еще не означали, что все в государстве Сукотай обстояло именно таким образом. Но главное здесь в том, что надпись Рамы Камхенга излагала политико-экономическую программу государства, противопоставлявшего себя Кхмерской империи, где все эти «свободы» отсутствовали.

Все торговые сделки, в том числе и продажа земли, в Кхмерской империи находились под строгим контролем правительства и несомненно облагались весьма тяжелыми налогами. Не исключено, что там существовала и государственная торговая монополия на целый ряд товаров. Государство, по всей видимости, контролировало и размещение сельскохозяйственных культур. Не только покупка, но и наследование земли в X—XII вв. утверждались императором. При отсутствии прямых наследников, а часто и по произволу властей наследство отходило в казну. Личная собственность даже высших чиновников не была незыблема. Как сообщала хвалебная надпись императора Сурьявармана I, «он лишал имущества и превращал в бедняков, как преступников, тех, кто нажил большие богатства, будь то через наследство или через верную службу ему самому». Наконец, громоздкий государственный аппарат со сложной системой судопроизводства делал правосудие недоступным для большинства населения.

Под флагом борьбы со всеми этими «злодеяниями» Кхмерской империи Рама Камхенг и развернул наступление на подчиненные ей земли.

Надпись 1292 г. сообщает, что на востоке он покорил земли до берегов Меконга, до самого Вьетнама; на юге — до Кионти (на р. Пинг, между Кампенгпетом и Након-саваном), Прека (Пакнампо), Супаннапума (Супанбу-ри), Ратбури, Петбури, Наконситамарата и до моря, которое служило южной границей его владений. К западу он покорил земли до Мыангчота (Месота), Хонгсавати (в Южной Бирме), вплоть до моря, которое и здесь было границей. К северу он завоевал земли до Мыангпле (Прэ), Мыангмана, Мыангплыа (на р. Нан) и земли на левом берегу Меконга до Мыангчава (Луангпрабанг).

Как видно из этого перечисления, подкрепляемого другими документами, кроме страны кхмеров Рама Камхенг нанес тяжелый урон также индонезийской империи Шривиджайя и бирманскому государству Паган, которые в то время также находились в кризисном состоянии.

В первой половине 90-х годов XIII в. Рама Камхенг, по-видимому, оккупировал весь Малаккский полуостров. Дальнейшее его наступление на юг было приостановлено только прибытием в 1295 г. к его двору монголо-китайского посольства с категорическим требованием прекратить войну со Шривиджайей.

На западе, воспользовавшись вторжением монголов в Северную Бирму (в 1277 г.), Рама Камхенг в начале 80-х годов XIII в. установил протекторат над Южной Бирмой, вице-королем которой стал авантюрист шанского (западнотайского) происхождения Вареру (он же Макатхо), бывший до этого придворным сукотайского короля. На востоке в державу Рамы Камхенга вошла большая часть современного Лаоса.

Основную массу новых подданных Рамы Камхенга составляли моны, в отношении которых он проводил политику, направленную на постепенное слияние их с тайским населением. На первых порах (в 80—90-х годах) он пошел даже на восстановление старого монского государства Лаво, правда в сильно урезанных границах (левобережье нижнего Менама с центром в Лопбури). Вплоть до 1299 г. Лаво посылало посольства в Китай и принимало оттуда посольства на равных правах с государством Сукотай.

Дипломатический талант Рамы Камхенга ничуть не уступал его военным и политическим способностям. Он так же хорошо ориентировался в международной обстановке, как и во внутренних делах завоевываемых земель. Между тем эта обстановка была весьма сложной. Главным ее фактором в тот период являлось окончательное объединение Китая монгольской династией и начало китайско-монгольской экспансии на юг. На протяжении последней четверти XIII в. китайско-монгольские войска с переменным успехом вторгались в Северный и Южный Вьетнам, Камбоджу, Индонезию, Бирму и Северный Таиланд.

В западной исторической литературе бытует устойчивое мнение, что монголы поощряли нападения молодых тайских государств на Кхмерскую империю и другие старые государства Юго-Восточной Азии. Однако конкретное сопоставление событий и дат свидетельствует об ином.

В 1282 г. (т. е. через год после вторжения монгольских войск в Тямпу) в Сукотай и в недавно вновь получившее независимость Лаво прибывают послы Хубилай-хана. Их требования всюду были стандартными: признание власти монгольского императора и уплата дани. Оба государства оставили эти посольства без ответа. Теперь санкции со стороны Монгольской империи становятся только вопросом времени.

В следующем, 1283 г. монголы вторгаются в Камбоджу и начинают свой второй поход против Паганского царства. Камбодже и Тямпе в конечном счете удается отразить вооруженное вторжение, но ценой такого напряжения сил, что в октябре 1285 г. обе эти страны вынуждены направить к Хубилай-хану посольства с признанием своей вассальной зависимости и данью.

Борьба в Бирме кончается в 1287 г. захватом Нагана монголами и аннексией Паганского царства. Теперь границы империи Чингизидов вплотную подошли к Сукотай.

В этот драматический момент по инициативе Рамы Камхенга в 1287 г. заключается тройственный союз молодых тайоких государств — Сукотай, Чиангсена (правитель Менграй) и Пайао (правитель Нгам Мыант), которые практически единственные в Индокитае еще не признали власть монголов.

Пайао, небольшое княжество, возникшее в конце XI в., играло в рассматриваемое время второстепенную роль. Что же касается государства князя Менграя (1259—1317), ядром которого было древнее тайское княжество Чиангсен, то оно в тот период повторяло путь развития Сукотай, энергично расширяясь за счет пришедшего в упадок монского царства Харипунчайя. Уже на второй год своего правления Менграй основывает г. Чианграй и переносит туда столицу. Затем, постепенно продвигаясь на юг, он овладевает все новыми кусками Харипунчайи. В 1269 г. захватывает г. Чиангконг, в 1273 г. основывает г. Мыангфанг. Вслед за тем, однако, его наступление на Харипунчайю приостанавливается более чем на полтора десятилетия. По времени этот перерыв совпадает с появлением монголов в Северной Бирме.

После заключения тройственного союза Менграй вновь обращается к своим планам завоевания Харипунчайи, но теперь он явно бережет свои войска и вместо прямого натиска прибегает, согласно легенде, к своеобразной военной хитрости. Он засылает в эту страну своего агента, который, войдя в доверие к царю Джибе и получив важный пост, доводит различными притеснениями народ до полного отвращения к существующей власти. Из этого беллетризированного рассказа напрашивается вывод, что, как и Рама Камхенг, Менграй умело использовал глубокое недовольство населения в переживавшем кризис деспотическом государстве.

В 1292 г. Менграй после короткой осады занял столицу Харипунчайи — Лам пун. Последний монский царь бежал в крепость Лампанг, где пытался организовать сопротивление. И в том же году, возможно по приглашению побежденного, в государство Менграя вторгаются монголы.

В такой критической обстановке Рама Камхенг вновь проявляет свое незаурядное дипломатическое дарование. В том же, 1292 г., десять лет спустя после визита монгольских послов, он впервые отправляет посольство к Хубилай-хану с данью и признанием верховной власти императора. При этом он, несомненно, действует и в интересах своего союзника. В 1293 г. монгольские войска покидают Харипунчайю, а ее незадачливый последний царь получает разрешение поселиться на территории Сукотай, в Питсанулоке.

Однако монголо-тайские отношения еще не были улажены. В 1294 г. Хубилай-хан приказывает Раме Камхенгу явиться лично для объяснений. Рама Камхенг выполнил это требование, но переговоры, видимо, не дали императору полного удовлетворения. Уже в 1295 г. сукотайский посол в Китае получает от нового императора Тэмура категорический приказ прекратить войну со Шривиджайей (остатками этой империи, которую с севера теснили тайцы, а с востока — яванцы, разгромившие в 1293 г. монгольскую экспедицию). Но приказ Тэмура явно запоздал, так как к этому времени, по-видимому, весь Малаккский полуостров уже подпал под власть Сукотай.

К последнему пятилетию XIII в. положение тайских государств стабилизировалось настолько, что в 1296 г. Менграй после консультации со своими двумя союзниками основывает новую столицу — Чиангмай (Новый город). Под этим названием (реже под названием Ланна-таи — Миллион рисовых полей таи) новое северотайское государство существовало до XVIII в.

Уже в следующем году Мепграй включается в борьбу, которую шаны и бирманцы вели против монгольского господства, и вторгается в княжество Чели (Чиенгрунг) на бирмано-китайской границе. В конце 1297 г. Китай направляет против Чиангмая карательную экспедицию, но уже к лету 1298 г., когда повстанцы в Бирме под предводительством своих вождей — «трех шанских братьев» — освобождают Паган и арестовывают короля, принесшего присягу Китаю, монгольские завоеватели вынуждены перейти к обороне, а затем к отступлению.

Последний набег монголов на Бирму и Чиангмай, начавшийся осенью 1300 г., окончился в апреле 1301 г. сокрушительным поражением монголов на территории Чиангмая. Два года спустя, в апреле 1303 г., китайская провинция Чиенгминь в Бирме была официально ликвидирована императором.

Одновременно исчезает угроза китайского вторжения в Сукотай. И если с 1292 по 1300 г. Рама Камхенг направил в Китай шесть посольств (в том числе дважды ездил туда сам), то с 1300 г. до его смерти в 1318 г. там побывало только одно посольство этого сукотайского короля (в 1314 г.): необходимость в напряженной дипломатической борьбе отпала.

Рама Камхенг, как видно уже из его надписи 1292 г., придавал большое значение восстановлению и развитию экономики, задавленной кхмерским налоговым прессом. Имеется известие о том, что после второго визита в Китай, в 1300 г., он вывез оттуда большую группу китайских ремесленников, которые положили начало знаменитой впоследствии саванкалокской фарфоровой промышленности. Большой интерес он проявил и к внешней торговле. Его посольства в Китай сочетались, как это было принято в то время, с активной торговлей, которую вели сами послы.

Разноплеменный состав обширной державы Рамы Камхепга обязывал правителя к особой осторожности в «национальной» политике. Хотя прямых свидетельств об этой стороне его деятельности не сохранилось, последующая история тем не менее показала, что он и здесь был весьма гибок.

Если в соседней Бирме ассимиляция монов тянулась века (я так и не завершилась) и в XIV—XVIII вв. не раз вызывала войны, то на территории Таиланда она прошла быстро и безболезненно. Тайская знать охотно вступала в брачные союзы с монской знатью, за которой были сохранены многие ключевые посты в государстве. Вытеснение монского языка тайским (хотя последний и заимствовал, слегка модифицировав, монский алфавит), судя по надписям, в основном было завершено уже в XIV в. (Нынешние моны, живущие в Таиланде и говорящие на монском языке, — потомки эмигрантов, бежавших сюда из Бирмы в XVI—XVII вв., после неудачной борьбы за независимость.)

Такое резкое различие в исторических судьбах западных и восточных монов, возможно, связано с экономическими различиями средневековых Бирмы и Таиланда.

В Северной и Центральной Бирме сельское хозяйство было не только главным, но и почти единственным занятием жившего здесь чисто бирманского населения. Приморская Южная Бирма (монский район) экономически была больше связана с торговыми государствами Южных морей. Для бирманских феодалов-землевладельцев она служила главным образом объектом грабежа.

А между Северным и Южным Таиландом не было такого экономического антагонизма. Здесь, по крайней мере с XIII в., если не раньше, происходило энергичное передвижение тайцев к югу, постоянное перемешивание населения, поощрявшееся правительством, которое было заинтересовано в росте населения на южных границах ради дальнейшей экспансии на юг. Дискриминация монов, занимавших ведущее место во внешней торговле и ремесле, никак не входила в планы Рамы Камхенга.

Политическая организация государства Рамы Камхенга также способствовала слиянию тайской и монской знати в единый правящий класс. Непосредственную власть король Сукотай осуществлял только в своем сравнительно небольшом домене (земли вокруг столицы). Согласно древней восточноазиатской традиции столицу («космический центр» державы) окружали четыре удельных княжества, соответствующих четырем сторонам света — Саванкалок (на севере), Питсанулок (на востоке), Пичит (на юге), Кампенгпет (на западе). В этих княжествах правили сыновья короля. Остальную часть державы Сукотай составляли вассальные княжества (Прэ, Пан, Луангпрабанг, Вьентьян, Наконпатом, Наконситамарат), где власть принадлежала тайским, монским или малайским правителям, пользовавшимся большой самостоятельностью. Их вассальные обязанности зачастую сводились только к посылке символической дани и оказанию военной помощи королю, когда она требовалась. К этому прибавлялось, однако, важное «негативное» обязательство — не вести междоусобных войн и не препятствовать движению торговцев по всей территории державы.

Так как сама держава Сукотай (как и Ланнатаи) родилась в войнах, ведущую роль в ней играла военная аристократия. Об этом свидетельствует сукотайская феодальная терминология. Ниже куна (князя) стояли мын (десятитысячник, темник) и пан (тысячник).

Самоназвание народности таи (свободные), аналогичное самоназванию западноевропейской варварской народности — франков, указывало на то, что коренные тайцы в отличие от древнего населения долины Менама не знали никаких форм личной зависимости. Тайский крестьянин платил налог кровью, сражаясь под предводительством своих военных вождей. Что же касается местного населения, то его положение зависело от степени сопротивления тайцам. Выступавшие против завоевателей обязаны были нести повинности в их пользу и не имели равных с ними гражданских прав. В то же время часть ранее закрепощенных мон-кхмерскими феодалами коренных жителей получила за поддержку завоевателей статус свободных (таи), что и обеспечило столь быстрое слияние тайцев и местного населения.

Цементирующую роль в становлении нового общества сыграло также распространение в Таиланде в XIII в. хинаянского буддизма (сингалезского толка). Дело тут было не в догматических различиях между новыми для страны и старыми, ранее господствовавшими в ней формами религии (в том числе и буддийской), а в том, что сторонники новой веры отвергали строительную гигантоманию прежних религий, истощавшую силы народа. В новой вере упор делался на приобретение духовных благ путем доступного для всех ухода в монахи или же путем материальной поддержки монахов, что обходилось гораздо дешевле, чем возведение гигантских храмов.

В то же время Рама Камхенг тактично поддерживал древние народные верования, восходящие еще к культам первобытнообщинного строя и упорно сохранявшиеся в местной крестьянской среде.

«К востоку от мыанга Сукотай... — сообщает надпись 1292 г., — находится источник, вытекающий из холма. Прана Кхабун, дух-покровитель и божество этого холма, выше всех духов страны. Пока монархи Сукотай достойно отправляют его культ и делают ему ритуальные жертвоприношения, страна спокойна и процветает». Такие почести местному божеству также должны были способствовать быстрейшему слиянию пришлого и коренного населения.


ГЛАВА IV

СОЗДАНИЕ СИАМСКОГО КОРОЛЕВСТВА (1350 г.)

И ЕГО ПОЛИТИКА ДО ПАДЕНИЯ АЮТИИ В 1569 г.


1. Распад державы Рамы Камхенга и образование королевства Аютия (Сиам)


После смерти Рамы Камхенга, при его сыне Ло Таи (1318—1347), держава Сукотай быстро проявляет признаки уладка. Уже в начале правления нового короля от державы отпадает Южная Бирма, войска которой нанесли вторгнувшейся туда армии Ло Таи тяжелое поражение. Затем отпадают княжества на территории нынешнего Лаоса и ряд княжеств Южного Таиланда. В момент вступления на трон сына Ло Таи, Лю Таи (1347—1370), под властью сукотайского правителя остался лишь осколок прежних владений — древнее ядро державы на верхнем Менаме.

Такой стремительный распад государства — всего за три десятилетия — был вызван отнюдь не только тем, что с исторической сцены сошла сильная личность — Рама Камхенг. Видимо, правильнее будет сказать, что задачи, стоявшие перед Рамой Камхенгом, были уже выполнены и перед обществом встали новые задачи, решение которых и субъективно и объективно оказалось не под силу его преемникам.

Раме Камхенгу необходимо было прежде всего «замирить» страну в условиях разрушения старой государственности и старых племенных и национальных связей.

Чтобы привлечь на свою сторону народные массы, только что сбросившие гнет Кхмерской империи, и не утратить доверия соплеменников, еще хорошо помнивших прежние вольности, Рама Камхенг не только прибегал к самой широкой социальной демагогии, но и снизил или по крайней мере не покушался повысить сравнительно небольшую долю прибавочного продукта крестьян и ремесленников, которую в это время отчуждал правящий класс. В результате такой политики хозяйство страны значительно окрепло и ко второй половине XIV в. она могла играть ведущую роль в торговле Южных морей.

Но эти хозяйственные достижения уже в первой половине XIV в. выявили экономическое противоречие между преимущественно натуральным хозяйством Севера и экономически развитым, торговым Югом.

Бывшая в течение веков пограничной между Севером и Югом область Сукотай в силу чисто политических обстоятельств на короткое время стала центром крупной державы, но, как только обстоятельства изменились, эта область вновь оказалась периферийным районом для Севера и Юга, яблоком раздора между ними.

Другим итогом правления Рамы Камхенга была консолидация нового правящего класса, слияние тайской и монской зиати. Но, укрепившись на местах, южная знать разорвала свои связи с далеким и уже не нужным ей сукотайским центром. В то же время феодалы Южного Таиланда еще не настолько окрепли, чтобы самостоятельно вести наступление на права крестьян в пределах своих мелких княжеств. Наконец, самый характер экономики, торговые интересы требовали новой консолидации страны, но на этот раз с центром на Юге.

История новой династии, объединившей большую часть Таиланда в королевстве Аютия, более известном в истории как Сиам, довольно запутанна.

В 1159—1187 гг. в небольшом тайском княжестве Чайпракан (совр. Мыанлфанг) на севере Таиланда правил князь Чайсири. Он был вассалом своего дяди, Промарата, 43-го князя Чиангсена — древнейшего тайского государства на территории страны, от княжеского рода которого вели свое происхождение правители не только Ланнатаи (Чиангмая), но и Сукотай и Пайао.

В 1187 г., после опустошительного набега шанов, Чайсири принимает решение сжечь свой город и уходит со своими приверженцами на верхний Менам, в Бангъянг. Здесь он, однако, не задерживается и, оставив княжить своего сына Махачайчана (отца Шри Индрадитьи, основателя Сукотай), переходит в Кампенгпет. Но и там беспокойный князь остается ненадолго. Вскоре он уходит еще дальше на юг, в старинный монский центр Наконпатом, бывший некогда столицей Дваравати, но с тех пор пришедший в упадок. В Наконпатоме он, видимо, прочно осел вместе со своей дружиной, потому что в середине XIV в. мы застаем здесь правителем его потомка Чайсири II, который, вступив в брак с дочерью монского правителя княжества Утонг, объединяет по праву наследования оба владения. В 1347 г., пользуясь замешательством при вступлении на трон Лю Таи, он их значительно округляет, а в 1350 г. основывает в стратегически выгодном месте, на острове при слиянии Менама и Пасака, новую столицу — Аютию и принимает титул короля и новое имя — Рама Тибоди I.

При Раме Тибоди I (1350—1369) развертывается стремительный процесс закрепощения свободного крестьянства. Личную свободу в это время можно было утратить тремя путями: попав в плен на войне, задолжав и не имея возможности вернуть долг, оказавшись прикрепленным по велению короля к определенному феодалу.

Именно при Раме Тибоди I началась серия войн, главной целью которых было не расширение территорий, а угон населения с чужой территории на свою. Здесь пленники получали от государства землю, а иногда даже скот и инвентарь для ведения хозяйства. Но юридически они были не свободными, как коренные жители страны, а своего рода рабами короля. Часть таких рабов король жаловал феодалам, которые использовали их как для личных услуг, так и в земледелии. Эти рабы вплоть до начала XIX в. не обладали правом выкупа.

В долговое рабство глава семьи мог продать самого себя или любого члена своей семьи. Но если продажная цена была ниже определенной, установленной законом «полной стоимости» раба, такой раб имел право выкупа в любое время за ту же сумму, за которую его продали. Эта группа зависимых людей в первые века Аютийского королевства, по-видимому, была сравнительно невелика.

Наконец, третий путь закрепощения вытекал из военно-феодальной системы ранней Аютии. Каждый взрослый сиамец (мужчины от 18 до 60 лет) теоретически считался военнослужащим и был обязан явиться на военную службу по приказу того военачальника (ная), в отряде которого он числился. По традиции восемнадцатилетние юноши обязаны были проходить двухлетний срок обучения (в первую очередь — военному делу) в усадьбе своего ная, который в течение этого периода мог бесплатно пользоваться их трудом. Эта категория податного населения называлась «прай сом». После двухлетней службы юноши переходили в разряд «прай лыанг» — королевских людей, и считались находящимися на королевской службе (шесть месяцев в году) и формально свободными. Однако с течением времени феодалы-наи стали стремиться удержать прай сомов на своей службе как можно дольше и для многих крестьян юридическое положение прай сомов стало пожизненным. Формирование этой категории было закреплено Рамой Тибоди 1 в законе 1355 г., где говорилось, что прай сом принадлежит паю, как его рабы, жены и дети. Хотя юридически эта категория людей не считалась рабами, их реальное экономическое положение мало отличалось от положения рабов, являвшихся таковыми по закону.

Процесс закрепощения крестьян в Аютии повел к обострению классового антагонизма, который в более архаическом по устройству государстве Сукотай был гораздо слабее. Если Рама Камхенг, как вытекает из его надписи, судил лично, опираясь, по всей видимости, на обычное право и собственное правосознание, то Рама Тибоди I приступает к созданию кодифицированного права — письменного законодательства. Весьма характерно, что в первый же год своего правления (1350) Рама Тибоди-1 издает закон «о разбойниках», а к концу правления (1366) — еще один закон под тем же названием. Ясно, что проблема защиты феодальной собственности в этот период была очень острой. Не исключено, что основатель королевства Сиам сталкивался с крестьянскими восстаниями.

Другие законы Рамы Тибоди I также в большей или меньшей степени имели целью укрепление сиамского феодального государства. Так, закон 1356 г. обязывал каждого простолюдина (прай) иметь начальника — ная. Увод чужого прая (одним наем от другого) карался наравне с кражей. В то же время най нес личную ответственность за поведение своих праев и в случае преступления, совершенного одним из них, был обязан сам его ловить.

Закон «о свидетелях» (1350) ограничивал юридические права целого ряда категорий населения. Он запрещал выступать в суде не только явно антисоциальным элементам, к которым относились проститутки, воры, игроки, колдуны, ведьмы, и людям с физическими недостатками (слепые, глухие, лунатики и т. п.), но также и рабам тяжущихся сторон, нищим, бездомным, рыбакам и сапожникам.

Закон «о преступлениях против государства» вводил восемь степеней наказания за подобные преступления — от лишения должности до смертной казни.

Укреплению патриархальной семьи был посвящен закон, изданный в 1355 г. В нем объявлялось, что, если какой-нибудь недостойный человек обратится в суд против своих родителей или деда или бабки, его следует жестоко избить палками в предостережение остальным, а жалобу не принимать,

В 1359 г. был издан закон, сурово карающий за кражу урожая, отвод оросительных каналов и за другие нарушения прав земельной собственности.

Весьма любопытны статьи закона, принятого в 1356 г., которые регулируют вопрос о рабах, бежавших с территории Аютии в Сукотай. Очевидно, такие побеги стали принимать массовый характер, и это также было не случайно.

Преемники Рамы Камхенга в Сукотай в противоположность аютийским королям продолжали проводить старую, патриархальную политику и даже сами настойчиво пропагандировали ее в своих сочинениях. Внук Рамы Камхенга, Лю Таи, еще в бытность свою наследником престола, написал в 1345 г. трактат, в котором перечислял, каковы, с его точки зрения, должны быть обязанности истинно буддийского государя. Правитель, по его мнению, во-первых, не имеет права взимать со своих подданных более одной десятой урожая; во-вторых, он должен освобождать от уплаты налогов крестьян в тех местностях, которые поразил неурожай; в-третьих, он может требовать от населения выполнения только умеренных общественных работ и должен освобождать от выполнения таких работ стариков; в-четвертых, он не должен облагать своих подданных слишком обременительными налогами.

Все эти нормы, безусловно, уже нарушались на Юге, да и часть северных феодалов в коренном Сукотай, видимо, была не прочь последовать примеру южан. Недаром восхождение на трон Лю Таи в 1347 г. сопровождалось серьезными смутами. Лю Таи, однако, сумел удержать власть и сохранить целостность коренного Сукотай, не изменяя своим принципам в течение всего своего правления, почти совпавшего по времени с правлением Рамы Тибоди I в Лютии.

Лю Таи, получивший «за благочестие» почетный титул Таммарача (Король дхармы), был незаурядным человеком, глубоко изучавшим философию, астрономию, буддийские писания, веды. Он составил новый календарь и написал буддийский космологический трактат «Трай-пумикат». Это не было, однако, свидетельством его отрыва от жизни и ухода от государственных дел, как представляется некоторым западным историкам. Теорию гуманизма в буддийском толковании он применял в своей политической практике.

Во время войны с княжествами Прэ и Нан, в 1359 г., Лю Таи, к удивлению современников, не обращал пленных в рабство. Ему приписывается надпись следующего содержания (некоторые исследователи оспаривают ее подлинность): «Он... прощает преступников. В его время не было рабов во всей стране. Все были свободны и счастливы».

Другая, бесспорная, надпись Лю Таи гласит: «Этот король правит, соблюдая десять королевских заповедей. Он знает, как надо жалеть всех своих подданных. Если он видит чужой рис, он не желает его, если он видит богатство других, это его не раздражает... Если он обнаруживает людей, виновных в обмане и наглых, людей, которые подкладывают яд в его рис, чтобы он заболел и умер, он никогда не убивает и не убьет их. Он прощает всех, кто причиняет ему зло... потому что он хочет стать Буддой и хочет перенести все существа через океан страданий перерождения».

Разумеется, нельзя понимать каждое слово надписи буквально. Но совершенно ясно, что это — набор конкретных политических лозунгов, а не безответственная болтовня религиозного безумца.

Реальность политики Лю Таи подтверждается уже тем, что за 23 года своего правления он не только сохранил, но и несколько расширил свои владения (за счет Прэ и Нана). В государстве не наблюдалось признаков экономического упадка. Напротив, энергично велись дорожное строительство и другие работы. Были установлены тесные дипломатические и культурные связи с далекой Ланкой (Цейлон). И главное, грозный южный сосед — Аютия, несмотря на растущую утечку оттуда беглых рабов через сукотайскую границу, при его жизни ни разу не решилась вторгнуться в Сукотай, хотя в тот же период войска Рамы Тибоди I наносили тяжелые поражения более крупным соседним государствам.

При сыне Лю Таи, Таммараче II, последнем независимом короле Сукотай (1370—1378), наступает быстрая развязка.

Уже в 1371 г. войска Аютии вторгаются в Сукотай и захватывают несколько городов. Так начинается семилетняя война, в ходе которой сиамский король Бороморача I (1370—1388) проводит шесть походов на Сукотай.

Первые годы война идет с переменным успехом. В 1373 г. Бороморача I вынужден был с уроном отступить от стен Кампенгпета.

Однако вскоре ситуация меняется в пользу Аютии. Уже в 1375 г. сиамцы захватили Питсанулок, второй по значению город Сукотайского королевства, и угнали в Аютию массу пленных. Теперь инициатива прочно находится в руках Бороморачи I. Положения не меняет и вмешательство в борьбу Ланнатаи (Чиангмая). Войско, направленное чиангмайским королем Куэной (1367—1385) в помощь Таммараче II, в 1376 г. было разгромлено сиамцами. В 1378 г. сдается выдержавший три осады Кампенгпет. Считая свое положение безнадежным, Таммарача II капитулирует.

В результате поражения в войне Сукотай, в недавнем прошлом мощная держава на территории Таиланда, перестает существовать как самостоятельное государство. Западную половину Сукотай аннексирует Сиам, а Таммараче II за его «покладистость» предоставляется в вассальное владение восточная часть Сукотай с центром в Питсанулоке. В 1438 г., однако, потомков Таммарачи II окончательно отстранили от власти, и территория Сукотай была полностью поглощена Сиамом.


2. Внутренняя политика сиамского феодального государства


Организация государственной власти в королевстве Аютия в первый век его существования, как и в Сукотай, была довольно примитивна. В центре государства находился королевский домен (земли, окружающие столицу — Аютию). Вокруг него были расположены четыре так называемые внутренние провинции: Лопбури (Лаво) — на севере, Прапатом — на юге, Супанбури — на западе, Наконпайок — на востоке (там правили принцы — дети или внуки короля). За ними лежала полоса внешних провинций, где правили обычно представители местной знати, а на периферии государства находились вассальные княжества, прочность связи которых с центром зависела в каждый данный момент от личного авторитета и военной силы правящего короля. При такой структуре один сильный удар извне или сколько-нибудь серьезное внутреннее потрясение легко могли превратить Аютию (как перед тем Сукотай) в конгломерат мелких, независимых друг от друга владений.

Но феодальное государство в Сиаме не остановилось на этом этапе. Уже во второй половине XIV в. в Аютии начали действовать четыре министерства (куна), во главе которых стояли чиновники с чисто тайскими титулами, совпадавшими с названиями министерств: 1) кун На — министерство земледелия; 2) кун Кланг — министерство финансов; 3) кун Ванг — министерство двора, выполнявшее также судебные функции; 4) кун Мыанг — министерство внутренних дел, ведавшее охраной порядка (по-видимому, лишь в пределах королевского домена).

В XV в. централизация власти в королевстве получила дальнейшее развитие и увенчалась в середине столетия реформами короля Боромотрайлоканата (1448—1488), которые законодательно оформили систему сиамской феодальной государственности. Законы, принятые в 1450—1454 гг., действовали до конца XIX в.

Среди западных историков существует практически единодушное мнение, что прелюдией к реформам Боромотрайлоканата, резко изменившим облик аютийского общества, явился захват сиамскими войсками в 1431 г. столицы пришедшей в упадок Кхмерской империи — Ангкора и последовавший за тем массовый угон в Сиам представителей кхмерской верхушки (брахманов, чиновников, юристов и т. п.).

Действительно, в законах Боромотрайлоканата богато представлена санскритская терминология, несомненно заимствованная через Камбоджу. Несомненно также, что курс на обожествление короля, начавшийся в середине XV в., был принят не без влияния культа девараджи (бога-царя), существовавшего в Ангкорской Камбодже. Не случайно, конечно, что в такой чисто буддийской стране, как Сиам, крайне сложную и торжественную церемонию коронации, которая превращала простого смертного в некое божественное существо, отделенное от всех своих подданных, включая ближайших родственников, неизмеримой дистанцией, и была важнейшей политической акцией, с XV в. до наших дней выполняют придворные брахманы — прямые наследники брахманов Кхмерской империи.

Наконец, идеологическое обоснование права на власть короля и феодального класса также во многом восходит к индийским юридическим теориям, перенятым главным образом через Камбоджу.

Но если сравнить в целом сиамскую государственную систему с кхмерской (а последняя подробно рассмотрена в книге Л. А. Седова «Ангкорская империя», М., 1967), то мы увидим, что они были совершенно различны. Отдельные черты сиамского феодализма, имеющие аналогии в средневековых Индии и Китае, также не меняют того факта, что сиамская государственная система, сложившаяся во всех основных чертах к середине XV в. я функционировавшая до второй половины XIX в., отличалась глубокой самобытностью и прекрасной приспособленностью к конкретным условиям.

Формально аютийская монархия отнюдь не была самодержавной деспотией, и король отнюдь не был волен поступать как ему вздумается.

Вступая на трон, сиамский король приносил присягу из 26 пунктов, которые по масштабам социальной демагогии, пожалуй, даже превосходили декларации сукотайских королей. Он торжественно обещал: 1) предоставлять блага тем, кто их заслуживает; 2) соблюдать чистоту совести, тела и слова; 3) не жалеть богатств, которые он раздает; 4) быть честным; 5) быть вежливым и не упрямым; 6) исполнять предписания религии, чтобы преодолеть свои недостатки; 7) не впадать в гнев; 8) не причинять зла своему народу; 9) быть терпеливым; 10) всегда идти по пути справедливости; 11) заботиться о развитии производства; 12) заботиться о нуждах народа; 13) добиваться, чтобы его любили; 14) подыскивать кроткие слова, чтобы его любили; 15) заниматься образованием своей жены и детей; 16) поддерживать хорошие отношения с чужеземными странами; 17) поддерживать членов королевской семьи; 18) развивать земледелие, распределяя зерно, сельскохозяйственные орудия и скот; 19) заботиться о счастье народа; 20) уважать ученых и поддерживать их; 21) заботиться о счастье животных; 22) запрещать людям вести плохую жизнь и направлять их на хороший путь; 23) помогать беднякам, не имеющим профессии; 24) советоваться с учеными, чтобы точно знать хороший и плохой путь; 25) с полной ясностью духа изучать науки; 26) подавлять в себе малейшую алчную мысль.

Эта своеобразная феодальная «конституция» по своему размаху неизмеримо выше практически современной ей английской «Великой хартии вольностей». Она явно отражает страшные потрясения XIII в. и неустойчивое равновесие XIV в., когда новая власть еще не консолидировалась настолько, чтобы диктовать крестьянству свою волю без каких-либо объяснений.

Но у этой «конституции» с самого начала был один весьма существенный дефект. Она не предусматривала никакого органа, который бы контролировал выполнение монархом своих прекрасных обещаний. Король обязывался советоваться во всех важных делах с учеными (сведущими) людьми. Но круг этих советников никак не был очерчен, и их право низложить короля—нарушителя присяги нигде не было зафиксировано (по крайней мере оно не отражено в дошедших до нас документах).

Согласно неписаному правилу король вплоть до XIX в. часто не просто наследовал корону, а избирался, но состав избирателей не был строго определен, и фактически этот обычай очень быстро выродился в кровавую борьбу различных феодальных клик за власть.

В законодательном порядке была установлена даже ежедневная программа деятельности короля (расписанная буквально по часам), которую он теоретически обязан был выполнять скрупулезнейшим образом. В соответствии с этой программой помимо государственной деятельности и самообразования королю отводилось только пять-шесть часов на сон и очень небольшое время на личную жизнь.

Но все это было лишь витриной сиамской монархии. Сущность же ее заключалась в тщательно продуманной, всеохватывающей иерархической организации правящего класса, главной задачей которой было подавление эксплуатируемых масс (крестьян и ремесленников), а вспомогательной — обуздание отдельных феодалов, которые свои личные интересы противопоставляли интересам феодального государства в целом. И хотя вторая задача в законах Боромотрайлоканата внешне как будто выступает на первый план (по количеству статей), по всему своему духу это законодательство, (резко противопоставляющее титулованную знать и чиновников простолюдинам, прежде всего — антикрестьянское.

Законы Боромотрайлоканата фиксируют деление сиамского общества на пять основных сословий: три эксплуататорских — наследственная знать, чиновники, духовенство и два эксплуатируемых — лично свободные простолюдины и рабы, т. е. люди, лишенные личной свободы (эти два сословия с течением времени все более сближались по своему социальному положению).

К наследственной знати в строгом смысле законы Боромотрайлоканата причисляли только прямых потомков короля и не далее чем до пятого колена. При этом титул в каждом следующем поколении уменьшался на одну степень. Так, сын короля от главной супруги (королевы) носил титул чао фа (что-то вроде герцога или великого князя), его дети, в свою очередь, обладали более низким титулом — пра онг чао. внуки — мом чау, правнуки — мом рача ванса, праправнуки — мом лыанг. Носители двух последних титулов получали от казны весьма скромное пособие, а дети мом лыангов вообще переходили в податное сословие, если они не могли пристроиться в чиновничьем аппарате и извлекать доходы уже как государственные чиновники, а не как члены королевского рода.

Наследственные права знати некоролевских родов законами Боромотрайлоканата были попросту отменены. Чиновники сохранили внешне все отличия и привилегии дворянства, которыми это сословие пользовалось в большинстве стран Европы и Западной Азии, но с утратой должности теряли всё.

Статус чиновника внутри феодального государственного аппарата определялся четырьмя показателями. Первым и главнейшим был знак достоинства — сакди на, число, определяющее размер земельной площади, которая полагалась данному чиновнику за несение службы. Так, министр высшего ранга имел сакди на 10 тыс., что соответствовало земельной площади в 10 тыс. раев (1600 га). Чиновники самого низкого ранга, из тех, кто назначался непосредственно королем, имели сакди на 400, что соответствовало 64 га.

Система сакди на охватывала не только сословие чиновников, но и все сиамское общество, начиная от наследника престола (вице-короля) — у парата, обладавшего сакди на 100 тыс., до последнего нищего, имевшего символическое сакди на 5, хотя у него, естественно, никаких земельных владений не было.

Эта система четко выражала не столько служебное, сколько социальное старшинство. Теоретически все подданные монарха были равны как его рабы, однако судебные тяжбы решались со строгим учетом сакди на тяжущихся. Наказание за преступление против какого-либо лица возрастало пропорционально размеру сакди на потерпевшего.

Система сакди на имела также другой аспект. Установив максимальный участок сиамского крестьянина в 4 га (сакди на 25), она препятствовала концентрации земли в сиамской деревне без разрешения властей.

Между официальными чиновниками-феодалами и крестьянством находился промежуточный слой деревенской верхушки — мелкие чиновники, сакди на которых (от 25 до 400) устанавливалось министрами или местными властями. В отличие от «настоящих» королевских чиновников эта социальная группа, так же как и крестьяне, несла личные повинности, но имела возможность, продвигаясь по службе, попасть в разряд полноправных феодалов (с сакди на от 400 и выше).

Практически сакди на не всегда совпадало с реальными земельными владениями его обладателей, поскольку в Сиаме помещичье землевладение было развито очень слабо. Крупные поместья имели только представители самых высших рангов. Обычно же сакди на означало пожалование земли вместе с сидевшими на ней крестьянами из расчета 25 раев на одно крестьянское хозяйство. Таким образом, чиновник с сакди на 400 мог пользоваться трудом 16 крестьянских семей.

С сакди на сочетались еще три других показателя, определявших место чиновника в иерархии:

1) титул (яса), который не следует смешивать с титулами наследственной знати. Яса были такие: а) сомдет чао прайя (самый высший), б) чао прайя, в) прайя, г) пра, д) лыанг, е) кун, ж) мын (десятитысячник), з) пан (тысячник);

2) звание (тамнен). Сюда относились, например, сенабоди (министр высокого ранга), чао кром (начальник министерства или департамента), палат кром (заместитель министра). К этому званию присоединялось наименование того ведомства (крома), в котором работал чиновник;

3) так называемые королевские наименования (рачатиннама), не имеющие точных аналогий в западном феодализме. Их можно сравнить с системой орденов, которые давались не за заслуги, а за занимаемую должность.

Все четыре показателя строго коррелировались между собой. Например, один из двух самых высших чииовни-ков Сиама, руководитель всех гражданских министерств, имел звание аргамахасенабоди (кром Махаттаи), титул чао прайя, королевское наименование чакри и сакди на 10 тыс., а заведующий королевскими амбарами — звание чао (кром Чан), титул лыанг, королевское наименование липитхасал и сакди на 1400.

Полное наименование чиновника достигало иногда нескольких десятков имен, но взамен он терял свое личное имя, которое носил до того, как получил первый чин. Кроме того, чиновник, произведенный в следующий чин или перемещенный на другое место, получал вместе с тем новое наименование[7]. Главной целью этой системы была анонимность феодальных родов, сокрытие их имен чинами и титулами. Простолюдин приучался чтить не своего конкретного начальника как личность, а его должность.

По мысли идеологов сиамской феодальной монархии, личность — ничто, а должность — все. Теряя должность, чиновник терял вместе с ней все свои права, землю и имущество.

Административный аппарат при Боромотрайлоканате приобрел сложную, но четкую структуру. Администрация, так же как и все население страны, была разделена на две части: гражданскую и военную. Во главе гражданской части стоял махаттаи (или чакри), который одновременно являлся председателем в Королевском совете (Лук кун сала), куда входили главы всех важнейших ведомств, имевшие совещательные функции при короле. Военную часть возглавлял калахом.

Это разделение было в значительной мере условно. Во время войны все взрослые мужчины страны должны были выступать под знаменем короля. В мирное же время даже жители, приписанные к военной части, за небольшим исключением, занимались производительным трудом. Постоянными военными формированиями были только численно небольшая, но хорошо вооруженная наемная гвардия из иностранцев и личная охрана короля. Остальные причисленные к военной части, например «инженерный корпус» (плотники, каменщики и др.), лаосские кавалеристы, монская пехота (потомки угнанных из Чиангмая, Лаоса и Бирмы), в мирное время призывались для несения службы только в период ежегодных воинских сборов.

Гражданская часть состояла из пяти министерств (кромов), из которых одним (кромом Махаттаи, соответствующим министерству внутренних дел) заведовал сам начальник гражданской части — махаттаи. Ему же вплоть до XVII в. были подчинены четыре других крома, преобразованных из старых министерств (кунов).

Кром На (министерство земледелия) заботился об ирригации, о расчистке джунглей и о других общественных работах, необходимых для поддержания сельского хозяйства. Глава крома ежегодно лично выполнял церемонию проведения первой борозды, служившую сигналом к началу сельскохозяйственных работ по всей стране (в прежние времена эта функция осуществлялась самим королем). Кром На ведал также распределением земель среди феодалов, сбором налогов на рис и государственными заготовками зерна и скота.

Кром Пракланг представлял собой королевское казначейство, управлявшее обором большинства налогов и контролировавшее доходы и расходы всех остальных кромов. В числе учреждений, находившихся в ведении главы крома Пракланг, была не только казна с золотом и драгоценностями, но и все склады различных продуктов (кроме риса), которые король получал в виде натурального налога. Впоследствии, в XVI—XVII вв., кром Пракланг стал все больше заниматься вопросами сначала внешней, а потом и внутренней торговли. Вместе с тем в его компетенцию перешли вопросы, касающиеся иностранных купцов, прибывающих в Сиам, а потом и вообще всех иностранных подданных на территории королевства. Дальнейшее развитие этой функции привело к тому, что глава крома Пракланг превратился фактически в министра иностранных дел.

Кром Ванг, т. е. министерство двора, обслуживал личные нужды короля и его многочисленной семьи, занимался организацией государственных церемоний.

Кром Мыанг (или Нагарапала) был первоначально управлением столичного округа — ядра королевского домена. Позднее к этому ведомству перешли также функции полицейского корпуса и высшего уголовного суда. Кром Мыанг имел право направлять своих представителей для контроля во все провинции и собирать некоторые местные налоги.

Военная часть была построена по образцу гражданской. Во главе, как отмечалось выше, стоял калахом (военный министр). Ему подчинялись четыре маршала, командовавших в военное время соответственно четырьмя родами войск: 1) пехотой; 2) кавалерией и элефантерией (слоновым корпусом); 3) артиллерией; 4) саперами.

Одновременно с центральным аппаратом была реорганизована и местная администрация. Четыре внутренние провинции слились со столичным округом в единый королевский домен — Ван Рачатани. Правившие раньше в них сыновья короля, принцы первого ранга, получили в управление пограничные провинции Севера, такие, как Питсанулок, Саванкалок, Кампенгпет, которым было присвоено звание провинций первого ранга (мыанг эк). Первый ранг был присвоен также пограничным провинциям Юга, Востока и Запада: Наконситамарат (где правили потомки местной династии), Наконрачасима, Тенассерим, Тавой (эти три последние провинции управлялись высшими чиновниками).

Провинции Внутреннего Сиама в зависимости от значимости имели второй или третий ранг (мыанг до и мыанг три), и ими управляли принцы низших рангов или чиновники. В состав провинций первых трех рангов и королевского домена входили провинции четвертого ранга — уезды.

Сакди на губернатора каждой провинции и других ее чиновников устанавливался соответственно рангу провинции.

Весь этот сложный аппарат был направлен в первую очередь на подавление и прикрепление к земле крестьян, которые при наличии в средние века обширного фонда незанятых земель были склонны к большой мобильности и ускользанию из-под государственного налогового пресса. Каждый крестьянин и ремесленник, достигший 18 лет, прикреплялся к какому-нибудь крому, а внутри крома — к определенному начальнику (наю), который руководил его работой на государство. От государственной повинности освобождались мужчины, достигшие 60 лет или имеющие трех взрослых сыновей на службе у; государства, а также все женщины. Крестьян и ремесленников, подлежавших повинности и уклонявшихся от нее, рассматривали как бродяг и превращали в королевских рабов.

Таким образом, государство в средневековом Сиаме соответствовало тому типу феодального восточного государства, который описывается К. Марксом в «Капитале»: «Государство здесь — верховный собственник земли. Суверенитет здесь — земельная собственность, сконцентрированная в национальном масштабе. Но зато в этом случае не существует никакой частной земельной собственности, хотя существует как частное, так и общинное владение и пользование землей» (К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, изд. 2, т. 25, ч. II, стр. 354).

«Если не частные земельные собственники, а государство непосредственно противостоит непосредственным производителям, как это наблюдается в Азии, в качестве земельного собственника и вместе с тем суверена, — отмечает здесь же К. Маркс, — то рента и налог совпадают, или, вернее, тогда не существует никакого налога, который был бы отличен от этой формы земельной ренты» [там же].

Традиционной формой ренты-налога, которую платили феодальному государству крестьянин и ремесленник Сиама, была шестимесячная барщина. Со временем к ней прибавили ряд других натуральных и денежных налогов. Фактически же барщину в .пользу короля несла в основном большая часть крестьян собственно королевского домена в центре страны (долина нижнего Менама). В их обязанности входили работа в королевских поместьях, на лесозаготовках, на строительстве дорог и каналов, обслуживание нужд огромного королевского двора.

Крестьяне, не работавшие на государственной барщине (в окраинных и частично в центральных районах страны), должны были платить государству натуральный оброк (рисом, оловом, селитрой, тиком, сапаном, слоновой костью и другими продуктами в зависимости от района). Наряду с этим, по-видимому в XVI в., появляется денежный оброк.

Значительную категорию феодально-зависимого крестьянства (и ремесленников) составляли люди, пожалованные вместе со своими наделами чиновникам-феодалам за службу. Число пожалованных зависело, как уже говорилось выше, от ранга этих чиновников (на каждые 25 сакди на ранга полагалось одно крестьянское хозяйство с земельной площадью 25 раев). Крестьяне, пожалованные феодалам, были обязаны нести в их пользу шестимесячную барщину или платить эквивалентный натуральный либо денежный оброк. Поскольку сиамский феодал, как правило, не имел собственного поместья (исключение составляли крупнейшие вельможи, губернаторы провинций и главных городов), феодальная рента с крестьян данной категории взималась главным образом в форме оброка. Эти крепостные крестьяне пользовались (в определенных рамках) свободой перехода от одного владельца к другому и после смерти или отставки чиновника-феодала вновь становились государственными крестьянами.

Ремесленники, сосредоточенные в немногочисленных сиамских городах, объединялись в цехи с узкой специализацией. Обычно профессия передавалась по наследству. Во главе каждого цеха стоял специально назначенный правительственный чиновник. Развитию ремесла в Сиаме мешали незащищенность частной собственности, угроза закрепощения искусных ремесленников королем и крупными феодалами, характерные для феодального государства.

С XVI в. появляются государственные мануфактуры, преимущественно военного характера, в которых использовался принудительный труд.


3. Внешняя политика


Политика королевства Аютия в отношении близлежащих земель и их населения в XIV—XVI вв. имела два основных военных аспекта: 1) территориальное продвижение на запад (к Андаманскому морю) и на юг (к Малаккскому проливу) с целью установить как можно более полный контроль над торговыми путями из Индии в Китай и 2) систематические походы, набеги на восток (против Камбоджи) и на север (против Чиангмая) с целью не столько овладения новой территорией (за полтора века войн границы здесь практически не изменились), сколько захвата местного населения и угона его в Сиам. Первый аспект был связан с глубокой заинтересованностью Сиама в доходах от внешней торговли и от транзитных пошлин, второй — с традиционными нуждами феодальной экономики, с необходимостью расширить сословие крепостных крестьян и восполнить убыль в живой силе, вызванную почти непрерывными войнами.

Уже в 1363 г. Рама Тибоди I начал борьбу за утраченный наследниками Рамы Камхенга выход к Индийскому океану. Вторгшись в южнобирманское королевство, он не только присоединил к Сиаму Тенасссрим, откуда начинался древний речной и частью сухопутный торговый путь из Андаманского моря в Сиамский залив, но и овладел столицей королевства — Мартабаном (совр. Моутама). В 1369 г. сиамцы развернули наступление на Моулмейн (Моламьяйн), и южнобирманские моны были вынуждены перенести столицу в Пегу (это название надолго закрепилось за южнобирманским королевством). В XV в. сиамцы захватили Тавой.

Воспользовавшись ослаблением индонезийской островной империи Маджапахит (которую с последней четверти XIV в. раздирали междоусобные войны), сиамские короли подчинили себе весь Малаккский полуостров до Тумасика (совр. Сингапур) и примеривались к Суматре, где правители остатков Шривиджайи — государства Малайю — отвернулись от моря и перенесли свое внимание на внутренние районы. Если бы план аютийских королей осуществился, все морские пути между странами Среднего и Дальнего Востока оказались бы в одних (сиамских) руках. Но угроза сиамского завоевания в начале XV в. явилась фактором сплочения малайскоязычного населения в районе проливов. Центром сопротивления стала малоизвестная до того рыбацкая деревушка Малакка.

Здесь в 1402 г. обосновался энергичный малайский князь Парамешвара, обязавшийся платить Сиаму дань— 40 лянов (1,5 кг) золота в год. При нем за какие-нибудь два десятилетия Малакка стала крупнейшим торговым центром полуострова. В своей борьбе против сиамского господства Парамешвара умело использовал активную морскую экспансию Китая в странах Южных морей и распространение в Индонезии мусульманской религии (которая начала проникать на Суматру еще в XIV в.).

В 1403 г. Парамешвара завязал тесные дипломатические связи с Китаем. В 1405 г. в Малакку прибыл гигантский флот знаменитого китайского мореплавателя Чжэн Хэ, в задачу которого входили установление дипломатических и торговых связей, а также демонстрация китайского могущества во всех странах Южных морей, вплоть до берегов Африки. Малакка на долгие годы стала главной оперативной базой флота Чжэн Хэ. Отсюда отдельные эскадры отплывали по разным маршрутам в страны Индийского океана.

Однако присутствие китайцев в Малакке само по себе не заставило сиамских королей отказаться от своих притязаний. Несмотря на подчеркнутое дружелюбие сиамского двора к Китаю и частые посольства к минским императорам с символической данью, Сиам, сам обладавший значительным морским флотом, а главное — крупным сухопутным войском, продолжал оказывать давление на Малакку.

Чтобы избавиться от сиамского сюзеренитета, Парамешвара осенью 1405 г. обратился к императору Чжу Ди с просьбой считать Малакку частью Китая. Ответ пришел не сразу. Видимо, китайское правительство долго взвешивало последствия такого шага: возможность ухудшения отношений с Сиамом, бывшим в этот период гегемоном на Индокитайском полуострове и державшим в своих руках значительную часть Юго-Восточной Азии.

Только в 1409 г. было решено принять Парамешвару в вассалы Китая. Чжэн Хэ лично короновал его. Китайцы привезли с собой даже пограничные столбы, которые они установили на границах новопризнанного государства. Малакка перестала платить дань Сиаму.

В том же, 1409 г. сиамский король Рама Рача (1395— 1409) был отстранен знатью от власти «за плохое управление». Возможно, в числе прочих грехов его обвинили и в дипломатическом провале с Малаккой.

Новый король, Интарача I (1409—1424), выжидал целое десятилетие, прежде чем возобновить наступление па Малакку. Тем временем, в 1414 г., Парамешвара перешел в мусульманство (приняв титул султана и новое имя — Искандер-шах) и сделал, таким образом, Малакку главным политическим центром мусульманства в Малайе и в западных районах Индонезии. В 1419 г. Искандер-шах едет в Китай с отчаянной просьбой о помощи против Сиама. В конце того же года император Чжу Ди направляет в Сиам указ с требованием оставить Малакку в покое. Так как флот Чжэн Хэ все еще стоял в Малакке, Интарача I не решился пойти на открытую войну и действовал дипломатическим путем. Его посольство в Китай в 1420 г. не смогло, однако, добиться желаемых результатов. В 1421 г. в Пекин прибыло новое сиамское посольство с извинениями по поводу Малакки.

Три года спустя международная обстановка изменяется в пользу Сиама. После смерти Чжу Ди в 1424 г. новый император принимает курс па прекращение внешних связей и морских плаваний. Сиамский король Бороморача II (1424—1448) сразу же использует образовавшийся вакуум. Недовольство Китая выразилось только в том, что в 1426 г. традиционная норма даров сиамскому послу была урезана вдвое.

В 30-х годах XV в. Китай, однако, вновь обращается к политике морских походов. Едва узнав об этом, малаккский султан в 1431 г. тайно (стало быть, море уже было не в его власти) снаряжает посольство в Китай с жалобой на Сиам. В том же году малаккских послов доставляет обратно флот Чжэн Хэ, а Боромораче II направляется суровый указ «поддерживать дружбу с соседями» (это был также год захвата сиамцами Ангкора).

До второй половины 40-х годов XV в. Малакка еще не раз обращалась к китайскому императору с жалобами на Сиам. Правда, после 1436 г., когда в Китае окончательно были запрещены морские походы и строительство новых кораблей, интерес императорского двора к делам Юго-Востока заметно уменьшился. Но в те же годы постепенное распространение ислама в Малайе настолько укрепило положение малаккских султанов, что вскоре они оказались в состоянии самостоятельно обороняться от Сиама, а затем даже перешли в контрнаступление.

В 1446 г., при султане Муззафар-шахе (1446—1459), талантливый малаккский полководец Тун Перак отразил сиамское вторжение на море и на суше. Потом он перенес борьбу в Северную Малайю, на территорию сиамских вассалов. В 1455 г. в крупном морском сражении у Батупахата он разгромил сиамский флот. За этим последовали мирные переговоры и был заключен мир, но на недолгий срок. В правление султана Мансур-шаха (1459—1477) борьба возобновилась. В ходе новой войны Паханг, Кедах, Трентану и другие вассалы Сиама были завоеваны Малаккой; под властью Сиама осталось только одно малайское княжество — Лигор (Наконситамарат). Объединив таким образом Малайю и значительную часть Суматры, Малаккский султанат решительно вырвал у Сиама роль ведущей торговой державы в Юго-Восточной Азии.

Утрата торгового Юга не могла не привести к известным переменам в сиамской экономике и политике. Именно с 60-х годов XV в. основные политические интересы правившего тогда короля Боромотрайлоканата обращены уже не на южные, а на северные районы. В 1463 г. сиамская столица даже переносится временно в северный пограничный район государства. Ею становится г. Питсанулок.

После смерти Боромотрайлоканата в 1488 г. Бороморача III (1488—1491) и Рама Тибоди II (1491 — 1529) еще несколько раз пытались завоевать Малакку и вернуть утраченное положение на полуострове. Но сиамские атаки как на суше, так и на море неизменно отражались султаном Махмудом (1488—1511). Этой затянувшейся борьбе неожиданно положило конец вторжение внешней силы: в 1511 г. Малаккой овладели португальцы.

На востоке Сиам в рассматриваемый период вел по крайней мере три крупные наступательные войны против Камбоджи, не считая многочисленных мелких набегов. Первая война произошла в 50-х годах XIV в. при Раме Тибоди I. Согласно камбоджийским летописям, он в 1353 г. захватил столицу Камбоджи Ангкор, посадил на трон сиамского принца и оккупировал страну в течение четырех лет. Современные историки считают, однако, что успехи Рамы Тибоди I были гораздо скромнее и Ангкора он не брал.

В 1393 г., когда в Сиаме правил Рамесуан, вспыхнула новая война с Камбоджей. Военные действия начал камбоджийский король Кодом Бонг. Он вторгся в район Чантабури (Восточный Сиам) и угнал около 7 тыс. человек. Рамесуан, в свою очередь, вторгся в Камбоджу. Разбитый Кодом Бонг бежал. На анлкорский трон был посажен его внук Си Сурийо Павонг, признавший себя вассалом Сиама. Для его поддержки в стране был оставлен 5-тысячный сиамский гарнизон во главе с генералом Пья Чай Каронгом. Остальное войско вернулось в Сиам, уведя с собой 90 тыс. пленных кхмеров. Камбоджа, впрочем, скоро восстановила свою независимость.

Третья большая война разразилась в 1431 г. при Боромораче II. На этот раз Камбодже был нанесен сокрушительный удар. После семимесячной осады пал Ангкор. Огромное число камбоджийцев было угнано в плен. Среди них были искусные ремесленники, художники, брахманы, чиновники. Некогда очень плотно заселенная Анг-корская равнина, древний центр Кхмерской империи, обезлюдела. Бороморача II посадил на камбоджийский трон своего сына Интабури.

Сиамский принц не смог, однако, закрепить свою власть в стране. Вскоре он был убит кхмерскими повстанцами. Камбоджийская государственность была восстановлена, но Ангкор как столица был навсегда оставлен кхмерами. Резиденцией нового камбоджийского короля стал Пномпень, удаленный от сиамской границы. После этого более чем на сто лет в сиамо-камбоджийских отношениях наступает затишье.

Особенно долгую и тяжелую борьбу сиамцы вели на севере, с родственными им по крови чиангмайцами. С 1376 по 1546 г. Сиам и Чиангмай воевали 14 раз, причем общие результаты всех этих войн внешне были на редкость незначительны. Инициатива войны принадлежала то одному, то другому государству. Чиангмайцы вторгались в Сиам, как правило, по просьбе мятежных феодалов беспокойной пограничной области Сукотай, а сиамцы развертывали наступление против Чиангмая по призыву принцев чиангмайского 'королевского дома, претендовавших на трон.

Несмотря на колоссальный авторитет королевской власти, личность короля как в Сиаме, так и в Чиангмае отнюдь не пользовалась абсолютной неприкосновенностью. Из 16 королей, правивших в Аютии с 1350 по 1569 г., восемь были низложены или убиты. В Ланнатаи с 1259 (времени основания государства) по 1564 г. (год захвата его Бирмой) из 16 правителей были низложены пятеро, зато династические войны происходили здесь чаще и были дольше и кровопролитнее, чем в Сиаме. Это объясняется более архаическим устройством Чиангмая и большей ролью там удельных князей.

В первой сиамо-чиангмайской войне (1376) король Чиангмая, Куэна, безуспешно пытался оказать помощь сукотайскому королю Таммараче II в борьбе против Аютии.

Династическая борьба после смерти Куэны послужила поводом для второй войны (в 1387 г.), в которой Сиам выступил на стороне претендента, брата Куэны, принца Махапрома, против сьша Куэны, короля Сен Мыанг Ма (1385—1411), вступившего на престол в четырнадцатилетнем возрасте. В ходе этой войны аютийцы и принц Махапром осадили чиангмайский город Лампанг, но не сумели его взять. Командующий чиангмайской армией генерал Мын Лок Након разбил войска союзников при деревне Сенсанук. В этой битве отличилась жена генерала Мын Лок Накона — Нанг Си Мыонг (вообще в тайских государствах XIV—XVI вв. женщины часто играли достаточно важную политическую и даже военную роль).

Третью войну (1390) начал молодой чиангмайский король Сен Мыанг Ма. Сукотайский вассальный король Таммарача II призвал его напасть на Сиам, чтобы избавить Сукотай от зависимости. Но когда чиангмайские войска вошли в Сукотай, Таммарача II внезапно напал на своих союзников (может быть, они слишком ретиво грабили его подданных). Потерпев сокрушительное поражение, Сен Мыанг Ма едва спасся от плена (по преданию — на плечах двух преданных слуг).

После того как Сен Мыанг Ма умер, оставив трон своему двенадцатилетнему сыну Сам Фанг Кену (1411— 1441), против нового короля поднял мятеж его старший брат Чикумкан, удельный князь Чиангсена. Потерпев поражение, Чикумкан бежал за помощью в Сиам. Это послужило поводом для четвертой сиамо-чиангмайской войны. Сиамской армией на этот раз командовал вассальный король Сукотай Таммарача III (сын Таммарачи II).

В начале войны сиамцы осадили г. Пайао. В ходе осады они возвели башню, на которую поставили пушки, чтобы бомбардировать город (первые упоминания об артиллерии в сиамских летописях относятся ко второй половине XIV в., но некоторые историки оспаривают их подлинность). Жители Пайао, однако, упорно оборонялись. Они сняли медную черепицу с храма, отлили из нее пушку и разбили сиамскую башню.

Поражение не повело к отступлению Таммарачи III на территорию Сиама. Напротив, совершив глубокий рейд на север Ланнатаи, он внезапным ударом захватил г. Чианграй. После этого сиамские войска двинулись на столицу королевства — г. Чиангмай.

В характере войн того времени было еще много архаического. Согласно летописям, генеральное сражение под стенами чиангмайской столицы было заменено поединком двух бойцов, выставленных враждебными армиями; чиангмайский боец Хан Йотчайнет победил, и сиамцы отступили. (Возможно, впрочем, что главной причиной отступления была энергичная деятельность партизанских отрядов в тылу сиамской армии. В летописях сохранилось упоминание о подвигах чиангмайского мальчика-партизана Петиота.) Уходя, сиамцы угнали с собой все население Чианграя.

Очередная, пятая, война разразилась в 1442 г. и также была связана с династической борьбой в Чиангмае. За год до этого король Сам Фанг Кен был свергнут своим младшим (шестым по счету) сыном Тилокаратом. Брат свергнутого, удельный князь Мыангфанга, принц Сой, и некоторые другие феодалы пытались осуществить контрпереворот, но потерпели поражение. Они обратились за помощью к Сиаму. Однако к тому времени, когда войска Бороморачи II появились в Чиангмае, Тилокарат с помощью другого своего дяди, способного генерала Мын Донг Накона, наголову разгромил феодальную оппозицию, что облегчило борьбу против Сиама. Продвижение сиамцев к столице Ланнатаи было остановлено удачной ночной диверсией чиангмайских разведчиков, натравивших боевых слонов сиамцев на их же лагерь. Боромораче II пришлось отступить. Преследуя сиамские войска, чиангмайцы вторглись на территорию Аютии.

В правление Тилокарата (1441 — 1487) в Чиангмае и Боромотрайлоканата в Сиаме борьба между этими двумя государствами приняла особо острую форму, причем военный перевес вплоть до середины 70-х годов XV в. был на стороне Чиангмая. По-видимому, централизаторские реформы Боромотрайлоканата приходились не очень по вкусу сиамским феодалам, наиболее крупные из которых правили в пограничных районах (как уже отмечалось, большинство южных вассалов Сиама на Малаккском полуострове при Боромотрайлоканате перешли под власть Малакюского султаната).

Шестая сиамо-чиангмайская война началась в 1451 г. в связи с тем, что губернатор сукотайского города Саванкалока поднял мятеж против Сиама и призвал Тилокарата к себе на помощь. В Северный Сиам вторглись две чиангмайские армии. Первая из них во главе с Тилокаратом двинулась прямо на Саванкалок, но недалеко от города ее авангард был разбит сиамцами. Узнав в это время о вторжении в Чиангмай короля Лангчана (Лаоса), Тилокарат немедленно вернулся в свою столицу. Другая же чиангмайская армия действовала более успешно. Ей удалось захватить часть сиамской территории.

После нескольких лет затишья, в 1460 г., разразилась новая, седьмая, война, окончившаяся в 1463 г. Как и в прошлый раз, прелюдией к ней послужила измена губернатора Саванкалока, передавшего свой город Тилокарату, который за это назначил его «по совместительству» губернатором Пайао. В качестве ответной меры Боромотрайлоканат напал на княжество Прэ, еще в 1447 г. аннексированное Чиангмаем. Нападение не увенчалось успехом. В 1461 г. чиангмайские войска под командованием изменившего Сиаму губернатора Саванкалока вторглись в Сиам, взяли штурмом г. Сукотай и приступили к осаде наиболее крупного города Северного Сиама — Питсанулока. Но чиангмайцам не удалось развить свой успех из-за внезапного вторжения в их страну китайских войск. (Возможно, что эта акция, как и вторжение лаосцев в предыдущей войне, была результатом сиамской дипломатии, которая славилась своей гибкостью.) В 1462 г. сиамцам удалось возвратить Сукотай, а в 1463 г. с целью более оперативного руководства войной Боромотрайлоканат, как упоминалось выше, перенес свою столицу в Питсанулок; он оставил в Аютии наместником своего старшего сына. Тилокарат попытался снова захватить Сукотай, но был отбит и отступил, понеся большие потери.

Теперь война перешла на чиангмайскую территорию. Преследуя противника, сиамская армия во главе со вторым сыном короля, принцем Интарачей, продвинулась до холмов Дойба. Здесь произошло генеральное сражение. В ходе его Интарача был смертельно ранен выстрелом из мушкета. Это деморализовало сиамские войска, и они отступили, несмотря на явный перевес.

В 1464 г. губернатор Саванкалока решил снова перейти па сторону Сиама, что послужило причиной восьмой войны. В качестве репрессии чиангмайцы сожгли большую часть города. Правителем Саванкалока был посажен дядя Тилокарата принц Мын Донг Након, проявивший себя ранее как выдающийся полководец. В 1465 г. по случаю временного (на восемь месяцев) ухода Боромотрайлокапата в монастырь было заключено перемирие. Сиамцы попытались мирным путем возвратить Саванкалок. Но переговоры ничего не дали, и в 1466 г. военные действия возобновились.

К этому периоду относятся интересные эпизоды из истории тайной войны в средневековом Индокитае. В 1467г. в Чиангмае появился бирманский монах, тайный агент Боромотрайлоканата. Он быстро вошел в доверие Тилокарата и, «раскрыв» мнимый заговор, добился казни наследника престола Бун Руанга, а также многих высших чиновников. В следующем году в Чиангмай прибыло сиамское посольство во главе с неким брахманом. Вскоре послы были уличены в том, что зарыли в разных местах столицы семь кувшинов, содержащих вредоносные магические средства. В ходе следствия выяснилась и провокационная роль бирманского монаха. Глава посольства и монах были казнены тут же, прочие члены посольства — поначалу отпущены, но затем перебиты на дороге.

Девятая война разразилась в 1474 г., сразу после смерти Мын Донг Накона. На первом этапе сиамцы достигли значительных успехов. Им удалось захватить главную чиапгмайскую пограничную крепость Чиангъюн и вернуть себе Саванкалок. На втором этапе чиангмайцы отбили Чиангъюн.

Последняя война между Боромотрайлоканатом и Ти-локаратом велась в 1486 г., после того как Тилокарат перебил сиамское посольство. В ответ на это Боромот-райлоканат вторгся в Чиангмай, но не добился каких-нибудь существенных успехов.

При внуке Боромотрайлоканата, Раме Тибоди II, Сиам еще трижды воевал с Чиангмаем (в 1492, 1507—1510, 1513—1515гг.).

В ходе второй из этих войн сиамцам в 1508 г. удалось захватить княжество Прэ. Но уже в следующем году оно было отвоевано чиангмайцами.

Особенно тяжелый характер носила тринадцатая по счету сиамо-чиангмайская война (1513—1515 гг.). Сиамцы тогда использовали португальскую военную помощь (португальское посольство впервые появилось в Аютии в 1511 г.). Несмотря на это, долгое время успех в войне был на стороне Чиангмая. Чиангмайский генерал Мын Пинг Йи, совершив ряд удачных набегов, угнал в свою страну огромное число пленных и много скота. В 1515 г. он захватил Сукотай и Кампенгпет. Только в конце 1515 г. Раме Тибоди II удалось организовать контрнаступление. В битве при р. Ванг сиамцы одержали решительную победу. Вскоре после этого пал чиангмайский город Лампанг, где была захвачена большая добыча.

В 1518 г. в Сиаме была проведена военная реформа и издана книга о военной тактике, видимо обобщавшая опыт чиангмайских войн. Однако в последующую четверть века (до 1545 г.) внешняя политика Сиама была на редкость мирной. Возможно, сиамские короли в это время внимательно присматривались к стремительному росту португальской морской империи и берегли силы, на случай если португальская агрессия обратится против сиамских портов.

Последняя война Сиама с Чиангмаем началась в 1545 г. Как и не раз в прошлом, причиной войны послужила междоусобица, вызванная борьбой за трон. Еще в 1538 г. король Чиангмая Кет Клао был низложен знатью и на его место посажен его сын Сайкам. В 1543г. Сайкама убили заговорщики. На престол снова взошел Кет Клао, но и он через два года был убит группой вельмож во главе с Сендао. Так как у Кет Клао не осталось сыновей, появилось сразу несколько претендентов на трон с довольно сомнительными правами. Столичная группа феодалов выдвинула своим кандидатом дальнего родственника Кет Клао, шанского князя Мекути. Феодалы Южного Чиангмая стремились посадить на трон князя Хсенви, в то время как северная группа феодалов (с центром в Чиангсене) пригласила на трон сына лаосского короля, малолетнего принца Сай Сеттатирата, племянника покойного Кет Клао по матери.

В развернувшейся борьбе принц Хсенви, потерпев поражение под Чиангмаем, призвал в страну сиамского короля Прачая (1534—1546). В июне 1545 г. Прачай с войском подошел к столице Ланнатаи и начал подготовку к ее штурму.

К этому времени, однако, положение здесь в значительной степени стабилизировалось. Северные феодалы при поддержке лаосцев разгромили сторонников Мекути и убили Сендао. В качестве компромисса правительницей Чиангмая до совершеннолетия Сай Сеттатирата была провозглашена дочь Кет Клао принцесса Чирапрабха. Эта незаурядная женщина, обладавшая недюжинными дипломатическими способностями, сумела, не доводя дело до открытой борьбы, убедить Прачая вернуться в Сиам.

Но осенью 1545 г. обстановка опять осложнилась. В Чиангмай вторгся шанский претендент принц Мекути. В ответ на это лаосский король прислал в Чиангмай свой гарнизон. Прачай счел момент подходящим для нового вмешательства в чиангмайские дела. В конце 1545 г. его войска внезапной ночной атакой захватили г. Лампун (бывшую столицу Харилунчайи). Затем он приступил к осаде Чиангмая.

Принцесса Чирапрабха, однако, сумела организовать энергичное сопротивление. После кратковременной осады Прачай вынужден был отступить. Чиангмайские отряды шли за ним по пятам, нанося поражение за поражением. Окончательная катастрофа произошла при р. Пунсаммын, где попавшие в засаду сиамцы потеряли трех генералов, 10 тыс. солдат и 3 тыс. лодок.

Военное поражение имело для Прачая роковые последствия. В июие 1546 г. он был отравлен собственной женой — Тао Си Суда Чан. Официальная версия объясняет это личными мотивами королевской супруги. На деле же за ней, конечно, стояла определенная группа феодалов, которая и провозгласила ее регентшей при малолетнем сыне. Вскоре после этого Тао Си Суда Чан убила и сына и посадила на престол своего любовника Кун Воравонга. Однако в 1549 г. оба они были убиты в результате дворцового заговора, и на престол взошел младший брат Прачая, Маха Чакрапат (1549—1569), который в дела Чиапгмая не вмешивался.


4. Аютийская держава и международная торговля


Стремление ко все большей активизации внешней торговли было характерно для королевства Аютия с первых десятилетий его существования. Оно нашло выражение не только в военной политике этого государства (энергичная борьба за морские порты и контроль над путями из Индии в Китай), но и в его дипломатии.

Лучше всего это можно проследить на истории отношений Аютии с крупнейшей торговой державой того времени — Китаем.

В середине XIV в. Сиам не имел официальных отношений с Китаем, где бушевала народно-освободительная война против монгольских императоров. Но как только в Китае предводитель народного восстания Чжу Юань-чжан (1368—1398) объявил себя основателем новой, национальной династии, Мин, и начал рассылать в другие страны манифесты с извещением об этом событии, Сиам едва ли не самым первым прислал ответное посольство, хотя Юго-Западный Китай еще до 1382 г. оставался в руках монголов.

В 1370 г. Аютия принимала первого китайского посла Люй Цзун-цзюня, а на следующий год в китайскую столицу Нанкин прибыло ответное посольство Бороморачи I с богатыми дарами-данью и признанием Чжу Юань-чжана сюзереном Сиама. В 1373 г. в Китай приехали одно за другим два сиамских посольства. В 1377 г. китайский император пожаловал Боромораче I почетный титул и серебряную печать вассального короля. В 1380 г. Чжу Юань-чжан при посредничестве Сиама пытался оказать дипломатическое давление на Яву, не желавшую признавать верховенство Китая. В 1380—1390 гг. в Китай ежегодно прибывало одно, а зачастую и два сиамских посольства. Этот поток посольств, почти не ослабевая, продолжался до 1436 г.

Дань императору, которую привозили сиамские суда, имела внушительные размеры. Так, в 1387 г. из Сиама было прислано 10 тыс. цзиней (около 5970 кг) черного перца и 10 тыс. цзиней сапановой древесины. В 1390 г. Сиам прислал 17 тыс. цзиней (примерно 10 149 кг) ароматного осветительного масла. Подобные подношения носили систематический характер.

Секрет такой «верноподданности» сиамских королей объясняется просто. Минское правительство из престижных соображений отдаривало правителей, принесших дань, более ценными дарами. Помимо этой выгоды послы, прибывавшие, как правило, на нескольких крупных судах, пользовались в Китае правом беспошлинной торговли. Таким образом, под видом дипломатических отношений велась активная внешняя торговля, в первые десятилетия весьма выгодная Сиаму.

Из Сиама в Китай ввозились преимущественно предметы местного производства: сапан, слоновая кость, черный перец, камедь и др. В некоторых случаях имел место реэкспорт из Индии.

Ответные дары китайских императоров состояли прежде всего из знаменитых .китайских тканей — шелка, атласа и др. Иногда императоры отдаривали сиамских королей китайской медной монетой (в связках) или бумажными ассигнациями, имевшими хождение на рынках Юго-Восточной Азии.

По ассортименту товаров, импортируемых из Китая, Сиам в XV—XVI вв. стоял на первом месте в регионе. Если, согласно китайским источникам, Камбоджа ввозила 13 видов китайских товаров, Палембанг (государство на Суматре) — 17, Тампа — 32, Малакка — 44, Ява — 54, то Сиам — 65 видов. Сюда входили до 12 сортов шелка, два сорта атласа, парча, полотно, холст, газ и тюль, ситец и другие ткани, готовая одежда, фарфоровая посуда, изделия из бронзы, железа, ювелирные изделия, предметы художественного ремесла, бумага, некоторые продовольственные продукты (зерно, ревень и пр.).

Китайские купцы специально изучали рынок в Сиаме и пришли к выводу, что в этой стране пользуются особым спросом белый фарфор с синей росписью, ситец, разноцветные шелка, атлас, золото, серебро, медь, железо, стекло, ртуть и зонтики.

В целом Китай ввозил из Сиама главным образом сырье для своего ремесла и мануфактуры, а вывозил туда готовые изделия и медную монету.

Развитие торговли с Китаем имело свои сложности, отливы и приливы в зависимости от перемен внешней и внутренней политики китайских императоров.

Уже в 1374 г. минское правительство, добившись международного признания, попыталось ограничить приток торговых посольств в Китай, наносивших ущерб китайской казне. В изданном тогда указе Корее разрешалось присылать дань раз в три года, «прочим же далеким странам, как Тямпа, Дайвьет, Ява, Палембанг, Сиам и Камбоджа», запрещалось «так поступать».

Однако Сиам, как и другие страны Южный морей, находил способы пренебрегать этим указом. Более того, среди купцов-авантюристов появилось большое число самозванцев, выдававших себя за послов, с тем чтобы пользоваться их торговыми привилегиями. Для борьбы с этими злоупотреблениями китайское правительство в 1383 г. отправило в Сиам так называемые половинные или разрезные печати. Одна часть такой разломленной пополам печати оставалась при китайском дворе. Другая часть служила как бы верительной грамотой сиамского посла. Если по предъявлении ее обе половинки сходились, правомочность посла считалась установленной.

В 1394 г. в китайском правительстве берут верх сторонники курса на прекращение внешних, морских сношений. В этом году объявляется строгий запрет китайцам выходить в море и заниматься морской торговлей. Ход рассуждений был примерно таков: развитие торгового флота ведет к росту пиратства, а оно — к усилению повстанческих движений и подрыву государственных основ.

В том же, 1394 г. был издан императорский указ о прекращении посольского обмена с заморскими странами. Привозить дань отныне было разрешено только Рюкю, Камбодже и Сиаму. Исключение, сделанное для Сиама, показывает, какую важную роль он успел завоевать в торговле Китая к концу XIV в.

Период замораживания морских сношений, впрочем, длился недолго. В 1402 г. на престол взошел император Чжу Ди, при котором морские плавания приняли неслыханный прежде размах. Именно при нем начались знаменитые морские походы Чжзн Хэ от Японии до Африки (1405—1433).

Уже в 1403 г. в Сиам прибыл китайский посол Ли Син. Всего в этом году в Сиаме побывало четыре китайских посольства, которые, в частности, привезли королю Раме Раче государственную печать и титул вана. (Соответственно участились сиамские посольства в Китай.) В 1416 г. Сиам посетил китайский посол, видный царедворец Го Взнь. Вероятно, обсуждался вопрос о гегемонии над новым торговым центром — Малаккой. Китайцы, очевидно, вынуждены были дать обещание компенсировать сиамские потери при переходе Малайки под эгиду Китая. В 1417 г. в Китае была установлена твердая норма подарков послам из Сиама (богатая одежда, регалии китайских чиновников, ткани, бумажные ассигнации и др.).

В 1426 г. в связи с новым курсом Китая на прекращение морских связей норма подарков сиамским послам была урезана вдвое.

В первой половине 30-х годов XV в. сторонники морской политики Китая последний раз взяли верх, и Чжэн Хэ осуществил свои последние плавания.

В 1436 г. китайское правительство окончательно запрещает морские походы и строительство морских кораблей. Из Пекина высылают послов 11 стран. Но в том же году восстанавливают прежнюю норму подарков послам из Сиама. И в этом не было противоречия.

В результате изменений в китайской экономике китайское правительство утратило в значительной степени интерес к государственной внешней торговле. Это, однако, стимулировало развитие частной торговли, которая велась китайскими купцами официально на берегу, а неофициально и в море (причем они часто маскировались под сиамцев или иных иностранных подданных).

Иностранным торговым посольствам (по соображениям меньшего зла) дозволили посещать Китай, но их торговые доходы уже не могли быть такими, как прежде, и на подачки им можно было не скупиться.

Во второй половине XV и в XVI в. торговая инициатива и в Сиаме все более переходит в руки частных купцов. Если в 1436—1449 гг. Сиам посылал в Китай по одному посольству раз в несколько лет, то к концу XV в. посольства стали еще более редкими, а за весь XVI век в Китай прибыло из Сиама только девять посольств.

В XIV—XVI вв. Сиам вел оживленную торговлю и с Индией, занимаясь часто реэкспортом китайских товаров.

По отношению к другим странам Юго-Восточной Азии Сиам обычно придерживался политики торгового соперничества (что не исключало, конечно, товарообмена с ними). Нередко это соперничество принимало крайние формы. Так, в 1405 г. Тямпа жалуется императору на то, что сиамцы ограбили ее посольство, плывшее в Китай. В 30-х годах XV в. сиамское посольство в Китай, в свою очередь, было арестовано и ограблено в Тямпе. При разбирательстве дела в Пекине представители Тямпы вспомнили еще, что сиамцы когда-то ограбили посла их страны в государстве Самудра (в Индонезии). Трения подобного рода существовали и в отношениях Сиама с Дайвьетом.

Особо важную роль в международной торговле Сиам начал приобретать после 1511 г., когда португальцы, захватив Малакку, стали контролировать кратчайший путь из Индии в Китай.

Восточные купцы, чтобы избежать беспощадного грабежа, вынуждены были искать новые пути — в обход Малаккского пролива. При этом очень значительная, если не подавляющая, часть купцов, направлявшихся из Индии на Дальний Восток (или наоборот), избирала маршрут через территорию Сиама. Они либо перетаскивали свои суда волоком через перешеек Кра, либо двигались по пути Тенассерим—Аютия. Мощный поток товаров шел от моря к верховьям р. Тенассерим. Здесь товары перегружались на повозки, запряженные волами, и доставлялись через горные перевалы к верховьям одного из притоков Меклонга. Там их вновь грузили на лодки и плыли к Сиамскому заливу и далее по Менаму в Аютию. Неудобства трехкратной перегрузки с избытком возмещались безопасностью и значительным сокращением пути (по сравнению с путем вокруг Малаккского полуострова и, тем более, вокруг Суматры).

Характерно, что большая часть индийских, китайских, индонезийских и вьетнамских купцов, достигнув Аютии, предпочитала не везти свои товары дальше, а продать их на месте, чтобы здесь же приобрести нужные им товары, всегда имевшиеся в изобилии на этом крупнейшем международном рынке Юго-Восточной Азии.

Наряду с торговлей привозными товарами Сиам в XVI в. вел значительную торговлю товарами местного производства. Из местных товаров в это время особенно высокие доходы сиамской торговле приносили олово, свинец и селитра (военные материалы), находившие сбыт во всех странах Южной и Восточной Азии, слоновая кость, ценные сорта дерева (орлиное, сапан, тик), пользовавшиеся не меньшим спросом, а также оленьи и буйволовые шкуры. В конце XVI в. сиамские суда, груженные иностранными и отечественными товарами, курсировали от Японии до Персии и Аравии.


5. Сиамо-бирманские войны и падение Аютии в 1569 г.


До 40-х годов XVI в. Бирма, раздробленная на ряд феодальных владений, не представляла серьезной угрозы для Сиама. Но после того как к 1540 г. бирманский король-полководец Табиншветхи объединил Южную и Центральную Бирму со столицей в Хантавади (Пегу), эта угроза стала вполне реальной.

Пристально наблюдая за событиями в Сиаме, Табиншветхи лишь выбирал удобный момент для нападения на эту страну. И такой момент вскоре наступил. Это было время, когда в результате дворцового переворота власть в Сиаме перешла к Маха Чакрапату.

Воспользовавшись в качестве предлога незначительным пограничным инцидентом, Табиншветхи в начале 1549 г. вторгся в Сиам с армией, которая, по сведениям летописцев, насчитывала 300 тыс. пехотинцев, 3 тыс. конников и 700 слонов. Быстро захватив юго-западные города Канчанабури и Супанбури, он в июне 1549 г. подошел к стенам Аютии.

Осада продолжалась около четырех месяцев. Несмотря на еще малый опыт правления государством, Маха Чакрапат сумел организовать упорное сопротивление. Он возглавлял вылазки, нанося внезапные удары бирманцам. В одном из таких сражений он попал в критическую ситуацию, но был спасен благодаря мужеству своей жены, королевы Сурийотаи, и ее дочери, которые погибли, прикрывая отступление короля.

Многочисленность армии вскоре стала отрицательным фактором для бирманцев, так как запасы продовольствия были исчерпаны. К тому же с севера на них надвигался вспомогательный корпус зятя короля — Маха Таммарачи. И бирманцы начали отступление.

В одном из арьергардных боев бирманцам удалось взять в плен Маха Таммарачу и старшего сына короля, принца Рамесуана. Это позволило Табиншветхи в последовавших переговорах в обмен на возвращение пленных потребовать двух белых слонов и беспрепятственного пропуска к границе. Так окончилась первая большая сиа-мо-бирманская война.

В целом исход ее был благополучен для Сиама, несмотря на то что бирманцам помогал камбоджийский король Чандараджа, нанесший в том же, 1549 г. удар по восточным районам Сиама. В качестве репрессии Маха Чакрапат совершил в 1551 г. поход против Камбоджи.

Хотя в Бирме после смерти Табиншветхи наступил политический хаос, Маха Чакрапат не почил на лаврах. В 1550 г. началось сооружение кирпичной стены вокруг Аютии вместо земляного вала Рамы Тибоди I. В 1552 г. был значительно увеличен сиамский речной флот. Появился новый тип судов. Придавая большое значение элефантерии, Маха Чакрапат организовал отлов слонов. За 1550—1562 гг. было поймано и обучено для армии около 300 слонов.

Тем временем новый правитель Бирмы, Байиннаун, объединил к 1555 г. под своей властью все бирманские земли. Сразу же после этого он начал завоевание соседних земель. В апреле 1556 г. войска Байиннауна захватили Чиангмай. Тамошний король Мекути признал себя вассалом Бирмы. Попытка короля Лаоса в 1558 г. выбить бирманцев из Чиангмая не увенчалась успехом. Опасаясь бирманского продвижения, Сиам и Лаос заключили в 1563 г. оборонительный союз.

Осенью 1563 г. Байиннаун потребовал у Маха Чакрапата подарить ему двух белых слонов (из семи, которыми в то время владел сиамский король). Это была в сущности традиционная дань индокитайскому феодальному «этикету» ведения войн. Получив отказ, бирманский король вторгся в Сиам через чиангмайскую границу. Северные города Кампенгпет, Сукотай, Саванкалок, Пичай не могли устоять против объединенной бирмано-чиангмайской армии и капитулировали один за другим. Последний сиамский центр на севере — Литсанулок также продержался недолго из-за голода и начавшейся эпидемии. Его правитель Маха Таммарача, в свое время посадивший Маха Чакрапата на престол, теперь принес присягу бирманскому королю и вместе со своей 70-тысячной армией присоединился к войску победителя, открыв ему путь на сиамскую столицу.

Лаосский король не оказал военной помощи Сиаму, сославшись на то, что Маха Чакрапат прислал ему в жены не ту принцессу, которую он выбрал. Подкрепления сиамцам, прибывшие с юга, из княжества Латани, были ненадежны. Как показали дальнейшие события, князь Патани собирался захватить сиамский трон. Участие португальских наемников в этой войне на стороне сиамцев нейтрализовалось их участием и на другой стороне.

Оказавшись в политической изоляции, Маха Чакрапат не мог долго сопротивляться, когда артиллерия Байиннауна начала бомбардировать Аютию. В Королевском совете победили сторонники прекращения войны.

Согласно условиям заключенного в 1564 г. мира вожди оборонческой группы — наследный принц Рамесуан, первый министр Пья Чакри и генерал Пья Сунтон Сонгкрам были выданы бирманцам в качестве заложников. Сиам обязался платить Бирме ежегодную дань — 30 слонов и 300 катти (около 180 кг) серебра, бирманцы получили право собирать пошлины в Мергуи — тогда главном торговом порте Сиама на Андаманском море. Вместо двух белых слонов пришлось отдать четырех.

Главной же потерей явилось то, что Северный Сиам, бывшее королевство Сукотай, управляемый Маха Таммарачей, который был или считал себя потомком сукотай-ских королей, практически стал независимым от Аютии, с чем аютийское правительство никак не могло примириться.

В конце 1566 г. аютийцы в союзе с лаосцами предприняли нападение на Питсанулок, которое, однако, было отбито с помощью быстро подошедших бирманских войск. В 1568 г., когда Маха Таммарача, желая упрочить свой статус, отправился в Бирму для получения вассального титула, аютийцы напали на Кампенгпет, а также похитили жену Маха Таммарачи (дочь короля Маха Чакрапата) с детьми. Это событие послужило поводом для новой сиамо-бирманской войны.

В декабре 1568 г. большая бирманская армия осадила Аютию. В следующем месяце умер престарелый король Маха Чакрапат, и на сиамский трон взошел его сын Махин — бездарный дипломат и такой же военачальник. Фактически обороной столицы руководил талантливый генерал Пья Рам. Чтобы избавиться от такого противника, Байиннаун пообещал снять осаду, если Махин выдаст его. Махин тут же пожертвовал своим полководцем, а Байиннаун, вместо того чтобы казнить Пья Рама, осыпал его милостями и приобрел нового способного генерала. От Аютии он, разумеется, не отступил.

В руководстве обороной Аютии между тем наступила полная дезорганизация. В мае 1569 г. Махин казнил последнего умелого полководца — своего брата принца Си Саварачу. Город держался только стойкостью рядовых воинов и надеждой на то, что скоро начнутся летние дожди и бирманский лагерь будет затоплен в результате разлива Менама.

Байиннаун, однако, тоже не забывал об этой угрозе. Он ускорил дело не прямой атакой, а очередной хитростью. Воздействуя как личным обаянием, так и материальными посулами, он убедил Пья Чакри (взятого заложником в 1964 г.) сыграть роль «троянского коня» в аютийском лагере.

В августе Пья Чакри появился в Аютии якобы как беглец из бирманского плена и быстро взял дело обороны в свои руки. В наиболее уязвимых местах он поставил преданных ему людей, и они в день штурма пропустили бирманцев в город. 30 августа 1569 т. Аютия пала. Король Махин, вся его семья, большая часть феодальной верхушки и многие тысячи рядовых сиамцев были угнаны в плен. Стены Аютии были снесены. В городе осталось всего 10 тыс. жителей (из 100 тыс.).

В ноябре 1569 г. Байиннаун посадил на сиамский трон Маха Таммарачу, который должен был править королевством под присмотром бирманских чиновников и при помощи 10-тысячного бирманского войска. В стране был введен ряд бирманских законов и обычаев, в частности летосчисление с 638 г. (сохранилось в Сиаме до XIX в.). В качестве гарантии верности Маха Таммарачи Байиннаун держал при своем дворе заложником его сына, малолетнего принца Наресуана, будущего национального героя Сиама.


ГЛАВА V

РАСЦВЕТ ПОЗДНЕАЮТИЙСКОГО ГОСУДАРСТВА

(конец XVI — последняя четверть XVII в.)


1. Восстановление независимости при Наресуане


Закрепившись в Сиаме, Байиннаун занялся дальнейшим расширением своей империи. Здесь камнем преткновения для него стал Лаос. Бирманцы не раз захватывали столицу страны Вьентьян и даже сажали там марионеток, но король Сеттатират каждый раз уходил в джунгли и оттуда продолжал борьбу.

Между тем Маха Таммарача постепенно восстанавливал хозяйство, разрушенное войнами, одновременно защищаясь от набегов камбоджийских королей, спешивших использовать слабость соседа. В первые годы правления Таммарачи камбоджийские войска четырежды вторгались в Сиам (в 1570, 1575, 1578 и 1581 — 1582 гг.), причем в 1575 г. их армия и речной флот подошли к самой Аютии. Ссылаясь на камбоджийскую угрозу, Маха Таммарача добивался восстановления стен Аютии и в 1580 г. получил на это разрешение бирманских властей. Он вновь заселил столицу, переместив туда жителей своей старой вотчины — Северного Сиама. Это был первый шаг на пути к возвращению независимости.

Внешние обстоятельства благоприятствовали Сиаму. В 1580 г. умер Байиннаун, и бирманский престол занял его сын Нандабайин, которому не под силу было управлять обширной империей отца. В Бирме начали вспыхивать феодальные мятежи. В 1584 г. отделилась Северная Бирма. Во главе мятежа встал тесть Нандабайина — правитель Авьт.

Выступая «на подавление восстания, Нандабайин потребовал от Сиама выставить вспомогательную армию. Во исполнение приказа принц Наресуан (за несколько лет до того он был отпущен к отцу и успел проявить себя как искусный военачальник в войнах с Камбоджей) в мае 1584 г. прибыл с войском на бирманскую границу. Здесь, по летописным данным, двое наемных убийц открылись ему в том, что бирманский король приказал им его уничтожить. Так ли это было на самом деле, неясно. Во всяком случае, Наресуан, трезво оценив ситуацию: король и большая часть бирманской армии сражаются, а столица империи Хантавади почти не защищена, — провозгласил независимость Сиама и начал военные действия против бирманцев. Захватить Хантавади внезапным ударом ему, однако, не удалось. Узнав о подавлении мятежа в Аве и возвращении бирманской армии, Наресуан двинулся обратно к границе, по дороге собирая многочисленных сиамских военнопленных, угнанных сюда в 1569 г. К нему присоединилась также часть южнобирманских монов, недовольных правлением Нандабайина.

В погоню за «изменником» была послана армия во главе с наследником бирманского престола. Наресуан был настигнут у р. Ситаун, но решительной контратакой, в которой он застрелил бирманского генерала Суракамму, отбил у бирманцев охоту его преследовать.

После этого к Наресуану присоединилось большое число шанов, бежавших из мест, куда они были переселены бирманскими правителями. На требование Нандабайина вернуть этих шанов в Бирму последовал отказ.

Обе стороны начали готовиться к решительной схватке. ^Резонно опасаясь, что главный удар бирманцев будет нанесен с севера — по равнине, Наресуан стянул все население Северного Сиама в район Аютии. Весь рис на вражеском пути был собран или уничтожен. Для охраны горных проходов на западе и в полуостровной части Сиама были созданы две новые армии. Общая численность всех сиамских войск составляла 50 тыс. человек.

В декабре 1584 г. началось бирманское вторжение. Западная бирманская армия (30 тыс. человек) сумела прорваться через перевал Трех Пагод, дошла до Супанбури, но здесь была разбита. Основные силы бирманцев (100 тыс.) под командованием Таравади Мина, тогдашнего короля Чиангмая, сьша Байиннауна, к февралю 1585 г. достигли г. Чайнат на среднем Менаме. Однако вскоре они были вынуждены отступить до Кампенгпета, неся большие потери от сиамских партизан.

Узнав об этих поражениях, Нандабайин послал в помощь Таравади Мину новую, 50-тысячную армию во главе с наследным принцем Мин Чит Сваи приказал беспощадно разорять сельское хозяйство в Центральном Сиаме и в то же время организовать сев риса в обезлюдевшем Северном Сиаме. Около года борьба шла с переменным успехом. Наконец, в апреле 1586 г. в битве под Ангтонгом Наресуану удалось, инсценировав бегство, заманить армию Таравади Мина и Мин Чит Сва в засаду и нанести ей сокрушительное поражение. Сам Таравади Мин едва избежал плена.

В ноябре 1586 г., собрав три армии общей численностью 250 тыс. человек, Нандабайин лично возглавил вторжение в Сиам. Не имея возможности устоять против таких сил в открытом бою, Наресуан снова укрыл все небоеспособное население за стенами Аютии, собрав или уничтожив весь урожай, и развернул против бирманцев широкую партизанскую войну.

В январе 1587 т. бирманские армии с севера, запада и востока подошли ,к Аютии. Началась осада, в ходе которой, делая частые вылазки, Наресуан не раз сражался не только на слоне, как было положено принцу, но и в пешем строю. Ему удалось продержаться до начала дождей, после чего бирманцы были вынуждены снять осаду и уйти.

Сразу же после этого Наресуан совершил стремительный поход в Камбоджу (в отместку за набег камбоджийского короля Сатты на Восточный Сиам во время осады Аютии) и захватил там ряд огородов. Затем наступила трехлетняя мирная пауза, которой Наресуан воспользовался для укрепления своей армии и консолидации страны.

В июле 1590 г. умер Маха Таммарача, и 35-летний Нареоуан, уже шесть лет фактически правивший государством, официально стал королем (1590—1605). Своим заместителем и наследником он назначил младшего брата, Экатотсарота, с которым его всю жизнь связывала самая тесная дружба (случай, редкий в королевских семьях).

Осенью 1590 г. Нандабайин снова предпринял попытку покорить Сиам. На этот раз Наресуан встретил бирманскую армию близ границы и, разгромив авангард, ворвался в расположение главной армии и принудил командующего принца Мин Чит Сва бежать.

Но и эта катастрофа не остановила Нандабайина. К концу 1592 г. он собрал новое войско, насчитывающее 250 тыс. человек, и, разделив его на две армии, двинулся против Сиама с двух сторон.

Наресуан направил свой первый удар против армии, которой командовал уже не раз битый им наследник бирманского престола. В феврале 1593 г. при деревне Нонтсарай (Юго-Западный Сиам) произошло генеральное сражение. В ходе его, согласно бирманской версии, принц Мин Чит Сва был убит пушечным ядром. Сиамские летописи дают гораздо более драматическое описание этого эпизода. Наресуан так увлекся боем, что прорвался до самой ставки Мин Чит Сва, не заметив, что за ним следует только Экатотсарот. Плен или смерть сиамского короля казались неизбежными. Но Наресуан, не утратив присутствия духа, обратился к бирманскому главнокомандующему: «Брат мой принц! Выходи из тени дерева. Сразимся ради чести наших имен и на удивление будущим векам». Понятия рыцарского кодекса не позволили Мин Чит Сва уклониться от вызова. Он вступил в поединок с Наресуаном и был им убит. В последовавшей свалке сам Наресуан был ранен, его слоновожатый погиб, но время было выиграно. Сиамские воины подоспели на помощь своему королю. Лишившись командующего, деморализованная бирманская армия не сумела противостоять сиамцам и начала отступление.

Вторая армия, под командой правителя Прома (совр. Пьи), покинула территорию Сиама, даже не вступив в сражение. С этого момента Сиам из обороняющейся стороны превратился в наступающую.

Весной 1593 г. сиамские войска захватили Тавой и Тенассерим, потерянные в 1568 г. В 1593—1594 гг. на юге Бирмы вспыхивают одно за другим монские восстания, которым Наресуан оказывает энергичную поддержку. В 1595 г. войска Наресуана начинают осаду бирманской столицы. Вовремя подошедшие подкрепления из Прома, Таунгу и Чиангмая сумели отбить осаждавших, но это было последним успехом единой бирманской державы в этой войне.

Король Нандабайин, у которого в результате всех его несчастий началась мания преследования, стал терроризировать своих вельмож. В короткое время все крупные феодалы Бирмы объявили себя независимыми. В 1599 г. войска Таунгу в союзе с армией Аракана (Ракхайн) взяли штурмом Хантавади. Город был сожжен, а Нандабайин увезен в Таунгу, где его вскоре отравили. Наресуан, также вторгшийся в это время в Южную Бирму, опоздал и пришел только к дымящимся развалинам бирманской столицы.

Попытка Наресуана в 1599—1600 гг. завоевать Таунгу не увенчалась успехом. Зато северный сосед Сиама, Чиангмай, где правил бирманский принц Таравади Мин, в 1599 г. признал вассальную зависимость от Сиама (Чиангмай оставался вассалом Сиама до 1615 г.).

Одновременно с наступательной борьбой в Бирме Наресуан развертывает энергичное наступление на Камбоджу. Вторжение, начавшееся в мае 1593 г., завершилось в июле 1594 г. взятием камбоджийской столицы Ловека. Король Сатта с двумя сыновьями бежал в Лаос. В Ловеке обосновался сиамский губернатор с гарнизоном. Сиамские военнопленные были возвращены на родину. В свою очередь, в Сиам было угнано много кхмеров.

В 1603 г. Наресуан посадил на камбоджийский трон своего ставленника Си Супанма, который сохранял вассальную зависимость от Сиама до 1618 г.

В Бирме к 1604 г. Наресуан подчинил себе все королевство Пегу и три из 19 шанских княжеств. Таким образом, ко времени своей смерти (16 мая 1605 г.) Наресуан стоял во главе обширной позднеаютийской державы, более чем вдвое превышавшей по размерам Сиам до бирманского завоевания.


2. Приход к власти Прасат Тонгов


После освобождения из-под власти Бирмы вплоть до конца XVII в. в Сиаме непрерывно возрастала роль внешней торговли. Международная торговля развивалась по линиям, наметившимся еще в первой половине XVI в., но в еще больших размерах. Так, только в Японию в первой половине XVII в. в отдельные годы вывозилось по нескольку сотен тысяч оленьих и буйволовых шкур и редко когда менее 100 тыс. С неменьшим размахом велась торговля с Китаем и Индией. Оживленную торговлю в XVII в. Сиам вел с Лаосом, Камбоджей, Северным и Южным Вьетнамом, с Индонезией и даже с Филиппинами. На западе сиамские суда доходили до порта Мокка на Красном море.

Уже в первой половине XVII в. в Сиаме существовала и довольно обширная внутренняя торговля. Наряду с давно обосновавшимися в стране китайскими и индийскими купцами, связанными в основном с внешней торговлей, появились и местные купцы, занятые преимущественно во внутренней торговле. «...Купцы, торгующие съестными припасами и одеждой... — писал голландский путешественник Ян Стрейс, — странствуют из города в город, из деревни в деревню. Этой торговлей кормятся тысячи и живут все время в своих лодках или торговых судах».

В начале XVII в. отдельные районы Сиама стали специализироваться на производстве определенных продуктов. Так, центральный район (долина нижнего и среднего Менама) поставлял рис; район Бангкока — фрукты; северный район — оленьи шкуры, сахар и воск; западный район (долина р. Меклонг) — сапановое дерево и соль; южный район (Малаккский полуостров) — олово, свинец, перец; юго-восточный район (у границы с Камбоджей) — корабельный лес, орлиное дерево, оленьи шкуры, благовонные смолы; плато Корат — железо.

Столица Сиама — Аютия в XVII в., как свидетельствуют современники, по своим размерам превосходила Париж. Считалось, что в Аютии проживают представители 43 народов (точнее — подданные 43 государств). Подданным каждого иностранного государства предоставлялся особый квартал, или слобода, где они могли жить, следуя законам и обычаям своей страны, под управлением старшины, выбранного из их числа и ведшего дела с сиамскими чиновниками.

В крупные торговые центры выросли такие портовые города, как Мергуи, Тенассерим, Джанк-Сейлон (совр. Пукет), Патани, Лигор, Сингора (совр. Сонкла), Чайя, а также города, лежавшие на внутренних торговых путях, — Ратбури, Петбури, Питсанулок.

Подобные изменения в сфере экономики Сиама должны были неизбежно повлечь за собой изменения и в политической области. Интересы страны требовали жесткой централизации власти, образования прочного центрального правительства, которое могло бы ограничить произвол местных феодалов, снять межрайонные таможенные барьеры и обеспечить внутренний и внешний мир, необходимый для нормального хозяйственного развития.

Борьба за создание такой власти началась еще при Наресуане. Однако ни Наресуану, ни его преемникам Экатотсароту (1605—1620) и Сонгтаму (1620—1628) не удалось до конца сломить могущество феодальной знати.

Основными двумя группами, на которые распадался класс феодалов, в это время «были чиновники, служившие в центральном аппарате («внутренние»), и провинциальные чиновники («внешние»). В основе такого разделения лежало сохранившееся от первых веков существования Сиамского королевства деление страны на центральный королевский домен и окраинные уделы принцев. К XVII в. королевский домен занимал уже всю долину нижнего Менам а (т. е. самую плодородную область Сиама с наиболее густым населением), а уделы были превращены в провинции во главе с назначаемыми губернаторами. Тем не менее различие между королевским доменом и провинциями, в которых губернаторы, пользуясь удаленностью от столицы, стремились закрепить наследственно свою власть и вести независимую политику, сохранялось еще и в XVII в.

Формально провинции управлялись специальными коллегиями чиновников, которые в миниатюре копировали королевское правительство, но на деле вся полнота власти принадлежала губернатору (чао мыангу), который являлся высшей инстанцией по всем гражданским, военным и юридическим вопросам в данной провинции. Губернаторы не имели лишь права объявлять войну, заключать мир и вносить изменения в писаные законы, хотя и могли безнаказанно нарушать эти законы на практике. Ни один из жителей провинции не мог покинуть ее пределы без разрешения губернатора. Если же кому-нибудь из жалобщиков и удавалось переправить свою петицию в Аютию, жалоба, как правило, оставалась без последствий. Губернатор, особенно в отдаленной провинции, по сути дела являлся царьком и обращал мало внимания на приказания короля.

Между тем к концу 20-х годов XVII в. задача централизации страны стала еще более неотложной, так как к перечисленным выше факторам в это время добавились еще военное давление и прямая агрессия против Сиама европейских держав, которые стремились завладеть прибылью, получаемой Сиамом от посреднической и иной торговли. Интересы обороны государства от европейской экспансии настоятельно требовали создания сильного правительства.

Эта задача была решена основателем новой династии (правившей в Сиаме с 1629 по 1688 г.), наиболее известным именем которого было Прасат Тонг (Король Золотого Дворца).

Исключительные способности и полководческое дарование, проявленные Прасат Тонгом во время войны с Камбоджей, выдвинули его в число ближайших сотрудников сиамского правителя. К моменту смерти короля Сонгтама (апрель 1628 г.) он занимал ответственный пост министра двора. Поскольку в стране не существовало четко сформулированного закона о престолонаследии, то, как только Сонгтам умер, началась обычная в таких случаях ожесточенная борьба за трон между ближайшими родственниками покойного. Главными претендентами выступали младший брат Сонгтама принц Си Син и его старший сын, 15-летний Четтатират. На стороне Си Сина выступили калахом, чакри и четыре других крупнейших феодала страны (возможно, что Си Син вообще был представителем партии крупных феодалов). Прасат Тонг, неизменно опиравшийся на мелких феодалов, принял сторону Четтатирата, которым, как он полагал, ему будет легче управлять.

Партия Четтатирата была численно меньше, но благодаря энергии и стремительным действиям Прасат Тонга ей удалось захватить трон. Калахом, чакри и другие сторонники Си Сина были немедленно арестованы и казнены или брошены в тюрьмы. После неудачной попытки контрпереворота был казнен и сам Си Син. Огромные богатства, рабы и крепостные противников Четтатирата были распределены среди приверженцев Прасат Тонга, который занял пост калахома.

Усиление Прасат Тонга очень обеспокоило короля Четтатирата (1628—1629) и его мать, претендовавшую на роль правительницы государства. Они попытались избавиться от нового калахома — арестовать его за «оскорбление величества».

Вовремя предупрежденный Прасат Тонг собрал всех чиновников, на которых он мог рассчитывать, и обратился к ним с яркой речью, содержавшей политические, философские и религиозные доводы в пользу свержения молодого короля. Основной довод Прасат Тонга заключался в том, что политика Четтатирата доведет Сиам до гражданской войны, к которой наверняка присоединится иностранная интервенция. «Все это кончится полным крушением государства, — заявил Прасат Тонг, — и мы окажемся под властью наших соседей».

Убежденные его речью чиновники тут же организовали лигу и торжественно помялись не допустить ареста ни одного из ее членов. Вслед за тем Прасат Тонг и его единомышленники, собрав все свои силы, двинулись ко дворцу. Упорное сражение среди дворцовых зданий продолжалось всю ночь. К утру, поняв, что все потеряно, король бежал и укрылся в храме близ Аютии. Монахи, однако, вскоре его выдали. Четтатирату пришлось предстать перед судом собрания чиновников королевства. По приговору этого собрания король и его мать были казнены.

Силы феодальной реакции при поддержке командира японской наемной гвардии Ямады пытались сохранить трон за девятилетним братом Четтатирата, Атит Чакравонгом. Они полагали, что правление ребенка даст им больше возможностей для закрепления своих позиций. Но благодаря ловким политическим маневрам Прасат Тонгу удалось низложить короля-ребенка после 36 дней правления. Общее собрание королевских чиновников избрало королем Прасат Тонга (1629—1656).

Приход Прасат Тонга к власти ознаменовался значительными изменениями в персональном составе сиамского правительства и высшего чиновничества. «В королевстве Сиам, — писал глава голландской торговой фактории в Сиаме ван Флит, — произошла великая перемена. Знатные вельможи лишились свободы и богатства, в то время как рабы стали мандаринами и вошли в число могущественнейших при дворе».

Употребил ли ван Флит в данном случае термин «рабы» в прямом или переносном (т. е. желая подчеркнуть «низкое происхождение» новых вельмож) смысле, сказать трудно. Во всяком случае, ясно, что, если в число приближенных Прасат Тонга и входили люди, считавшиеся ранее рабами, т. е. прежние крепостные, говорить об антифеодальном, революционном характере деятельности Прасат Тонга (как, видимо, представлял ее себе ван Флит, несколько раз возвращавшийся к мысли о рабах-вельможах) не приходится.

Основную социальную опору Прасат Тонга, как и всякого короля, борющегося за централизацию страны, составляли мелкие феодалы-чиновники (при отсутствии таких жестких границ между сословиями, какие существовали, например, в средневековой Европе, в число чиновников-дворян, конечно, могли проникать отдельные представители крестьянства).

Значительную поддержку оказывала Прасат Тонгу буддийская церковь, как и мелкие феодалы заинтересованная в установлении сильной централизованной власти (разумеется, до тех пор, пока та не посягала на ее права) и в ограничении крупных светских феодалов. В благодарность за это Прасат Тонг щедро одарял буддийские монастыри землями и золотом.

Прасат Тонга на первых порах поддерживало также многочисленное и влиятельное купечество Аютии и других торговых центров, состоявшее по преимуществу из натурализовавшихся в Сиаме индийцев, китайцев, японцев, персов, армян и представителей других национальностей.

Народные массы в событиях, связанных с государственным переворотом, который привел к власти Прасат Тонга, активного участия не принимали.


3. Политика основателя новой династии


После захвата трона Прасат Тонг столкнулся с многочисленными трудностями. Соседние страны не признавали его законным королем и под предлогом борьбы против узурпации власти пытались отторгнуть в свою пользу пограничные области Сиама. Вассальные малайские княжества отказывались подчиняться его власти, а обосновавшийся там Ямада, превративший Лигор фактически в свое собственное королевство, намеревался идти на Аютию и свергнуть «тирана». Врагами нового правителя оставались крупные феодалы.

Требовалась большая гибкость, незаурядное дипломатическое и военное искусство, чтобы в подобных условиях удержать и укрепить свою власть. И Прасат Тонгпроявил эти качества.

Прежде всего он отразил нападения Чиангмая и Лаоса и подавил мятеж Ямады, а затем всерьез занялся борьбой с крупными феодалами, которая составила основу всей его внутренней политики.

До Прасат Тонга губернаторы обычно пребывали в своих провинциях и занимали свой пост, как правило, пожизненно. При этом губернаторы ближних (к столице) провинций являлись ко двору для отчета один-два раза в год, а дальних — раз в три года.

Уже в начальный период своего правления Прасат Тонг резко нарушил сложившиеся традиции. Каждые четыре-восемь месяцев он перемещал всех губернаторов (как и прочих крупных чиновников) с одного поста на другой, нигде не давая им укорениться. «Он так часто меняет высших должностных лиц королевства, — писал вал Флит, — что никто из знатных не может с уверенностью сказать, что ему принадлежит». В дальнейшем король прибегнул к еще более радикальной мере, принудив почти всех губернаторов постоянно жить в столице. Обязанности губернаторов на местах стали выполнять их заместители — мелкие феодалы, назначенные на этот пост Прасат Тонгом и всецело зависевшие от него.

Губернаторы и другие крупные феодалы, собранные в Аютии, фактически превратились в заложников. Они были полностью лишены прежней свободы. Им, например, разрешалось разговаривать между собой только в приемном зале дворца и так, чтобы их слышали все. Нарушив это правило, они могли лишиться не только своего положения, но и жизни. Без ведома и согласия короля эти феодалы не имели права встречаться даже со своими детьми или родителями. Все вельможи, пишет ван Флит, обязаны были под страхом тяжелого наказания трижды в день являться во дворец на перекличку.

Подобные административные меры Прасат Тонг сочетал с прямым террором против верхушки феодального класса. В воспоминаниях голландского путешественника Яна Стрейса сохранилось описание массовых репрессий против крупных феодалов в феврале — апреле 1650 г.

Поводом для репрессий послужила смерть дочери Прасат Тонга. Было объявлено, что ее отравили противники короля. По этому делу казнили более тысячи человек. Весь процесс был направлен исключительно против крупных феодалов. Стрейс писал: «Считали, что беснующийся адский тиран под предлогом розыска отравителей хотел убрать со своего пути все дворянство, которого он боялся...». Напряженность обстановки у Стрейса подчеркивается тем, что Прасат Тонгу перед началом репрессий пришлось (под предлогом предстоящей войны) стянуть в столицу многочисленные войска. При всем своем полновластии король не имел возможности арестовывать вельмож в их домах и вынужден был под разными предлогами заманивать их к себе во дворец. Исход борьбы, верно подмечает Стрейс, был решен тем, что «наказанию подверглись только благородные и знатные и гибель их удовлетворяла и радовала народ, обремененный ради них налогами и повинностями».

Основной чертой внешней политики Прасат Тонга был отказ от разорительных войн, препятствовавших успешному развитию сиамской торговли. С первых лет своего правления он посылает посольства с предложением мира и дружбы в Пегу, Аву и Аракан (в Бирме), в Лаос, Аче (в Индонезии), Тямпу (во Вьетнаме) и в другие тогдашние государства Юго-Восточной Азии. В середине 30-х годов Прасат Тонг уже явно берет курс на мирное решение конфликтов как с проникшими в регион европейскими державами, так и с азиатскими соседями. Несмотря на подстрекательство голландцев, он прекращает изнурительную долголетнюю борьбу за владычество над Камбоджей. Сиамский монарх отказывается также от традиционных походов на Бирму и Лаос.

Забота о развитии торговли занимала значительное место в политике Прасат Тонга. При нем снижаются размеры импортных и экспортных пошлин, осуществляются меры для ограждения купцов от феодального грабежа, феодалов, уличенных в вымогательствах у купцов, подвергают различным наказаниям, вплоть до лишения должностей.

Росту торговли способствовал частый обмен посольствами с различными государствами Индостана и Индонезии. Эти посольства неизменно сопровождались обширной свитой, состоявшей из купцов, которые, пользуясь дипломатическим иммунитетом, без сколько-нибудь серьезных затруднений совершали свои торговые сделки. Тесные торговые и дипломатические отношения Сиам поддерживал с Китаем. Китайский император даже содержал при сиамском дворе четырех постоянных представителей.

В течение многих лет Прасат Тонг упорно стремился восстановить дипломатические отношения с Японией, разорванные сначала из-за разгрома японской слободы в Аютии, во время подавления мятежа Ямады, а затем вследствие закрытия Японии для иностранцев. Всем бежавшим из Сиама японцам было разрешено вернуться и занять прежние посты. В 1635, 1641, 1643 и 1656 гг. в Японию направлялись посольства, снабженные большим количеством товаров для продажи, но сегуны наотрез отказывались принимать сиамских послов. Им разрешали продавать лишь часть товаров, чтобы на выручку можно было приобрести провиант на обратную дорогу.

Взаимные выгоды японо-сиамской торговли, однако, были таковы, что стороны пришли к компромиссному решению. Сиамский король стал посылать 'в Японию суд'1 с командой из китайцев, которым, как и голландцам, было разрешено на известных условиях посещать Японию; сопровождавшие эти суда специальные сиамские чиновники руководили продажей товаров, не покидая судна.

Задачи торговой борьбы с европейскими купцами, объединенными в компании, и укрепления экономической базы королевской власти в конкретных условиях феодальной монархии Прасат Тонга сделали необходимым введение новых государственных торговых монополий в добавление к частично существовавшим ранее.

Взяв в свои руки важнейшие статьи экспорта, правительство Прасат Тонга широко использовало и право первой покупки, традиционно принадлежавшее королю, и все более овладевало также импортной торговлей. Ведомством пракланга был организован сбыт ввозимых товаров на всей территории страны. «Внутренняя торговля, — писал ван Флит, — приносит королю большие доходы, и много торговых точек открыто в разных провинциях».


4. Борьба Нарая за дальнейшую централизацию государства


После смерти основателя династии и продолжавшейся более года борьбы за трон, в ходе которой один за другим погибли два короля, престол захватил младший сын Прасат Тонга, Нарай (1657—1688).

Как и отец, Нарай покровительствовал развитию прежде всего государственной внешней торговли и всемерно расширял государственную торговлю внутри страны. Во внешнеполитической сфере он, однако, в отличие от Прасат Тонга, стремившегося опереться на союз с азиатскими государствами (индийскими и индонезийскими в первую очередь), предпочитал использовать одни европейские державы в борьбе с другими. Во внутренней политике Нарай энергично продолжал проводить линию отца.

Подавив феодальный мятеж в начале своего правления, Нарай стал еще более решительно бороться против таких крупных чиновников-феодалов, как «постоянные губернаторы» (чао мыанги). Систему заместителей, или «временных губернаторов» (пуранов), он распространил почти на всю страну. При этом теперь рядом с пураном, как правило, не стояло никакого чао мыанга. Пуран, если сравнивать его с чао мыангом, не мог быть назначен на срок более трех лет. Кроме того, его жалованье (т. е. доля разного рода налогов, штрафов и т. п., собираемых в данной провинции) было вдвое меньше. Такой чиновник, обычно переброшенный в провинцию из другого района, не мог иметь прочных связей в местной среде и потому гораздо больше зависел от центрального правительства.

Не ограничившись заменой чао мыангов пуранами, Нарай создал специальный институт прокуроров (чакрапатов), которые должны были контролировать деятельность губернаторов в провинциях. Главный чакрапат находился в столице и следил за деятельностью министров. Нередко Нарай назначал и экстраординарных ревизоров, облеченных чрезвычайными полномочиями, вплоть до права казнить губернаторов на месте.

В области центрального управления Нарай сильно сузил компетенцию первого министра (чакри). Если раньше тому были подчинены губернаторы всех провинций, то теперь ему оставили только окраинные провинции на севере и востоке страны. Приморские провинции от Андаманского моря до г. Петбури, наиболее тесно связанные с торговлей, были переданы в ведение пракланга, а побережье от Петбури до камбоджийской границы — в ведение ойя ванга (министра двора). В последние годы своего правления Нарай фактически упразднил должность чакри, оставляя ее в течение ряда лет незамещенной и лично осуществляя большую часть функций первого министра.

Истребив крупных светских феодалов, Нарай встал лицом к лицу с другим крупным феодальным владельцем Сиама — буддийской церковью.

Взаимоотношения Нарая и буддийского духовенства носили сложный характер. В начале его правления монахи оказывали ему значительную поддержку, видя в нем продолжателя дела Прасат Тонга, боровшегося за централизацию страны и ликвидацию крупных светских феодалов, которые соперничали с духовными. Более того, как признают даже католические миссионеры, а они уже давно подвизались в Сиаме, самим троном Нарай в очень большой мере был обязан именно буддийским монахам. И Нарай щедро одарял буддийские монастыри землями и крепостными, находясь в самом добром согласии с верхушкой буддийского духовенства.

Но довольно скоро между ними наступило охлаждение. В первую очередь сказалось, видимо, то обстоятельство, что после ликвидации крупных светских феодалов буддийская церковь осталась в Сиаме единственной организованной и могущественной силой, противостоящей королевской власти. Несмотря на внешний отказ от мирской суеты, буддийское духовенство, естественно, всегда активно участвовало в политической жизни страны, и его стремление направлять деятельность короля также должно было раздражать монарха. Монастыри владели обширными землями и, пользуясь налоговым иммунитетом, накопили огромные богатства, которые не могли не вызывать соблазна у Нарая, тем более что он постоянно нуждался в деньгах для борьбы с европейцами, активизировавшимися в Сиаме в XVII в.

Главная же причина конфликта с буддийской церковью заключалась в том, что она забирала у короля работников. Задавленное непрерывно растущими налогами крестьянство стало массами уходить в монастыри, где эксплуатация была относительно меньше. А в специфических условиях Сиама, при изобилии плодородной земли и относительно малой заселенности, рабочая сила представляла собой еще большее богатство, чем рисовые поля.

С мер, направленных на возвращение беглых крестьян и ремесленников в их прежнее состояние, и началась борьба Нарая против буддийских монастырей. Она проводилась в форме энергичной «чистки» монашеского сословия на ежегодных экзаменах, которые монахи должны были сдавать комиссии из специально назначенных правительственных чиновников. Естественно, что простой земледелец или ремесленник, не искушенный в тонкостях буддийской казуистики и не владеющий «священными» языками (пали и санскритом), не мог выдержать таких экзаменов и должен был возвращаться к светским владельцам.

Подобная политика Нарая, разумеется, вызвала противодействие со стороны церкви, а затем дальнейшее обострение отношений между нею и Нараем. Король запретил всем буддийским монахам (кроме главы церкви — санкрата) являться ко двору. Чтобы противопоставить буддийскому духовенству свою, всецело зависящую от него религиозную организацию, король стал всячески способствовать деятельности индуистского духовенства, окружил себя брахманами и поощрял исполнение различных индуистских церемоний (индуистская религия, однако, не получила сколько-нибудь значительного распространения за пределами узкого круга придворных сиамского правителя).

Окончательный разрыв между Нараем и буддийской церковью произошел в начале 80-х годов, когда в связи с курсом на сближение с католической Францией король стал усиленно покровительствовать обосновавшимся в Сиаме французским миссионерам. Христианизация Сиама никогда не входила в планы Нарая. Сам он решительно отвергал все французские предложения на этот счет. Однако в результате французского проникновения в Сиам создалась серьезная угроза для независимости страны вообще и для существования буддийского духовенства в частности.


5. Усиление эксплуатации крестьянства и классовая борьба


Развитие товарно-денежных отношений сопровождалось усилением эксплуатации крестьянства, особенно в период правления Нарая. Подавляющее большинство налогов взималось в денежной форме. Были введены многие новые налоги и значительно увеличены размеры старых. Реальные размеры налогов, выколачиваемых из крестьян, были еще больше предписанных правительством, так как аппетиты чиновников-феодалов, ведавших сбором налогов (с которых они получали известный процент), по мере проникновения в страну европейских товаров и вообще предметов роскоши росли с не меньшей быстротой, чем требования королевской казны. Рассказы современников пестрят свидетельствами о злоупотреблениях при сборе налогов.

Потребности обороны от агрессии европейских держав заставляли правительство отрывать от работы многие тысячи крестьян для строительства военных сооружений.

Добавочным источником обогащения королевской казны и добавочной причиной обнищания народных масс служила также государственная внутренняя торговля. Организованная с большим размахом при Прасат Тонге, она была значительно расширена при Нарае, хотя покупательная способность крестьян и горожан в это время снизилась из-за роста налогов. В результате возник своеобразный кризис сбыта.

Ликвидация торгового кризиса в условиях феодального Сиама осуществлялась, так оказать, административным путем. Сиамцев попросту заставляли покупать залежавшиеся ткани и одежду. Например, специальные чиновники следили, чтобы родители покупали для своих малолетних детей одежду значительно раньше установленного обычаями срока. По сути дела это был еще один дополнительный налог.

Непомерная эксплуатация крестьянства неизбежно должна была повлечь за собой обострение классовой борьбы. Раньше всего эта борьба, как и /повсюду, проявлялась в форме массовых побегов крестьян от своих феодальных владельцев в другие районы страны и за границу.

При Нарае побеги приняли столь массовый характер, что власти были уже не в состоянии с ними эффективно бороться. Крестьяне уходили в джунгли, где феодалы не могли их преследовать. Лишенные возможности заниматься своим основным занятием — земледелием, крестьяне зачастую объединялись в вооруженные отряды, которые подстерегали чиновников и купцов на лесных дорогах или же совершали набеги на долину.

Однако основная масса крестьянства в это время (до 1689—1690 гг.) еще не доросла до осознания неизбежности вооруженной борьбы с феодальным государством. Отдельные разрозненные выступления довольно быстро подавлялись централизованной государственной машиной. Такая судьба постигла, например, в 60-х годах XVII в. восстание, во главе которого стоял монах (имя его осталось неизвестным).

Мощное антифеодальное восстание произошло в 1678 г. на о-ве Джанк-Сейлон. Возмущенные притеснениями губернатора, жители острова взяли штурмом его дворец и убили губернатора со всеми приближенными. Но и это восстание вскоре было подавлено.

Несомненно, что подобные антифеодальные выступления в рассматриваемый период имели место в разных районах страны, но об этом источники того времени, естественно, сообщают очень сдержанно.

Сложность политического положения в Сиаме в последние годы правления Нарая заключалась в том, что антифеодальное движение крестьянства существовало параллельно, а зачастую и переплеталось с борьбой против иностранного засилья, в которую были вовлечены не только крестьяне и горожане (купцы и ремесленники), но и значительная часть правящего класса (прежде всего духовенство и крупные чиновники, боявшиеся утратить свои посты и доходы). На известном этапе, когда стала вполне реальной угроза подчинения Сиама Францией, это патриотическое движение захватило почти весь народ, в результате чего создалась иллюзия некоего внеклассового единства сиамцев. Однако, когда такая угроза миновала, классовые противоречия вновь выступили наружу, и притом в еще более острой форме, чем прежде, и в конце 80-х годов в стране произошло несколько мощных крестьянских восстаний.


ГЛАВА VI

НАТИСК ЕВРОПЕЙСКИХ ДЕРЖАВ НА СИАМ В XVII в.


1. Борьба Голландской Ост-Индской компании за господство в сиамской торговле


В начале XVII в. в Сиам стали проникать голландцы. Это был период расцвета Голландии. Голландский торговый флот по численности равнялся торговому флоту всей остальной Европы. Голландия, которая, по выражению Маркса, «была образцовой капиталистической страной XVII столетия» (К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, изд. 2, т. 23, стр. 761), быстро одержала победу над феодальной Португалией и захватила в свои руки большую часть торговли в Южных морях. Сиам не представлял собою в этом отношении исключения.

Первая голландская эскадра появилась на Востоке в 1596 г., а в 1604 г. в Аютию прибыл первый голландский посол, адмирал ван Варвейк. Сиамский король дал голландцам разрешение торговать в Сиаме наравне со всеми другими иностранцами.

Ответное сиамское посольство было направлено в Гаагу в 1607 г. 11 сентября 1608 г. оно было принято голландским штатгальтером принцем Морицем Оранским. Объясняя цель своего прибытия в Голландию, послы с достоинством заявили, что их король ни в чем не нуждается и лишь интересуется жизнью и обычаями других народов. Единственное, чего бы он хотел получить от Голландии, — это плотников и корабельных мастеров, которые бы обучали сиамцев. Штатгальтер принял сиамских послов с большим почетом и на прощание подарил им несколько пушек.

Значительный интерес Голландии к Сиаму объяснялся тем, что в первые же годы после своего появления в Южных морях голландцы наряду с вывозом пряностей в Европу стали заниматься посреднической торговлей между различными странами Востока. А Аютия была исключительно удобна для такой торговли.

Здесь голландцев в особенности привлекал давно установившийся товарообмен между Сиамом и Японией, при котором из Сиама в Японию шли оленьи и буйволовые кожи, олово, селитра, слоновая кость, драгоценные сорта дерева, а в обратном направлении — японское серебро, медь, шелк и другие товары. Эту торговую линию, сулившую наибольшие барыши, голландцы постарались освоить прежде всего.

Важное значение в это время на сиамском рынке имел обмен индийских тканей на местные и дальневосточные товары. В этой торговле голландцы также стали принимать участие с первых десятилетий XVII в. Нет нужды говорить о том, что в скором времени голландцы захватили в свои руки и большую часть торговых путей между Сиамом и Индонезией, где находилась их главная база.

Сиам привлекал голландцев и как неисчерпаемая продовольственная база для их южных крепостей и факторий. Отношения голландцев с индонезийскими правителями часто принимали характер открытой войны, и, отрезанные в результате этого от местных источников продовольствия, голландцы оказались бы в очень затруднительном положении, если бы не могли покупать рис, масло и другие продовольственные товары в сравнительно близком Сиаме.

Наконец, весьма большой интерес голландцы проявляли к торговле южносиамским перцем. На всем протяжении XVII в. голландцы упорно стремились сосредоточить всю эту торговлю в своих руках, и не потому, что им не хватало перца (в индонезийских владениях Голландской Ост-Индской компании его было более чем достаточно), а потому, что они стремились лишить своих португальских, английских и французских соперников возможности покупать его здесь и тем самым сбивать цены в Европе.

Чтобы добиться осуществления своих торговых задач, голландцы начали постепенно опутывать Сиам сетью факторий. В 1610 г. была основана голландская фактория в Аютии, в 1612 г. — в Лигоре и Паталунге. Несколько лет спустя были открыты фактории в Сингоре, Кедахе и на о-ве Джанк-Сейлон.

Таким образом, наряду с центральным рынком в Аютии факториями были охвачены все важнейшие центры производства олова и перца, расположенные на юге сиамских владений. В этом районе голландцы развили особую активность, используя отдаленность от центра и разобщенность полузависимых от Сиама малайских княжеств. Если в собственно Сиаме голландцы в первые десятилетия вели себя довольно сдержанно, то здесь они сразу дали местным правителям почувствовать свою силу, заставляя их подписывать выгодные для Голландии договоры.

В борьбе за господство на сиамском рынке Голландия почти сразу же столкнулась с конкурентом в лице Английской Ост-Индской компании.

В июне 1612 г. в Аютию прибыл первый английский посол, Адам Дентон, с письмом к королю Экатотсароту от короля Якова I. Англичане, как и голландцы, поначалу встретили в Сиаме самый радушный прием. Им было дано постоянное разрешение на торговлю в Сиаме и предоставлено крупное каменное здание для фактории. Другая английская фактория, несмотря на противодействие голландцев, была в том же году основана в Патани. В 1613 г. английские торговые представители проникли в Чиангмай, откуда вывозились золото, рубины, ароматические смолы, оленьи шкуры.

Однако после быстрого подъема английская торговля в Сиаме так же быстро пришла в упадок. Относительно слабая в то время Английская Ост-Индская компания не выдержала одновременной борьбы с португальскими, японскими и голландскими купцами. В 1618 г. соперничество между Английской и Голландской Ост-Индскими компаниями вылилось в открытую войну, в ходе которой в июле 1619 г. в сиамских территориальных водах, в бухте Патани, голландцы разгромили английскую эскадру. В 1623 г. Английская Ост-Индская компания закрыла свои фактории в Сиаме и почти на четыре десятилетия выключилась из борьбы за сиамский рынок.

До конца 20-х годов XVII в. жестокая торговая конкуренция европейских держав не затрагивала непосредственно Сиама. Несмотря на попытки каждой из них втянуть Сиам в конфликт с остальными державами, сиамское правительство неизменно проводило политику строгого нейтралитета и равноправия всех иностранцев, торгующих в стране. Но нейтралитет Сиама не устраивал европейских колонизаторов. Вскоре они стали пытаться силой изменить политику Сиама в благоприятную для себя сторону.

Первыми на путь открытой агрессии против Сиама вступили Испания и Португалия. После ряда дипломатических йот с требованием изгнать голландцев и угроз Испания весной 1628 г. начала военные действия против Сиама. Испанские корабли захватывали сиамские торговые суда и жгли их вместе с экипажами. В 1630 г. к испанской агрессии присоединилась Португалия.

Сиам был вынужден обратиться за помощью к голландцам, которые прислали в поддержку его флоту эскадру из пяти крупных военных судов. Сначала война шла с переменным успехом, но в 1634—1635 гг. сиамцам удалось одержать ряд побед над испанцами и португальцами. После этого король Прасат Тонг не счел нужным продолжать войну, мешавшую сиамской внешней торговле. В 1636 г. он без всяких условий освободил всех пленных испанцев и португальцев. В 1639 г. был подписан официальный мирный договор.

Вскоре, в 1641 г., под натиском голландцев пал главный оплот португальцев в Юго-Восточной Азии — Малакка. Роль португальских купцов на сиамском рынке быстро сошла на нет. Испания же после разрыва ее унии с Португалией (1640) вообще потеряла всякий интерес к сиамской торговле.

Вынужденный уход англичан в 1623 г., изгнание японских купцов из Сиама в начале 1630 г., вызванное внутренним конфликтом, и испано-португальское отступление в начале 40-х годов привели к тому, что Голландия фактически стала господствовать в сиамской внешней торговле.

Доходы Голландской Ост-Индской компании были огромны. Так, в середине XVII в. из Сиама в Японию в отдельные годы вывозилось более 300 тыс. оленьих и буйволовых шкур. Львиная доля этого экспорта принадлежала Голландии. Ее прибыль от продажи шкур в Японии в отдельные годы превышала 200% и редко была ниже 100%. Не меньшие доходы приносили голландцам торговля другими сиамскими товарами и импорт собственных товаров.

Стремление голландцев установить свою монополию на сиамском рынке, естественно, не могло не вызвать противодействия со стороны сиамцев. Быстрое расширение в Сиаме сфер торговли, охваченных государственной монополией, начинающееся как раз в середине 30-х годов, нельзя расценить иначе как реакцию сиамского правительства на торговую политику голландцев. На сиамском рынке Голландской Ост-Индской компании теперь все чаще приходилось сталкиваться не с разрозненными купцами, а непосредственно с государством, скупающим товары у производителей. Монопольному покупателю, таким образом, был противопоставлен монопольный продавец.

Не ограничиваясь централизацией внешней торговли, правительство Сиама начало устанавливать тесные торговые связи с правительствами других восточных стран и поощрять купцов этих стран.

Подобная активность сиамского правительства привела к тому, что с середины 30-х годов отношения между Сиамом и Голландией стали ухудшаться. Первый серьезный конфликт произошел в 1636 г.: из-за провокационного поведения голландских резидентов в Аютии Сиам и Голландия некоторое время находились на грани войны. В июле 1640 г. сиамо-голландские отношения вновь обострились из-за вызывающего поведения голландцев.

На протяжении 40-х годов взаимная неприязнь и соперничество между Сиамом и Ост-Индской компанией Голландии непрерывно продолжали усиливаться. Голландия планомерно вытесняла Сиам с рынков Дальнего Востока и Индонезии. В договоры, которые Ост-Индская компания заключала с малайскими и индонезийскими государствами, обычно входила статья, запрещавшая продажу перца и других пряностей Сиаму. Сиамские джонки, плававшие в Китай и Японию, не были гарантированы от нападения голландских кораблей. Серьезный конфликт возник в 1645 г. в связи с захватом голландцами у побережья Южного Вьетнама судна, принадлежавшего натурализовавшемуся в Сиаме японцу. Возмущение в Сиаме, прежде всего местных японцев, этими пиратскими действиями едва не вылилось в вооруженное нападение на голландскую факторию в Аютии. Правительство Прасат Тонга воспрепятствовало кровопролитию, но голландцы воспользовались случаем, чтобы еще больше укрепить свою аютийскую факторию, превратив ее фактически в маленькую крепость.

При Нарас позиции Голландии в сиамской внешней торговле еще более окрепли. «Золотым временем» для Ост-Индской компании были первые годы правления Нарая, когда он еще неуверенно чувствовал себя на троне, вынужденный бороться с феодальными мятежами.

Методы, которыми голландцы утверждали свое монопольное господство на сиамском рынке, отличались широким разнообразием.

Одним из мощных орудий в борьбе за это господство была так называемая система пропусков, введенная еще на рубеже 30—40-х годов, но утвердившаяся (по отношению к Сиаму) лишь во второй половине 50-х годов. Согласно правилам, установленным Голландской Ост-Индской компанией, каждый корабль, выходящий из порта, должен был получить на свой рейс письменное разрешение — пропуск от ее представителя. Все суда, не имевшие такого пропуска, при встрече с голландскими кораблями в открытом море или даже в нейтральных портах, где голландцы обладали достаточными силами, подлежали немедленной конфискации.

Большие возможности для подавления торговых конкурентов давала голландцам монополия на торговлю шкурами, вырванная у Сиама в 1655 т. Ссылаясь на нее, голландцы могли подвергать таможенному досмотру любое судно в сиамском порту. При этом процедура досмотра была такова, что наносила тяжелый ущерб купцам, которые ей подвергались.

С начала 60-х годов, однако, торговая экспансия Голландской компании наталкивается на скрытое, но с каждым годом все возрастающее противодействие сиамского правительства. Укрепив свою власть внутри страны, Нарай с недюжинной энергией взялся за выполнение программы, которая была намечена и частично начала осуществляться при Прасат Тонге. Быстрыми темпами ведется строительство сиамского торгового флота. Сиамские корабли в Японии и Китае все чаще перехватывают товары, которые голландцы привыкли считать своей монополией. Рост сиамского торгового мореходства теперь не на шутку беспокоит Ост-Индскую компанию. Ее тревожит и возврат в Сиам европейских конкурентов (в 1661 г. там вновь открылась английская торговая фактория).

Поведение голландцев стало принимать все более вызывающий характер. Один спровоцированный конфликт следовал за другим, и только выдержка сиамского правительства не давала инцидентам перерастать в открытую войну.

Тогда голландцы в октябре 1663 г. тайно эвакуировали свою факторию в Аютии и внезапно, без объявления войны стали топить все сиамские суда, подходящие к устью Менама. Другая голландская эскадра была направлена к Тайваню для перехвата королевских джонок, возвращавшихся с грузами из Японии. Третья эскадра крейсировала в Бенгальском заливе, охотясь за сиамскими судами, направлявшимися в Индию.

Голландцам удалось добиться от англичан обещания не поставлять в Сиам оружие и продовольствие. На Яве голландцы принудили местных владетелей закрыть свои порты для купцов, торгующих с Сиамом. Королевству Аче (на Суматре), поддерживавшему Сиам, голландцы объявили войну и блокировали его берега.

Изолированный от союзников, утративший большую часть торгового флота и потерявший надежду на помощь Англии, Сиам вынужден был капитулировать. .22 августа 1664 г. в Аютии был подписан мирный договор — первый в истории Сиама неравноправный договор с европейской страной.

По этому договору, состоящему из 18 пунктов, Голландская Ост-Индская компания принимала на себя в сущности только два обязательства: не вредить сиамским судам, если они не идут в страну, с которой компания находится во вражде, и не вести военных действий против своих врагов на сиамской территории. Подавляющее же большинство пунктов представляли собой односторонние уступки Сиама.

2-й пункт договора давал голландцам «право торговли без помех всеми видами товаров, которые имеются в данном месте», дополнявшееся в 3-м пункте правом «торговли с любым лицом, по своему выбору». Это наносило тяжелый удар по установленной в Сиаме государственной монополии на внешнюю торговлю важнейшими видами товаров.

В 5-м пункте закреплялась навечно голландская монополия на экспорт оленьих и буйволовых шкур.

5-й пункт запрещал использовать на сиамских судах китайцев, японцев и вьетнамцев. Голландцы позаботились и о том, чтобы установить контроль над внешними сношениями Сиама. Посольство в Китай, например, они обязывались пропустить лишь при условии, что в нем будет не более двух китайцев-переводчиков и сама компания будет находиться в этой время в дружбе с китайским императором.

В 13-м пункте это же условие ставилось в более общей форме: джонки или суда короля Сиама и его подданных имеют право плавать в Макао (Аомынь), Манилу, Кантон (Гуанчжоу) или другие места, пока компания находится в дружбе и союзе с этими странами. Более того, даже в этом случае сиамские суда должны получать пропуска от Голландской компании.

Очень важной уступкой, вырванной у Сиама, было право экстерриториальности для всех голландских подданных, вне зависимости от их поведения. 8-й пункт договора гласил: «В случае... если кто-нибудь из служащих компании совершит серьезное преступление в Сиаме», сиамские король и судьи «не имеют права судить его, но он должен быть передан главе компании» в Сиаме, чтобы быть наказанным «согласно нидерландским законам», а если «упомянутый начальник окажется соучастником в тяжком преступлении», сиамский король «имеет право держать их обоих под домашним арестом, пока не известит о происшедшем генерал-губернатора» Голландской Ост-Индской компании.

Вместе с тем договор обязывал сиамское правительство наказывать всех лиц, наносящих ущерб компании, а ее должников «держать в строгом заключении, пока компания не получит причитающееся, а в случае если компания не сможет обеспечить оплату своих требований таким способом... выдать упомянутых должников компании».

Договор запрещал на вечные времена повышать экспортные и импортные пошлины, уплачиваемые компанией.

Последний, 18-й пункт торжественно объявлял, что все положения договора должны соблюдаться обеими сторонами вечно.

Вскоре после подписания этого договора голландцам удалось вырвать у Нарая еще одну, важнейшую, уступку — право беспошлинной торговли на всей территории Сиама. В то же время сами голландцы, не обращая внимания на протесты Нарая, продолжали взимать высокие пошлины с сиамских кораблей, заходивших в принадлежащие голландцам порты.

Несмотря на заключение мира, отношения между Сиамом и Голландией в 60—80-х годах XVII в. оставались напряженными. Голландские корабли продолжали нападать на сиамские суда в открытом море. Так, в начале 1666 г. они обстреляли и захватили близ Коломбо (на Цейлоне) сиамское торговое судно. В 1667 г. был задержан и ограблен сиамский торговый корабль, направлявшийся в Китай. В 1672 г. голландцы захватили сиамское судно с ценным грузом, шедшее из Бомбея в. Бангкок.

В этот период голландцы угрозами и силой стремятся овладеть всей торговлей сиамским оловом. С начала 1670 г. их флот в течение нескольких лет непрерывно блокирует центр сиамской оловодобычи — о-в Джанк-Сейлон, не пропуская в его порты ни одного судна без разрешения голландских властей. Летом 1675 г. эта блокада вызвала взрыв народного возмущения. Жители: Джанк-Сейлона вопреки воле сиамского губернатора перебили команду голландского военного судна и принудили голландцев снять блокаду и увести свои корабли от острова.

Новая и гораздо более серьезная война между Сиамом и Голландией казалась неизбежной. В 1683 г. голландский губернатор на Яве К. Спеелман отдал приказ закрыть фактории в Аютии и Лигоре как последнее предупреждение Сиаму. Однако эта война все же не разразилась. В то время происходило особенно активное проникновение в Сиам Английской и Французской Ост-Индских компаний. Предвидя неизбежный конфликт с ними короля Нарая, Голландская компания предпочла занять выжидательную позицию, чтобы выступить на сцену, когда силы всех ее противников будут истощены, взаимной борьбой.


2. Английское проникновение с 60-х годов XVII в. и англо-сиамская война 1686—1688 гг.


В 1661 г., как отмечалось выше, Английская Ост-Индская компания восстановила свою факторию в Сиаме.

Сиамское правительство, надеясь, что присутствие Англии разрушит голландскую торговую монополию, делало все от него зависящее, чтобы поощрить развитие английской торговли. Английской фактории было предоставлено безвозмездно то же самое обширное каменное здание, которое она занимала в начале XVII в. Король Нарай простил компании ее старые долги (сумма их была огромна — 120 тыс. бат).

Но торговые дела англичан в 60-х годах шли неважно. На протяжении этого десятилетия их аютийская фактория дважды терпела крах. В 1669—1674 гг. она вообще не функционировала.

Когда она вновь начала действовать, Ост-Индская компания Англии взялась за дело более энергично. Сиамское правительство опять пошло англичанам навстречу. 13 февраля 1675 г. английские торговцы в Сиаме были освобождены от уплаты пошлин. В ноябре 1675 г. компания получила от сиамских властей еще одну, исключительно важную, привилегию — монополию на скупку олова в ряде районов Малаккского полуострова. В обмен на эти льготы король Нарай просил прислать ему из Англии инженеров, артиллеристов, литейщиков и других специалистов для содействия в организации обороны Сиама от голландской агрессии. Компания, однако, не спешила выполнить просьбу Нарая, а тянула время, рассчитывая вырвать у сиамского правительства новые льготы и денежные займы.

Активное вмешательство Англии в сиамскую политику началось с осени 1678 г., когда в Сиам прибыл новый представитель компании, Ричард Барнеби, наделенный чрезвычайными полномочиями. Чтобы укрепить кадры английской фактории, он привлек на службу группу европейских авантюристов, имевших большой опыт в сиамских делах, — бывшего контрабандиста Джорджа Уайта, уже несколько лет работавшего лоцманом на Менаме; его младшего брата Сэмюэля, лоцмана и капитана сиамских судов, ходивших в Индию; моряка-переводчика греческого происхождения Констанция Фалькона, которому суждено было сыграть значительную роль в истории Сиама 80-х годов XVII в.

План Барнеби заключался в постепенном проталкивании агентов Английской Ост-Индской компании в сиамский государственный аппарат с целью захвата его изнутри, чтобы затем диктовать политику, угодную Англии.

Наибольших успехов в исполнении этого плана удалось добиться Констанцию Фалькону. Поступив в 1679 г. в ведомство пракланга скромным переводчиком, он быстро поднялся по служебной лестнице и сумел завоевать доверие короля Нарая, представив ему проект строительства цепи крепостей европейского типа для обороны от голландцев. К 1683 г. Фалькон фактически занимал пост первого министра и из нищего авантюриста превратился в богатейшего человека в Сиаме.

Фалькону удалось добиться назначения Сэмюэля Уайта комендантом порта Мергуи. Это внешне скромное звание на деле давало его носителю огромную власть, так как коменданту Мергуи поручалась оборона всего западного побережья Сиама. Ему были подчинены все морские и сухопутные вооруженные силы в этом районе и весь королевский торговый флот. Ему же принадлежало право сбора всех пошлин и налогов в провинции Тенассерим.

На должность губернатора Мергуи Фалькон сумел продвинуть своего бывшего шефа Ричарда Барнеби, который к этому времени оставил службу в Ост-Индской компании, хотя и продолжал сохранять с ней самые тесные связи.

Бывший служащий английской фактории Томас Иветт был назначен заведующим сиамской факторией в Масулипатаме.

Деятельность Барнеби, Сэмюэля Уайта, Иветта и других англичан на сиамской службе принесла мало пользы Сиаму и немалые выгоды Ост-Индской компании. Корабли компании, заходившие в Мергуи, пользовались особыми привилегиями и преимущественными правами. Постепенно вытесняя из местного аппарата сиамцев и индийцев, Уайт сумел почти целиком заполнить его своими людьми. Число англичан, нахлынувших при нем в Мергуи, достигало 200 человек.

Поведение англичан в Сиаме стало носить вызывающий характер. Так, английский инженер на сиамской службе Джордж Лоуренс был уличен в убийстве трех человек. Его передали властям Ост-Индской компании, но вскоре он снова очутился на свободе. Возмущение сиамцев вызывали также выходки нового главы английской фактории Сэмюэля Поттса. Помимо актов дикого хулиганства на улицах Аютии он отличился тем, что, расхитив вверенные ему товары, поджег факторию, чтобы скрыть следы. Пожар причинил сиамскому государству убыток на 16 тыс. бат. Тем не менее Поттс, а вслед за ним правление Ост-Индской компании обвинили в поджоге сиамцев и потребовали колоссальную сумму в возмещение убытков.

В сентябре 1683 г. в Сиам из Лондона прибыло посольство во главе с Вильямом Стренгом. Ему были оказаны соответствующие почести. Однако высокомерный тон Стренга и требование односторонних уступок не способствовали успеху переговоров. Стренг потребовал, чтобы Сиам ежегодно закупал определенных английских товаров на 30 тыс. бат независимо от того, нужны ли стране эти товары. Далее он потребовал отмены государственной монополии на торговлю медью в пользу Ост-Индской компании. Получив отказ, он начал тайно скупать медь на черном рынке. Когда это стало известно, ему предложили покинуть Сиам. Он уехал, закрыв факторию.

В 1685 г. в Сиам было направлено новое английское посольство (Роберта Харбина) с заданием добиться уступки какого-нибудь острова у побережья с правом построить там крепость. Но на сей раз Ост-Индской компании больше ничего не удалось выторговать у короля Нарая. Харбин приехал в Аютию в октябре 1685 г., в самый разгар торжеств по случаю прибытия первого французского посольства. В обстановке, когда военный союз между Францией и Сиамом казался уже предрешенным, английское посольство ожидал очень сухой прием. Обещаниям англичан больше никто не верил, а их угрозы не страшили. Дело ограничилось восстановлением английской фактории, которая, однако, просуществовала теперь менее года: прежде чем посольство Харбина достигло Аютии, в Лондоне уже было решено начать войну против Сиама.

Еще осенью 1684 г. неофициальный представитель Английской Ост-Индской компании в Сиаме Сэмюэль Баррон представил правлению компании подробный план ведения войны против Сиама, основанный на тщательном изучении местной обстановки. Ссылаясь на опыт голландской агрессии против Сиама, Баррон утверждал, что для победы над Сиамом потребуются сравнительно небольшие силы. По его мнению, для этого достаточно будет послать два крупных (50—60-пушечных) и два малых (10—15-пушечных) военных корабля. Эскадру он предлагал разделить на две группы, из которых одна должна была крейсировать в районе о-ва Уби, перехватывая сиамские суда, идущие в Китай и Японию, другая же — грабить сиамское побережье, чтобы наводить ужас на жителей прибрежных районов, а также уничтожать и захватывать сиамские и индийские суда.

План Баррона попал в Лондон в начале лета 1685 г. и сразу же получил горячую поддержку правления компании, которое дополнило его важным пунктом — захватом Мергуи. Таким образом англичане 1) получили бы удобную военно-морскую базу с прекрасной гаванью и богатыми запасами корабельного леса и провианта; 2) лишили бы французов возможности завладеть этим портом (базируясь одновременно на Мергуи и Пондишери, французы независимо от времени года могли бы господствовать в Бенгальском заливе; в таком же точно положении оказались бы и англичане, владея одновременно Мергуи и фортом Сент-Джордж — Мадрас); 3) наложили бы руку па торговый путь Андаманское море — Аютия — Сиамский залив с крайней западной точкой Мергуи. В отличие от голландцев, которые стремились вообще закрыть этот путь, конкурирующий с торговым путем через индонезийские проливы, и французов, которые хотели завладеть Мергуи, чтобы противопоставить этот путь под своим контролем голландскому пути, правление Английской Ост-Индской компании рассчитывало использовать свое господство в Мергуи для обогащения чисто паразитическим способом. По мнению президента компании Чайлда, владея Мергуи, англичане могли бы поднять как угодно высоко пошлины на товары, привозимые местными, индийскими, арабскими и персидскими купцами, т. е. без всяких затрат иметь солидный постоянный источник дохода.

Правительство Якова II одобрило планы своей компании. Был отдан приказ снарядить против Сиама эскадру под командованием адмирала Николсона из 10 кораблей со значительным пехотным десантом. Дело оставалось только за предлогом для войны. И он был быстро найден: им стал «голкондский инцидент».

Уже упоминавшиеся выше Ричард Барнеби и Сэмюэль Уайт, получивший к тому времени пост командующего сиамским флотом в Бенгальском заливе, использовали данную им власть не для организации обороны побережья от голландцев, а для грабительского набега на богатое индийское государство — Голконду. Хотя всем было известно, что Уайт и ему подобные — английские агенты, Ост-Индская компания потребовала за их пиратство ответ с Сиама. Впрочем, еще за полгода до вручения английского ультиматума властям Аютии, осенью 1686 г., когда на Восток прибыла эскадра адмирала Николсона, на всех наиболее оживленных морских путях от Красного моря до Тихого океана без объявления войны началась охота на сиамские торговые суда. Между тем Уайт, продолжая свою предательскую деятельность, готовился к сдаче Мергуи Ост-Индской компании. В мае 1687 г. ему удалось вывести из города сиамские войска. Когда в конце июня в Мергуи бросили якорь два английских корабля под командой капитана Вельтдена, привезшего ультиматум, в этом городе оставалась только одна реальная вооруженная сила — местная английская колония.

В ожидании ответа из Аютии англичане формально заключили с сиамцами 60-дневное перемирие. Однако Ост-Индская компания уже считала город своей полной собственностью. Чтобы внушить «почтение» к новой власти, Вельтден и Уайт установили в Мергуи режим террора. Многие горожане были убиты.

Но террор англичан не принес им желаемого результата. Напротив, он ускорил взрыв народного негодования. Толпы крестьян, вооруженных самым разнообразным оружием, двинулись к Мергуи. На море близ города появились сотни рыбачьих лодок, спешно переоборудованных для военных нужд. В самом Мергуи горожане под руководством патриотически настроенных чиновников тайно установили в прибрежном лесу новую батарею. Так как арсенал находился в руках Уайта, необходимо было срочно наладить производство боеприпасов. Эта задача была успешно разрешена. В качестве артиллерийских снарядов использовали, в частности, сосуды, наполненные порохом. Крестьяне окрестных деревень отказывались продавать оккупантам продовольствие, весь свой скот они угнали в горы.

В ночь на 15 июля 1687 г. в Мергуи началось народное восстание. Уверенные в своем военном превосходстве и считавшие, что сиамцы способны действовать только по приказу высшей власти, англичане были захвачены врасплох. Потеряв почти всех солдат, Уайт и Вельтден еле добрались до своих кораблей и, преследуемые сиамскими судами, были вынуждены укрыться в лабиринте островов у Тенассеримского побережья.

Между тем власти Ост-Индской компании, ничего не подозревая, в августе 1687 г. направили в Мергуи еще один корабль с воинскими подкреплениями на борту. Фрегат вошел в гавань Мергуи, где был окружен сиамскими судами. Англичанам пришлось сдаться.

После такого сокрушительного поражения англичане уже больше не решались открыто нападать на сиамское побережье, хотя и продолжали охотиться на сиамские торговые суда. Существенную роль здесь сыграло также прибытие в Сиам осенью 1687 г. второго французского посольства и размещение в Бангкоке и Мергуи французских гарнизонов. Последние Стюарты, тесно связанные с Людовиком XIV, ни за что не решились бы на открытый военный конфликт с Францией. Поэтому Ост-Индская компания заняла выжидательную позицию.

Сиамское правительство со своей стороны также не стремилось раздувать конфликт с Англией. Весной 1688г. оно проявило инициативу в ведении мирных переговоров. Но формальный мир так никогда и не был заключен из-за бурных событий 1688 г., повлекших за собою закрытие Сиама для европейцев.


3. Попытка Франции закрепиться в Сиаме


Французы появились в Сиаме позже других европейцев, но французская агрессия против Сиама в XVII в. явилась наиболее серьезной угрозой для независимости страны в этом столетии, полном войн и конфликтов.

Первыми разведчиками, проложившими дорогу в Сиам для французских купцов (а затем и войск), были католические миссионеры. Во главе их стояли епископы Ламбер де Ла Мотт и Паллю, руководители Французской иностранной миссии, основанной в 1659 г. французским духовенством в противовес португальским католическим миссиям, которые до этого времени пользовались монополией пропаганды христианства на Востоке.

Прибыв в Сиам в 1662 г., французские епископы сразу оценили выгоды этого места (в географическом и политическом отношениях) для развертывания пропаганды христианской веры. Здесь можно было встретить представителей всех восточных народов. Терпимость сиамского правительства к другим религиям способствовала образованию в стране многочисленной христианской общины. Значительную ее часть составляли португальцы и их потомки. Христиан из местного населения — тайцев было очень мало. В Сиаме проживало большое число японских и вьетнамских эмигрантов-христиан. Были также христиане китайцы и бирманцы. В одной лишь столице Сиама — Аютии ко времени прибытия туда епископов Ламбера де Ла Мотта и Паллю насчитывалось свыше 2 тыс. христиан.

Учитывая это обстоятельство, Ламбер де Ла Мотт и Паллю решили сделать Аютию штаб-квартирой Французской иностранной миссии, чтобы распространять отсюда христианскую веру по всему Дальнему Востоку.

Свою деятельность в Сиаме епископы начали с того, что установили тесный контакт с сиамскими властями. В годы наибольшего обострения голландско-сиамских отношений сиамское правительство стремилось найти себе союзников. Французские миссионеры использовали это обстоятельство. Они твердили сиамскому королю о могуществе и бескорыстии Франции и намекали на возможность ее помощи. Король Нарай, в свою очередь, оказывал миссионерам самую широкую поддержку. Религиозная пропаганда миссии не встречала никаких препятствий со стороны местных властей.

Большинство миссионеров было знакомо с ремеслами и наукой. В Сиам приезжали миссионеры — часовщики, механики, математики, даже астрономы. В 70-х годах врач-миссионер Шербоно завоевал такое расположение короля Нарая, что тот назначил его губернатором о-ва Джанк-Сейлон, одной из важнейших провинций Сиама. Бесплатно обучая сиамских детей различным наукам и ремеслам, миссионеры стремились внедрить свою идеологию во все слои сиамского общества.

Методы распространения христианской веры ярко описаны путешественником Гамильтоном. Число христиан в Сиаме, рассказывает он, колебалось в зависимости от урожая. В голодные годы миссионеры на деньги, занятые у короля, скупали зерно и распределяли его небольшими порциями среди крестьян, пожелавших креститься. Когда урожай был достаточным, крестьяне, естественно, возвращались к старой, привычной вере и число христиан падало до минимума.

В 1666 г. епископ Паллю возвратился в Европу с массой ценных сведений не столько о состоянии религии в Сиаме, сколько о его политическом и экономическом положении. В письме на имя Людовика XIV он предлагал незамедлительно открыть французские торговые фактории на сиамском побережье, упоминая многочисленные выгоды, которые можно будет здесь получить. Тогда же впервые французскими миссионерами была пущена в ход версия о готовности сиамцев и их короля перейти в христианскую веру, если им ее растолкуют надлежащим образом. Сведения, доставленные Паллю, заинтересовали двор.

Когда Паллю, задержавшийся из-за первой франко-голландской войны, наконец в начале 1670 г. отплыл в Сиам, он вез с собой очень любезное и дружественное письмо Людовика XIV королю Нараю и не менее любезное и дружественное письмо папы Клемента IX. В этих посланиях оба они горячо благодарили Нарая за поддержку, оказанную французским миссионерам. К письмам прилагались богатые подарки.

16 октября 1673 г. король Нарай с неслыханным почетом принял французских послов. Впервые в истории сиамского двора отменили церемонию, согласно которой иностранные послы должны были простираться ниц перед троном короля. Епископы и сопровождавшие их лица разговаривали с Нараем сидя. В Сиам был направлен уполномоченный Французской Ост-Индской компании Буро-Деланд, который должен был стать первым директором французской торговой фактории. Прибыв в Сиам в сентябре 1680 г., Буро-Деланд сразу же вступил в соответствии с данной ему инструкцией в тесный контакт с преемником Ламбера де Ла Мотта на посту главы французских миссионеров в Сиаме епископом Лано.

Буро-Деланду удалось привлечь на французскую сторону Констанция Фалькона. Продолжая до 1685 г. оказывать услуги англичанам, Фалькон сперва тайно, а потом и явно стал французским агентом.

В 1680 г. во Францию было направлено первое сиамское посольство. Но судно пропало без вести. Однако неудача не ослабила стремления сиамского правительства завязать дипломатические отношения с Францией. Наоборот, это стремление все более усиливалось ввиду роста опасности со стороны Голландии.

Осенью 1684 г. в Париж прибыло второе сиамское посольство. Внутреннюю и внешнюю политику Франции в это время направляли иезуиты. В стране царила католическая реакция. Сам Людовик XIV чувствовал себя чем-то вроде крестоносца, распространителя «истинной веры». В такой обстановке прибытие посольства из «языческой» страны, которая, по уверению миссионеров, уже почти готова была принять христианство, Людовик XIV и его окружение восприняли с энтузиазмом.

Было решено немедленно послать ответное посольство. По мысли Людовика XIV и его приближенных, распространение христианства в Сиаме повлекло бы за собой установление в этой стране (в той или иной форме) власти французского короля. Французская Ост-Индская компания тогда получила бы полную свободу действий в Сиаме, а европейским соперникам Франции — Англии и в особенности Голландии — был бы нанесен тяжелый удар. Людовик XIV намеревался в дальнейшем превратить Сиам в базу для распространения французского влияния на все страны Дальнего Востока.

Осенью 1685 г. французское посольство во главе с шевалье де Шомопом прибыло в Сиам. Заместителем де Шомона был назначен аббат де Шуази. На него возлагалась обязанность после обращения Нарая в христианство стать его духовником, т. е., по понятиям французского двора, руководителем сиамской политики. В состав экспедиции входили шесть специально отобранных иезуитов во главе с Ташаром. Помимо пропаганды христианства им было поручено составлять для военных целей карты, изучать морские течения и господствующие ветры.

Все они обладали специальными познаниями в математике и астрономии.

В Сиаме посольству был оказан внешне очень торжественный прием. Однако на деле не все шло так гладко, как могло казаться поверхностному наблюдателю. Даже в Королевском совете, отличавшемся исключительным угодничеством перед королем, Нарай не сразу добился одобрения своего курса в отношении Франции. Многие члены совета считали, что этот курс ведет к иностранному засилью в стране.

Во время переговоров борьба в основном разгорелась вокруг предъявленного Нараю требования перейти в христианство (и, следовательно, христианизировать всю страну). Само по себе это требование было настолько абсурдным, что даже во Франции XVII в. многие представители интеллигенции открыто издевались над ним. Еще до отъезда де Шомона известный французский писатель Лабрюйер заметил: «Если бы нам сказали, что подлинная цель сиамского посольства заключается в том, чтобы заставить нашего христианнейшего короля отречься от христианства, допустить в свое королевство буддийских монахов, которые проникнут в наши дома, чтобы убеждать наших жен, детей и нас самих принять их религию, разрешить им построить пагоды в центре наших городов, с какой насмешкой, с каким возмущением восприняли бы мы эти столь экстравагантные требования. Мы, однако, направляемся за шесть тысяч лье по морю для обращения Индии, Сиама, Китая и Японии в христианство, т. е. для того, чтобы совершенно серьезно делать всем этим народам предложения, которые должны им казаться смешными и безумными...».

Тем не менее де Шомон с железной настойчивостью на каждой аудиенции вновь возвращался к этому вопросу. Он выдвигал заведомо невыполнимое требование христианизации в качестве контрусловия каждый раз, когда сиамцы что-нибудь просили у него. А поскольку главным требованием сиамского правительства было заключение оборонительного союза против Голландии, оба эти вопроса оказались неразрывно связанными на всем протяжении переговоров и так и остались неразрешенными.

Нарай готов был идти и шел на любые возможные односторонние уступки в надежде добиться хотя бы в, будущем французской поддержки.

Одним из важных вопросов в ходе переговоров был вопрос о привилегиях христиан. Опыт португальских и французских миссионеров в Сиаме показал, что местное буддийское население очень слабо поддается воздействию христианской пропаганды. Французские миссионеры понимали, что сколько-нибудь значительное распространение христианства в Сиаме возможно либо в результате административного нажима, либо путем предоставления христианам особых, исключительных прав и привилегий.

Именно с этой целью де Шомон выдвинул пять требований: 1) полная свобода христианской пропаганды; 2) предоставление сиамцам, обучающимся в христианской школе, так же как и ушедшим в христианский монастырь, прав буддийских монахов, т. е. освобождение их от всех налогов и повинностей; 3) освобождение христиан от всех работ по воскресеньям и в дни церковных праздников; 4) передача дел об освобождении от повинностей больных и престарелых христиан особому чиновнику; 5) неподсудность христиан обычным сиамским судам, т. е. практически их экстерриториальность независимо от подданства.

Несмотря на то что опубликование этих требований, в особенности пятого, могло привести только к взрыву народного негодования и сделать христианскую религию и христиан одиозными в глазах народа, упорный де Шомон настоял на своем, и 10 декабря 1685 г. они были приняты. На следующий день были подписаны «Привилегии, дарованные королем Сиама Французской компании», состоящие из 13 статей. Компании предоставлялось право свободно торговать с освобождением от всех пошлин на ввоз и вывоз. Она получала монопольное право торговли в округе Джанк-Сейлон. Таким образом, в распоряжение французов были предоставлены богатейшие оловянные месторождения Сиама. В последней, секретной, статье объявлялось, что король Сиама дарует компании весь округ Сингору с правом укреплять и использовать его по своему усмотрению.

Для руководства фортификационными работами в Сиаме был оставлен опытный инженер де Ла Мар. Нарай, кроме того, назначил адъютанта де Шомона — графа Форбена командующим флотом и губернатором Бангкока.

Параллельно с официальными происходили тайные (засекреченные даже от Шомона и Шуази) переговоры. Фалькона с иезуитом Ташаром, приближенным лицом исповедника короля Франции. Фалькон и Ташар совместно разработали конкретный план полного подчинения Сиама французскому королю и католической церкви, сводившийся в основном к подрыву сиамского государственного аппарата изнутри путем размещения французов на всех важнейших постах и оказания давления на Сиам извне путем создания на его территории французских городов-колоний с мощными гарнизонами.

Фалькон предлагал прислать из Франции 60—70 человек, которым он, пользуясь своим влиянием, предоставил бы посты губернаторов провинций и городов, комендантов крепостей, генералов и офицеров сиамской армии и флота и даже членов Королевского совета. В их число, по его мнению, должны были входить иезуиты,, одетые в светское платье, но никто, даже среди европейцев, не должен был подозревать об их принадлежности к ордену.

Большое внимание Фалькон уделял созданию в Сиаме опорных пунктов для французских войск. «Необходимо иметь две хорошие колонии, обеспеченные достаточным количеством солдат, — писал он. — После того как это будет осуществлено, нечего будет бояться».

Формально во главе государства по-прежнему оставался бы сиамский король, но он превратился бы в марионетку в руках французского наместника. На роль последнего Фалькон, разумеется, прочил себя. Была заранее заготовлена и кандидатура марионеточного короля — им должен был стать приемный сын Нарая принц Мон Пит. Этот честолюбивый, но недалекий юноша, права которого на престол признавались далеко не всеми, должен был послужить удобным орудием в руках опытного интригана Фалькона.

18 июня 1686 г. третье посольство, направленное Нараем к Людовику XIV, достигло Франции. Во главе посольства стоял Пья Висут Сунтон, один из талантливейших сиамских дипломатов. Посольство сопровождал Ташар, везший тайный план Фалькона.

В ходе переговоров за военную помощь, на которую рассчитывал Сиам, французы потребовали передать им Мергуи и Бангкок, обладая которыми флот Франции мог бы господствовать как в Бенгальском, так и в Сиамском заливах и контролировать важнейшие торговые пути между Индией и Китаем. Но для Сиама передача этих городов в чужие руки была бы равносильна потере государственной независимости. Поэтому такое требование встретило со стороны сиамских послов самый решительный отпор, после чего французский двор потерял к послам всякий интерес.

Правительство Людовика XIV начало спешно готовить новое, на сей раз хорошо вооруженное посольство, доводы которого должны были подкреплять эскадра из шести военных судов и 12 рот пехоты под командой генерала Дефаржа. Во главе посольства стояли королевский представитель адвокат Ла Лубер и один из директоров Французской Ост-Ипдской компании, Себре дю Буллэ. Вместе с пушками и солдатами в Сиам были направлены 12 тщательно отобранных иезуитов, обладавших различными полезными специальностями.

Послы Франции были снабжены следующей инструкцией Людовика XIV: «Его величество желает, чтобы отец Ташар предложил... назначить... французского губернатора в Бангкоке с правом укреплять его на европейский лад и охранять для короля Сиама от покушений соседних королей или голландцев... Помимо прочего это позволит компании не зависеть от голландцев, так как отпадает надобность пользоваться Зондским или Малаккским проливами. В случае если будет потеряна всякая надежда добиться этого путем переговоров, его величество приказывает атаковать Бангкок и овладеть им силой».

27 сентября 1687 г. французская эскадра стала на якорь у отмели, преграждающей вход в устье Менама. Однако послы не спешили сойти на берег. Вся артиллерия эскадры была приведена в боевую готовность. Сиамские послы, которые возвращались домой на одном из судов эскадры, содержались в своих каютах на положении почетных пленников. Единственным человеком, высадившимся на берег, был Ташар. Он вез Фалькону ультиматум, суть которого излагалась в королевской инструкции, и известие, что усердие Фалькона вознаграждено Людовиком XIV, пожаловавшим ему титул графа и высший французский орден.

На срочно созванном заседании сиамского Королевского совета мнения разошлись. Командир слоновой гвардии Пра Петрача убеждал короля и совет не соглашаться с доводами Фалькона. Он напомнил все случаи, когда восточные монархи, дружелюбно приняв у себя португальцев или голландцев, теряли свои государства. Однако большинство членов совета высказалось за то, чтобы принять французский ультиматум. Тут сказалось, видимо, не только давление Фалькона, но и убежденность членов совета в том, что в условиях ведения войны с Англией и назревания войны с Голландией Сиам не мог начать борьбу с третьей европейской державой.

16 октября Татар по поручению сиамского правительства (а по сути дела — Фалькона) подписал вместе с Ла Лубером и Себре состоявшие из 16 статей «Соглашения», оформившие принятие французского ультиматума. Этот договор закреплял режим полной и фактически бесконтрольной оккупации Бангкока и Мергуи. Он устанавливал, что французские войска, которые разместятся в Бангкоке и Мергуи, не будут подчиняться никому из сиамцев и иностранцев-нефранцузов, а будут исполнять приказы короля Сиама, переданные через его первого министра, т. е. Фалькона, при условии, если они не противоречат приказам короля Франции. Одна из статей (7-я) обеспечивала французским войскам экстерриториальность. В ряде статей подчеркивалась исключительная роль иезуитов. По 14-й статье, например, глава иезуитов в Сиаме назначался заместителем и преемником Фалькона на посту премьер-министра.

На следующий день после подписания «Соглашений» началась высадка французских войск в Бангкоке. Первым шагом, который предприняли колонизаторы, после того как убедились, что все укрепления Бангкока находятся под их контролем, было нарушение только что подписанного договора. Послы объявили, что пребывание сиамских войск в Бангкоке «несовместимо с честью Франции и величием французского короля», и потребовали их немедленного вывода, хотя об этом ничего не было сказано в «Соглашениях».

Затем был заключен «Договор о торговле и привилегиях в области торговли», предоставлявший Франции существенные преимущества в торговых операциях на территории Сиама.

В январе 1688 г. послы и неутомимый Ташар покинули Сиам. Перед отъездом они выдвинули еще одно требование, которое, по их мнению, должно было гарантировать точное выполнение договоров сиамской стороной. Речь шла о том, чтобы Сиам направил во Францию 12 юношей, сыновей виднейших государственных деятелей, для обучения; по сути дела эти юноши должны были служить заложниками.

Для закрепления достигнутых успехов и их дальнейшего развития Франция начиная с осени 1688 г. спешно готовила новую, третью по счету, военную экспедицию в Сиам. Был даже выдвинут проект перенесения центра Французской Ост-Индской компании на Востоке из Пондишери в Мергуи.

В то время как Ост-Индская компания прилагала значительные усилия к развертыванию в Сиаме своей торговой деятельности, Ташар и его коллеги-иезуиты с не меньшей энергией вербовали кандидатов на военные и административные должности в этой стране. Во Франции было набрано более 100 агентов, значительная часть которых, по-видимому, тайно состояла в иезуитском ордене. Генерал-инспектором французских войск в Сиаме был назначен капитан королевской гвардии маркиз д'Эраньи. «По совместительству» он должен был командовать личной охраной короля Нарая, состоящей из французских конных гвардейцев, которая выполняла бы одновременно две задачи: охраняла короля от недовольства его подданных и держала его под стражей как почетного пленника. В случае смерти короля Нарая инструкция Людовика XIV предлагала д'Эраньи добиваться, даже с применением вооруженной силы, сохранения за Фальконом той полноты власти, которой он пользовался при этом короле. Инструкция предусматривала и возможность гибели Фалькона в результате народного восстания. В таком случае д'Эраньи и Дефарж должны были немедленно захватить все важнейшие пункты королевства и, не дожидаясь враждебных действий со стороны сиамцев, взять под стражу в качестве заложников наиболее влиятельных чиновников.

Но 6 ноября 1689 г., за несколько дней до предполагавшейся отправки экспедиции, во Францию пришло известие, полностью разрушившее эти планы.

Сразу же после отплытия из Сиама в январе 1688 г. посольства Ла Лубера и Себре оставшиеся в стране французы, пользуясь вновь заключенными договорами» начали энергично «осваивать» богатства Сиама. Глава французской фактории в Аютии Вере развернул активную коммерческую деятельность, вытесняя с помощью Фалькона индийских и голландских купцов. Наряду с этим он добился монополии на разработку медных рудников близ Луво. К февралю 1688 г. работа здесь шла уже полным ходом, сотни сиамских крестьян, принудительно согнанных на рудники, трудились под присмотром привезенных из Франции специалистов торного дела.

Подневольный труд местного населения широко использовался и при постройке новых укреплений европейского типа в Бангкоке и Мергуи, которые должны были послужить оплотом французской власти в Сиаме. Силами местного населения в спешном порядке строились новые церкви и семинарии для иезуитов в Лопбури и Аютии. Предвидя возможность долговременной осады Бангкока в случае разрыва с Сиамом, французские послы, несмотря на сильное противодействие Нарая, сумели настоять на том, чтобы в Бангкоке был создан 18-месячный запас провианта. И теперь это продовольствие усиленно выколачивалось из тех же сиамских крестьян.

Почувствовав себя увереннее после прибытия французских войск, Фалькон еще глубже запустил руку в сиамскую государственную казну. Он щедро раздавал средства казны своим друзьям-иезуитам и французским офицерам, многие из которых устремились в Сиам, чтобы поправить личные дела. Большой капитал был вложен Фальконом в Ост-Индскую компанию. К началу 1688 г. сумма этих вложений достигла 300 тыс. ливров.

Наконец, деньги сиамцев Фалькон использовал для скупки детей у родителей, которые вынуждены были их продавать, чтобы расквитаться с долгами или уплатить недоимку. Детей тут же крестили. Их воспитывали ревностными поборниками христианской веры и преданными слугами французского короля. Дело было поставлено с большим размахом. В доме Фалькона одновременно «обрабатывали» более 120 детей.

Возмущение сиамцев иностранным засильем возрастало. Движение против колонизаторов стало принимать, массовый, народный характер.

Возникшая к этому времени в среде патриотически настроенной сиамской знати оппозиция была невелика. Во главе ее стоял уже упоминавшийся Пра Петрача — талантливый военачальник, выдвинувшийся во время войны с Камбоджей и государством Нгуенов (Южный Вьетнам). Его ближайшим помощником был глава буддийской церкви Сиама, санкрат (настоятель) королевского храма в летней резиденции Нарая в Лопбури, издавна находившийся в натянутых отношениях со своим королем. Третьим вождем заговора стал Пья Висут Сунтон — представитель сиамской служилой знати, которую вытесняли с государственных постов европейские авантюристы, ставленники Фалькона.

Но главной силой движения, без которой кучка заговорщиков не выстояла бы против французских войск, был народ. Крайне тяжелое положение народных масс в последние годы правления Нарая значительно повысило их активность. Феодальный грабеж в государстве достиг таких размеров, что неизбежно должен был произойти революционный взрыв. Французское вторжение только ускорило его. Заговорщики умело использовали настроение народа. В своей агитации Петрача и его приверженцы делали упор не только на защиту национальной религии — они обещали народу снижение налогов.

Осведомленный через своих шпионов о заговоре, Фалькон решил прибегнуть к крайним мерам. Он вызвал из Бангкока в Лопбури генерала Дефаржа с отборным отрядом французских войск, чтобы нанести заговорщикам решительный удар, прежде чем они приступят к действиям. Но Дефарж, выступивший из Бангкока 13 апреля 1688 г., не сумел продвинуться дальше Аютии. По городу распространился слух, что король умер и французы идут в Лопбури грабить дворец и сажать на трон своего ставленника. Аютия закипела. На улицах стали собираться воинственно настроенные толпы. Дефарж счел за лучшее вывести войска из сиамской столицы и вернуться в Бангкок.

Поход Дефаржа на Лопбури еще больше накалил обстановку в стране. Заговорщики решили развернуть активную борьбу. В провинции были посланы подымать народ буддийские монахи. В короткое время заговорщикам удалось стянуть в Лопбури значительные силы.

В ночь с 17 на 18 мая в Лопбури началось восстание. Основным лозунгом повстанцев было: «Освободить короля, захваченного чужеземцами!». Очевидец событий, иезуит де Без, дает красочную картину этого всенародного выступления. «Толпа людей без порядка и почти без оружия... — пишет он, — одни с топорами, которыми они рубили деревья, другие с бамбуковыми палками, окованными железом или обожженными на конце, мандарины с саблями и щитами, пехота, кавалерия — все перемешалось». В первых рядах несли на руках санкрата, который жестами и призывами вдохновлял восставших.

Несмотря на внешнюю беспорядочность движения, во всем чувствовалась большая организованность и дисциплина. Заговорщики проникли во дворец через малую дверь и без единого выстрела арестовали короля. Народу было объявлено, что король заболел и вручил всю полноту власти Петраче. В тот же день был арестован Фалькон и казнен принц Мон Пит — кандидат на роль марионеточного короля под французским протекторатом. Первоначально заговорщики, по-видимому, хотели использовать Фалькона как заложника. Но французы проявили полнейшее равнодушие к судьбе своего ставленника, и 5 июня сиамский суд приговорил Фалькона к казни.

Захватив власть, Петрача вступил в переговоры с французским командующим Дефаржем об эвакуации французов. Последний, однако, тянул переговоры до тех пор, пока в Бангкоке не было закончено строительство укреплений. Затем он поджег город и приказал безжалостно топить все суда, идущие по Менаму. В ответ на протест еще остававшихся в крепости около 40 сиамских солдат и офицеров Дефарж разоружил их и 'повесил двух солдат на валу — на виду у жителей города.

По существу это было объявлением войны Сиаму. Но сиамцы воздерживались от немедленного ответного нападения на крепость. Петрача вызвал к себе епископа Лано и предложил ему ехать в Бангкок парламентером, чтобы прекратить кровопролитие. Тем временем Дефарж непрерывно бомбардировал сиамские позиции, хотя оттуда не стреляли.

На подступах к форту французским солдатам удалось захватить нескольких сиамцев. Дефарж распорядился посадить их на кол. Гнев и возмущение народа после этого нового злодеяния уже не имели границ. Крестьяне толпами шли из ближних и дальних деревень, чтобы принять участие в борьбе против иноземных захватчиков.

С изумлением смотрели иностранцы на невиданные темпы работы сиамцев — этих, по их мнению, «признанных лодырей». Ведь до сих пор европейцам был известен только сиамец, работающий из-под палки на феодала. «В короткий срок они проделали невероятную работу, — сообщал в своем отчете Дефарж. — Несмотря на наш обстрел, они окружили нас палисадами на близкой дистанции от наших пушек, а за ними выстроили девять фортов, на которых установили свои пушки. Более того, от Бангкока до устья реки они построили несколько фортов, чтобы предотвратить помощь нам извне. Они привезли 140 пушек из Аютии и, чтобы доставить их на форты, минуя нас, прорыли специальный канал... Они заградили отмель в устье реки пятью-шестью рядами высоких и толстых деревьев, оставив лишь узкий проход, который легко было закрыть железной цепью, и держали для охраны прохода большое число вооруженных галер».

Поняв, что борьба предстоит нешуточная, Дефарж стал подумывать о том, чтобы окончить дело миром. В это время Петрача предоставил ему возможность начать переговоры. 24 июня он возвратил французскому командующему обоих его сыновей-офицеров (которые попали в плен к сиамцам), не ставя при этом никаких условий. В ответ на принципиальное согласие Дефаржа покинуть Бангкок и Мергуи сиамское правительство немедленно прекратило все враждебные действия против французов и их приверженцев.

В августе 1688 г. было подписано соглашение об эвакуации французов из Сиама. По этому соглашению правительство Петрачи (после смерти Нарая, в начале августа, он был выбран королем) предоставило в распоряжение иноземцев крупный корабль и денежный заем в размере 24 тыс. бат для покупки двух судов меньшего размера и продовольствия. Главными поручителями и вместе с тем заложниками, гарантировавшими возвращение займа и арендованного корабля, были объявлены глава духовенства французской колонии епископ Лано и ее политический руководитель Вере.

В соглашении подтверждалась готовность Сиама поддерживать с Францией торговые отношения и гарантировалась полная свобода вероисповедания и христианской пропаганды.

К ноябрю 1688 г. погрузка провианта, снаряжения и артиллерии на суда была наконец закончена. Настал день отплытия. Дефарж потребовал, чтобы от Бангкока до устья реки французов сопровождали два сиамских чиновника-заложника. Однако, когда корабли вышли в море, Дефарж не только не освободил заложников, но и арестовал их. В то же время он взял на борт Вере, который бежал, нарушив данное им слово и бросив своих многочисленных подчиненных на произвол судьбы. (Другой французский заложник — епископ Лано — также пытался бежать, но был задержан.)

4 февраля 1689 г. суда Дефаржа достигли Пондишери. Сюда же тремя неделями раньше добрались остатки французского гарнизона Мергуи. Немедленно стали разрабатываться планы реванша. 10 апреля 1689 г. Дефарж отплыл в направлении о-ва Джанк-Сейлон с эскадрой из четырех судов.

Но Дефаржу не удалось овладеть островом, гарнизон которого приготовился к упорной обороне. В это время французы узнали о начавшейся за восемь месяцев до того войне Франции с Голландией, к которой вскоре присоединились Англия, Испания и другие державы. Дефаржу пришлось тут же вернуть сиамцам захваченных им чиновников (Сиам немедленно предоставил свободу Лано) и спешно возвращаться в оставшийся почти без всякой защиты Пондишери.

В 1697 г., когда стало ясно, что война в Европе кончается, интерес французского правительства и Ост-Индской компании Франции к Сиаму пробудился с новой силой. Морской министр маркиз Поншартрен отдал приказ готовить новую эскадру, под командой адмирала Ожье. После прибытия эскадры в Сиам Ташар должен был «в возмещение французских убытков» потребовать передачи французам г. Мергуи. В случае неудачи рекомендовалось овладеть о-вом Джанк-Сейлон.

В 1698 г. Ташар прибыл в Аютию. Однако Петрача проявил такую же твердость, как и десять лет назад, и решительно отверг требования французов.

Французское правительство некоторое время еще продолжало предпринимать попытки закрепиться в Сиаме, но разразившаяся в Европе война за испанское наследство и полный крах Французской Ост-Индской компании принудили Францию оставить Сиам в покое на целых полтора столетия.


ГЛАВА VII

УПАДОК ПОЗДНЕАЮТИЙСКОГО ГОСУДАРСТВА И КРЕСТЬЯНСКАЯ ВОЙНА (1688—1782)


1. «Закрытие» страны и изменения в ее экономике и внутренней политике


В тяжелой борьбе последовательно с Испанией, Португалией, Голландией, Англией и Францией Сиам, изгнавший к 1689 г. со своей территории английские и французские войска, отстоял свою независимость. Но в то же время он был вынужден отказаться от активной роли торгового посредника между странами Южных морей, которая и привлекала к нему в XVII в. внимание иноземных купцов и завоевателей. Фактически Сиам был теперь закрыт для европейцев.

Официального запрета европейцам посещать Сиам никогда не издавалось. На протяжении полутора веков «закрытого» периода в Сиаме продолжала действовать католическая Французская иностранная миссия. Сиамские власти не трогали ее, так как ее влияние на местное буддийское население было практически ничтожным. Никто не изгонял из Сиама и голландцев. Однако обширные кварталы сиамской столицы, заселенные в XVII в. европейскими, а также индийскими и арабскими купцами, пришли в запустение. Голландцы, например, сами закрыли свою факторию в начале XVIII в. как нерентабельную. Центр международной торговли переместился в Индонезию, где господствовал голландский торговый капитал и куда со второй половины XVIII в. начали прони- кать и английские купцы или их индийские торговые агенты, плававшие под британским флагом.

Почти полное прекращение внешней торговли повлекло за собой и упадок внутренней торговли и ремесла в Сиаме. Как сообщает в ХVIII в. французский ел и с коп Тюрпен, уже при сыне Петрачи — Пра Чао Сыа (1703— 1709) в основном занимались тем, что строили новые храмы, а торговля и ремесло захирели. В XVIII в. в ряде случаев происходил возврат от денежной ренты к натуральной.

Доходы государства, поступавшие от торговых монополий, исчезли, а новые источники доходов изыскать было крайне трудно. В 1690 г. Петрача издал приказ разыскивать и арестовывать людей, уклоняющихся от несения повинностей. Крестьянство, разоренное до последней степени уже во второй половине правления Нарая, ответило на новый нажим столь внушительными восстаниями, что они удостоились даже упоминания в сиамских летописях, которые, как правило, замалчивают подобные факты.

Одно такое восстание вспыхнуло в 1690 г. в провинции Наконнайок (к востоку от Аютии) и быстро охватило ряд других провинций Центрального Сиама (на протяжении всей истории Сиама именно крестьяне этого района подвергались особо тяжелой эксплуатации). Возглавил восстание бывший монах Там Тиен, выдававший себя за чудом спасшегося от гибели брата Нарая — принца Апайтота.

Повстанцы на первых порах добились значительных успехов. Им едва не удалось захватить в плен наследника престола Сарасака. Их войско подошло к летней столице аютийских королей Лопбури и начало ее осаду. На этом, однако, успехи закончились. Во время одного из сражений Там Тиен получил ранение, упал с боевого слона, был захвачен солдатами Петрачи и казнен. Как это часто бывало в крестьянских восстаниях, гибель вождя рассеяла войско. Не желая покорно возвращаться под иго сиамской феодальной деспотии, почти все повстанцы с семьями бежали в Бирму. Провинции Наконнайок, Лопбури и Сарабури опустели.

Другое крестьянское восстание, в 1699 г., началось на восточной окраине страны, в провинции Корат, но также быстро распространилось на центр. Сведения об этом восстании еще более скудны, чем о первом. По официальной версии, зачинщиками были лаосский колдун Бун Кванг и 28 его учеников. Бун Кванг сумел якобы так запугать своими колдовскими чарами местного губернатора, что тот без борьбы уступил ему власть в Корате. Затем повстанцы, как и в 1690 г., двинулись на Лопбури, где, вероятно, находился в это время король. Армия Бун Кванга тогда насчитывала 4 тыс. человек. Но правительству удалось внести раскол в ряды восставших (по-видимому, были даны какие-то щедрые обещания), и они сами отправили на казнь Бун Кванга и его учеников.

Параллельно с крестьянскими восстаниями в правление Петрачи происходили сепаратистские феодальные мятежи (в 1691 г. — в Корате, в 1691—1692 гг. — в Лигоре), для подавления которых требовалось большое напряжение сил.

Немалые страдания населению приносили стихийные бедствия. Так, в 1703 г. страну поразили жесточайшая засуха и голод.

Правительству пришлось приспосабливаться ко всем этим обстоятельствам.

Пра Чао Сыа имел достаточно здравого смысла, чтобы строить не только новые храмы, но и каналы и избегать войн. Его сын, король Тайера (1709—1733), также строил каналы. Кроме того, при нем была издана целая серия указов, которые в какой-то степени облегчали положение крестьян и должны были тормозить процесс их дальнейшего закрепощения.

В указе 1717 г. говорилось: «Если жители станут убегать из своих домов и от своих начальников, губернатор должен послать туда, где они поселились, своего чиновника, чтобы узнать причину бегства. Если он видит, что народ собирается вместе, он должен выяснить причину этого. Если он узнает, что это движение возникло из-за притеснений со стороны кого бы то ни было, он обязан доложить (вышестоящему начальству. — Э. Б.)». Указ призывает королевских прокуроров (чакрапатов) к усилению контрольной деятельности, обязывает их расследовать случаи, когда чиновники отбирают имущество, доносить обо всех злоупотреблениях властью невзирая на лица. Предусматривается и тот, видимо нередкий, случай, когда и губернатор и чакрапат оба заражены коррупцией. В этой ситуации донос может подать любой чиновник провинции. Указ грозил чиновникам, не оправдавшим доверия, смертной казнью (заливание глотки серебром — «смерть мздоимца»), но на практике это, видимо, случалось редко. Вместе с тем чиновникам предписывается контролировать крестьян, потерявших всякий интерес к расширению производства: «В сельскохозяйственный сезон губернатор, чакрапат и чиновники должны побуждать народ обрабатывать землю. Работа, которую можно сделать за дни, не должна тянуться месяцами».

Указ 1722 г. обязывает чиновников следить за тем, чтобы государственные крестьяне (прай лыанг), побывавшие в монахах, возвращались обратно в свой кром (а не в крепостные к какому-нибудь феодалу).

В соответствии с указом 1723 г. устанавливалось, что при браке крепостного крестьянина (прай сом) со свободной крестьянкой (прай лыанг) все их дети переходят в категорию прай лыанг (а не половина, как раньше).

По указу 1724 г. сильно задолжавший прай лыанг мог работать на государство не шесть, а только четыре месяца в году, и четыре месяца он работал на кредитора.

Все эти указы помимо частичного облегчения положения крестьянства были направлены и на то, чтобы сократить постоянную утечку рабочей силы из сектора свободного (государственного) крестьянства. Крупные феодалы уже в первые десятилетия XVIII в. полностью восстановили позиции, утраченные при династии Прасат Тонгов, и посулами лучшей жизни, угрозами или использованием долговой зависимости с каждым годом перетягивали в свои крепостные все больше и больше свободных крестьян. Дело дошло до того, что, когда королю Боромакоту (1733—1758) понадобилось организовать многотысячную процессию на похоронах своего предшественника, ему не хватило людей и пришлось заполнять пустующие ряды королевскими гвардейцами.

Период правления Боромакота в западной историографии принято называть «золотым веком» Сиама. По если этот период и был для кого-то «золотым», то только для наиболее крупных феодалов.

Королевская власть так ослабла, что не была даже в состоянии вести сколько-нибудь активную внешнюю политику, хотя по-прежнему претендовала на роскошь времен великодержавных монархов XVII в.

Эти претензии больше всего сказывались на положении крестьянства, страдавшего и от гнета короля, и от эксплуатации феодалов. В указе 1748 г. власть вынуждена была открыто признать неслыханно тяжелое положение прай лыангов, которые должны были уходить в крепостные или продаваться в рабство, чтобы как-то выжить. А о мнении самого крестьянства относительно «золотого века» лучше всего свидетельствует указ 1752 г., констатирующий «рост бандитизма».

Положение мелких феодалов тоже было не особенно завидным. В условиях многоженства сиамская знать всегда производила больше потомства, чем требовалось для заполнения вакантных мест в государственном аппарате (как упоминалось, даже дальний потомок короля мог стать податным крестьянином). Поэтому часть правящего класса постоянно опускалась в низы. Существовавшая ранее большая социальная мобильность в обратном направлении, когда сын низшего чиновника или даже крестьянина мог достигнуть высоких постов в феодальной иерархии, была ликвидирована указом Боромакота, изданным в 1740 г. Согласно этому указу чиновниками отныне могли становиться только потомки первых министров по мужской или женской линии. Таким образом, крупнейшие феодалы обеспечили для своей родни на многие десятилетия вперед гарантированное место внутри правящего класса, а мелким феодалам, в подавляющем большинстве своем не связанным родством с вельможами, было оставлено право только дослуживать срок до старости или смерти. Дети их автоматически выбывали в податное сословие.

Итак, в середине XVIII в. сиамское феодальное государство находилось в глубоком кризисе, и достаточно было внешнего толчка, чтобы все рухнуло.


2. Падение Аютийского королевства в 1767 г.


К концу 50-х годов XVIII в. над Сиамом нависла грозная опасность: в 1759 г. в страну вторглись войска Бирмы, незадолго до того объединенной выдающимся завоевателем Алаунпаей. Одряхлевший феодальный аппарат Сиама уже не в состоянии был организовать эффективную оборону,

В качестве предлога для войны Алаунпая использовал бегство монских повстанцев в Тенассерим, куда он и направил свою армию. Слабо защищенный Тенассерим. пал. Вслед за тем Алаунпая быстро очистил от сиамских войск все побережье Андаманского моря и, повернув на Малаккском полуострове на север, вторгся в сердце Сиама — Менамскую долину с юга, оттуда, где его меньше всего ожидали. Захватив Петбури и Ратбури, Алаунпая двинулся на Аютию.

В сиамской столице началась паника. Авторитет короля Экатата (1758—1759, 1760—1767) пал настолько, что ему перестало подчиняться даже ближайшее окружение. Его прямо обвинили в происшедшей катастрофе и заставили отречься от престола. Король-монах Утумпоя (после смерти Боромакота в 1758 г. его наследник Утум-пон отказался от трона в пользу своего брата Экатата и ушел в монастырь) вернулся из монастыря, чтобы принять бразды правления. Но плохо подготовленный к обороне город едва ли мог выдержать долгую осаду[8]. На сей раз Аютию спас случай. В мае 1760 г., во время бомбардировки сиамской столицы, одна из 'бирманских пушек разорвалась, при этом был смертельно ранен Алаунпая. Бирманцы спешно повернули к своей границе, скрывая ранение короля, который умер по дороге.

Сиам получил несколько лет передышки — сначала благодаря династическим смутам в Бирме, затем в результате того, что преемники Алаунпаи в 1763—1765 гг. были заняты завоеванием Чиангмая и Луангпрабанга. Но эта передышка не была эффективно использована. Когда летом 1765 г. сравнительно небольшие силы бирманского короля Схинбыошина вторглись в Сиам с севера и с запада, они почти не встретили сопротивления. Население при приближении бирманцев бежало в леса. К концу 1765г. бирманцы оккупировали весь Юго-Западный и Северный Сиам (кроме Питсанулока, который пал позднее). В декабре они захватили Бангкок, отрезав столицу от моря. В феврале 1766 г. Аютия была полностью окружена. Войска Экатата, который после похода Алаунпаи опять вернулся на трон, всюду терпели поражение.

В то же время террор бирманских войск в захваченных областях стал порождать народное сопротивление. На первых порах оно еще было слабым и неорганизованным. Но в районе деревни Банграчан пятитысячный партизанский отряд в течение многих месяцев оказывал героическое сопротивление и выдержал семь атак превосходящих сил противника, прежде чем был рассеян. И это явилось первым предвестником народно-освободительной войны, которая разгорелась полтора года спустя.

Между тем осада Аютии продолжалась. Надежда на то, что бирманцы уйдут с началом летних дождей, оказалась тщетной. Командующий осадной армией генерал Маха Нората возвел вокруг Аютии форты на холмах, лежащих выше зоны затопления, и реквизировал достаточное количество лодок, чтобы блокировать сиамскую столицу и во время разлива. Голод и болезни в осажденном городе приняли огромные размеры. Очевидец, французский миссионер Корре, который рассматривал события со своей, специфической точки зрения, доносил в это время в Париж: «Гром войны загнал весь народ в столицу, и провидение, таким образом, приблизило к нам то, что в прошедшие годы мы искали вдали. Я говорю об умирающих детях. Раньше с колоссальным трудом нам приходилось их разыскивать по деревням. Сейчас господь нас избавил от этого труда и столица дает нам обильный урожай. Раньше за 15 дней непрерывной ходьбы с утра до вечера удавалось окрестить от силы 40 таких детей. Теперь же благодаря милосердию нашего любимого спасителя не редкость, что за один день их набирается до 60. И вечером мы не возвращаемся удовлетворенные в семинарию, если окрестили их за день меньше 30». По сводкам французских католических миссионеров, за год осады (февраль 1766—апрель 1767) в Аютии и ее окрестностях было крещено 10 тыс. умирающих детей. Число детей, умерших без этого обряда, никто не подсчитывал.

Попытки сиамцев прорвать блокаду во время разлива Менама (против бирманцев было выслано 160 судов с тремя пушками каждое) потерпели крах. Бездарный и неуравновешенный Экатат требовал, чтобы каждый выстрел крепостной артиллерии согласовывался с ним, и срывал свою злобу на наиболее способных военачальниках. Вызвавший его гнев генерал Пья Таксин вынужден был бежать из Аютии вместе с 500 своими приверженцами. Этим, кстати, он доказал, что линия бирманской блокады не так уж непреодолима.

В обстановке замешательства при дворе епископ Бри-го, опиравшийся на христианские формирования, снова стал видной политической фигурой. Рушащаяся аютийская монархия готова была удовлетворить все притязания епископа. Ему выделили 30 пушек с боеприпасами для давно уже превращенных в небольшие крепости трех загородных церквей и крупную сумму денег. Вскоре, однако, епископ решил, что поставил не на ту карту. Современным наблюдателям казалось, что Сиам ожидают долгие годы бирманского господства. В такой обстановке миссионеры сочли за лучшее заранее наладить хорошие отношения с новым хозяином.

21 марта 1767 г. капитулировала португальская слобода, где обороной руководили доминиканцы и иезуиты. На следующий день, после переговоров с бирманским главнокомандующим, капитулировал на выгодных условиях и епископ Бриго. Все солдаты-христиане были немедленно зачислены в бирманскую армию. Неизвестно, участвовали ли они в дальнейшем штурме Аютии, но ясно, что и без того гарнизон столицы, лишенный значительной части огневых средств и ключевых укреплений, не мог уже долго держаться. В ночь на 8 апреля город, несмотря на отчаянное сопротивление его защитников,. был взят штурмом и сожжен дотла.

Все население было уведено в плен в Бирму. Туда же, хотя и с гораздо большим комфортом, отправился епископ Бриго. Бирманское командование предоставило ему 12 носильщиков. Экатат пропал без вести. Некоторые говорили, что он умер от голода, скитаясь в джунглях.

Катастрофа, казалось, была полной. Аютия как город перестала существовать (впоследствии она была отстроена на новом месте). В огне погибли не только исторические летописи (их хранение было запрещено частным лицам), но и обширные архивы центрального бюрократического аппарата (регистрационные и податные списки, договоры, жалованные грамоты и даже свод законов). Сам бюрократический аппарат также фактически перестал существовать. Многие высшие чиновники-феодалы (особенно из центра) были угнаны в Бирму. Из тех феодалов, которые остались на местах (в ранге губернатора и ниже), большинство перешло на бирманскую службу. 142

Но, разрушив старый государственный аппарат, веками охватывавший крестьян и ремесленников своими всепроникающими щупальцами, король Схинбьюшин не был в состоянии быстро создать на его месте столь же эффективную административную систему. Выжимание не только избыточного, но и необходимого продукта из народных масс Сиама велось самым примитивным методом военного грабежа, не ограниченного никакими рамками. Это обстоятельство в условиях, когда кризис сиамского феодализма в последние десятилетия перед бирманским нашествием уже подготовил взрыв, неизбежно должно было породить мощную крестьянскую войну, в которой народно-освободительные цели смыкались с антифеодальными.


3. Освободительная война и государство Пья Таксина


Сиамские феодальные историки, восстанавливавшие позднее историю Сиама рассматриваемого периода, естественно, стремились по возможности затушевать антифеодальный характер народного движения 60—70-х годов XVIII в. и как можно больше скомпрометировать его вождей. Но отрывочные данные летописей, свидетельства европейских очевидцев и, наконец, сама последующая политика сиамской монархии убедительно доказывают, что на рубеже 60—70-х годов XVIII в. в Сиаме несомненно бушевала крестьянская война.

Первые центры народной войны возникли там, где бирманских войск не было или где они не могли поддерживать эффективный контроль: на крайнем юго-востоке страны (у побережья Сиамского залива) и на крайнем северо-востоке ее (в горно-лесном районе близ чиангмайской границы). Первый очаг сопротивления организовал бывший генерал Экатата — Пья Таксин, второй — буддийский монах Рыан.

История Пья Таксина дошла до нас хотя и в весьма искаженном, но все же в более полном изложении, чем история Рыана.

Пья Таксин был до войны губернатором маленькой пограничной провинции на северо-западе Сиама, т. е. феодалом средней руки, не имевшим связей с аристократической верхушкой. Своим выдвижением он был обязан личному военному дарованию. Еще в конце 1763 г. он организовал сопротивление бирманцам под Петбури и вынудил их повернуть обратно, не достигнув Аютии.

Осенью 1766 г., вырвавшись с 500 приверженцами из обреченной столицы, Таксин явочным порядком установил свою власть в провинции Районг (на востоке Бангкокской бухты). На западе ему противостояли бирманцы, державшие в своих руках все города и крепости на Менаме. На востоке, в тылу, на него с подозрением смотрел губернатор провинции Чантабури (у камбоджийской границы).

Вплоть до захвата Аютии бирманцами оба сиамских губернатора (самозванный и официальный) занимали выжидательную позицию. Но когда столица пала, чантабурийский губернатор, внешне проявляя дружеские чувства к Пья Таксину, стал тайно готовиться к нападению на Районг. Однако хорошо осведомленный Таксин опередил его и в июне 1767 г. внезапной ночной атакой захватил Чантабури. Таким образом, первым шагом Таксина в освободительной войне было не сражение с бирманцами, а уничтожение одного из еще остававшихся представителей прежней администрации.

Теперь в руках Таксина находилось все юго-восточное побережье Сиама, куда бирманцы не решались вторгнуться. Со всех концов страны поодиночке и группами на эту свободную территорию стали стекаться люди, вдохновленные действиями Таксина. В октябре 1767 г. его вооруженные силы состояли уже не из 500, а из 5 тыс. солдат. И хотя эта армия значительно уступала в численности бирманской, Таксин, уверенный в поддержке местных жителей, принял 'Смелое решение начать наступление против захватчиков.

Снарядив флот из 100 боевых лодок, он внезапно появился перед Тонбури (часть современного Бангкока на западном берегу Менама), взял город штурмом и казнил его губернатора — изменника Най Тонг Ина. Командующий бирманскими оккупационными войсками генерал Суджи, стоявший лагерем близ развалин Аютии, выслал против Таксина корпус под командованием Маунг Я, укомплектованный в значительной части сиамцами. Корпус еще не дошел до Тонбури, когда солдаты Маунг Я стали массами дезертировать или перебегать к Таксину. Маунг Я спешно повернул обратно. Таксин же устремился за ним в погоню и, ворвавшись в главный бирманский лагерь, разгромил наголову бирманцев. Генерал Суджи был убит в сражении. Шесть месяцев спустя после падения столица Сиама (вернее, ее развалины) была освобождена.

Бирманский король, занятый борьбой с вторгнувшимися с севера китайцами, не имел возможности послать против Таксина большую армию. Поэтому события последующих двух лет в Сиаме имели в основном характер гражданской, а не сиамо-бирманской войны.

К началу 1768 г. Сиам фактически распался на пять государств. Государство Таксина охватывало Центральный Сиам со столицей в Тонбури. Южный (полуостровной, в основном населенный малайцами) Сиам объединился под властью губернатора Наконситамарата — Пра Палата, который принял имя короля Мусики. В Восточном Сиаме (плоскогорье Корат) со столицей в Пимае укрепился последний отпрыск аютийской династии — принц Теп Пипит, также претендовавший на звание короля. Северный Сиам (почти вся провинция Питсанулок и часть провинции Наконсаван) стал владением губернатора Питсанулока, который объявил себя королем с тронным именем Руанг. На крайнем севере провинции Питсанулок возникло государство с центром в Савангбури (Фанг), возглавленное упомянутым выше Рыаном и названное королевством Фанг.

Это, последнее, государство представляет наибольший интерес. К сожалению, сведения о нем, дошедшие до нас, очень скупы. Но известно, например, что глава этого государства получил прозвище короля-монаха, потому что он, приняв королевский сан, не снял монашеской рясы. Впрочем, по мнению враждебного Рыану сиамского источника, в нем только и было монашеского, что ряса. Все его чиновники и военные командиры также носили желтые рясы. Имеются сведения, что в государстве Фанг были распространены эгалитарные идеи крестьянского утопического коммунизма. Как известно, крестьянские движения в средневековье очень часто выступали под оболочкой религиозной ереси и под лозунгом уравнительных идей. Движение Рыана не являлось, таким образом, исключением.

Своеобразные формы приняла крестьянская война в Центральном Сиаме — районе максимальной эксплуатации трудящихся масс и максимальной концентрации феодалов. Здесь на первых этапах движения не только религиозные, но и монархические лозунги не имели большого распространения (характерная деталь: сиамские летописи, составленные задним числом, утверждают, что Пья Таксин короновался в конце 1767 г.; согласно же сообщениям современников-европейцев, он еще в 1772 г. ограничивался более скромными титулами «сохранителя королевства» или «защитника народа»).

В письме от 1 ноября 1769 г. французский миссионер Корре ярко описывает наблюдаемые им в Центральном Сиаме страшные последствия бирманского нашествия. Он сообщает о голоде (усиленном недородом из-за засухи), эпидемиях, о том, что р. Менам покрыта плывущими трупами, о колоссальной детской смертности («Можно сказать, что почти все дети королевства получили благодать крещения в результате вторжения бирманцев», — многозначительно замечает Корре.) Страна, добавляет французский миссионер, страдает от массы «злодеев», по дорогам невозможно ездить без оружия. Последнее свидетельствует о том, что стихийное повстанческое движение против всех богатых началось раньше, чем Пья Таксин попытался ввести крестьянскую войну в определенные рамки.

Главным лозунгом Пья Таксина и небольшой группы мелких и средних феодалов, примкнувших к нему, было: «Долой монахов!». Народ с готовностью подхватил его. И это было естественно. Светские феодалы центра к большинстве своем или находились тогда в плену, или сражались на стороне бирманцев (т. е. и так поставили себя вне закона). Королевская казна была вывезена завоевателями в Бирму. И только самый крупный феодальный собственник Сиама — буддийская церковь — сохранял в неприкосновенности свои богатства.

«Возмущенные бедой сиамцы обратились против пагод, — пишет Корре. — Они разоряют их, ломают кирпичных идолов, плавят медных». В пагоде Ват Па Ду было изъято пять кувшинов золота и серебра. С купола пагоды Ват Пу Рай сняли столько золота, что им нагрузили три корабля, и т. д. и т. п.

Дело не ограничивалось только конфискацией ценностей. Разгневанный народ уничтожал и сами буддийские храмы. «Какое утешение для меня видеть эти пагоды разрушенными и почерневшими как печи, покрытые углями и осколками идолов... Пагоды Аютии полностью разрушены, — сообщает Корре в письме от 7 апреля 1770 г.— Монахи покинули свои монастыри. Большинство их отказалось от монашеского сана. Желтая ряса больше не встречает нигде уважения. И это происходит всюду, где победил новый король, — в Питсанулоке, Корате, Петбури, Наконситамарате, на Джанк-Сейлоне».

«Новый король, — замечает Корре о Таксине, — презирает монахов, считая их лодырями. Я слыхал, как он говорил, что скорее будет давать милостыню бродягам, чем монахам. Те по крайней мере могут служить и приносить пользу, а монахи — только лишние рты».

По словам епископа Тюрпена, писавшего по горячим следам событий, в это время был предан суду и приговорен к смертной казни за аморальное поведение санкрат — глава буддийской церкви в Сиаме. Приближенным Пья Таксина с большим трудом удалось уговорить своего вождя не приводить приговор в исполнение.

Конфискованные у церкви богатства Пья Таксин использовал для помощи голодающему населению. Так как за золото в разоренной стране почти ничего нельзя было купить, Таксин стал закупать продовольствие за границей. Его флот принял активное участие в импорте продовольственных товаров. Несмотря на трудности военного времени, он уменьшил срок государственной повинности с шести до четырех месяцев. «Он нашел средство поддерживать бедняков. Он возвысился более благодаря щедрости, чем хитроумию» — так резюмирует Корре свой рассказ о внутренней политике Таксина.

Получив благодаря такой политике широкую социальную опору, Таксин сумел за несколько лет не только восстановить Сиам в прежних границах, но и увеличить его территорию почти вдвое. Начал он с похода против бывшего губернатора Питсанулока.

Король Руанг не признавал власти Бирмы, но и не хотел отступать от традиционной феодальной политики. Его государство держалось главным образом благодаря субъективному фактору — сильной личности правителя. Поэтому оно и рухнуло первым, однако не под ударами Таксина. В мае 1768 г. Руанг сумел отбить его нападение. Но после смерти Руанга, летом того же года, войска короля-монаха Рыана без труда захватило Питсанулок.

Наследник Руанга, его брат Пра Ин, был казнен повстанцами. Теперь государство Фанг получило общую границу с государством Таксина. В последующие полтора года оба эти государства придерживались политики взаимного невмешательства.

Прежде чем помериться силами с Рыаном, Таксин решил присоединить к своему государству юг и восток страны. Осенью 1768 г., отправив часть армии завоевывать Наконситамарат, Таксин с остальной частью обрушился на Корат. Сидевший в Корате последыш аютийской династии, известный своими авантюрами принц Тен Пипит опирался главным образом на поддержку бирманского гарнизона и видел будущее Сиама под эгидой Бирмы. Стремительным ударом Таксин разгромил войска принца и поддерживавших его бирманцев. Принц Тен Пипит был взят в плен и казнен.

Сразу же после этого Таксин организует поход в Камбоджу по просьбе короля Анг Нона, которого с помощью вьетнамских войск согнал с трона его брат Анг Тонг. В начале 1769 г. армия Таксина оккупировала часть Камбоджи, но полностью решить свою задачу не смогла.

Между тем военные действия на юге затянулись до весны 1769 г. Генералы Таксина никак не могли сломить сопротивление короля Мусики. В марте 1769 г. Таксин лично прибывает на полуостров и быстро кончает войну.

Мусика попадает в плен. По традиции он должен быть казнен. Но Таксин, как обычно, мало считается с традициями. Если он без колебаний казнил феодального правителя, принца-изменника Тен Пипита, то Мусику, который был прежде всего представителем малайского сепаратизма, он приглашает к себе в столицу, дает ему важный пост, а вскоре возвращает его на должность губернатора Наконситамарата. Благодаря такой гибкости Таксин не только укрепил свой авторитет на мятежном юге, но и подготовил почву для компромисса с другими феодалами, которые до сих пор были к нему враждебны.

К 1770 г. на территории Сиама осталось, таким образом, только два независимых государства — Фанг и Тонбури. Между тем международная обстановка изменилась в неблагоприятном для Сиама направлении. Бирма заключила мир с Китаем и сразу же приступила к подготовке нового вторжения в Сиам. Объединение страны для обороны от внешнего врата стала насущной необходимостью. Рыан и Таксин понимали это. Вопрос был в том, кто возглавит страну.

В начале 1770 г. войска Рыана двинулись вниз по Менаму и захватили г. Чайнат. Но победа осталась за лучшим военачальником. Таксин собрал все свои силы и выставил против Рыана три армии. В конечном счете, потеряв все свои крепости и города, король-монах бежал в джунгли, и никто его больше не видел.

В том же, 1770 г. Таксин отражает первое после 1767 г. бирманское вторжение — под Саванкалоком, В 1772 г. бирманцы пытаются захватить г. Пичай (недалеко от чиангмайской границы), но снова терпят поражение. Так же безрезультатно окончилось и вторжение бирманских войск с севера в 1773 г.

Чтобы окончательно обезопасить открытую северную границу, Таксин в конце 1774 г. переходит в ответное наступление на Чиангмай. Измученные бирманским гнетом,, тяжелыми податями и постоянными мобилизациями, чиангмайцы встретили воинов Таксина как освободителей. В январе 1775 г. Таксин торжественно въезжает в столицу Чианпмая, приветствуемый местными жителями. С этого времени Чиангмай уже окончательно становится неотъемлемой частью Сиамского королевства как вассальное княжество.

Чтобы взять реванш за ряд поражений, король Схинбьюшин организует в начале 1775 г. большое вторжение с запада (военные действия, собственно, начались здесь еще в 1774 г., когда бирманцы перешли границу, преследуя участников разгромленного восстания монов в Южной Бирме). В феврале 1775 г. бирманцам удается захватить Ратбури. Но уже в апреле Таксин отвоевывает его. В октябре 1775 г. Схинбьюшин предпринимает последнее, комбинированное, нападение — одновременно на Чиангмай и коренной Сиам — и опять не может добиться успеха.

В мае 1776 г., после смерти Схинбьюшина, на бирманский престол восходит Сингу Мин, противник политики военных авантюр. В августе 1776 г. он отзывает остатки бирманских войск из Сиама. После этого до конца правления Пья Таксина между Сиамом и Бирмой устанавливаются мирные (хотя и не дружественные) отношения.

Одновременно с обороной от бирманцев Пья Таксин вел агрессивное наступление на Камбоджу. В 1771 г. он возглавляет поход в Камбоджу и возвращает трон беглому королю Анг Нону. В 1772 г. Анг Тонгу с помощью вьетнамских войск удается изгнать сиамцев из своей страны. Но на следующий год Таксин снова возвращается в Камбоджу и снова сажает на трон Анг Нона, который продержался здесь еще шесть лет, исправно поставляя Таксину вспомогательные войска.

В 1777 г. Таксин, воспользовавшись подходящим предлогом, захватил южнолаосское княжество Чампассак. В 1778 г. он завоевывает королевства Вьентьян и Луангпрабанг. Таким образом, вся территория современного Лаоса более чем на 100 лет вошла в состав Сиама.

По мере того как росло военное могущество державы Таксина и укреплялась его власть в центре и на местах, его внутренняя политика начала претерпевать серьезные изменения. Прежде всего это стало заметно на внешних формах монархии Пья Таксина.

В первые годы его правления современники подчеркивали простоту и демократичность нового короля. «Ему чужда недоступность восточного короля. Он хочет все знать и слышать», — писал о нем Корре. В мае 1770 г. Пья Таксин посетил французского миссионера — случай, неслыханный в сиамской истории (по традиции король только принимает, но не наносит визитов).

Но с течением времени Таксин все более восстанавливает в своем быту черты восточной деспотии. Он окружает себя охраной из чужеземных наемников-христиан. Он решительно настаивает на периодическом принесении ему присяги даже теми, кто при прежних королях был освобожден от нее по религиозным соображениям. Наконец, он объявляет себя воплощением Будды и требует соответствующих почестей.

Одновременно с этим начинается наступление на права, завоеванные народом в крестьянской войне. Единственный дошедший до нас целиком указ Пья Таксина предписывает татуировать податное сословие знаками тех кромов, к которым они приписаны. Полностью возрождается бюрократический аппарат. Если раньше Таксин широко тратил государственные деньги на ввоз продовольствия для раздачи населению, то теперь он прежде всего заботится о нерушимости государственной монополии на внешнюю торговлю. При нем, по-видимому, она была всеобъемлющей (а не охватывала, как раньше, отдельные виды товаров). На ведение агрессивных войн постоянно требовались огромные суммы денег, и, чтобы легче было их добывать, он завел целую сеть доносчиков. Теперь для обвинения в нарушении закона достаточно было одного свидетеля, что, даже по юридическим нормам восточной деспотии, считалось беззаконием.

Крестьянство стало все больше охладевать к Пья Таксину, светские феодалы после укрепления государственного аппарата все меньше стали в нем нуждаться, а его враги — буддийские монахи — ждали лишь удобного момента, чтобы нанести ему решительный удар.

Благоприятная для переворота обстановка сложилась в начале 1782 г., когда большая часть армии во главе с генералом Чакри ушла в поход против восставшей Камбоджи. Сиамские источники глухо сообщают, что мятеж начался в Аютии, где велись раскопки погребенных сокровищ. Производитель раскопок Пра Вичит Наронг своими притеснениями довел работников до восстания. В марте 1782 г. они убили его и во главе с Май Буннаком двинулись на Тонбури. (Тут, видимо, многое недоговорено. Речь, вероятно, шла о дальнейшей экспроприации церковных богатств, замурованных в стенах пагод, и восстание было вызвано пропагандой монахов против короля-святотатца.) Генерал Пья Санкабури, посланный с войском против мятежников, перешел на их сторону. 30 марта 1782 г. повстанцы, не встретив сопротивления, вошли в Тонбури. В руках Таксина оставался только королевский дворец, охраняемый христианскими наемниками. Видя, что дальнейшее сопротивление бесполезно, утром 1 апреля Таксин объявил о том, что отрекается от трона и уходит в монахи. В тот же день Пья Санкабури приказал открыть тюрьмы и выпустить всех заключенных. За этим последовала массовая резня доносчиков.

На вакантный трон появилось сразу несколько претендентов, но большинство феодалов предпочло главнокомандующего Чао Пья Чакри, в руках которого находилась реальная сила — армия. 20 апреля 1782 г. Чао Пья Чакри прибыл с войском в Тонбури и был провозглашен королем. Пья Таксин был казнен, несмотря на свою монашескую рясу. Его судьбу разделили Пья Санкабури и другие политические противники Ча.кри, ставшего основателем династии, которая царствует и ныне.


ГЛАВА VIII

ВОССТАНОВЛЕНИЕ ФЕОДАЛЬНОЙ МОНАРХИИ И ЕЕ РАЗВИТИЕ В КОНЦЕ XVIII—ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIX в.


1. Реставрация сиамской феодальной монархии


В период, когда власть перешла к генералу Пья Чакри, вошедшему в историю под именем Рамы I (1782 — 1809), Сиам был самым обширным государством Юго-Восточной Азии. Территория его почти вдвое превышала территорию Аютийского королевства до бирманского завоевания. К коренному Сиаму были присоединены Чиангмай, Луангпрабанг, Вьентьян и более мелкие лаосские государства. Сиамская держава продолжала расширяться и в первую половину правления нового короля (до 1795 г.). Быстро возрастало ее военное могущество.

Соседи Сиама по региону в эти годы оказались ослаблены и не могли серьезно соперничать с ним. Бирма была истощена авантюрными войнами предшествовавших десятилетий. Во Вьетнаме полыхало пламя крестьянской войны тэйшонов (1773—.1802). Колониальная империя голландцев в Индонезии утратила былую силу, потеряв морскую торговую монополию в Южных морях в результате неудачных войн с англичанами. Испанская колония на Филиппинах находилась в еще более плачевном состоянии после английского нашествия и мощной крестьянской войны. Сами же англичане пока не успели закрепить своих военных успехов в Юго-Восточной Азии: в 1789 г. в Европе разразилась Великая Французская революция, и Англия, как и все колониальные державы, вплоть до 1815 г. вынуждена была заниматься преимущественно европейскими делами. Сиам использовал ослабление своих соседей и полученную на несколько десятилетий передышку от давления европейских держав. Уже в вопросе о столице государства проявилась определенная смелость нового правителя Сиама. Если решение Пья Таксина перенести столицу страны в дельту Менама, в Тонбури, еще могло носить характер исторической случайности (разрушение старой столицы, опора в первый период войны на приморские районы), то Рама I Чакри, сохранив столицу на старом месте (он лишь перенес ее на левый берег реки, в Бангкок), как бы прямо заявил, что отныне страна будет опять и более чем когда бы то ни было повернута лицом к морю.

Европейцы в это время не внушали сиамскому правительству страха. Хотя христианская наемная лейб-гвардия была единственной воинской частью, защищавшей Таксина во время переворота, Рама I не применил никаких репрессий ни к этим наемникам, ни к другим христианам. Он вновь пригласил в страну католических миссионеров, изгнанных Пья Таксином в конце 1779 г., и сделал это отнюдь не из склонности к христианству. 26 апреля 1782 г. французский миссионер Куде писал своему начальству в Париж: «Новый король на первой же аудиенции христианам сказал, что хочет вернуть миссионеров. Он послал в Макао христианина (сиамца. — Э. Б.), капитана королевского судна, с письмом пракланга, в котором высказывалась просьба прислать миссионеров и сообщалось, что король Сиама хочет дружить со всеми иностранцами и поощрять их торговлю как никогда». И действительно, внешняя торговля Сиама со странами Юго-Восточной Азии и Китаем в последние два десятилетия XVIII в. и в первой половине XIX в. приобрела весьма внушительные размеры, принося немалые доходы государственной казне.

В то же время сиамские короли были в состоянии поддерживать военную гегемонию над большей частью Индокитайского полуострова.

Беглый вьетнамский король Нгуен Ань, чтобы заручиться поддержкой Рамы I в отвоевании своего трона у тэйшонов, вынужден был признать себя вассалом Сиама. В течение нескольких лет в Бангкоке находилась штаб-квартира Нгуен Аня. Сиамские войска содействовали реставрации во Вьетнаме прежнего режима.

В Камбодже, которая в первой половине XVIII в. была яблоком раздора между Сиамом и Вьетнамом, правительство Рамы I распоряжалось как в собственной вотчине, смещая и назначая королей по своему усмотрению. К середине 90-х годов XVIII в. к Сиаму не только перешли последние южнолаосские, области, остававшиеся под властью камбоджийского короля, но были аннексированы (в 1795 г.) две плодороднейшие провинции коренной Камбоджи — Баттамбанг и Ангкор (Сиемреап).

На юге значительная часть малайских княжеств вынуждена была формально признать сюзеренитет Сиама и на деле считаться с его политическими требованиями.

На западе Рама I не пытался перенести войну на территорию Бирмы, и не только потому, что не хотел повторить ошибку бирманских королей, истощивших свою страну в сиамских походах. Мало связанная с внешней торговлей, Бирма не представляла интереса для сиамского правительства. Поэтому здесь Рама I и его преемники придерживались чисто оборонительной тактики, отражая эпизодические набеги бирманцев.

Таким образом, внешне Сиам при Раме I выглядел могущественной державой. В то же время внутреннее положение в стране было еще очень неустойчивым, и правительству Рамы I приходилось творить чудеса изворотливости, чтобы твердо удерживать в своих руках власть.

Старое феодальное государство фактически было полностью разрушено в ходе страшных потрясений 60— 70-х годов. Во время пожара в Аютии в апреле 1767 г., как уже упоминалось выше, были уничтожены многие старые законы и списки кабально-обязанных. Старый феодальный класс (как светская, так и духовная его фракция) был за эти годы частью физически истреблен, частью отстранен от власти и полностью деморализован. Новый феодальный класс только начал складываться в последние годы правления Пья Таксина.

Фактически все надо было создавать заново: аппарат, законы, феодальную иерархию. Уничтожив Пья Таксина, Рама I и его наследники не могли сразу ликвидировать последствия крестьянской войны, перечеркнуть уступки, сделанные крестьянству.

Новая власть чувствовала себя еще весьма неуверенно и не была в состоянии возродить абсолютный деспотизм сиамских правителей XVII—XVIII вв. Ей пришлось прибегать к демагогическому заигрыванию с народом, выдвигая лозунги возвращения ко временам патриархального, «истинно буддийского» правления древних королей.

Заимствованная в индуистской религии идея божественности короля была в первые годы династии Чакри решительно не в моде. Уже в 1782 г. Рама I приказал уничтожить каменные линги — материальное воплощение божественной сущности прежних королей. В 1785 г. была изменена традиционная форма присяги: в дальнейшем чиновники не должны были оказывать божеские почести изображениям королей, а вместо этого должны были чтить изображения Будды. Как пояснял указ, почитание прежних королей раньше Будды было нечестивым обычаем, короли прежних времен слишком мнили о себе.

Очень большое внимание Рама I уделял организации буддийской церкви. Только за первые два года его правления было издано семь королевских указов по этому поводу. Рама I прежде всего стремился поставить под свой контроль все руководство буддийского ордена. Большинство настоятелей монастырей, назначенных Пья Таксином, он лишил их должностей. Одновременно он вернул должности многим другим, потерявшим монашеское звание при Таксиие. Во всех указах подчеркивалась роль Рамы I как защитника буддийской церкви.

В 1788 г. под контролем Рамы I был проведен церковный собор, «очистивший» в духе задач времени буддийский канон — «Типитаку».

Щедро оделяя буддийских монахов, Рама I в то же время требовал от них железной дисциплины и высокого морального уровня «для примера народу». По указу, изданному в 1801 г., 128 монахов были посланы на каторжные работы за пьянство, разврат, покупку импортных предметов роскоши и разбой. Здесь важен не только сам факт осуждения монахов, а демонстративная реклама этой решительной меры в народе.

В 1805 г., после одиннадцатимесячной работы, сиамские юристы создали новый свод законов, в котором от старого кодекса сохранилась примерно десятая часть. Как и в прежнем кодексе, в основу формально были положены древнеиндийские законы Ману, но за индийскими юридическими формулами скрывалось вполне самобытное содержание. Достаточно указать на предисловие к своду законов, где излагается весьма любопытная легенда о происхождении сиамской государственности.

Согласно этой легенде, Земля первоначально была раскаленным шаром, который потом остыл. После этого некие небесные создания, привлеченные ароматом Земли, спустились на нее и тем самым превратились в людей. Эти первобытные люди избрали себе царя, получившего прозвище «Великий избранник». В его обязанность входило соблюдение 10 королевских добродетелей, поддержание 5 принципов морали и т. п.

Таким образом, сиамские монархи стали править не на основании мандата, полученного от какого-нибудь бога, а на основе «общественного договора» с равными ему по своему божественному происхождению соплеменниками. Это в корне противоречило господствующим древнеиндийским социальным теориям о происхождении монархии и о делении общества на известные, неравные от рождения касты.

Для юридической практики Сиама первой половины XIX в. эта легенда была совершенно бесплодной, но она не была лишней как одно из звеньев социальной демагогии, которой ранние Чакри опутывали сознание народа.

Вместе с тем новой династии пришлось пойти и на реальные уступки народным массам. Так, указ 1784 г. в, противовес указу 1740 г., о котором говорилось выше, разрешал простолюдинам (прай) становиться чиновниками. Этим, в сущности, было законодательно закреплено право, захваченное крестьянами явочным порядком сразу после 1767 г. В 1785 г. был издан указ, официально утверждавший происшедший еще при Пья Таксине переход от шестимесячной государственной повинности к четырехмесячной. При сыне Рамы I, Раме II (1809— 1824), этот срок был уменьшен до трех месяцев. В 1788г. долговые рабы были полностью освобождены от несения государственной повинности. Еще в 1783 г. был издан указ, разрешавший крепостным (прай сом), недовольным своими хозяевами, переходить в разряд государственных крестьян (прай лыанг). В 1787 и 1788 гг. были изданы указы, направленные против закрепощения и порабощения государственных крестьян. В 1810 г. Рама II объявил амнистию всем беглым государственным и крепостным крестьянам при условии, что они вернутся на свои места или же останутся (но уже навсегда) с выбранным ими новым начальником.

Весьма характерно, что даже в 20-х годах XIX в. прямые налоги в денежном исчислении не превышали, а иногда даже были ниже налогов, установленных в 80-х годах XVII в. Учитывая, что стоимость денег за это время упала, сохранение такой фиксированной государственной ренты позволяло накопляться известным излишкам в хозяйстве крестьян. Это повлекло за собой, с одной стороны, рост народонаселения. Население Сиама в первой четверти XIX в. составляло около 5 млн. против примерно 2 млн. в конце XVII в. (правда, территория государства за это время также расширилась, но в основном за счет слабозаселенных районов). С другой стороны, это повлияло на расширение внутренней торговли. «От одного конца страны до другого все в движении, по каналам и рекам спешат бесчисленные барки, чтобы доставить товары в лавки и склады столицы», — писал живший в Сиаме во второй четверти XIX в. французский епископ Паллегуа.

Желая укрепить свою социальную базу, ранние Чакри в то же время начали широко привлекать в страну китайских иммигрантов. Иммигрантам предоставлялись самые широкие льготы. Если коренные сиамцы были обязаны нести ежегодно трехмесячную государственную барщину с денежным эквивалентом 18 бат, китайцы платили лишь подушный налог — 1,5 бата в год. Чуждые местному населению, они, по крайней мере на первых порах, должны были сохранять лояльность правительству и часто включались в сиамскую администрацию на низшем, а иногда и на довольно высоком уровне.

Помимо условий для притока активной рабочей силы (китайских ремесленников и земледельцев, возделывавших интенсивные культуры) сиамские короли создали также условия для притока китайского купеческого капитала. Как указывает Дж. Кроуферд, в 1882 г. строительство джонки водоизмещением 1500 пикулей (90 т) в Фуцзяни стоило 3 тыс. испанских долларов, а в Бангкоке — 1350, Таким образом, на стоимости одной тонны водоизмещения в Сиаме китайские купцы выгадывали более 18 испанских долларов.

Наконец, китайские иммигранты поставляли опытных моряков для сиамского флота.

В итоге китайское население Сиама резко возросло, В первом же дошедшем до нас упоминании о численности населения Бангкока говорится, что половину его составляют китайцы.

Организация правящего класса при ранних Чакри формально регулировалась, как и прежде, законами Бо-ромотрайлоканата, но по существу она весьма отличалась от системы, получившей наивысшее развитие в XVI—XVII вв. Отстранение от власти членов королевского дома (кроме самого короля и в лучшем случае и его наследника), анонимность чиновников, официально не имеющих ни роду, ни племени и полностью зависящих от прихоти короля, — все эти меры, поддерживавшие абсолютную деспотию, теперь пришлось отменить. При Раме I сформировалась, а при Раме II расширилась и полностью закрепилась система родственных связей: между несколькими могущественными семьями, в руках которых были сосредоточены все основные рычаги власти. Еще при Пья Таксине будущий Рама I и его ближайший соратник Буннак (потомок арабских купцов, в XVII в. поселившихся в Сиаме) женились на сестрах, происходивших из влиятельной семьи Бангчан. Впоследствии Буннак, занявший пост первого министра при новом короле, отдал ему в жены пять своих дочерей. На протяжении более полувека разросшиеся семьи Буннак и Бангчан, тесно связанные родством между собой и с королями, поставляли кадры для важнейших постов в государственном аппарате. В то же время принцы — прямые потомки Рамы I — также не были отстранены от власти, а имели свою, весьма существенную долю в управлении. Рама I начал, а Рама II развил в полной мере систему кромов принцев. Она заключалась в том, что определенное число (при Раме I — 11) принцев и принцесс получали в управление собственные кромы с соответствующим аппаратом и обслуживающими их людьми. Это можно было бы расценить как своеобразное возрождение удельных владений, если бы при Раме II ведущую роль не заняли особые кромы принцев, а именно стоящие над старыми кромами — министерствами, управляемыми чиновниками. Так, принц Четсабодин (он же Кром Чат), будущий король Рама III, долгое время стоял во главе крома, контролировавшего кром Пракланг, т. е. являлся в сущности шефом всей внешней торговли и судостроения, а праклангом был сын Буннака — Дит Буннак, будущий первый министр.

Такое тесное деловое и родственное переплетение нескольких семей создавало компактную правящую группу, которую очень трудно было расшатать, тогда как в средневековом Сиаме высшие чиновники и принцы были разобщены и даже посещение ими друг друга в их домах могло караться смертной казнью.

Ранним Чакри удалось создать пригодную к конкретным условиям стабильную систему власти, и это сыграло свою роль в начавшейся вскоре борьбе Сиама за сохранение государственной независимости.


2. Сиамская торговля накануне нового натиска западных держав


До конца наполеоновских войн, и даже в первые годы после них, когда Англия и Голландия еще продолжали выяснять свои отношения, делить и переделять колонии и сферы влияния в Южных морях, условия для развития сиамской внешней торговли были еще весьма благоприятны.

Наиболее крупную по объему торговлю Сиам вел с Китаем, причем наряду с товарами, которые экспортировались в эту страну еще в XVII в., в сиамском экспорте появляются и занимают ведущее место два новых товара — рис и сахар. Эпизодический экспорт риса в Китай имел место еще в первой половине XVIII в. Так, в 1722г., узнав, что рис в Сиаме крайне дешев, китайский император приказал вывезти из этой страны 300 тыс. пикулей (18 тыс. т) риса. Но систематический вывоз риса в Китай,. как и в некоторые другие страны, из Сиама начался только в конце XVIII в. По мнению Дж. Кроуферда, в начале 20-х годов XIX в. Сиам по вывозу риса стоял на втором месте в Азии после Бенгала.

В 1821 г. общий объем торговли Сиама с Китаем только на сиамских судах составлял 24562 т, а вместе с тоннажем китайских судов — 35093 т. Всего в сиамо-китайской торговле было занято около 140 крупных джонок. Средняя прибыль от нее составляла 300%. Даже при гибели каждого второго судна (а потери были явно меньше) владельцы товаров (сиамский король, принцы, крупные чиновники, китайские купцы) не оставались в накладе. В Китай вывозились как товары, находившиеся в монопольном владении сиамского государства (олово, слоновая кость, кардамон, сапановое дерево, орлиное, или алойное, дерево, камедь и ласточкины гнезда), так и товары, свободно обращавшиеся на рынке (рис и сахар, составлявшие основную массу экспортируемых товаров, черный перец, хлопок, кожи и шкуры быков, буйволов, оленей, леопардов, панцири черепах, перья пеликанов, павлинов и других птиц, красное и розовое дерево для мебели, лаковая кора, арековые орехи и др.).

Для облегчения торговли с Китаем сиамское правительство в первой четверти XIX в. каждые три года направляло посольство с дарами китайскому императору и ежегодно — его наместнику в Гуанчжоу. Посольство сопровождали два торговых корабля водоизмещением 900—1000 т каждый, грузы которых согласно обычаю продавались беспошлинно.

На втором месте по значению для Сиама стояла торговля с княжествами Малаккского полуострова и островами Индонезийского архипелага. Сиамские суда регулярно посещали порты Келантана, Тренгану, Паханга, Рио, Сингапур, Малакку, Пенанг, Батавию (Джакарту), Семаранг, Черибон, Палембанг, Понтианак. В 1825 г. малайские порты посетило от 30 до 40 сиамских судов, основанную в 1819 г. английскую колонию, порт Сингапур, — 26, порты Явы и Борнео (Калимантана) — шесть. Основными предметами вывоза в эти районы были рис, падди, растительное масло, сахар, соль, железо и железные изделия, лаковые изделия, бензоин, грубая керамика. Обратными рейсами из Малайи везли золотой песок, малайские текстильные изделия, а также ряд товаров, шедших на реэкспорт в Китай, — олово, птичьи гнезда, акульи плавники, некоторые сорта орлиного дерева, перец, ротанг. Из Сингапура и с Пенанга импортировали различные британские и индийские изделия, а также опиум.

Весьма обширной была торговля с Камбоджей. Сиамские купцы ввозили в эту страну китайские, европейские и индийские ткани, сиамское железо, а вывозили из нее (главным образом для реэкспорта) камедь, кардамон, слоновую кость, кожи, рога, сушеное оленье мясо, соленую рыбу.

В Лаос экспортировали соль, соленую рыбу, китайские (посуду, стеклянные бусы), индийские и европейские товары. Из Лаоса везли золотой песок, лак, камедь, бензоин, кардамон, слоновую кость, рога, шкуры тигров, воск, кожи, меха, хлопок, шелк-сырец, тик, медь, свинец.

Между Бангкоком и вьетнамскими портами — Сайгоном, Файфо и Хюэ — совершали торговые рейсы 40—50 небольших сиамских судов. На них ввозили во Вьетнам необработанное железо, железные сковороды, табак, опиум, европейские и китайские товары и вывозили оттуда материал для мешков и парусов, обработанный и необработанный шелк и некоторые другие товары.

По интенсивности международная торговля Сиама в первой четверти XIX в., видимо, не уступала торговле XVI—XVII вв., хотя географически была уже. В XVII в. сиамские суда курсировали от Аравии до Японии. Теперь же некогда очень крупная непосредственная торговля Сиама с Японией полностью прекратилась. Незначительный обмен товарами происходил лишь через посредников на китайском рынке. Торговая линия Юго-Восточная Азия — Средний Восток тоже была потеряна для Сиама после завоевания Индии англичанами. В самое Индию ходил единственный сиамский корабль европейского типа. Но и он не мог конкурировать здесь с британским торговым флотом. Один из его очередных рейсов в Калькутту в 1821 — 1822 гг. окончился убытком в 24 тыс. бат.

Общая годовая стоимость экспорта Сиама в первой половине XIX в. достигала в отдельные годы 5,5 млн. бат, а импорта — 4,3 млн. бат. На разницу в соседних странах приобретались золото и серебро, которые шли главным образом на украшение дворцов и храмов.

В импорте Сиама на первом месте по важности стояли так называемые стратегические товары: пушки, ружья, порох, штыки, свинец в зернах, сталь в брусках, листы меди для обшивки кораблей, жесть, гвозди, парусина, цинк. Сиамское правительство придавало особое значение ввозу именно этих товаров и обеспечивало налоговые льготы купцам, которые их ввозили.

На втором месте были ткани и пряжа: сукно, хлопчатобумажная ткань, хлопчатобумажная пряжа, бархат, золотые и серебряные нити и мишура. Некоторые из этих товаров поступали в виде полуфабрикатов к сиамским ткачам. Основным потребителем импортируемых тканей была столичная знать. Однако часть хлопчатобумажных тканей поступала и в провинция, главным образом в центральные. Их доставляли туда мелкие торговцы — китайцы на лодках по разветвленной системе рек и каналов.

В сравнительно небольших количествах ввозились такие европейские и китайские товары, как фарфор, фаянс, оконное стекло, краски, черепица, кафель, ножи, замки, мыло, бумага, чернила, очки, часы, зонты, зеркала, золотые, серебряные и медные вазы, статуэтки, парфюмерия и др.

Об уровне товаризации сиамского хозяйства можно в какой-то степени судить, в частности, по тому факту, что в 1822 г. в Бангкоке насчитывалось 32 тыс. мелочных лавок-лодок.

Такова была в целом экономическая ситуация к весне 1822 г., когда в устье Менама бросил якорь британский военный корабль, на борту которого находился Джон Кроуферд, первый английский посол в Сиаме со времени фактического разрыва англо-сиамских отношений в XVII в.


3. Дипломатическая борьба Сиама с западными державами


Интересы Англии должны были в этот период неминуемо столкнуться с интересами Сиама. После основания в 1819 г. колонии Сингапур Англия всерьез начала закрепляться на Малаккском полуострове. Сиам же, значительно упрочивший к тому времени свое положение, стал развертывать экспансию в Северной Малайе, на которую он притязал с XIII—XIV вв. Еще в 1818 г. Рама II приказал своему вассалу султану Кедаха напасть на соседнее княжество Перак и принудить его правителя послать в Бангкок «бунгамас» — цветы из золота и серебра, знак вассальной зависимости. Султан Кедаха не выполнил этого приказа. Тогда в 1821 г. против него было послано сиамское войско. Армия султана была разгромлена, сам он бежал на Пенанг, подчиненный в 1786 г. Англией. Возникла реальная угроза захвата Сиамом расположенных южнее Перака и Селангора, тогда как эти княжества, истощавшие друг друга во взаимной вражде, все более интересовали англичан. Почва для вмешательства Англии была, таким образом, подготовлена, и началом такого вмешательства по существу явился визит Кроуферда.

Кроуферд прибыл в Бангкок 29 марта 1822 г., и уже на следующий день его принял пракланг (министр иностранных дел и внешней торговли) Суривонг Коса (Дит Буннак), вопросы которого, как отмечает сам Кроуферд, были деловые и разумные. 3 апреля английский эмиссар был принят старшим сыном короля принцем Четсабодином, контролировавшим ведомство пракланга. Четсабодин проявил недюжинное знание европейской политики и как бы невзначай поинтересовался, какие именно войны ведет Англия в Европе. 7 апреля 1822 г. у Кроуферда состоялась новая встреча с праклангом.

В ходе беседы Дж. Кроуферд заявил о желании получить полную свободу торговли для английских купцов. Пракланг потребовал в обмен на это свободную продажу сиамскому правительству огнестрельного оружия. Но Кроуферд двусмысленно ответил, что поставки оружия возможны только таким странам, которые не воюют с друзьями и соседями Англии. В данном случае он как бы намекал на возможный союз Англии с традиционно враждебной Сиаму Бирмой (на самом деле Англия уже активно готовила против Бирмы войну).

Дипломатический ход английского посла должен был прежде всего замаскировать нежелание англичан допустить усиление военных позиций Сиама в Малайе. В то же время у Кроуферда были и другие, еще более серьезные причины не давать сиамцам современного оружия. Ознакомившись с укреплениями, защищавшими тогда вход в Менам, он подчеркивал в своем отчете легкость захвата Бангкока внезапным нападением с моря.

Тайный смысл отказа Кроуферда, однако, был быстро разгадан сиамцами. Как только два года спустя разразилась первая англо-бирманская война, они энергично начали строить укрепления европейского типа по всему побережью. Впрочем, и в самый момент описываемых переговоров определенные круги в Сиаме открыто говорили об угрозе английской агрессии. «Интриганы уверяют, — с досадой писал Кроуферд в отчете, — что англичане пришли сюда со сладкими словами, притворяясь, будто хотят только торговать, затем, немного погодя, они попросят разрешения построить факторию, затем стену вокруг нее, потом поставят на эту стену пушки и, наконец, захватят эту страну, как уже было во многих случаях. Они прибавляют, что англичане, хотя и не ведут сейчас войны в Индии, но держат там под ружьем большую армию, которая не может не быть пущена в ход».

8 апреля 1822 г., на девятый день после прибытия в Бангкок, Кроуферд, не имевший по своему статусу права на аудиенцию у короля, был принят Рамой П. Такая оперативность сиамского двора и вдобавок нарушение им же самим традиционного дипломатического этикета показывают, насколько серьезно сиамцы относились к невысказанным целям английского посольства. Одним из первых вопросов Рамы II был вопрос, с ведома ли короля Англии предпринято посольство или это частная инициатива губернатора британских владений в Индии Гастингса. В заключение встречи Рама II подчеркнул, что Сиам более всего нуждается в огнестрельном оружии.

Затем последовали новые переговоры с праклангом и принцем Четсабодином. В промежутках послов знакомили с достопримечательностями столицы, в том числе им, как бы между прочим, показали большой пороховой завод.

В своих беседах с Кроуфердом пракланг и Четсабодин старались как можно лучше выяснить дальнейшие колониальные планы Англии. На аудиенции 18 апреля принц спросил английского посла, какой доход приносит Цейлон. Дж. Кроуферд стал уверять, что Англия терпит там одни убытки (но он вынужден был признать в своем дневнике, что «сиамцы были прекрасно осведомлены о ситуации»). Чтобы замять неловкость, один из членов посольства завел речь о том, что Англия пребывает в мире со всеми народами. «Зачем же вы содержите такой большой флот?» — немедленно спросил его пракланг. Англичане уклонились от ответа.

В ходе дальнейших переговоров проявилось двойственное отношение сиамского правительства к англичанам.

Возможно, за этим стояли две разные группы лиц. Так, сам Кроуферд в дневнике отмечал, что во дворце борются за власть «две партии»: одна — во главе с принцем Четсабодином и праклангом, другая — во главе с юным принцем Чао Фа (будущий Рама IV Монгкут). Но колебания в переговорах могли исходить и от самого старого короля Рамы II.

Единственное требование англичан, на которое сразу последовал твердый отрицательный ответ, — это требование экстерриториальности. Остальные предложения Кроуферда дали пищу к длительной дискуссии.

Так, на просьбу Дж. Кроуферда снизить импортную пошлину с 8 до 6% пракланг возразил, что португальцы в 1818 г. уже получили такую льготу, но никакой торговли все равно не ведут. Затем он согласился на указанное снижение пошлины. Но в беседе 25 мая поставил в этой связи условие, что в Бангкок ежегодно должно приходить не менее пяти английских торговых кораблей. В проекте же торгового соглашения, представленном праклангом 6 июня, о снижении налогов не было сказано ни слова, зато гарантировалась «свободная и неограниченная торговля», которой все время добивался Кроуферд. (По его мнению, именно государственная торговая монополия на целый ряд важных товаров и право первой покупки импорта, традиционно принадлежавшее королю, препятствовали европейской торговле в Сиаме, что же касается пошлин на товары или тоннаж, они, как считал Кроуферд, были невелики.) Но всего четыре дня спустя эта важнейшая уступка была взята назад при помощи небольшого «редакционного» замечания сиамцев, после слов «свободная торговля» добавивших: «с комендантом порта» (читай: с государством).

Создается впечатление, что сложная дипломатическая игра с сиамской стороны имела целью прощупывание подлинных намерений англичан, выяснение, как далеко они пойдут в своих ответных уступках и насколько они опасны в данный момент. Поэтому Кроуферда то соблазняли договорными льготами и выгодными торговыми сделками (например, поставкой в Бенгал 24 тыс. т соли в один год), то пугали американской конкуренцией. «Эти люди (американцы. — Э. Б.) привозят нам то, что нам больше всего нужно, — огнестрельное оружие, — заявил пракланг, — и забирают у нас большие партии сахара и другие продукты страны». К этому он, явно преувеличивая, добавил, что в текущем году ждет прибытия 8—10 американских кораблей. В другой раз пракланг обратил внимание Кроуферда на широкое распространение в Сиаме посадок кофе, созданных с целью экспорта в Америку.

В целом, как отмечает Н. В. Ребрикова в «Очерках новой истории Таиланда», главным был вопрос об оружии. Как только стало ясно, что оружие предоставлено не будет, в сиамском правительстве возобладало мнение не идти ни на какие уступки, несмотря на возможную опасность в будущем.

Договор, подписанный 10 июня 1822 г., принял характер вежливой констатации уже существующих фактов. Англичане обязывались предоставлять свои суда для обыска и выгружать на сушу пушки и прочее оружие перед входом в Менам. Сиамцы давали обязательство не повышать в дальнейшем налоги и пошлины, а начальник таможни должен был оказывать англичанам всяческую поддержку в торговле с сиамскими купцами.

Но не прошло и двух лет, как вопрос об упорядочении англо-сиамских отношений снова стал на повестку дня. В марте 1824 г. был подписан англо-голландский договор о размежевании сфер влияния в Юго-Восточной Азии, по которому Малайя отходила в сферу влияния Англии. Теперь у Англии остался только один сильный соперник на Малаккском полуострове — Сиам. В том же марте 1824 г. началась первая англо-бирманская война, явившаяся важным фактором в определении дальнейшей политики сиамского правительства.

Отношения Сиама с Бирмой продолжали оставаться, как правило, враждебными. Еще в 1823 г. бирманский король Баджидо обратился к вьетнамскому императору Минь Мангу с предложением заключить военный союз против Сиама. Минь Манг, однако, счел более целесообразным переслать это письмо королю Раме II. В то же время Англия, верная своей традиции воевать преимущественно чужими руками, была не прочь втянуть Сиам в военный конфликт с Бирмой.

Сиамскому правительству в сложившейся международной обстановке необходимо было принять какое-то определенное решение. Между тем в самом Сиаме летом 1824 г. едва не разразился серьезный политический кризис. 21 июля умер старый король Рама II. Согласно закону о престолонаследии, изданному еще в XIV в. (хотя на практике часто нарушавшемуся), наследовать ему должен был старший сын королевы — 20-летний Чао Фа Монгкут. Но значительная часть реальной власти в государстве еще при жизни Рамы II сосредоточилась в руках 37-летнего принца Четсабодина, сына Рамы II от младшей жены. Учитывая международную обстановку, большинство знати согласилось, что во главе государства должен стоять опытный, решительный, искушенный в политике человек. 1 августа 1824 г. состоялась коронация принца Четсабодина — короля Нанг Клао, вошедшего в историю под именем Рамы III. Монгкут же ушел в монастырь.

С легкой рули некоторых западных историков, к Раме III прочно приросла кличка ультраконсерватора и ярого противника всего европейского, стремившегося заморозить Снам на уровне XV в. и едва не погубившего страну своим упорным противостоянием Западу. На самом деле это был очень гибкий и проницательный политик. Достаточно сказать, что с 1826 по 1839 г. Рама III 6 раз принимал западных послов — больше, чем любой другой азиатский монарх того времени. По насыщенности серьезнейшими экономическими и политическими переменами его правление, пожалуй, ничем не уступает правлению его наследника, «короля-реформатора» Рамы IV Монгкута.

Рама III был для своего времени прекрасно образованный человек, хорошо понимавший преимущества европейской цивилизации. Еще в бытность принцем, он выяснял у Кроуферда возможности доставки в Сиам противооспенной вакцины, а став королем, использовал христианских миссионеров-врачей для обучения сиамских медиков приемам противооспенной прививки. Вакцину для этих целей он выписал из британских владений в Индии. Чувствуя, однако, что в конкретной ситуации для Сиама особенно важно было выдержать торговую конкуренцию с европейскими купцами и охранить свою независимость от покушений западных держав, Рама III больше всего внимания уделял европейским кораблестроению и военному делу.

К началу его правления у Сиама был только один, видимо приобретенный за границей, корабль европейского типа. Но еще до восшествия на престол, будучи главой внешнеторгового ведомства, он начал строительство новых кораблей. К 1847 г. под сиамским флагом плавало не менее 20 крупных торговых кораблей, построенных в Бангкоке, из них 13 принадлежало королю. Новые сиамские суда успешно конкурировали с английскими. Так, в 1838 г. из девяти судов европейского типа, ходивших с грузами в Бангкок, шесть принадлежало англичанам, а три — сиамцам, в 1846 г. из 13 судов девять были английскими и четыре сиамскими, а в 1849 г. на пять английских судов приходилось уже 14 сиамских.

Около 1830 г. Рама III пригласил на сиамскую службу европейских военных инструкторов. К концу своего правления он располагал 10-тысячным корпусом пехоты и артиллеристами, обученными по европейскому образцу. Все уязвимые места сиамского побережья, в особенности устье Менама, при Раме III были защищены мощными укреплениями новейшего западного типа.

Важное место в стране отводилось строительству военного флота. Помимо 500 усовершенствованных двурядных военных галер при Раме III было построено по европейским образцам четыре фрегата и 16 корветов.

Все эти меры повысили экономическое и военное могущество Сиама, но в то же время потребовали огромной мобилизации сил и средств. Если государственный доход в конце правления Рамы II равнялся 5169 тыс. бат, то в конце правления Рамы III он превысил 14 млн. бат (около 8,5 млн. долл. по курсу того времени). При этом после смерти Рамы III в казне оказалось всего около 300 тыс. бат.

Колоссальный рост государственного бюджета стал возможен отчасти благодаря прибылям от внешней торговли, отчасти благодаря поступлению средств в результате увеличившегося притока китайских иммигрантов — обычно работоспособных мужчин без семей (за время правления Рамы III в Сиам прибыло 250 тыс. китайцев). Но прежде всего государственный бюджет вырос за счет резкого усиления эксплуатации местного крестьянства и ремесленников.

Расширение эксплуатации, особенно во второй половине правления Рамы III, породило значительное недовольство в стране. В таких условиях королю пришлось проявлять большую гибкость во внутренней политике. От суровых указов против «разбойников» и их укрывателей до широкой социально-религиозной демагогии — таков был диапазон средств Рамы III. Возобновляя патриархальные традиции раинесредневековых королей, он выставил перед своим дворцом барабан, чтобы каждый обиженный мог обратиться с жалобой к королю. Он построил ряд специальных зданий для раздачи милостыни нищим. Повысив множество налогов, он демонстративно отменил налоги на рыбные ловушки и сбор яиц морских черепах, так как это, дескать, доходы от убийства, запрещенного буддизмом. Он иногда даже прощал недоимки «особенно бедным» крестьянам. Одним словом, он делал все, чтобы завоевать популярность и сплотить жестоко эксплуатируемый им народ вокруг себя под знаменем ортодоксального буддизма и патриархального патриотизма. Его задача была нелегкой, но в целом он довольно успешно справлялся с ней четверть века.

Столь же деятелен и изобретателен был он и в области внешней политики. Вскоре после вступления на трон он придвинул к бирманской границе три корпуса, которые заняли там выжидательную позицию. В то же время он начал формировать четвертый корпус в Лигоре, на севере Малаккского полуострова, чтобы иметь возможность расширить свои позиции в Малайе, если англичане надолго увязнут в Бирме.

Англичане, первоначально заинтересованные в военной помощи сиамцев, по мере затягивания войны с Бирмой стали опасаться сиамского вмешательства. Они волновались за свои малайские интересы. Их беспокоило также, что Сиам может воспользоваться случаем, чтобы оккупировать некогда принадлежавшую ему Тенассеримскую провинцию и соседние земли на восточном берегу Андаманского моря, где проживало монское население, традиционно дружественное Сиаму.

Для предотвращения этих событий английские власти в сентябре 1825 г. направили в Сиам посольство во главе с капитаном Генри Берни. Перед ним были поставлены три основные задачи: 1) принудить сиамцев выступить против Бирмы не на юге, а на севере, из района, недоступного англичанам, в тыл бирманской армии; 2) заставить Сиам отказаться от своих притязаний в Малайе; 3) добиться от сиамского правительства максимальных льгот для британской торговли.

К тому времени, когда Берни добрался до Бангкока (декабрь 1825 г.), исход первой англо-бирманской войны был уже ясен для всех. Действительно, два месяца спустя, в феврале 1826 г., был подписан мирный договор в Яндабо, по которому Бирма отдавала Англии свои приморские -провинции — Аракан и Тенассерим, а также некоторые другие земли и выплачивала огромную контрибуцию. Поэтому Берни явился в Бангкок как высокомерный победитель. Его визиту предшествовал слух, возможно распущенный агентами англичан, что он везет с собой суровый ультиматум и что вторжение англичан в Сиам состоятся со дня на день. Берни демонстративно отказался сдать в устье реки на берег пушки военного корабля, на котором он прибыл, и английский фрегат поднялся к Бангкоку в полном вооружении.

Но демонстрация силы не помогла англичанам. В конечном счете после семимесячных переговоров они подписали крайне редкий в колониальной истории Англии договор, каждый пункт которого основывался на принципе взаимности.

Англия признавала в договоре сюзеренитет Сиама над Кедахом. Сиам в ответ на это признал английскими владениями Пенанг и провинцию Уэллесли (на западном побережье Малаккского полуострова). Договор разграничил сферы влияния обоих государств в Малайе. Перак и Селангор были отнесены к сфере влияния Англии, Келантан и Тренгану — к сфере влияния Сиама. (Такая уступка «азиатским варварам» вызвала взрыв бешенства в британских колониальных кругах Пенанга и Сингапура, требовавших аннексировать всю Малайю.)

В договоре объявлялось о вечном мире и дружбе, неприкосновенности границ обеих держав. Отрицалось право экстерриториальности за подданными обеих стран. Запрещалась аренда земли или открытие фактории без разрешения правительства соответствующей страны, обеим странам предоставлялось право наиболее благоприятствуемой нации и, наконец, разрешалась свободная торговля между подданными обеих стран «согласно обычаям места».

В торговых правилах, приложенных к договору, различные виды пошлин с британских судов заменялись единым налогом в 1500 бат с каждой сажени (2 м) ширины судна. Таким образом, с английского судна водоизмещением 500—600 т полагался таможенный сбор в 9 тыс. бат, что составляло немалую сумму, но и не делало английскую торговлю убыточной.

Главным для англичан в договоре был зафиксированный в нем, хотя и неявный, отказ Сиама от государственной торговой монополии. Подобный отказ в случае его реализации мог бы нанести Сиаму серьезный финансовый ущерб. Но дипломаты и юристы Рамы III позаботились об особой обтекаемости соответствующей формулировки договора, что позволило стране успешно маневрировать.

Взамен упраздненной государственной монополии вскоре был введен целый ряд внутренних налогов на товары, идущие на экспорт. Эти налоги сдавались на откуп китайским купцам (за спиной которых часто стояли сиамские вельможи). Откупщики-монополисты не дали англичанам сбить цены на сиамском рынке, и сиамская казна не осталась в убытке.

Когда в 1833 г. в Сиам прибыло первое американское посольство во главе с Эдмундом Робертсом, ему был оказан самый радушный прием (уже тогда были заложены основы традиционной сиамской политики XIX — начала XX в. — использовать одну западную державу против другой). Но несмотря на все усилия американского посла добиться каких-нибудь новых льгот, с ним был подписан точно такой же договор, как с англичанами. В 1840 г. сиамцы обратились с предложением подписать сходный договор к французскому консулу в Сингапуре, однако Франция тогда не проявила заинтересованности.

Перелом в отношениях, правительства Рамы III с Западом наступил в годы первой «опиумной» войны Англии против Китая (1839—1842). Как и в 1825 г., снова стали распространяться слухи о готовящемся нападении на Сиам. Сиамское правительство начало строить новые оборонительные сооружения. Устье Менама было заграждено цепями и вбитыми в дно бревнами. В то же время развитие собственного флота позволяло сиамцам меньше зависеть от европейских скупщиков. В связи с этим был возобновлен государственный контроль над торговлей сахаром. В 1842 г. цена сиамского сахара была поднята на 40%.

Английские и американские купцы в ответ на эту меру, ударившую по их карману, попробовали организовать против Сиама нечто вроде торговой блокады. Их корабли почти перестали заходить в Бангкок. Общин экспорт Сиама упал, но сиамцы не капитулировали.

Тогда Англия и США решили прибегнуть к традиционной политике канонерок. 24 марта 1850 г. в Сиам на военном корабле прибыл американский посол Джозеф Баллестье с требованием решительно пересмотреть сиамо-американский договор. Намеренно или по невежеству он начал переговоры в крайне грубом тоне, осыпая сиамцев угрозами. Это не смутило сиамских дипломатов. После трех недель безуспешных переговоров он должен был покинуть Сиам. Говоря современным языком, его объявили «персона нон грата» и потребовали от американского правительства прислать нового посла.

Вскоре (10 августа 1850 г.) в Бангкок на двух пароходах с огромной пышной свитой и письмом от королевы Виктории прибыл английский посол, знаменитый авантюрист, «белый раджа Саравака», Джеймс Брук. Это был дипломат куда более высокого полета, чем Баллестье. Он безукоризненно владел всеми тонкостями восточного этикета. Но суть его требований сводилась к тому же. Он потребовал: 1) резкого снижения или отмены большинства пошлин; 2) права экстерриториальности для англичан; 3) права скупки земли и 4) разрешения на импорт опиума, категорически запрещенный договором 1826 г.

Сиамские министры ответили ему пышным посланием, восхваляющим его дипломатические качества, но отказались по существу удовлетворить хотя бы одно требование.

Тогда Джеймс Брук выразил «сожаление» по поводу печальной судьбы Китая, который не смог договориться с Англией по торговым вопросам, и, сделав этот многозначительный намек, отбыл вместе со всей своей свитой.

Ситуация стала предельно ясной. Сиам должен был принять какое-то кардинальное решение.


ГЛАВА IX

ВТЯГИВАНИЕ СИАМА В СИСТЕМУ МИРОВОГО КАПИТАЛИСТИЧЕСКОГО ХОЗЯЙСТВА И ЗАРОЖДЕНИЕ КАПИТАЛИЗМА

(1851 — 1918)


1. Заключение неравноправных договоров


3 апреля 1851 г. Рама III умер. На следующий день вышел из монастыря и был провозглашен королем Рама IV Монгкут (1851 —1868), сторонник уступок Западу. Сыновья Рамы III, фигуры куда менее значительные, чем Монгкут, были, как в свое время он сам, отстранены от трона.

27 лет, проведенных в монастыре в период правления Рамы III, не прошли для Монгкута даром. Отстраненный от участия в конкретном управлении страной, он получил неограниченное время для размышлений о том, какими путями следует осуществлять это управление. Монгкут не был, как это иногда представляют, первым сиамцем, проявившим интерес к западной цивилизации, но он был, пожалуй, первым сиамцем, ставшим изучать западные страны не только в узко практическом смысле. Он был первым из сиамских принцев, который овладел не только английским, но и латынью, который вошел в тесный контакт с европейскими и американскими миссионерами, в то время по существу единственными представителями Запада в Сиаме. И он был, по-видимому, одним из первых в Сиаме, кто понял, что в сложившейся обстановке никакое посильное для сиамцев укрепление обороны не спасет страну, если оно не будет подкреплено искусной и гибкой дипломатией. Уже в бытность королем, в 1867 г., Он так формулировал свои мысли по этому поводу в инструкции сиамскому послу в Париже:

«Что может сделать небольшое государство, подобное нашему, когда его с двух или трех сторон окружают могущественные страны? Предположим, что мы откроем в нашей стране золотую жилу, которая даст нам много миллионов катти золота, и его будет достаточно для покупки сотни военных кораблей. Но даже с золотом мы не сможем бороться против них, поскольку нам придется покупать у них же эти самые военные корабли и снаряжение. В настоящее время мы не имеем возможности сами производить эти вещи. Если даже у нас будет достаточно денег, чтобы купить их, эти страны могут в любой момент приостановить продажу, как только поймут, что мы вооружаемся против них.

Единственное оружие, которое мы имеем и сможем употребить в будущем, — это наши уста и наши сердца, исполненные здравого смысла и мудрости. Только они могут защитить нас».

В проведении новой политики Рама IV опирался на группу высших феодалов, своих единомышленников, в первую очередь на своего младшего брата принца Итсарата, которого он сразу же назначил вице-королем — упаратом (последний был до такой степени «западником», что даже своего сына назвал Джорджем Вашингтоном), на нового калахома Чуапг Буннака (сына Дит Буннака) и пракланга (племянника Дит Буннака). Сам старый Дит Буниак и его брат Тат Буннак, вынесшие на своих плечах всю тяжесть дипломатической борьбы при Раме II и Раме III, настроенные более консервативно, были щедро награждены Монгкутом (для них был придуман специальный титул, ставивший их выше принцев крови), но постепенно оттеснены от активной политической деятельности.

Уже в 1852 г. Монгкут, решительно порвав со старыми традициями сиамской дипломатии, первый направил письма Наполеону III и римскому папе Пию IX. Доставить письма было поручено главе Французской иностранной миссии в Сиаме епископу Паллегуа.

В том же, 1852 г. новый король сделал первые практические шаги навстречу требованиям европейских дипломатов, разрешив экспорт риса и отменив государственную монополию на вывоз сахара. Когда в 1855 г. в Бангкок прибыл на военном судне новый английский посол, Джон Боуринг, переговоры были проведены в неслыханно быстром для старого Сиама темпе — за 15 дней.

18 апреля 1855 г. был заключен первый после XVII в. неравноправный договор Сиама с европейской державой. По этому договору Англия вынудила Сиам пойти «а весьма существенные уступки.

Первая статья договора гарантировала свободную торговлю, т. е. автоматическую отмену всех торговых монополий, составлявших один из главных источников государственного дохода Сиама.

Во второй статье провозглашалась экстерриториальность британских подданных. За любое преступление па территории Сиама они впредь несли ответственность только перед английским консулом в Бангкоке, назначение которого предусматривалось этим договором.

Четвертая статья предоставляла англичанам (с некоторыми ограничениями) право приобретать земельную собственность в радиусе 24 часов пути на лодке от Бангкока, т. е. в самой плодородной и богатой части страны.

Согласно седьмой статье британские военные суда могли входить в Менам и бросать якорь в Пакнаме, а если на борту у них находился посол, то подыматься до самого Бангкока.

Наиболее важная, восьмая, статья отменяла налог на длину кораблей, установленный договором 1826 г., и заменяла его трехпроцентной импортной пошлиной на все виды товаров (кроме опиума). При этом в случае реэкспорта непроданных товаров пошлина возвращалась. Ввоз опиума не только разрешался, но и становился беспошлинным, с единственным условием — продавать его только китайскому откупщику (курение опиума коренным сиамцам официально запрещалось).

На экспорт налагался только один налог (т. е., если этот товар был уже обложен внутренним налогом, экспортная пошлина не платилась). К договору был приложен список товаров — 64 наименования — с твердо фиксированными ставками пошлин или внутренних налогов. Ни повышать размеры обложения, ни расширять список облагаемых пошлиной товаров не дозволялось.

В 1856 г. аналогичный неравноправный договор был заключен с США и Францией, в 1858 г. — с Данией, в 1859 г. — с Португалией, в 1860 г. — с Голландией, в 1862 г. — с Пруссией, в 1868 г. —, со Швецией, Норвегией, Италией, Бельгией.

Таким образом, за 17 лет правления Рамы IV Сиаму удалось завязать дипломатические связи почти со всеми странами западного мира. Но в обмен на это международное признание стране пришлось поступиться своим фактическим суверенитетом. Формально сохранив независимость, Сиам вступил в систему мировых отношений не как равная сторона, а как полуколония.


2. Экономические последствия неравноправных договоров для Сиама


Насильственное неравноправное включение Сиама в систему мирового капиталистического рынка за несколько десятилетий изменило экономику страны больше, чем она изменилась за предшествующие несколько столетий.

В 1850 г. Сиам производил около 980 тыс. т риса. Из этого количества было экспортировано 12 тыс. т (1,2% урожая) на сумму 250 тыс. бат, что составляло 4,5% общей суммы сиамского экспорта, равной 5,6 млн. бат. В 1855 г. страна вывезла около 2,5% урожая риса, в 1857 г. — 6%, в 1875 г. — около 23%, а в начале 90-х годов Сиам вывозил в среднем 42% урожая риса в год. Уже в начале 90-х годов земледелие Центрального Сиама становится окончательно монокультурным (рисовым) по характеру. Доля риса в сиамском экспорте поднялась к этому времени в среднем до 60%, а общая стоимость экспорта выросла почти в 11,5 раза (приблизительно до 64 млн. бат в 1893г.).

Резко изменился не только объем, но и состав самого экспорта. В 1850 г. экспорт носил ярко выраженный многоотраслевой характер. На первом месте стоял сахар (12,6% общей суммы экспорта). Сразу вслед за ним шел перец (12,5% экспорта), затем следовали хлопок и хлопчатобумажные изделия (12%), кожи и шкуры (9), сапановое дерево (6,5), олово и оловянные изделия (4,5), сушеная и вяленая рыба (3,8), железо и железные изделия (3,3), кардамон (2,2%) и десятки других товаров.

К началу 90-х годов ассортимент вывоза резко сократился. После риса сколько-нибудь ощутимую долю в вывозе занимали тик (7%), сушеная и вяленая рыба (3,5), перец (3,2%).

Такие товары, как сахар, хлопчатобумажные изделия, железо и изделия из него, вообще превратились из экспортных в импортные. Хлопчатобумажные ткани, главным образом англо-индийского производства, занимали первое место в сиамском импорте (33%). Согласно донесениям английских консулов, в середине 90-х годов 90% населения Сиама было одето в ткани индийского производства. Эта цифра, разумеется, чрезмерно завышена и, даже в сильно урезанном виде, может относиться только к населению Центрального Сиама, но и по ней в определенной степени можно судить о том, какие серьезные изменения произошли за 40 лет в экономике страны.

Эти изменения были вообще многообразны и неоднозначны. Одни отрасли экономики после «открытия» страны стали бурно развиваться, другие — чахнуть, третьи же сначала развивались, но затем пришли в упадок, задавленные конкуренцией иностранного капитала.

В середине XIX в. в Сиаме существовали не только довольно развитые ремесла, обслуживавшие большинство внутренних потребностей страны, но и некоторая промышленность, пользовавшаяся отчасти трудом крепостных, главным же образом — вольнонаемных рабочих (из числа китайских иммигрантов).

Помимо государственного завода по литью пушек и стекольной фабрики имелись довольно крупные промышленные предприятия, принадлежавшие частным лицам. Так, в железоплавильном производстве в Тасунге было занято около 600 рабочих. Значительное число рабочих было занято на железных рудниках, а также на фабрике, изготовлявшей сковороды, котелки и другую железную посуду.

В стране действовали также медные рудники и меднолитейные мастерские, обслуживавшие в основном храмы. Несмотря на весьма архаичную технику, сиамские литейщики умели отливать даже гигантские многометровые статуи Будды.

Большое число рабочих было занято на оловянных рудниках. К середине XIX в. Сиам ежегодно экспортировал около 300 т олова; кроме того, значительное количество олова потреблялось внутри страны в бронзолитейном деле.

Имелись бумажная мануфактура, спирто-водочная фабрика, печи для обжига извести. В провинции Накончайси были сосредоточены многочисленные, хотя и примитивно оборудованные, сахароваренные заводы. Здесь находилось более 30 сахарных мануфактур, на каждой из которых работали по 200—300 человек.

Продолжалось строительство судов европейского типа, не только военных, но и торговых. Были построены десятки крупных парусных кораблей. В 1855 г. на воду спустили первый пароход сиамского производства. К началу 1860 г. на сиамских судоверфях было построено еще 23 парохода (с двигателями, приобретенными за границей, главным образом в США).

Почти вся эта промышленность погибла, когда в страну хлынул поток дешевых европейских товаров. Перестали функционировать железные и медные рудники. Закрылись железолитейные и железообрабатывающие заводы. Уменьшилась добыча свинца и олова. Население главного оловопроизводящего района — о-ва Пукет к середине 90-х годов сократилось на 40% по сравнению с 50-ми годами.

Кораблестроение в течение нескольких лет пыталось конкурировать с европейским. Но если в начале 60-х годов XIX в. тоннаж сиамского торгового флота составлял треть общего тоннажа судов, посещающих страну, то в 1880 г. его доля упала до 5—8%. Новые суда перестали строить.

Сахароваренная промышленность во второй половине 50-х и в 60-х годах продолжала действовать и даже расширила свое производство, но и ее дни были сочтены. В 1871 г. плантации сахарного тростника в Центральном Сиаме были уничтожены наводнением и больше не восстанавливались. Сахарные мануфактуры были закрыты. Сахар в Сиам стали ввозить с Филиппин и из других мест, где его производство оказалось более рентабельным.

Так иностранный капитал, взломав феодальные барьеры, преграждавшие путь на сиамский рынок, в рассматриваемый период не столько способствовал развитию в Сиаме капиталистических отношений, как считают некоторые историки, сколько безжалостно вытаптывал ростки капитализма, которые там начали пробиваться до его прихода.

Не менее разрушительное влияние торговое вторжение иностранного капитала оказало и на сиамские ремесла. Вслед за уничтожением местной металлургии исчезла также добыча (выжигание) древесного угля для ее нужд. Прекратили свое существование гончарное и керамическое производства. Красильни, работавшие на тропических естественных красителях, не выдержали конкуренции европейских химических красителей. Исчезло в ряде районов и домашнее ткачество, бывшее традиционным женским промыслом.

Подавляющее большинство рабочих и ремесленников, оставшихся при этом без работы, тем не менее не пауперизовались. Они нашли место в земледелии (особенно в рисоводстве), ибо в стране было много пригодных к обработке, но не обрабатывавшихся земель (до начала XX в. в земледелии использовалось не более 10% пригодных земель). Так образовался второй парадокс: вторжение иностранного капитала привело к росту удельного веса населения, занятого в сельском хозяйстве.

Новая промышленность не могла поглотить вытесненных из указанных выше сфер работников, так как ее размеры во второй половине XIX в. были совершенно ничтожны. Лишь в первые семь-восемь лет после 1855 г. одновременно с подъемом в кораблестроении наблюдалось некоторое оживление в сахарной промышленности, в Бангкоке были построены несколько рисорушек и одна лесопилка с паровыми двигателями, принадлежавшие местному капиталу. После этого примерно до середины 80-х годов крупные промышленные предприятия местными капиталистами, по-видимому, вообще не сооружались. Иностранный же капитал в первые 20 лет после «открытия» страны в сиамскую промышленность практически не вкладывался. Правда, в 1874 г. три английские компании получили от сиамского правительства концессии на разработку тика. Но эти компании использовали в качестве рабочей силы горные племена, вожди которых за известную мзду предоставляли своих соплеменников в полное распоряжение компаний, и подобная промышленность, по своему характеру феодальная или полуфеодальная, естественно, не могла внести вклад в капиталистическое развитие Сиама.

Иностранный капитал в Сиаме второй половины XIX в. обосновался главным образом в сферах торговли и кредита, которые приносили наибольшие прибыли. Уже в начале 60-х годов в Бангкоке действовали отделения пяти европейских торговых фирм и трех банков. Почти все они принадлежали английскому капиталу. Европейские капиталисты контролировали прежде всего крупную оптовую торговлю. С сельскими же и городскими потребителями и производителями они были связаны через обширную сеть местных купцов-компрадоров, торговых агентов и ростовщиков (в основном китайцев, хотя и крупные сиамские феодалы также не брезгали торговлей и ростовщичеством).

Каждая тонна риса, проданная на экспорт, стоила примерно вдвое больше, чем за нее платили непосредственному производителю — сиамскому крестьянину. Разница оседала в карманах иностранных компаний и местных торговцев-ростовщиков и до второй половины 80-х годов, как правило, вновь вкладывалась в сферу торговли и кредита. Европейские капиталисты кредитовали местный торгово-ростовщический капитал, делились с ним частью своей прибыли от продажи сиамских товаров на мировом рынке и поощряли таким образом развитие в Сиаме наименее прогрессивной формы капитала, которая может веками существовать, не вызывая сама по себе никакого становления капитализма. Но процесс наращивания торгово-ростовщического капитала в конкретных исторических условиях был вместе с тем процессом первоначального накопления, которое послужило основой для развития капиталистической промышленности в дальнейшем.


3. Наступление европейских держав


До середины XIX в. европейские державы по разным причинам еще не могли приступить к крупным территориальным захватам в Индокитае. Англия, обосновавшаяся в 1786 г. на о-ве Пенанг, приобретенном у Кедаха, в 1800 г. прикупила у него же небольшую провинцию на материке (Уэллесли), в 1819 г. обосновалась в Сингапуре, а в 1824 г. получила от голландцев Малакку. Все это были пока торговые форпосты. Даже в итоге первой англо-бирманской войны (1824—1826) Англии удалось аннексировать, хотя и значительную, но все же только часть прибрежной полосы Бирмы (Аракан и Тенассерим). Франция до 1858 г. никаких территориальных владений в Индокитае не имела.

В 50-х годах положение существенно меняется. Обе колониальные державы берут курс на крупные территориальные захваты. В 1852 г. в результате второй англобирманской войны Англия аннексирует всю Нижнюю Бирму. В 1858 г. Франция в союзе с Испанией вторгается во Вьетнам. После четырехлетней изнурительной войны ей удается захватить здесь три провинции в дельте Меконга. Территориально это приобретение было не очень велико, но правительство Наполеона III использовало его как основу для весьма далеко идущих политических претензий.

Английское и французское продвижение в Индокитае непосредственно затрагивало и интересы Сиама.

Французское правительство сделало вид (хотя об этом не было ни слова во франко-вьетнамском мирном договоре 1862 г.), что вместе с частью вьетнамской территории к нему перешли также и все сюзеренные права на Камбоджу и Лаос, которые Вьетнам захватывал время от времени в предшествующие века. Фактическое же положение этого района к началу 60-х годов XIX в. совершенно не давало оснований для подобных притязаний Франции.

Лаос, разделенный в 1707 г. на две части, находился под властью Сиама. При этом южная часть (королевство Вьентьян) после неудачного восстания в 1828 г. была полностью аннексирована Сиамом, а северная (Луангпрабанг) — входила в Сиам на правах вассального королевства.

Что касается Камбоджи, то здесь в 1845 г., после многолетней борьбы между Сиамом и Вьетнамом за верховную власть над страной, было заключено соглашение о совместном протекторате обоих этих государств над Камбоджей, кроме двух ее северо-западных провинций — Баттамбанг и Сиемреап, которые еще в 1795 г. были включены в состав Сиама. В соответствии с этим соглашением представители Сиама и Вьетнама в 1847 г. совместно торжественно короновали камбоджийского короля Анг Дуонга (1841 —1860), который, таким образом, стал вассалом обоих государств, сохранив, однако, самостоятельность во внутренних делах.

В 1860 г., в самый разгар франко-вьетнамской войны, Анг Дуонг умер, и на трон взошел его старший сын Нородом, получивший образование в Бангкоке. Уже в 1861 г. против Нородома поднял мятеж его младший брат Си Ватта, и Нородом вынужден был бежать на сиамскую территорию. Однако Рама IV Монгкут более дипломатией, чем силой вернул ему камбоджийский трон (март 1862 г.) и этим еще более привязал Камбоджу к Сиаму.

В сентябре 1862 г. в столицу Камбоджи — Удонг явился с визитом губернатор французской колонии во Вьетнаме адмирал Бонар и потребовал от Нородома, чтобы он выплачивал Франции дань, которую Камбоджа раньше платила Вьетнаму. Нородому тогда удалось уклониться от решительного ответа. Но уже в августе 1863 г. в Удонге появляется новый французский губернатор, адмирал Лаграндьер, и 11 августа 1863 г. перед лицом серьезной военной угрозы Нородом подписывает договор о протекторате Франции над Камбоджей.

Сиам заявил протест против такого бесцеремонного прикарманивания страны. С протестом выступила и Англия, опасавшаяся усиления французов в этом регионе. Ратификация договора во Франции задержалась.

Между тем из Бангкока в Удонг прибыла специальная миссия для обсуждения ситуации на месте. Несмотря на противодействие французского представителя в Камбодже Дудара де Лагре, сиамскому послу удалось добиться от Нородома подписания официального документа, подтверждающего его вассальную зависимость от Сиама (1 декабря 1863 г.).

На основании вновь подписанного документа Монгкут пригласил Нородома в Бангкок для совершения обряда коронации. Адмирал Лаграндьер угрожающе заявил, что это будет равносильно тяжкому оскорблению Франции. Тогда Монгкут предложил компромисс: Нородом только приедет в Бангкок, чтобы забрать камбоджийскую корону, находившуюся там на хранении. Но и это не устраивало французских колонизаторов.

Главным для французской военной дипломатии было показать пример другим, что с новыми подданными церемониться не станут. Когда Нородом в апреле 1864 г. выехал в Бангкок, Дудар де Лагре, заблаговременно вызвавший канонерки и морскую пехоту, захватил королевский дворец и поднял над ним французский флаг. Камбоджийскому королю пришлось срочно вернуться. В кабинете его уже ждал договор о французском протекторате, подписанный Наполеоном III. Нородому не оставалось ничего другого, как со своей стороны ратифицировать его (17 апреля 1864 г.).

Сиам еще три года вел дипломатическую борьбу против этого договора, но, естественно, был бессилен его отменить. В 1867 г. Монгкут был вынужден подписать с Францией договор, по которому Сиам отказывался от всех своих сюзеренных прав на Камбоджу. В обмен на это Франция обещала от имени Камбоджи никогда не претендовать па провинции Баттамбанг и Сиемреап и признавала их территорией Сиама.

Наполеон III проявил такое «великодушие» за чужой счет, потому что у него в это время зародился новый колониальный план. Исключительная стойкость, проявленная вьетнамцами в войне 1858—1862 гг., привела французское правительство к мысли, что не стоит спешить с дальнейшим завоеванием Вьетнама. Было решено после овладения Камбоджей приступить к захвату Лаоса. С осуществлением этого плана весь Индокитайский полуостров был бы разрезан на две части, весь Вьетнам был бы охвачен с тыла французскими владениями, а главное, в руках Франции оказалась бы полностью величайшая река Юго-Восточной Азии — Меконг, открывающая, как тогда полагали, наиболее удобный путь в Юго-Западный Китай, куда в эти годы наперегонки рвались как французские, так и английские колонизаторы.

Для разведывательной подготовки этой новой агрессии летом 1866 г. вверх по Меконгу направилась французская «исследовательская» экспедиция во главе с испытанным мастером колониальной авантюры Дударомде Лагре. Помощником его был молодой, но подававший большие надежды авантюрист лейтенант Гарнье. Разведка затянулась на два года. Дудар де Лагре, не выдержав трудностей пути, умер близ китайской границы. Но Гарнье довел экспедицию до конца. Он добрался до Юньнани и вернулся летом 1868 г. в Сайгон с ценными сведениями. Меконг оказался совершенно несудоходен для торговых судов и поэтому не мог послужить дверью в Юго-Западный Китай. В то же время на обратном пути Гарнье выяснил, что идеальным водным путем в Юго-Западный Китай является Красная река (Хонгха), протекающая в Северном Вьетнаме.

Данные разведки Гарнье снова изменили курс французской колониальной политики в Индокитае. Захват Лаоса временно отложили, ибо экономическая ценность этой страны для Франции была тогда ничтожной. Следующие полтора десятилетия были посвящены исключительно борьбе за овладение Северным и Центральным Вьетнамом. Эта задача оказалась весьма нелегкой, и Сиам получил передышку до середины 80-х годов XIX в.

В 80-х годах начался новый, наиболее для Сиама опасный этап колониального проникновения европейских держав на Индокитайский полуостров. 1 января 1886 г., после третьей англо-бирманской войны, Англия объявила об аннексии Верхней Бирмы. Таким образом, вся Бирма стала английской колонией. На юге, постепенно подчиняя себе малайские султанаты, Англия тоже придвинулась к сиамской границе. На востоке Франция после долгой борьбы 25 августа 1883 г. принудила вьетнамского императора подписать договор о протекторате. Французские войска вышли на восточную границу Сиамского королевства на всем ее протяжении. Только к северу от Сиама оставалась незанятой европейскими колонизаторами неширокая полоса труднодоступных горных княжеств, но Англия и Франция с двух сторон надвигались на эту полосу, и вопрос был только в том, в какой точке они встретятся и замкнут кольцо вокруг Сиама.

Беспокойство Сиама было связано и с тем, что на территории Северного Вьетнама и Лаоса в это время действовали остатки тайнинских армий («красные флаги», «черные флаги»), перешедшие сюда после поражения крестьянской войны в Китае и враждовавшие не только с французскими колонизаторами, но и с лаосско-сиамскими феодальными властями.

Еще в 1872 г. король Луангпрабанга Оун Кам обратился к сиамскому правительству за помощью против тайпинов, с которыми он не мог справиться. Сиамским войскам тогда удалось немного потеснить отряды «красных флагов».

В 1883 г. лаосские и сиамские войска совершили поход против центральной базы тайпинов в княжестве Чаннинь (на территории нынешнего Северного Вьетнама), но были разбиты. В 1885 г сиамские войска двинулись на восток уже в большем количестве и оккупировали всю территорию от Луангпрабанга до Черной реки, где располагались мелкие тайские княжества, в прошлом то независимые, то подчиненные Вьетнаму. Осада главной тайнинской крепости Тунгчиенгкам (в Чаннине) и на этот раз оказалась безуспешной.

Активность сиамцев показалась Франции подходящим предлогом для вмешательства в лаосские дела. 7 мая 1886 г. по требованию французского правительства было заключено соглашение об учреждении французского консульства в Луангпрабанге.

На должность консула в конце 1886 г. прибыл опытный разведчик Огюст Пави. Чтобы избежать провокаций с его стороны, сиамский командующий Чомын Вайворанат поспешил закончить операции в Лаосе и в феврале 1887 г., передав Пави карту с вновь установленными границами Луангпрабанга, вскоре покинул Лаос, выведя оттуда основные силы сиамцев.

Тогда вновь активизировались тайпины, к которым примкнула часть местного населения. В июне 1887 г. «черные флаги» в союзе с Кам Синем, владетелем одного из тайских княжеств на Черной реке, захватили столицу Луангпрабанга. Пави воспользовался сложившейся ситуацией, чтобы пустить в ход французские войска. Плохо вооруженные тайпины не могли долго сопротивляться колониальной армии. В марте 1888 г. Пави официально объявил Вайворанату о том, что Франция аннексирует тайские княжества на Черной реке. В октябре 1888 г. французский консул принял капитуляцию «черных флагов». Таким образом, тайпинское движение в Лаосе и северо-западных районах Вьетнама было подавлено.

Теперь на левобережье Меконга осталось только два антагониста — Сиам и Франция. В результате работы сиамо-французской пограничной комиссии в 1890 г. все левобережье, кроме тайских княжеств на Черной реке, было признано сиамской территорией. Но едва было подписано это соглашение, как во Франции раздались голоса, что естественной границей французских владений в Индокитае должен быть Меконг и всякие уступки в этом вопросе недопустимы. В том же, 1890 г. Англия, двигаясь из Бирмы на восток, аннексировала шанское княжество Кенгтунг (Ченгтун), часть которого была расположена на левом берегу Меконга. Это вызвало большое беспокойство во Франции и усилило позиции сторонников «бега к Меконгу».

16 февраля 1892 г. французский посол в Лондоне Уэддингтон обратился к министру иностранных дел Англии лорду Солсбери с предложением разделить сферы влияния в Индокитае по Меконгу. Одновременно французским послом в Сиаме был назначен Огюст Пави. События вступили в решающую фазу. Все посвященные понимали, что борьба за малонаселенный и неплодородный Лаос будет лишь первым этапом. На карту была поставлена независимость Сиама, последнего суверенного государства Юго-Восточной Азии.

Англия, к тому времени уже захватившая ведущие позиции в сиамской экономике, не была непосредственно заинтересована в аннексии Сиама. Ее более устраивало сохранение Сиама как буфера между своими и французскими владениями. Но идти на войну с Францией только ради достижения этой цели английскому правительству тоже не хотелось. Этим объясняется двойственная позиция Англии в последующих событиях. Англия советовала сиамскому королю, а им с 1868 г. был сын Рамы IV — Рама V Чулалонгкорн, не поддаваться давлению Франции, но не оказывала ему никакой реальной помощи.

Франция между тем искала только предлога, хотя бы самого ничтожного, чтобы спровоцировать Сиам на войну, в результате которой можно было бы аннексировать не только левобережье Меконга, но и все Сиамское королевство. Таким предлогом, за неимением лучшего, послужили два «инцидента»: высылка сиамскими властями двух французских чиновников из Удона (совр. Удонтани) (надо полагать, за шпионаж) и «гибель» французского чиновника Масси в Лаосе (он умер от болезни). Несмотря на ничтожность этих событий, они вызвали целую бурю во французском парламенте. В феврале 1893 г. генерал-губернатор Французского Индокитая де Ланесан получил инструкцию от своего правительства предпринять энергичные меры на сиамской границе, если немедленно не будет «возмещен ущерб».

Не прошло и месяца, как Пави разъяснил сиамскому правительству, что следует понимать под этим «возмещением ущерба». Он потребовал немедленной эвакуации всей территории к востоку от Меконга, мотивируя свое требование тем, что она является собственностью Вьетнама (читай в тех условиях: Франции). Сиамское правительство предложило передать решение вопроса на международный арбитраж. Но Пави даже не стал обсуждать это предложение.

В апреле 1893 г. французские войска тремя колоннами вторглись на территорию Лаоса. Одна колонна, под командованием капитана Торе, захватила г. Стунгтрепг (Стынгтраенг) на Меконге и о-в Кхонг на этой реке. Другая колонна начала наступление на Мыонгпиы, третья двинулась в район Каммона.

Военные действия начались, но война объявлена не была. Это давало французской дипломатии возможность любую попытку сопротивления сиамских властей объявлять вооруженной агрессией и сурово требовать возмездия. Когда один из сиамских отрядов контратаковал французов на о-ве Кхонг и захватил в плен капитана Торе, французское правительство потребовало его немедленного освобождения и строгого наказания «виновных». Никакие апелляции Сиама к здравому смыслу не были приняты во внимание. Характерно, что министр иностранных дел Англии лорд Розбери поддержал в этом вопросе Францию.

Торе был освобожден, но французы, говоря современным языком, продолжали эскалацию войны. В конце мая в Сиамском заливе появились четыре французские канонерки. 13 июня 1893 г. в новой стычке на территории Лаоса были убиты французский сержант Гросгюрен и несколько солдат французской колониальной армии. Это «чудовищное преступление» сиамцев послужило поводом для еще большего взрыва истерии в колониалистских кругах Франции и нового грозного «протеста» французского правительства.

Сиамскому правительству стало ясно, что большая война стоит уже у самого порога страны и что Сиам может рассчитывать только на себя. В ответ на обращение за помощью к правительству Англии (24 апреля 1893 г.) и США (17 мая 1893 г.) последовали лишь вежливые соболезнования. Король отдал приказ принять меры к заграждению устья Менама (здесь были затоплены баржи, а в дно забиты бревна). Было мобилизовано в армию 10 тыс. человек. Спешно начались работы по укреплению крепости Пакнам, защищавшей вход с моря. На банкете в Пакнаме, куда Рама V Чулалонгкорн прибыл для осмотра укреплений, он обратился к чиновникам и офицерам со словами: «Я хочу сообщить всем вам, что если произойдет что-либо, я не испытаю ни малейшего страха и не покорюсь обстоятельствам. Я прошу вас верить и полагаться на то, что мы поддержим друг друга и будем защищать нашу страну».

23 июня французское правительство отдало приказ своему дальневосточному флоту сосредоточиться в Сайгоне и быть готовым выступить на Бангкок. В самом Бангкоке еще с марта 1893 г. уже стояла на якоре канонерка «Лютен».

8 июля в Сиамском заливе появились две новые французские канонерки — «Энконстан» и «Комет», которым было поручено особое задание. После того как сиамцы отклонили требование пропустить эти канонерки в Бангкок, вечером 13 июля «Энконстан» и «Комет» вошли в устье Менама и вступили в перестрелку с береговой батареей в Пакнаме. Возможно, из-за надвинувшейся темноты стрельба сиамцев была не слишком прицельной, и французские корабли прорвались в Бангкок, потеряв убитыми всего двух матросов.

Положение в Бангкоке в эту ночь было крайне напряженным. К королевскому дворцу срочно стягивались войска. Но было уже ясно, что даже уничтожение трех канонерок не решит проблемы. Вслед за ними в течение нескольких дней мог прибыть весь французский дальневосточный флот. Оставался только один выход — капитуляция.

Скрепя сердце, министр иностранных дел Сиама принц Девавонг явился к французскому капитану и поздравил его с блестящим проявлением воинского мастерства во время прорыва по реке. Это было все, что сиамские дипломаты в этот момент могли противопоставить «дипломатии канонерок». Французское же правительство, действуя по уже известной схеме, немедленно заявило «самый энергичный протест» против «преступного» сопротивления сиамских артиллеристов и потребовало удовлетворения.

Претензии Франции были сформулированы в ультиматуме, врученном сиамскому представителю 20 июля 1893 г. Согласно ему Сиам должен был 1) признать права Франции на левобережье Меконга и острова на нем; 2) эвакуировать в течение месяца все войска с этой территории; 3) «дать удовлетворение» за «различные акты агрессии против французских кораблей и матросов на р. Менам и против французских подданных в Сиаме»; 4) выплатить денежное вознаграждение семьям убитых и наказать виновных; 5) выплатить компенсацию в 2 млн. франков за «различный ущерб, причиненный французским подданным»; 6) депонировать в банке 3 млн. франков для обеспечения упомянутых выплат или же передать Франции право сбора налогов в провинциях Сиемреап и Баттамбанг.

Сиамское правительство приняло все пункты ультиматума, кроме первого. Пави предупредил, что в таком случае он покинет Бангкок, и высказался по поводу вытекающих из этого последствий. Тут заволновалась Англия. Но когда французское правительство заверило лорда Розбери, что не собирается аннексировать весь Сиам и согласно на сохранение его как буферного государства, британский министр успокоился и рекомендовал Чулалонгкорну принять ультиматум.

Правительство Сиама все же пыталось отспорить еще хоть что-нибудь. 22 июля Чулалонгкорн согласился на территориальные уступки при условии сохранения чисто формального сюзеренитета Сиама над Луангпрабангом. Тогда 24 июля Пави выехал из Бангкока. Началась морская блокада Сиама. Английский посол в этой ситуации по инструкции своего правительства решительно потребовал принятия ультиматума. После этого у Чулалонгкорна не оставалось выбора.

28 июля Сиам согласился удовлетворить все требования Франции. Но в ответ на это она 30 июля предъявила дополнительный ультиматум из следующих пунктов: 1) сиамская провинция Чантабури будет оккупирована французскими войсками до тех пор, пока Сиам не выведет свои войска с левобережья Меконга; 2) Сиаму запрещается держать свои войска в 25-километровой полосе вдоль Меконга; 3) сиамские военные суда выводятся с оз. Тонлесап (Сап); 4) в городах Корат и Нан (в восточной части Сиама) открываются французские консульства.

Этот ультиматум Сиам также принял. 3 августа 1895 г. блокада была снята, а 5 августа торжествующий Пави вернулся в Бангкок и снова поднял флаг над зданием французского посольства.

В том же месяце французы оккупировали коренную сиамскую провинцию -— Чантабури и, несмотря на то что сиамцы скрупулезно выполнили все условия обоих ультиматумов, не освобождали ее 11 лет.

3 октября 1893 г. между Францией и Сиамом был подписан формальный договор, закрепивший все уступки, вырванные Францией. По этому договору полностью демилитаризованная зона охватывала не только 25-километровую полосу к западу от Меконга, но и провинции Баттамбанг и Сиемреап. Таким образом, сиамцы обязаны были держать всю свою восточную границу открытой, что не предвещало их стране в будущем ничего доброго. Действительно, наиболее ретивые колониалисты во Франции уже были недовольны договором и считали, что наступление на Сиам надо продолжать.

В следующем, 1894 г. между Англией и Францией разгорелся спор из-за последнего неподеленного кусочка индокитайской территории к северу от Сиама. По соглашению, заключенному в конце 1893 г., здесь, в верховьях Меконга, между владениями двух колониальных держав, должна была быть создана 80-километровая буферная зона, для определения которой создавалась англо-французская пограничная комиссия. В этой зоне было расположено небольшое княжество Кенгченг. В его столице — Мыонгсинте на конец декабря 1894 г. была намечена встреча английского (Джордж Скотт) и французского (Огюст Пави) представителей для окончательного решения пограничных вопросов.

Оказавшийся между двумя огнями правитель Кенгченга князь Мыосе не знал, что ему делать в сложившейся ситуации, и ничуть не верил, что ему оставят хоть какую-нибудь самостоятельность. По-видимому, Пави внушал ему больший страх, потому что, не дожидаясь приезда комиссии, он поднял над своей резиденцией французский флаг. Но первыми в Мыонгсинг прибыли англичане. Мыосе пришлось бежать, а Скотт распорядился сорвать французский флаг. Когда 1 января 1895 г. в Мыонгсинг прибыл запоздавший Пави, он увидел, что над городом развевается английское знамя. О полюбовном соглашении больше не могло быть и речи. Внешне незначительный инцидент получил огромный резонанс в обеих колониальных державах. Фактически Англия и Франция в течение нескольких месяцев находились на грани войны. Разумеется, дело было не в клочке горной территории. Решался вопрос, кто и в какой форме будет господствовать в Сиаме.

Только в июне 1895 г. напряженность несколько спала, так как в Лондоне начались переговоры по сиамскому вопросу.

После полугодового торга 15 января 1896 г. была подписана англо-французская конвенция, решавшая судьбу Сиама и сопредельных территорий. Граница между английскими и французскими владениями на севере проводилась точно по Меконгу. Все еще не захваченные территории к западу от долины Менама входили в сферу влияния Англии, а к востоку от долины — в сферу влияния Франции. Независимость долины Менама гарантировалась обоими государствами, которые обязывались не добиваться там для себя особых прав.

Итак, состоялся компромисс. О разделе Сиама колониальным державам не удалось договориться, и сиамская дипломатия поспешила использовать это обстоятельство, не дожидаясь, пока Англия и Франция придут к полному взаимопониманию.

Чтобы укрепить международное положение Сиама, король Чулалонгкорн летом 1897 г. отправился в поездку по Европе для встречи с правительствами Англии, Франции, Германии, России и других стран. Одной из первых столиц, которые он посетил в этой поездке, был Петербург. На Россию, не имевшую непосредственных колониальных интересов в Юго-Восточной Азии, сиамское правительство возлагало большие надежды и давно пыталось установить с ней тесные контакты. Чулалонгкорн встретил в Петербурге благожелательный прием. Была достигнута договоренность об обмене посольствами[9]. Российский посол в Париже получил от министра иностранных дел указание поддерживать Сиам в его переговорах с Францией.

Заручившись поддержкой России, Чулалонгкорн 30 августа 1897 г. прибыл из Петербурга в Париж. Начались затяжные переговоры об урегулировании отношений, которые в 1898 г. были перенесены из Парижа в Бангкок. Прибывший сюда весной 1898 г. первый российский посланник А. Е. Оларовский также принял участие в этих переговорах и старался по возможности ослабить давление Франции на Сиам. Так, весной 1899 г. по инициативе А. Е. Оларовского был организован визит в Бангкок генерал-губернатора Французского Индокитая Поля Думера. Во время этого визита была достигнута предварительная договоренность о возвращении Сиаму провинции Чантабури и ремилитаризации 25-километровой зоны в обмен за уступку Франции районов Луангпра-банга, лежавших на правом берегу Меконга.

Но формальное соглашение по указанным вопросам последовало еще не скоро. Франко-сиамский договор, подписанный в 1902 г., не был ратифицирован французским правительством, как недостаточно выгодный.

Только в феврале 1904 г. был, наконец, заключен договор, по которому в обмен на эвакуацию Чантабури Сиам уступал Франции правобережные районы Луангпра-банга, провинции Мелоупрей, Топлерепу, Бассак, округа Крат и Дансай. Кроме того, Сиам обязывался содержать в своих северо-восточных областях вооруженные силы только из сиамцев и под командой сиамцев. Строительство портов, .каналов, железных дорог в этих провинциях дозволялось вести только сиамским подданным и на сиамские капиталы. Предусматривалось сотрудничество Франции и Сиама в постройке железной дороги Пномпень—Баттамбанг.

Два месяца спустя, 8 апреля 1904 г., между Францией и Англией был подписан знаменитый договор, получивший название Антанты. Бывшие соперники стали союзниками и договорились о разделе сфер влияния во веем мире. В Сиаме граница между сферами влияния была проведена прямо посередине страны—по Менаму. В переводе с дипломатического языка на обыкновенный это означало, что Англия и Франция могут присвоить себе по половине Сиама.

Но Сиам и теперь сумел сохранить государственную независимость. Здесь на помощь сиамской дипломатии вновь пришли межимпериалистические противоречия. К тому времени в Сиаме уже захватила прочные позиции третья колониальная держава — Германия (например, если в 1892 г. английские суда составляли 87% судов, плававших в Сиам, а германские — 2%, то в 1900 г. доля английских судов упала до 38%, а германских поднялась до 51%). Этот новый соперник мешал полюбовному разделу. К тому же после марокканского кризиса летом 1905 г. стало очевидно, что мировая война не за горами, и ни Франция, ни Англия не считали своевременным пускаться в этой обстановке на новые колониальные авантюры в Индокитае.

Территориальное наступление на Сиам еще не закончилось, но вопрос о захвате коренных сиамских земель был снят. Более того, в последовавших договорах уступки, хотя и не равноценные, носили двусторонний характер.

23 марта 1907 г. был подписан франко-сиамский договор, по которому к Франции переходили древние камбоджийские провинции Баттамбанг и Сиемреап. В обмен на это Сиаму возвращались округа Дансай и Крат, где жило коренное тайское население. Франция отказывалась от права экстерриториальности в Сиаме для своих азиатских подданных, составлявших основную массу французских подданных в этой стране.

В 1909 г. был заключен договор между Сиамом и Англией. По нему Сиам уступал Англии свои вассальные малайские султанаты Келантан, Тренгану, Перлис и Кедах (с общим населением 270 тыс. человек). В обмен на это Англия отказалась от права экстерриториальности и предоставила Сиаму заем для строительства железной дороги на Малаккском полуострове.

Таким образом, в ходе более чем полувековой борьбы, искусно используя противоречия колониальных держав, Сиаму удалось не только сохранить независимость и целостность своей коренной национальной территории, но и частично восстановить свой суверенитет, серьезно ущемленный договорами середины XIX в.

Разразившаяся в 1914 г. первая мировая война дала новые шансы сиамской дипломатии. В начале войны Сиам заявил о своем нейтралитете и предоставил убежище германскому торговому флоту, находившемуся в Южных морях, а в июле 1917 г., когда стало ясно, на чью сторону клонится победа, объявил Германии войну. Это обеспечило Сиаму участие в Версальской конференции, а впоследствии место в Лиге наций.


4. Реформы Чулалонгкорна и их воздействие на экономику страны


Заключение неравноправных договоров, серьезно подорвавшее хозяйственную систему феодального Сиама, поставило сиамский правящий класс перед необходимостью коренных реформ. Чтобы укрепить экономику, а следовательно и обороноспособность страны, имелся один путь — увеличение доходов государства за счет усиленного вывоза на мировой рынок сельскохозяйственных продуктов, в первую очередь — риса. А чтобы резко поднять вывоз риса, надо было дать непосредственным производителям — .крестьянам — стимул для расширения его производства. Назрела настоятельная необходимость замены подневольного труда феодально-зависимых работников более эффективным свободным трудом, т. е. крестьянской реформы. Осуществление этой реформы открыло бы возможности для развития Сиама по капиталистическому пути, что для того времени было безусловно прогрессивным фактором.

Решающую роль в постепенном переводе Сиама на капиталистический путь развития сыграла деятельность короля Рамы V Чулалонгкорна, опиравшегося на поддержку наиболее дальновидной части правящего класса.

Антифеодальные реформы стали подготавливаться еще при Монгкуте.

К началу его правления, по свидетельству епископа Паллегуа, от 1/4 до 1/3 населения Сиама являлись рабами, т. е. находились в личной зависимости от феодалов. Наиболее крупная группа этого несвободного населения относилась к категории долговых рабов, т. е. лиц, продавших себя (или проданных главой патриархальной семьи) феодалам за определенную сумму. Обычно эта продажа рассматривалась как форма заклада, процентами за который служила работа долгового раба. Долговой раб, сколько бы он ни работал на хозяина, мог выкупиться только за такую же сумму, за которую он был продан. Средняя цена раба в середине XIX в. колебалась от 80 до 120 бат для мужчин и от 60 до 100 бат для женщин. Помимо работы на хозяина, долговые рабы обязаны были ежегодно платить и государственный налог в 2—4 бата. При слаборазвитом денежном обращении крестьянину достать деньги всегда было очень трудно. Займы у ростовщиков, бравших огромные проценты, вели лишь к дальнейшему закабалению. Поэтому реальная возможность освободиться в течение жизни существовала только для очень небольшой части долговых рабов.

Дети рабов наследовали их статус, а их выкупная цепа, установленная еще законом 1592 г. и остававшаяся без изменений до 1874 г., варьировалась в зависимости от пола и возраста, постепенно повышаясь и достигая максимума у мужчин 26—40 лет (56 бат) и у женщин 21—30 лет (48 бат), а затем вновь постепенно понижаясь. Закон предусматривал даже такую ситуацию, как освобождение раба в столетнем возрасте. За столетнего старика надо было внести выкуп в 4 бата (примерно полтонны риса на внутреннем рынке), за столетнюю старуху — 3 бата.

Хотя выкупные цены потомственных рабов были ниже, чем рабов в первом поколении, общее число рабов (по экономическому содержанию их эксплуатации, как правило, феодально-зависимых работников) в середине XIX в. не показывало тенденции к уменьшению, а, скорее наоборот, возрастало.

Крепостная, по сути дела, зависимость почти трети сиамского крестьянства в соединении с крайне непроизводительной трехмесячной государственной барщиной для остального, формально свободного, крестьянства сковывала огромные резервы рабочей силы. Эти резервы можно было высвободить, только создав условия, при которых крестьянин был бы материально заинтересован в расширении производства, и уничтожив или сведя до минимума огромную группу непроизводящего зависимого населения, занятого в сфере личного обслуживания феодалов (дворня, гребцы, личные дружины и т. п.).

В то же время правительство не могло встать на путь резкого конфликта с феодалами-крепостниками, и не только по соображениям классовой солидарности, но и потому, что после заключения неравноправных договоров оно стало зависеть от этих феодалов больше чем когда бы то ни было. Потеря таможенной независимости опустошила государственную казну. (Как уже говорилось выше, единая импортная пошлина равнялась 3%, а на экспортные товары были установлены раз и навсегда фиксированные пошлины в батах. По мере роста цен и обесценивания бата доля пошлин, взимаемых с экспортных товаров, неуклонно падала. Так, пошлина на экспорт риса — 4 бата за койян, или около 1200 кг, — составляла в 1855 г. 13,3% экспортной цены, уже в 60-х годах она упала до 8%, а к 1890 г. составляла около 6% экспортной цены.) Чтобы пополнить казну, пришлось в 1855 г. заменить во всем Центральном и Южном Сиаме натуральный поземельный налог денежным (с поправкой, внесенной в 1856 г., взималось 0,25 бата с 1 рая, т. е. 0,16 га, суходольной земли и 0,375 бата с 1 рая поливной). Пока не развилось денежное обращение и пока рост цен на мировом рынке не начал оказывать влияния в .конечном счете и на крестьянское хозяйство, а это произошло не скоро, крестьянам добывать деньги было очень трудно, а выбивать деньги из них или платить за них (разумеется, вернув потом свое сторицей) могли только все те же феодалы. Лишить феодалов прав на крестьян означало и освободить их от обязанности доставлять в казну налоги, собранные с этих крестьян (феодал за недоимку отвечал своим имуществом).

Поэтому первые шаги по ликвидации крепостной зависимости были очень робкими. В 1865 г. король Монгкут запретил продавать в рабство детей старше 15 лет без их согласия. 21 марта 1868 г. этот закон был дополнен другим, по которому мужья не могли продавать своих жен без их согласия.

Для поощрения роста свободных крестьянских хозяйств в 1857 г. власти издали закон, по которому вспаханная целина на год освобождалась от налогообложения. В 1868 г. был принят направленный против ростовщичества закон о максимальной процентной ставке. Впрочем, сразу же обнаружилось много способов его обходить.

Чтобы уменьшить непроизводительные расходы, Монгкут сократил затраты на церковь. При нем число монахов в Бангкоке упало с 10 тыс. до 5 тыс.

После смерти Монгкута (октябрь 1868 г.) наступила четырехлетняя пауза регентства, пока Чулалонгкорн не достиг совершеннолетия и не начал лично управлять государством.

В первый же год реального правления нового монарха был принят ряд важных законодательных мер, в частности увеличен до трех лет срок невзимания налога на поднятой целине.

12 июля 1874 г. была создана комиссия из 12 высших чиновников для выработки указа об освобождении детей долговых рабов. 21 июля Чулалонгкорн в речи на заседании этой комиссии изложил свою программу, предусматривавшую «постепенность в облегчении бремени народа». Поскольку нет никакой возможности быстро освободить рабов, заявил король, надо встать на путь постепенного уменьшения их стоимости.

8 октября 1874 г. был опубликован первый указ, подготовленный комиссией. Согласно ему все дети долговых рабов, родившиеся после 1 октября 1868 г., автоматически становились свободными при достижении 21 года. До этого возраста их разрешалось выкупать по новому, гораздо более низкому, чем раньше, тарифу, к тому же постепенно уменьшающемуся: от 32 бат для мальчиков и 28 бат для девочек в возрасте 8 лет до 4 'бат для юношей и 3 бат для девушек в возрасте 18—20 лет. Такие расценки обосновывались тем, что рабы с восьмилетнего возраста личным трудом постепенно возмещают хозяину свою стоимость. Далее в указе говорилось, что все лица, родившиеся после 1 октября 1868 г., по достижении 21 года уже не могут быть проданы в рабство.

Этот указ, не распространявшийся на вассальные княжества севера страны, был, конечно, половинчатым. Он, по сути дела, предусматривал освобождение за выкуп (хотя и довольно умеренный) только одной группы крепостного крестьянства. Его основные достоинства должны были начать проявляться только с 1889 г., когда впервые в истории Сиама должна была возникнуть группа людей старше 21 года, ни при каких условиях не подлежащих продаже в рабство. Что же касается детей и молодежи, которые не достигнут к этому времени 21 года, а также лиц среднего поколения (родившихся до 1868 г.), то они по смыслу указа и после 1889 г. вновь могли попасть в крепостную зависимость.

Но крестьянская реформа на этом не кончилась. После 1874 г. был принят ряд новых законодательных мер. Был опубликован указ, в котором провозглашалась необходимость уничтожения долгового рабства в целом. В соответствии с этим указом все долговые рабы в основных районах Сиама (кроме вассальных княжеств) по достижении 60 лет становились свободными. Кроме того, если раньше сумма долга оставалась неизменной в течение всей жизни раба, теперь хозяевам предписывалось ежемесячно сокращать сумму долга на 4 бата (для сравнения отметим, что заработная плата батрака составляла 8—10 бат в месяц).

Правительство стало также за свой счет выкупать некоторых рабов, призывая в то же время богатую часть общества жертвовать средства для этой цели. В 1884 г. система ежемесячного уменьшения долга была распространена на северные районы Сиама.

Все эти меры наряду с неизменно возраставшей ценой на экспортный рис постепенно улучшали положение крестьянского хозяйства в Центральном Сиаме, что и послужило основой для большого экономического подъема в этом районе в конце 80-х — начале 90-х годов XIX в.

С середины 80-х годов все быстрее и быстрее растет объем посевных площадей и соответственно увеличивается экспорт риса. Если с середины 70-х до середины 80-х годов XIX в. вывоз риса держался примерно на одном уровне (около 225 тыс. т), то в 1887 г. он подскакивает сразу почти вдвое (402 тыс. т). В 1890 г. общий объем собранного риса достигает 1200 тыс. т, а экспорт равняется 480 тыс. т, в 1893 г. экспорт достигает рекордного количества в 776 тыс. т, в 1895 г. падает до 465 тыс. т и в следующем пятилетии устанавливается на средней цифре 500 тыс. т в год. Экспорт тика за 1886—1895 гг. вырастает в 4 раза (с 15,2 тыс. до 61,3 тыс. т).

Вместе с тем сколько-нибудь заметного прироста населения (во всяком случае взрослого) в это десятилетие по сравнению с серединой XIX в. не наблюдалось. Быстрый прирост населения в стране начинается лишь в конце XIX в. Изменений в сельскохозяйственной технике также не произошло. Потребление продуктов питания если и упало, то незначительно.

Следовательно, столь ощутимый прирост товарной массы образовался за счет интенсификации труда крестьян (в первую очередь — Центрального Сиама, откуда шло 95% экспортного риса). Здесь проявился определенный нажим со стороны травящего класса, но главным было то, что у крестьян возник стимул к расширению производства. Последнее же создавало довольно значительные накопления в экономике Сиама.

Баланс между экспортом и импортом в 1885—1895 гг. неизменно сводился в пользу Сиама. В 1885 г. экспорт 198

превышал импорт на 435 тыс. ф. ст., в рекордном 1893 году — на 2216 тыс. ф. ст. В 1888 г. в Сиам было ввезено па 838 тыс. ф. ст. валюты, золота, серебра и драгоценностей, в 1889 г. — на 277 тыс. ф. ст., в 1890 г. — на 1027,4 тыс. ф. ст. Часть этих денежных средств, конечно, оседала в сиамских отделениях иностранных банков и торговых фирм и потом возвращалась обратно в Европу. Но в целом в сиамскую экономику в эти годы стали поступать крупные капиталовложения, благодаря чему со второй половины 80-х годов в сиамской промышленности вновь появляются ростки местного капитализма, но уже на более высокой технической основе, чем в середине XIX в.

Под председательством принца Нарадина (сиамские феодалы, уже имевшие опыт в торговле, едва ли не первыми рискнули вложить свои средства в современную промышленность) в 1887 г. в Бангкоке организуется Компания по строительству трамвая.

В 1890 г. в столице действовало 25 крупных рисорушек с современным оборудованием, 20 из них принадлежали местным жителям — китайцам. На некоторых рисорушках было занято до 400 рабочих. В 1894 г. вступила в строй первая местная крупная лесопилка.

Процесс первоначального накопления, обеспечивавшего появление первых ростков капитализма, сопровождался обострением классовой борьбы.

Экономическая политика Чулалонгкорна несколько облегчила положение крестьян Центра, дававших практически весь экспортный рис. Но чтобы компенсировать убытки казны, сиамское правительство в те же, 80-е годы усиливает налоговый нажим на крестьян Севера и Северо-Востока, которые не работали на экспорт. В 1882 г. денежный земельный налог был распространен на Север. Здесь, в условиях господствующего натурального хозяйства, он оказался исключительно тягостным. Это сразу же обострило классовую борьбу. В 1889 г., после того как в северных районах был введен дополнительный налог на арековую и кокосовую пальмы, к тому же переданный для сбора грабителю-скупщику, в княжестве Чиангмай вспыхнуло крупное крестьянское восстание под предводительством Пайя Папа.

Повстанцы едва не захватили столицу княжества. Правительству в конечном счете удалось рассеять их и захватить Пайя Папа и семерых его командиров. Но даже после казни вождя восстание не было окончательно подавлено. Некоторые отряды ушли из Чиангмая в шанские княжества на территории Бирмы, откуда в 1890 г. возвратились и совершили глубокий рейд до г. Мыангфанг. Здесь они были перехвачены и разгромлены регулярными сиамскими войсками; часть повстанцев ушла в горы.

Новые восстания на экономически отсталых окраинах, вызванные непосильным налоговым гнетом, вспыхнули в 1902 г. почти одновременно на Юге (среди малайских крестьян полуострова), па Севере (в княжестве Прэ) и на Северо-Востоке (в проз. Убон).

Особенно широкий размах приняло восстание в Убоне, организованное крестьянской религиозной сектой «Чаотаммикорат» во главе с Пибуном.

Еще весной 1901 г. секта обратилась к крестьянам с таким воззванием: «В будущем году, к середине шестого месяца, на страну падет несчастье. Деньги превратятся в камни, а куски гранита — в деньги. Свиньи превратятся в гигантов, которые пожрут мир. Счастливый король придет как властелин мира... Кто хочет стать богатым, пусть набирает гранитной гальки и ждет прихода счастливого короля».

В этих фантастических образах нашла на редкость выпуклое выражение вера окраинного сиамского крестьянства в демоническую силу денег, внезапно ставших предметом жизненной необходимости в патриархальном обществе, которое недавно почти не слыхало о них. Правительству нужны деньги, и оно не смотрит на то, что малоплодородный Северо-Восток год за годом страдает от неурожаев. Нет денег — и конфискуется все имущество крестьянина, и даже деревенского старосты, который обязан гарантировать поступление налогов. Деньги стали важнее всего на свете, а откуда их взять? Вот если бы денег было столько, сколько каменной гальки, — тогда бы хватило каждому.

Но так как фантастические мечты сбыться не могут, крестьяне прибегают к последнему аргументу угнетенных — берутся за оружие. В феврале 1902 г. Пибун и его секта поднимают знамя вооруженного восстания. Чиновники, собирающие налоги, в панике бегут из деревень. Быстро растет крестьянская армия. В округе Кеммарат она одерживает первую победу над правительственными войсками. Теперь повстанцам открыт путь на столицу провинции — Убон. Под Убоном они рассеивают выступившие им навстречу отряды губернатора. Но взять штурмом окруженный стенами с крепостной артиллерией город крестьянской армии не под силу. Когда из Бангкока к Убону подходят регулярные войска во главе с главнокомандующим сиамской армии принцем Након Чайси, военная удача покидает Пибуна. Еще несколько месяцев отчаянных сражений — и остатки повстанческой армии переправляются в Лаос, обходя французские пограничные посты, которым колониальные власти, поддерживающие сиамскую монархию, приказали не пропускать бунтовщиков на левый берег Меконга. А сзади, на правом берегу реки, — безудержный террор победителей.

Такой, очень непростой была крестьянская политика правительства Чулалонгкорна, и эта двойственность отражалась и на экономике.

Первые результаты реформ Чулалонгкорна привели к тому, что производство риса во второй половине 80-х — начале 90-х годов резко возросло. Это достижение, полученное главным образом за счет интенсификации крестьянского труда, дало крупный экономический эффект, о чем говорилось выше. Но далее, на протяжении всех 90-х годов, посевные площади практически не росли, средняя цифра урожая и экспорта не менялась. Это означало, что крестьянское хозяйство достигло максимума своих возможностей в условиях сохранившихся стеснений феодального режима.

Под давлением всех этих обстоятельств Чулалонгкорну пришлось провести целую серию административных реформ, удешевляющих и осовременивающих государственное управление, и даже в известной степени ущемить интересы некоторых групп правящего класса.

В 1889 г., несмотря на значительное сопротивление крепостников, требовавших отсрочки вступления в этом году в действие основных положений указа 1874 г., Чулалонгкорн вновь подтверждает его. В 1892 г. завершается преобразование старого феодального аппарата, унаследованного от XV в., в четкую систему 12 министерств современного типа. Создается Совет министров на европейский лад. Два года спустя была закончена аналогичная реформа провинциального управления. Перестала существовать и система сакди на, но в компенсацию за это чиновникам стали предоставлять в частную собственность земли, с которых они раньше собирали доход. Так появились первые помещики современного типа.

В 1892 г. при короле был создан Государственный совет с совещательными функциями (петицию о принятии конституции и образовании парламента, поданную ему в 1886 г., Чулалонгкорн отклонил как преждевременную). Тогда же начинает действовать комиссия по разработке законов, деятельность которой увенчалась организацией единой системы судов, отделенных от исполнительной власти, и изданием в 1908 г. уголовного .кодекса, написанного по европейским образцам.

Важнейшей реформой, проведенной в 1892 г., была реформа финансов. До этого времени сбор налогов осуществлялся целым рядом различных ведомств, а значительная их часть отдавалась на откуп крупным купцам, которые одновременно часто были или становились и крупными феодалами. Откупщик вносил всю сумму налогов вперед, а потом выжимал из податного населения столько, сколько мог. Практика сбора налогов без расписки была повсеместным явлением. В начале 90-х годов налогосборщики и откупщики выколачивали из народа от 5 до 6 млн. ф. ст. (примерно 60—72 млн. бат), а до государственной казны доходило лишь 1,2 млн. ф. ст. В 1892 г. сбор налогов был сосредоточен в одном ведомстве, а сдача налогов на откуп прекращена. Это не только сразу же резко подняло доходы казны (за 10 лет после реформы они выросли с 15 млн. до 40 млн. бат, хотя налоги не повышались), но и в известной степени облегчило положение крестьянства. Подконтрольный чиновник из министерства не имел таких возможностей для злоупотреблений, как всевластный откупщик. В том же, 1892 г. был издан указ о несостоятельных должниках, отменявший долговую тюрьму.

Возможно, не случайно столь много важнейших реформ было осуществлено или завершено именно в 1892 г. Это был один из самых критических годов во внешнеполитической истории Сиама, когда необъявленная война с Францией стояла уже у ворот и для независимости страны создавалась серьезнейшая опасность. В такой обстановке даже наиболее строптивые феодалы держались тихо и не слишком препятствовали преобразованиям, которые хотя и ограничивали их личную власть и прибыли, но укрепляли государство.

Окрепшее в ходе реформ 90-х годов государство смогло в конце десятилетия сделать новый шаг на пути крестьянской реформы. 16 декабря 1897 г. был издан указ, согласно которому ни один житель Сиама, родившийся после выхода данного указа, не мог продать себя или быть проданным в рабство. Закон, изданный в 1900 г., регулировал выкуп и освобождение рабов в северных княжествах. В 1905 г. рабство во всех его формах было запрещено. Уголовный кодекс 1908 г. расценивал обращение в рабство и торговлю рабами как преступление.

Впрочем, на практике рабство не исчезло так быстро. Недаром новому королю, Раме VI Вачиравуду (1910— 1925), 11 января 1911 г. пришлось издать новый указ о полном уничтожении рабства.

Незадолго до разрешения проблемы долговых рабов, в конце XIX в., была ликвидирована феодальная зависимость основной массы сиамских крестьян, так называемого свободного крестьянства.

В 1899 г. был опубликован указ, ликвидирующий трехмесячную государственную повинность и несение повинностей крестьянами в пользу чиновников государственного аппарата. Государственная повинность была заменена подушным налогом (от 1,5 до 6 бат в год; до этого откупиться от государственной повинности стоило рабу 1,5 бата, свободному — 18 бат в год). В тех случаях, когда у налогоплательщика не было денег, допускалась замена налога работой на государство (15 дней с пропитанием за свой счет или 30 дней — за казенный счет). Система патронажа, при которой каждый крестьянин был обязан иметь своего начальника (пая), отменялась. Бывший патрон уже не мог требовать от своих бывших подчиненных бесплатного труда. Он мог только «просить их о помощи» (коренг) несколько дней в году.

Указ 1900 г. устанавливал твердые нормы оплаты труда на строительстве общественных зданий, каналов и при перевозках. Только местное благоустройство должно было по-прежнему обеспечиваться бесплатным трудом крестьян.

Все эти реформы дали новый сильный толчок развитию сиамской экономики. Крестьянское хозяйство начинает вновь бурно развиваться, на сей раз прежде всего за счет освоения новых земель. Если с 1850 по 1900 г. население страны выросло с 5—6 млн. до 7 млн. (до 40%), а посевные площади — с 5,8 млн. раев до 7 млн. раев (на 20%), то с 1900 по 1914 г. население увеличилось до 8,5 млн. (на 21%), а посевные площади под рисом — до 14 млн. раев (на 100%). Средний урожай риса в 1905— 1909 гг. достигает 1700 тыс. т, годовой экспорт риса — 882 тыс. т, а в 1910 г. — 900 тыс. т.

Более ускоренными темпами развивается промышленность. К 1912 г. в Бангкоке работают 50 современных рисорушек (вдвое больше, чем в 1890 г.), причем 47 из них принадлежат местным жителям. В 900-х годах местные компании владеют в Бангкоке четырьмя крупными лесопилками (против одной в 1894 г.).

В начале XX в. в Сиаме возрождается местное кораблестроение. Правда, крупных судов теперь не строили. Образуется несколько мелких сиамских пароходных компаний, занимающихся каботажным плаванием. В 1909 г. при поддержке владельцев рисорушек была создана Сиамо-Китайская пароходная компания, которая на судах, закупленных в Норвегии, вывозила рис из страны.

Наряду с развитием частновладельческого капитализма в Сиаме появляются государственно-капиталистические предприятия. В 1889—1892 гг. осуществляется постройка первой сиамской железной дороги — Бангкок—Пакнам. В 1892 г. начинается строительство железной дороги Бангкок—Корат. К 1909 г. было построено 950 км железных дорог, к 1914 г. — 2 тыс. км.

Иностранный промышленный капитал в это время занимает в Сиаме скромное место. В 1894 г. в Бангкоке действовало три крупные европейские лесопилки, з 1912 г. — шесть. В 1890 г. в столице было не более пяти европейских рисорушек, к 1912 г. их число сократилось до трех.

В основном иностранный капитал в Сиаме продолжал обращаться в более выгодной торгово-кредитной сфере. Следует отметить, что большая часть новых капиталовложений местных капиталистов также поступала в эту сферу, а не в промышленность. Так, между 1904 и 1908 гг. в Сиаме было создано четыре крупных банка с сиамо-китайским капиталом.

Вместе с тем в начале XX в. в Сиаме заново возрождается целый ряд ремесел: кустарное производство тканей, изготовление национальной одежды, гончарное ремесло, мелкие предприятия по производству стройматериалов, бумаги, плетеной мебели, циновок, ремесленное изготовление пальмового сахара и растительного масла, кожевенное производство, красильное дело, солеварение.


5. Расстановка классовых и политических сил в Сиаме в конце XIX — начале XX в.


Реформы Чулалонгкорна повлекли за собой серьезные изменения в социальной структуре Сиама. В первую очередь существенно изменились социальный характер и положение основного класса — крестьянства, составлявшего на рубеже XX в. 9/10 населения страны.

Мелкотоварное крестьянское хозяйство, оживившееся в конце 80-х годов, с начала XX в. стало развиваться поистине бурными темпами, обеспечивая быстрый рост и основную долю производства и экспорта риса.

Не случайно государственные доходы Сиама с 1892 по 1917 г. увеличились в 25 раз.

Умножение главного богатства страны, ее экономический подъем в рассматриваемое время обусловливались ростом крестьянского хозяйства. Это, однако, отнюдь не означало, что благосостояние крестьян повышалось пропорционально увеличению крестьянского производства. Большая часть созданного крестьянством прибавочного продукта немедленно улавливалась и перераспределялась правящими классами. Пока рис доходил от крестьянина до экспортера, примерно половина его экспортной цены оседала в карманах многочисленных торговых посредников. К этому добавлялись давление государственного налогового пресса (земельный налог в 1905 г. был увеличен в 4—5 раз) и активная деятельность ростовщиков, к которым крестьяне вынуждены были особенно часто обращаться в период подъема целины.

В начале XX в. наблюдается значительный рост также другой традиционной группы сиамских трудящихся — ремесленников, почти полностью уничтоженных иностранной конкуренцией во второй половине XIX в.

В целом, несмотря на возрастающую роль капиталистического уклада, мелкотоварный сектор не только не разрушается, а, напротив, растет, и его представители — сельская и городская мелкая буржуазия, — несмотря на свою политическую задавленность, своей идеологией подспудно влияют на политические процессы, происходящие в стране.

Носитель передовой идеологии — рабочий класс в этот период в Сиаме еще только зарождается. Общая его численность в середине 90-х годов XIX в., по подсчетам Н. В. Ребриковой, составляла около 100 тыс. человек. Чисто промышленный пролетариат в этом числе был незначителен.

Специфика образования рабочего класса в Сиаме заключалась в том, что он формировался почти исключительно из китайцев, которых голод гнал с родины. В 90-х годах в Сиам ежегодно прибывало 17,6 тыс. китайцев. Как в XIX в., так и в первом десятилетии XX в., сиамские власти охотно допускали их в страну. До 1910 г. китайские иммигранты платили даже более низкий подушный налог, чем коренные сиамцы. Китайцев не надо было приучать к дисциплине рабочего труда железными законами эпохи первоначального накопления (как это было, например, в Англии). Они уже давно были оторваны от земли, тогда как разорившийся тайский крестьянин уходил не в город, а на целину или в крайнем случае перебивался арендой, готовый на любые лишения, только бы не потерять связь с землей.

Иноязычность, отчужденность от коренного населения мешали китайским рабочим четко осознавать свои классовые интересы, которые они сперва часто смешивали с чисто национальными интересами. Однако несмотря на слабость пролетариата, он уже в конце 80-х годов начинает давать о себе знать, завязывая первые классовые бои против эксплуататоров. В 1889 г. на трех рисорушках Бангкока началась мощная забастовка китайских рабочих. Забастовщики соорудили баррикаду и продержались под ее защитой 36 часов. Несмотря на суровую расправу властей над рабочими (900 человек было предано суду особого трибунала), в следующем году в Бангкоке вспыхнула новая забастовка. В июне 1910 г. китайские рабочие (в союзе с китайскими торговцами) провели трехдневную всеобщую забастовку, полностью парализовавшую всю деловую жизнь Бангкока. Рабочие-тайцы, составлявшие меньшинство пролетариата в эти годы, внешне проявляли меньше активности. Зато им принадлежала инициатива организации в 1897 г. первого в Сиаме профсоюза (бангкокских трамвайщиков).

Единый прежде класс феодалов после реформ Чулалонгкорна разделился на две довольно отчетливые группы: верхушечную и, так сказать, рядовую.

Крупнейшие феодалы (принцы, министры и другие высшие чиновники) за утрату своих феодальных прав над крестьянами были вознаграждены не только высоким денежным жалованьем, но и большими земельными массивами. Эта группа по традиции, восходящей ко времени, когда торговля была монополией короля и высших феодалов, не брезгала участвовать в экспортной торговле, прибегая зачастую к помощи купцов. В своих поместьях высшие феодалы не вели собственного хозяйства, а раздавали земли мелкими участками в аренду крестьянам. Таким образом, и здесь господствовало мелкотоварное хозяйство, только задавленное полуфеодальной арендой.

Большая же часть феодального класса никогда не обладала поместьями и с отменой феодальной зависимости крестьян лишилась основного источника доходов. Правительство, естественно, не оставило таких феодалов без источников существования. Об этом свидетельствует непомерно раздутый государственный аппарат в начале XX в. Но жалованье они получали невысокое, а сама их многочисленность создавала конкуренцию в охоте за взятками. Поэтому они имели основания быть недовольными своим новым положением.

В центральных районах (с наиболее товарным земледелием) появляются с конца XIX в. кулачество и сельскохозяйственный пролетариат (на первых порах преимущественно из китайских иммигрантов), но удельный вес как той, так и другой категории населения был еще невелик.

Численность торгово-промышленной буржуазии в эти годы продолжает расти, хотя и не высокими темпами.

Новым явлением, характерным для начала XX в., является формирование местной интеллигенции как сиамского, так и китайского происхождения. Центром ее сосредоточения становится Бангкок. Если не во всей стране, то по крайней мере в столице начинает складываться общественное мнение в современном понимании этого слова, и монархи все чаще вынуждены к нему апеллировать и разъяснять свою политику.

Первые годы XX в. для Азии знаменовались цепью буржуазных революций, важнейшей из которых была буржуазно-демократическая революция в Китае. Она разразилась в 1911 г., но начала подготавливаться задолго до этого. Сиам с его многочисленным китайским населением был одной из оперативных баз, где организовывались кадры для будущей революции. В 1908 г. организационную работу в Бангкоке приезжал налаживать выдающийся китайский революционер-демократ Сунь Ят-сен.

Сиам — тогда единственная формально независимая страна Юго-Восточной Азии — служил также убежищем для вьетнамских революционеров во главе с Фан-бой-Тяу.

Общение с политическими эмигрантами, а затем вдохновляющие известия о победе китайской революции оказывали большое влияние на сиамо-китайскую интеллигенцию, внутри которой сложилась радикальная группа (главным образом из числа младших офицеров сиамской армии). Эта группа решила свергнуть абсолютную монархию путем военного переворота. Относительно будущего устройства сиамского общества в среде заговорщиков не было единогласия. Одни из них стояли за республику, другие — за конституционную монархию. По плану заговора король Рама VI Вачиравуд должен был быть 14 марта 1912 г. во время принятия присяги застрелен поручиком Чаумом. Но за несколько дней до этой церемонии младший брат короля, военный министр принц Чакрабон, которому заговорщики предложили корону (а он и так был наследником бездетного Вачиравуда), по-видимому после некоторого колебания, выдал заговорщиков королю. Было немедленно арестовано около 90 офицеров армии и флота. Газеты опубликовали первые сообщения о заговоре. Но затем внезапно все заглохло. Расследование прекратилось. Подробности заговора остались неизвестными до сих пор. Вероятно, дальнейшие разоблачения грозили скомпрометировать очень важные персоны.

Характерно, что Вачиравуд на протяжении всего своего правления весьма враждебно относился к высшей знати — родственникам-принцам — и вопреки практике прежних Чакри (как и будущего короля Рамы VII Прачатипока) заполнил большинство мест в Совете министров лицами некоролевского происхождения. В отличие от своего отца, Чулалонгкорна, он, видимо, не чувствовал себя незаменимым.

Большую прозорливость он проявил также, догадавшись раньше многих других, что армия в Сиаме постепенно вырастает в независимую политическую силу. Чтобы обезопасить себя от нее, Вачиравуд решил противопоставить армии собственное добровольческое войско, которому он дал пышное название «Дикие тигры». Организованные по полкам и бригадам, «Дикие тигры» находились под командованием самого короля. Позднее он создал юношескую организацию «Диких тигров», которая должна была воспитывать молодежь в ультрамонархическом духе.

Благодаря принятым охранительным мерам Вачиравуду удалось в 1917 г. подавить новый заговор, который устроили прогермански настроенные офицеры, хотевшие сорвать вступление Сиама в войну на стороне Антанты и, по-видимому, посадить на трон принца-германофила.

Политическим идеалом Вачиравуда был «путь Японии», которая из недавней полуколонии к началу XX в. стремительно выросла в империалистическую державу. Но конкретные исторические условия развития Сиама полностью исключали повторение такого пути.


ГЛАВА X

РАЗВИТИЕ СТРАНЫ В МЕЖВОЕННЫЙ ПЕРИОД

(1918—1939)


1. Сиам от первой мировой войны до экономического кризиса 1929—1933 гг.


В годы первой мировой войны, как и сразу после нее, международная торговая конъюнктура складывалась благоприятно для Сиама. Если в 1914 г. тонна экспортного риса стоила 92 бата, то к началу 1918 г. ее цена поднялась до 125 бат, к декабрю 1918 г. — до 233 бат, а к лету 1919 г., когда страну поразила засуха (с июня 1919г. до января 1921 г. экспорт риса был даже запрещен) — до 566 бат. Затем конъюнктура ухудшилась. Тем не менее цены на мировом рынке, хотя и установились на более низком уровне, чем во время войны, все же были выше довоенных. В 1929 г., накануне мирового экономического кризиса, тонна риса стоила 123 бата.

Несмотря на повышение цен, поначалу очень значительное, сельское хозяйство Сиама уже не развивалось ускоренными темпами, как до войны. В 1914—1919 гг. прирост посевных площадей был равен приросту населения и составлял 10,8% (площади увеличились до 15,5 млн. раев, а население — до 9,2 млн. человек), а в 1919—1929 гг. уже отставал от последнего: он был менее 22% (в 1929 г. площади равнялись 18,9 млн. раев), тогда как население выросло на 25% (до 11,5 млн. человек). Хотя общая величина экспорта риса по сравнению с 1905—1909 гг. увеличилась на 36% (до 1200 тыс. т в 1929 г.), ее доля в валовом урожае упала с 53 до 40%.

Резервы для ускоренною развития сельского хозяйства, образовавшиеся после реформ Чулалонгкорна, стало быть, полностыо исчерпались.

Развитие сельского хозяйства затормаживается, несмотря на то что как раз в рассматриваемый период государство наконец начинает осуществлять разработанные еще в начале XX в. проекты ирригации страны. В 1916— 1922 гг. реализуется первый в истории Сиама крупный ирригационный проект (Рангсит), благодаря которому в Центральном Сиаме появляется новый большой массив высокоплодородных земель. Эти земли в основном попали в руки помещиков. Крестьяне же мало что получили от этого проекта.

Налоговая, ростовщическая и арендная эксплуатация в 20-х годах изымает, по-видимому, уже почти весь прибавочный продукт крестьянина. Растет крестьянская задолженность. В 1929 г. средняя задолженность одной крестьянской семьи в Центральном районе составляла 16324 бата, на Севере — 2367 бат, на Северо-Востоке — 1211 бат, на Юге — 797 бат. Усиливается обезземеливание крестьян. Как показало обследование девяти (из 71) провинций Сиама, здесь в 1922/23 г. от должников к кредиторам перешло 30 земельных участков общей площадью 80:2 рая, а в 1925/26 г. — уже 738 участков (19442 рая).

В отличие от сельского хозяйства промышленность в годы войны развивалась ускоренными темпами. Этому способствовало как улучшение конъюнктуры на мировом рынке продовольственных товаров, так и ослабление в то время давления иностранного капитала на сиамскую экономику. В этот период было осуществлено строительство цементного завода в Бангкоке (к 1923 г. на нем работали 300 человек) — первого завода, не только построенного на местные капиталы, но и работавшего только на местные нужды. Основной отраслью, однако, по-прежнему являлась рисоочистительная промышленность. Если до войны подавляющее большинство рисорушек с паровым двигателем было сосредоточено в Бангкоке, то к концу войны число крупных рисорушек на периферии почти достигло числа столичных. В 1919 г. в Бангкоке действовало 60 крупных рисорушек (против 50 в 1912 г.), а в других районах — 56 (47 — в Центре, семь — на Юге, две — на Северо-Востоке), почти всеми ими владел местный капитал. Помимо этого местному капиталу в 1919 г. принадлежали в Бангкоке девять крупных лесопилок (против четырех в 1908 г.), три фабрики прохладительных напитков, мыловаренный завод, кожевенная и табачная фабрики. В конце войны в Сиаме вновь была восстановлена и стала осуществляться в больших масштабах выплавка олова, прекращенная во второй половине XIX в. Вся остальная местная промышленность была представлена мелкими мастерскими кустарного типа.

Ускорилось в годы войны и развитие торговли. Значительно вырос, отчасти за счет конфискации германских судов, сиамский торговый флот.

После первой мировой войны рисоочистительная промышленность, а также виды транспорта, связанные с экспортом риса (хозяйство страны по-прежнему оставалось монокультурным; в 1929 г. рис занимал 90% обрабатываемых земель и составлял 80% экспорта), продолжали развиваться ускоренными темпами. В 1929 г. в Бангкоке была уже 71 рисорушка, а на периферии —593 (увеличение более чем в 10 раз); при этом в провинциях Центра работало 528 рисорушек, на Юге — 28, на Севе-ро-Востоке — 27, на Севере — 10 рисорушек. Такой бурный рост рисоочистительной промышленности за пределами Бангкока был вызван наряду с другими причинами и значительным расширением транспортной сети. К 1930 г. в Сиаме было построено 2922 км железных дорог (против 264 км к 1900 г.), причем большая часть этого строительства была осуществлена в послевоенные годы. Почти в 3 раза вырос сиамский торговый флот (987 судов в 1932г.).

Но в остальных отраслях развитие местного капитала в 20-х годах замедлилось. Причиной этому явилось новое широкое наступление иностранного (в первую очередь — английского) капитала на экономику страны. Так, в 1920 г. англичане добились ликвидации оловоплавильного завода в Бангкоке. Вся оловянная руда, добытая в Сиаме, стала теперь поступать для переплавки в Малайю. В 20-е годы иностранный капитал захватывает ведущие позиции и в добыче олова, которая до войны велась почти исключительно местными силами при очень отсталой технике и организации труда (преобладали мелкие старательские артели). Английские компании организуют добычу олова с помощью драг и решительно теснят нарождающийся местный капитал в этой области. К 1928г. добычей олова в Сиаме занималось 60 английских и австралийских компаний. 25 из них входили в объединение «Сайэм Чэмбер оф Майнс» с оплаченным капиталом 50 млн. бат (4,5 млн. ф. ст.). В 1929/30 г. общая добыча оловянной руды составила 15,5 тыс. т против 6,7 тыс. т в 1913 г. При этом иностранные компании в Сиаме добыли 7962 т оловянной руды.

Иностранный капитал (четыре английские, одна французская и одна датская компании) продолжал господствовать в лесоразрабатывающей промышленности Сиама. Ему на основе долгосрочных концессий принадлежало 85% тиковых разработок страны, в то время как местному капиталу — 14%, а государству — только 1 %. Иностранные компании платили государству за концессии в среднем 1 млн. бат в год, а вывозили тика из страны на 7—12 млн. бат в год. Если учесть, что капиталовложения концессионеров в лесную промышленность были относительно невелики, то можно заключить, что норма прибыли иностранных компаний достигала одной из самых высоких в промышленности Сиама величин. К 30-м годам половина тиковых лесов страны была истреблена.

По-прежнему шла интенсивная эксплуатация Сиама иностранным торгово-кредитным капиталом. В 20-х годах на выплату процентов и амортизационных отчислений по иностранным займам уходила восьмая часть государственного бюджета. Зарубежные финансовые, экономические и прочие советники (в 1930 г. в государственном аппарате Сиама было 64 английских советника и немало советников из других западных стран) всячески препятствовали развитию в стране национального капитала. Сиам был вынужден ввозить не только нефтепродукты, машины и оборудование, но и текстиль (от 60 до 80% импорта) и продовольствие — сахар, сгущенное молоко, муку (19% импорта). При этом 72% импорта шло из стран Британской империи.

В 1929 г. в сиамской промышленности было занято только 164,5 тыс. рабочих и служащих (около 2% самодеятельного населения).

Политика сиамской абсолютной монархии в 20-х годах никак не сравнима с кардинальными решениями, которые принимались в бурную эпоху Чулалонгкорна. Реформы продолжались, но в основном носили мелкий, незначительный характер. Это изменение календаря, внедрение обязательных оспенных прививок, введение фамилий по европейскому образцу. Несколько более существенным нововведением был запрет многоженства, но он затрагивал только верхушку общества и к тому же отражал уже начавшую складываться практику. Рама VI Вачиравуд большую часть жизни был холост и не имел детей; бездетным, при одной жене, был его младший брат и наследник Прачатипок. Значительно более важным в правление Рамы VI явилось дальнейшее развитие системы просвещения. В 1917 г. в Бангкоке был открыт университет имени Чулалонгкорна — первое в Сиаме высшее учебное заведение. В 1921 г. был принят закон о всеобщем начальном образовании. По этому закону все дети в возрасте от 8 до 15 лет должны были кончать начальную школу.

В целом все это было доделками здания, воздвигнутого Монгкутом и Чулалонгкорном.

В области экономики также чувствовалась исчерпанность политических резервов сиамской феодальной монархии. Идти дальше по пути аграрных преобразований она уже не могла и поэтому ограничивалась слабыми полумерами. В 1917 г. было разрешено учреждение крестьянских кредитных кооперативов. Кооперативы получали кредит от государственного банка из 6% годовых и раздавали ссуды своим членам из 12% годовых (по сравнению с 60—100% в год, которые брали с крестьян ростовщики). Но государство очень слабо содействовало кооперативному движению. В 1926 г. кооперативы существовали только в 77 деревнях.

Чтобы изыскать средства для развития экономики, сиамское правительство, как и в начале XX в., продолжало прибегать к иностранным займам. В 1922 г. был получен заем у Англии на сумму 2 млн. ф. ст. из 7% годовых, в 1924 г. — у нее же на сумму 3 млн. ф. ст. из 6 % годовых.

В области внешних сношений позиции Сиама после первой мировой войны улучшились. Немаловажную роль здесь сыграло создание в результате Великой Октябрьской социалистической революции Советского государства и сделанное Советским правительством 20 ноября (3 декабря) 1917 г. заявление об отказе от всех неравноправных договоров. Наступила новая эпоха, и западным политикам стало ясно, что прежние приемы «дипломатии канонерок» уже не могут действовать безотказно. В 1922 г. Сиам заключил с США договор об отмене экстерриториальности для американских граждан на сиамской территории. Аналогичные договоры были подписаны в 1925 г. с Францией и Англией.

Таким образом, юридический суверенитет Сиама был восстановлен. Что же касается таможенно-налогового суверенитета, то в этой области западные державы, в особенности Англия, на долю которой приходилась большая часть сиамской внешней торговли, не желали идти ни на какие уступки. Единственно, чего удалось добиться Сиаму в договоре с Англией, было повышение с 3 до 5% импортных пошлин на хлопчатобумажные ткани, машины, изделия из железа и стали. При этом Сиам давал обязательство в течение 10 лет больше не увеличивать импортные пошлины. В то же время Сиам подтвердил свои прежние обязательства не повышать экспортные пошлины на рис, олово и тик — основные продукты сиамского экспорта.

Эти положения договора вызвали возмущение сиамской общественности. Впервые в истории Сиама против правительства началась открытая кампания в газетах, одним из инициаторов которой был выдающийся сиамский публицист Кулаб Сайпрадит. Феодальную монархию обвиняли в бездарности и капитуляции перед иностранным капиталом. Правительство ответило на критику репрессиями.

В области идеологии сиамская абсолютная монархия не могла предложить обществу ничего, кроме старой идеи сплочения нации вокруг «патриархального» короля. Главным пропагандистом ее оставался сам король Вачиравуд. Не лишенный, как и многие из его предков, литературного дарования, он наводнял страну своими многочисленными беллетристическими и публицистическими опусами, в которых настойчиво проводил эту идею. По сравнению с довоенным временем он внес, однако, в свой «феодальный национализм» одну существенную поправку. Главным препятствием для единения и процветания тайской нации теперь, по мнению Вачиравуда, являлись не западные империалисты (сиамский крестьянин с ними лично практически не сталкивался), а проживающее в Сиаме китайское национальное меньшинство. Направление народного недовольства в сторону национальной вражды оказалось очень удобным средством удержания своих позиций для сиамского правящего класса и осталось на его вооружении и после падения абсолютной монархии.


2. Мировой экономический кризис и буржуазная революция 1932 г.


В конце 1929 г. разразился мировой экономический кризис, последствия которого стали сказываться в Сиаме уже в следующем году. Вплоть до 1934 г. экспортные цены на важнейшие сиамские товары неудержимо катились вниз. Цена тонны риса упала в 2,6 раза и составляла в 1934 г. 48 бат. Тонна олова, стоившая в 1929 г. 1660 бат, к 1934 г. подешевела вдвое — до 880 бат. В 4,7 раза упала цена каучука — с 550 бат за тонну в 1929 т. до 117 бат в 1934 г. Цены на импортные товары тоже понизились, но в значительно меньшей степени.

Мировой кризис сильно отразился на казне: государственные доходы с 107 млн. бат в 1929 г. сократились до 79 млн. бат в 1933 г. Но гораздо 'больнее он ударил по трудящимся. В 1931 г. крестьянская задолженность превысила 143 млн. бат, что было выше стоимости всей крестьянской земли в целом. Если в 1925/26 г. в собственность кредиторов перешло 19,4 тыс. раев земли крестьян-должников, то в 1932/33 т. — уже 231 тыс. раев, т. е. за один этот год кризиса было отобрано за долги почти в 12 раз 'больше крестьянской земли, чем в 1925/26 г.

Особенно бурно процесс крестьянского обезземеливания шел в наиболее высокотоварных районах Центра, прилегавших к Бангкоку. Согласно обследованию, проведенному в 1930/31 г. в восьми центральных провинциях, доля безземельных крестьянских хозяйств составляла в этих провинциях: в Таньябури (область канала Ранг-сит) — 94%, в Бангкоке — 78, в Тонбури — 54, в Петчабури — 46, в Аютии — 42, в Сарабури — 36, в Лопбу-ри — 12, в Супанбури — 8%. Многие крестьяне центральных провинций, будучи не в силах прокормиться в таких условиях, бросали все и бежали на Север, в малоосвоенные районы, чтобы начать там жизнь заново. В Центре пустели деревни и целые районы. 216

Сильно обезлюдел также Юг, где наиболее остро ощущалось катастрофическое падение цен на каучук. Если до 1929 г. Юг продавал каучука на 5—6 млн. бат в год, то в 1932/33 г. продажа каучука дала только 400 тыс. бат. Между тем в Сиаме не было крупных капиталистических или помещичьих плантаций каучуконосов. Подавляющее большинство каучука производили крестьяне на мелких участках. Им мировой кризис принес полное разорение.

Наряду с крестьянством разорялись ремесленники. Росла безработица в городах. Королевское правительство было бессильно сделать что-нибудь существенное для ликвидации бюджетного дефицита. Король Рама VII Прачатипок (1925—1935) уменьшил свой пажеский корпус с 3 тыс. до 300 человек и начал сокращать штаты в министерствах и армии. Но это только резко обострило его отношения с чиновниками и приблизило падение абсолютной монархии, которая и так уже была обречена.

На рассвете 24 июня 1932 г. части сиамской армии окружили королевский дворец и другие правительственные здания, взяли под стражу и поместили в тронном зале министра внутренних дел принца Након Савана и около 40 других членов правительства. Королю, находившемуся в это время в своей летней резиденции — Хуахине, был направлен ультиматум сроком в один час: либо он согласится на конституционное правление, либо на его место будет назначен другой король. Ультиматум от имени взявшей в свои руки власть Народной партии, возникшей в подполье незадолго до этого, подписали три полковника — Пья Пахон Поппаюхасена, Пья Сонг Сурадет и Пья Ритти Аканей.

Король капитулировал. 25 июня он ответил слезливым посланием: он человек болезненный, бездетный, лишенный всякой амбиции, к тому же сам собирался дать конституцию; поэтому, а также чтобы избежать кровопролития, хаоса и вмешательства иностранных держав, он принимает ультиматум.

26 июня Прачатипок возвратился в столицу и официально объявил амнистию членам Народной партии за насилие, совершенное во время переворота (они не остались в долгу и несколько месяцев спустя, 7 декабря, принесли ему официальные извинения за насильственные действия). 27 июня король подписал представленную ему временную конституцию, а министров-заложников стали постепенно освобождать из-под ареста. 28 июня начали действовать первый парламент страны — Ассамблея народных представителей (70 человек, назначенных Военным советом Народной партии) и первое подотчетное этому парламенту правительство (Государственный совет).

Переворот 1932 г. был в широком смысле слова буржуазной революцией, так как объективно решил целый ряд ее задач. Вместе с тем этот переворот существенно отличался от классических 'буржуазных революций Запада.

На Западе лидером буржуазных революций неизменно выступала сама буржуазия, увлекавшая за собой крестьянские массы и нарождавшийся рабочий класс. Европейская буржуазия всегда была отделена резкой сословной гранью от феодального класса и четко противопоставляла себя ему.

В Сиаме крупное купечество и даже нарождающаяся промышленная буржуазия всегда были тесно связаны с феодалами сотнями различных нитей. Купцы выступали и как посредники, и как подставные лица крупных феодалов в торговле и откупах. Не прекращая своей деятельности, они сами входили в состав феодального класса, получали феодальные титулы, становились чиновниками и землевладельцами. В свою очередь, феодалы, даже самые крупные, со времен средневековья отнюдь не брезгали заниматься торговлей в отличие от западных собратьев. Поэтому далеко не все буржуа Сиама стремились к буржуазным преобразованиям (купцов-откупщиков, например, они просто разоряли) и далеко не все чиновники-феодалы были противниками этих преобразований.

Носителями идей буржуазно-демократического движения в Сиаме с конца XIX в. стали европейски образованные чиновники (как гражданские, так и военные). Их точнее всего было бы назвать дворянской интеллигенцией, так как все сиамцы, получавшие чиновничью должность, независимо от социального происхождения автоматически становились дворянами, хотя и не наследственными. Как и декабристы в России, не будучи сами буржуа, они выражали интересы буржуазного развития. Водораздел внутри господствующих классов проходил не столько между буржуазией и феодалами, сколько между наследственной аристократией — членами королевского дома (принцами), и ненаследственным дворянством — служилыми чиновниками. Специфика Сиама — многоженство — приводила к тому, что потомство правящей верхушки было чрезвычайно многочисленным. Вплоть до начала XX в. каждый король оставлял после себя несколько десятков детей (у Чулалонгкорна их было 123), а его братья, как правило, от него не отставали.

До первой половины XIX в. принцы как группа не принимали участия в управлении государством, а довольствовались зачастую скромной правительственной дотацией. 'Но со времен Рамы I, а особенно Рамы II началось широкое привлечение к власти королевских родственников. При Чулалонгкорне разросшийся клан принцев уже занимал почти все ведущие правительственные посты. Принцы первыми стали получать европейское образование, первыми стали выезжать на учебу за границу, и эта монополия на образованность еще более укрепила их власть во второй половине XIX в. Но с течением времени европейское образование начало становиться все более доступным и для служилого чиновничества. Этого требовали нужды государства. И принцы стали не такими уж необходимыми. В то же время они поглощали весьма существенную часть прибавочного продукта, производимого в стране.

Огромные средства уходили также на содержание самого короля и его двора. В 1892 г., когда государственная казна была отделена от королевской, расходы на королевские нужды составили 29% государственного бюджета (а на просвещение — 2%), в 1900 г. — 22 (4), в 1910 г. — 18 (2), в 1920 г. — 12% (на просвещение — 3%). В 1930 г., после начала мирового экономического кризиса, Прачатипок, который во всем наводил экономию, урезал свои расходы до 8% бюджета, но все же и тогда они превышали расходы на образование, составлявшие 7%.

Между тем уже перед первой мировой войной сиамская феодальная монархия стала анахронизмом. Сильное правительство Чулалонгкорна за 40 лет его правления постепенно, «прусским» путем, уничтожило все основные феодальные институты и открыло дорогу буржуазному развитию страны. Из всей феодальной системы оно оставило непотревоженными только два элемента: абсолютную власть (самодержавие) короля и монополию наследственной аристократии на все ведущие посты в государственном аппарате. Неудивительно поэтому, что буржуазная революция 1932 г. была на редкость тихой и бескровной (в ней было убито всего два человека). Она лишь ликвидировала остатки феодализма в стране, уже не имевшие практически никакой социальной опоры и державшиеся только по инерции.


3. Внутриполитическая борьба в 1932—1934 гг.


Народная партия, захватившая власть в июне 1932 г., была невелика по численности (около 200 человек) и неоднородна по составу. Она образовалась незадолго до революции на основе объединения двух групп военных и гражданских чиновников — «старшей» и «младшей».

Во главе «старшей» группы стоял полковник Пья Сонг Сурадет. К нему примыкали полковник Пья Пахон Поппаюхасена, Пья Ритти Аканей и Пра Прасат Питтают. Всем им было около 40 или за 40 лет, все они получили военное образование в Германии перед первой мировой войной. Образцом европейской цивилизации для них была кайзеровская империя. Все они достигли на сиамской военной службе потолка, выше которого не могли подняться чиновники некоролевского происхождения. В то же время в их руках находилось достаточно рычагов военной власти для совершения переворота.

Другая большая фракция Народной партии, «младшая» группа, по своему составу была более демократичной и менее однородной, чем «старшая». Она сложилась около 1928 г. во Франции из числа проходивших там стажировку молодых сиамских офицеров, студентов и аспирантов, среди которых дети чиновников составляли лишь меньшинство. По профессиональному признаку эта группа, в свою очередь, распадалась на три более мелкие группы — гражданскую, армейскую и морскую.

Во главе гражданской группы (как и всей «младшей» группы до весны 1933 г.) стоял молодой талантливый юрист Приди Паномионг. Он родился в 1900 г. в провинции Аютия в семье зажиточного сельского торговца. Уже в 19 лет Приди приобрел профессию адвоката. В 1920 г. он был направлен для продолжения учебы во Францию, 220

где получил степень доктора права. В 1929 г. он вернулся на родину и поступил на работу в Департамент разработки законов. Одновременно он занял профессорскую кафедру в Бангкокском юридическом институте. Этот последний пост позволял ему оказывать глубокое влияние на студенческую молодежь.

К Приди тесно примыкали его товарищи по учебе во Франции — гражданские чиновники Дет Сахакон, Туа Лампанукорн, Нэб Пахониотин, Нарубет Манит, Тави Буньякет (все они впоследствии стали министрами).

После 24 июня 1932 г. к гражданской группе примкнул еще один коллега Приди по Парижу, Куанг Апай-вонг, не принявший участия в перевороте. По своему социальному происхождению он стоял весьма высоко: он был сыном губернатора и потомком вассальных князей Западной Камбоджи.

Армейскую подгруппу возглавлял молодой офицер Пибун Сонгкрам, родившийся в 1898 г. близ Бангкока в семье крестьянина. Как и прочие члены «младшей» группы, он в 20-х годах обучался во Франции. Вернувшись в Сиам, он к 1932 г. дослужился до чина майора, но по влиянию в военных кругах сильно уступал офицерам «старшей» группы и поэтому сначала держался в тени, следуя в области политики за Приди, с которым был связан личной дружбой.

Лидером морской группы был капитан (после революции адмирал) Синту Сопгкрамчай, к которому примыкали Тамронг Навасават (будущий адмирал и премьер-министр) и капитан Супа Чаласай.

«Старшая» группа Народной партии обеспечивала главным образом военную силу переворота, а «младшая» — его «идеологическую платформу». Так как ни Пья Сонг, ни Приди Паномионг не хотели уступать друг другу руководство Народной партией в целом, то официальным главой партии был избран второстепенный член «старшей» группы полковник Пья Пахон, обладавший многочисленными личными связями в обеих группах. После переворота он был назначен верховным главнокомандующим сиамской армии, в то время как Пья Сонгу пришлось удовлетвориться должностью заместителя командующего.

Одним из первых шагов Народной партии после 24 июня 1932 г. явился захват всех ключевых постов в армии. Вскоре после переворота 41 высший офицер прежнего режима был уволен со службы и их место заняли члены Народной партии (10 человек было произведено в майоры, четыре — в подполковники, 22 — в полковники, пять — в капитаны 1-го ранга).

В гражданском же аппарате Народная партия отнюдь не стала проводить столь решительную чистку старых кадров. Правда, здесь, как и в армии, принцы были полностью устранены от руководства, но все остальные высшие чиновники были оставлены на своих местах. Более того, именно им лидеры переворота предложили возглавить Ассамблею народных представителей и правительство, в котором все ключевые посты — министров с портфелями — были предоставлены старым чиновникам, не являвшимся членами Народной партии.

Такое на первый взгляд парадоксальное развитие событий было результатом как общей слабости, так и неоднородности Народной партии. Военная фракция, и прежде всего «старшая» группа, ощущала свою тесную классовую связь со старыми чиновниками гражданских министерств и предпочла оставить большую долю гражданской власти в руках этих чиновников, чем передать ее молодым радикалам из группы Приди. Целиком же захватить аппарат государственной власти военная фракция, сама раздробленная на «старшую» и «младшую» группы, была не в состоянии. В итоге всего этого первые полтора года после переворота политическое развитие Сиама шло очень сложными зигзагами.

Поначалу программу революции диктовала группа Приди.

В день переворота, 24 июня, было распространено в виде листовки и дважды передано по радио обращение Народной партии к населению, основным автором которого был Приди Паномионг. В этом документе следующим образом объяснялись причины восстания:

«Король правил немудро и довел страну до упадка, как показывает теперешний кризис... Правительство не может исправить существующих зол, потому что оно правит не для блага народа, как правительства других стран. Правительство смотрит на народ как на слуг, рабов, даже животных, а не как на людей...

Король тратит каждый год много миллионов народных денег. А люди из народа, чтобы заработать гроши, должны потеть кровавым потом. У тех, кто не может заплатить налогов, конфискуют имущество или их заставляют работать даром...

...Эта страна принадлежит народу. Откуда берутся деньги, которые тратит королевский дом? У народа. Народ беден, потому что из него высасывают его богатство. Крестьяне вынуждены бросать свои поля, потому что те не приносят им никакого дохода. Студенты завершают образование и не могут найти работу. Солдаты уволены со службы и голодают. Все это — дело рук правительства, стоящего над законом. Оно угнетает низших гражданских чиновников и увольняет их без пенсии.

Деньги, собранные путем налогов, должны идти на благо науки, а не на обогащение королевского дома. Королевский дом переправляет свои деньги в иностранные банки в ожидании дня, когда разоренная нация будет покинута своими правителями. Это — злые дела.

По этой причине народ, гражданские чиновники, армия и флот создали Народную партию и захватили власть...».

Далее в листовке были указаны ближайшие цели Народной партии — введение конституции и созыв парламента, и говорилось, что, если король откажется принять эти требования, он будет считаться мятежником. «Тоща надо будет установить демократическую форму правления, т. е. президентом станет простолюдин, выбранный Ассамблеей на срок. При такой системе управления народ может надеяться на процветание и получение работы. Когда налоги употребляют на благо науки, наука процветает...»

Политическая программа Народной партии была сформулирована в шести пунктах:

1) обеспечение свободы и равенства всех граждан в политике, в судах и в предпринимательстве;

2) гарантия мира и спокойствия, непричинение вреда никому;

3) разработка национальной экономической политики, обеспечивающей каждому выгодную работу;

4) ликвидация привилегий для одних групп за счет

Других;

5) гарантия пользования свободами, кроме тех случаев, когда это противоречит первым четырем пунктам;

6) обеспечение народу максимального образования.

Листовка заканчивалась воззванием, в котором население призывалось оказывать поддержку перевороту:

«Народ! Помоги Народной партии достичь этих целей! Народная партия призывает всех, кто не участвовал в захвате власти, спокойно оставаться дома, занимаясь своими делами мирным образом. Не мешайте работе Народной партии! Помогая Народной партии, вы помогаете нации, народу и себе. Нация станет независимой, народ будет в безопасности, все будут иметь работу, у всех будут равные права, никто не будет слугой или рабом».

Это был наиболее радикальный документ, опубликованный Народной партией. В нем не только беспощадно разоблачался старый режим, но и прямо ставился вопрос об учреждении республики. Однако три дня спустя листовку начали изымать. Она уже не считалась подходящей к данному политическому моменту, так как король и правящая верхушка капитулировали без боя.

Временная конституция, подписанная королем 27 июня 1932 г., также 'была составлена в основном Приди, но этот документ носил уже гораздо более умеренный характер. Мысль о республике в нем отброшена, страна объявляется конституционной монархией. В отношении главного — идеи народоправства, провозглашенной 24 июня в звонких, но туманных словах, — временная конституция говорит точно и недвусмысленно. О немедленном предоставлении народу власти путем прямых и всеобщих выборов народных представителей не может быть и речи. Сиамский народ еще не в состоянии пользоваться парламентскими свободами, он должен быть подготовлен к ним в ходе длительного развития. На первом этапе (который, по замыслу Приди, должен длиться не менее полугода) власть осуществляет военная диктатура. Образованный Народной партией Народный комитет назначает по своему усмотрению членов Ассамблеи и Совета министров и контролирует их деятельность. На второй стадии половина членов парламента избирается народом, а другая назначается сверху. Эта стадия должна продолжаться 11 лет или же до тех пор, пока половина взрослого населения не станет грамотным. Наконец, третья стадия предусматривает полную выборность парламента.

Однако первые выборы половины депутатов Ассамблеи состоялись только через полтора года после июньской революции, а первые выборы всех депутатов Ассамблеи — лишь 14 лет спустя (в 1946 г.), причем эта система просуществовала всего пять лет, а потом ее отменили.

Не осуществился и другой пункт программы Приди — о контроле Народной партии, которую он постепенно собирался развернуть в массовую партию, стоящую над государственным аппаратом.

На первых порах сторонники Приди, казалось, имели большинство во всех верховных органах власти. Во главе назначенной Пья Пахоном Ассамблеи народных представителей был поставлен старый чиновник, прежний министр просвещения, известный своими либеральными взглядами, Чао Пья Таммасак Монтри. Из 70 членов Ассамблеи 45 были членами Народной партии (в том числе лишь 16 военных из «старшей» и «младшей» групп). В Народном комитете, хотя его и возглавил чиновник — председатель Верховного суда Пья Мано Пакон, из 14 человек 11 были членами Народной партии (четыре представителя «старшей» группы, по одному представителю «младших» морской и армейской групп, пять представителей «младшей» гражданской группы). Совет министров под председательством того же Пья Мано Пакона состоял из восьми человек — не членов Народной партии, но был подчинен Народному комитету.

В период между июнем и декабрем 1932 г., однако, баланс сил изменился не в пользу группы Приди. В комиссию по подготовке постоянной конституции из девяти человек попал только один член Народной партии — сам Приди. В результате постоянная конституция, принятая 10 декабря 1932 г. (этот день был выбран по рекомендации королевских астрологов), хотя и сохранила большинство основных черт конституции 27 июня, содержала много уступок монархии.

Если раньше король был подсуден Ассамблее народных представителей, то теперь его особа была объявлена священной и неприкосновенной. Король получил право созывать внеочередные сессии Ассамблеи, распускать Ассамблею, объявлять войну, заключать договоры, утверждать депутатов и министров, издавать чрезвычайные декреты, накладывать вето па законопроекты, пользоваться правом помилования. Правда, эти полномочия короля были сильно ограничены различными оговорками (в случае роспуска Ассамблея должна была быть переизбрана не позже чем через три месяца, вето короля Ассамблея могла отклонить простым большинством голосов, каждый декрет короля становился действительным только в том случае, если его подпишет и член Совета министров). Но в целом королю удалось восстановить свой внешний престиж (что было отнюдь не маловажно в отсталой стране), и, пользуясь этим престижем как рычагом, Прачатипок с декабря 1932 г. начинает расширять свои позиции, принимая все более активное участие во внутриполитической борьбе.

Одновременно несколько упрочилось и положение аристократической верхушки. Хотя декабрьская конституция в вежливой форме повторяла положение июньской: «Принцы стоят над политикой», — однако членам королевского дома теперь разрешалось заниматься дипломатической деятельностью, а также быть советниками при правительственных органах.

Король Прачатипок и его окружение, конечно, понимали, что реставрация абсолютной монархии в данной обстановке совершенно безнадежна. Но у них оставалась надежда сохранить долю власти, отдав другую ее долю старым бюрократам типа Пья Мано, вместо того чтобы лишиться всякой реальной власти при радикальном режиме Приди Паномионга.

Опытный политик, Пья Мано при поддержке короля прежде всего постарался вбить клин между «старшей» и «младшей» группами Народной партии. Первым его успехом была ликвидация стоящего над правительством Народного комитета, по сути дела — Центрального комитета Народной партии. В декабрьскую конституцию раздел о Народном комитете не был включен как якобы вызывающий «большевистские аналогии». Бывшие члены Народного комитета перешли в правительство, где 11 лидеров Народной партии стали министрами без портфелей, тогда как девять министров — старых чиновников во главе с премьером Пья Мано — сохранили свои министерства.

Формально большинство в новом правительстве осталось за Народной партией, но четыре новых министра — члены «старшей» группы — по большинству вопросов стали примыкать к Пья Мано, что вскоре позволило тому нанести группировке Приди (семь человек) новый удар.

В январе 1933 г. ультрамонархист генерал Пья Сена Сонгкрам обратился к правительству с просьбой разрешить ему основать Националистическую партию. Это был тонкий дипломатический ход, подготовленный старой бюрократией. Ходатайство Пья Сены было отклонено, но Пья Мано одновременно сумел убедить членов «старшей» группы, что для предотвращения в будущем создания оппозиционных политических организаций целесообразнее всего будет распустить Народную партию. Члены «старшей» группы охотно пошли на это, так как они уже овладели командными постами в армии и в правительстве, а расширение Народной партии могло повести к захвату партийного руководства «идеологами», т. е. сторонниками Приди. Народная партия была преобразована в Народную ассоциацию и стала чем-то вроде клуба, объединявшего только бывших участников переворота, по-прежнему делившихся на «старших», «младших» и т. п.

Но позиции Приди как главного идеолога революции 1932 г. были еще очень сильны. В марте 1933 г. он представил правительству свой план экономического преобразования общества (получивший тогда поддержку большинства членов бывшей Народной партии). По существу это было развернутое истолкование 3-го пункта программы Народной партии, провозглашенной 24 июня 1932 г.: «Чтобы гарантировать каждому выгодную работу, должна быть разработана национальная экономическая политика».

План Приди заключался ни больше ни меньше как в полной национализации всей промышленности, торговли, транспорта и сельского хозяйства, — короче говоря, всей экономики страны. Предусматривалось, что эта национализация осуществляется не путем экспроприации собственников средств производства, а путем добровольной продажи государству земли, предприятий, фирм их владельцами. Средством выкупа служат государственные облигации. После национализации все население Сиама в возрасте от 18 до 55 лет превращается в государственных служащих (от этой повинности освобождаются только те, кто может документально доказать, что способен прокормить себя в случае болезни или старости). Таким образом, все население будет работать на государственных землях, заводах, фабриках, в мастерских, получая за это от государства заработную плату, пособия по болезни и старости и покупая необходимые товары в государственных магазинах.

Вверху каждой страницы своего обширного экономического плана Приди жирным шрифтом поместил следующее обращение: «Почему вы, чиновники, имеющие жалованье и пенсии, противитесь тому, чтобы народ тоже получал жалованье и пенсии?!». «Хорошо известно, что сиамцы любят работать на правительство и любят получать регулярное жалованье», — писал он, обосновывая свою гигантскую феодально-социалистическую утопию.

Приди считал, что его система представляет средний путь между капитализмом и коммунизмом. План его был антибуржуазен постольку, поскольку он предусматривал полное уничтожение частной торговли и замену ее государственной торговлей, а также постепенное вытеснение немногочисленной промышленной буржуазии. Детали этого процесса не освещаются в его плане, но при обсуждении Приди дал ясно понять, что правительство в конечном счете найдет средства принудить владельцев, не желающих добровольно продать свои предприятия, расстаться с ними. В то же время Приди всячески подчеркивал свою враждебность коммунистической идеологии, а в качестве положительного образца контроля государства над экономикой он привел гитлеровскую Германию (правда, фашистскому режиму тогда шел всего второй месяц).

Несмотря на обилие фраз, надерганных из разных социальных учений, проект Приди обладал определенным национальным колоритом. Его наивное утверждение, что «сиамцы любят работать на правительство», прямо восходит ко временам феодальной деспотии, когда подневольный труд на государство отнимал у крестьянина три-шесть месяцев в году. Особая экономическая роль сиамского феодального государства, контролировавшего незадолго до того не только ирригацию, как в большинстве феодальных восточных государств, но и внешнюю торговлю и связанную с ней систему путей сообщения и транспорта, в психологии рядовых сиамских чиновников, к которым, собственно, и апеллировал Приди в своем лозунге вверху каждой страницы, легко могла увязаться с образом государства — хозяина всей экономики, на которого, как и прежде, должны работать так или иначе все жители страны. И не случайно в конце своего плана Приди прямо обращается к феодально-религиозной терминологии, заявляя, что осуществление этого плана явится началом обещанного нового царствования Будды на земле, когда человечество достигнет полного счастья.

Отдавая дань времени, Приди в своем плане подсчитывал выгоды от применения машинной техники (один человек на волах может вспахать в день 1/2 рая, а два человека на тракторе — 40 раев) и кооперирования труда. Но все же глазную причину отсталости экономики он видел не в отсутствии механизации, а в том, что у сиамского крестьянина слишком много свободного времени. По расчету Приди, пять-шесть месяцев в году крестьяне проводят в праздности, а вот если заставить их работать так, как работают на Западе, по 8 часов в день, то при 11-миллионном населении страны б млн. взрослых смогут выработать 1680 млн. человеко-дней в год, и это позволит Сиаму быстро догнать передовые страны.

На дискуссии по плану Приди, состоявшейся в специально назначенном комитете из 14 членов 12 марта 1933 г., один из оппонентов Приди, советник принц Сакон Вараван, ехидно спросил его, не считает ли он, что отдых для народа все же желателен. На это Приди ответил: «Нет, не считаю. Мы и так потеряли слишком много времени». Когда же принц Сакон поднял вопрос о принуждении, связанном с этим «уничтожением досуга», Приди сказал: «Свободы в известном смысле будет меньше, но потеря личной свободы будет более чем компенсирована общим ростом счастья и благополучия народа». После этого принц снял свои возражения. В конце концов из 14 членов комитета только премьер Пья Мано и один его сторонник решительно высказались против плана Приди. Поэтому план было решено опубликовать для всенародного обсуждения, но не от имени Народной ассоциации, а от имени Приди.

План Приди, однако, так никогда и не был издан на тайском языке. Пья Мано и его сторонники очень скоро сумели убедить «старшую» группу, что попытка отделить крестьянина от земли, к которой он кровно привязан, вызовет страшные потрясения.

После серии закулисных переговоров, 1 апреля 1933г., Пья Мано внезапно опубликовал заявление о расколе внутри правительства, меньшинство которого во главе с Приди хочет внедрить в стране «коммунистические порядки». В тот же день последовал указ короля о роспуске Государственного совета и Ассамблеи. Функции последней вплоть до выборов взял на себя король. Пья Мано тут же начал формировать новое правительство. Приди и четырем его сторонникам из гражданской группы пришлось отказаться от министерских постов. Лидер моряков Синту, племянник тогдашнего министра обороны, после колебания остался в правительстве. Пибун Сонгкрам в знак протеста против ухода Приди подал в отставку, по, получив крупное повышение (его сделали заместителем командующего артиллерией), вернулся. На место пятерки ушедших Пья Мано назначил четырех старых чиновников и одного члена морской группы.

2 апреля 1933 г. был спешно принят «антикоммунистический закон». За 'пропаганду коммунизма предусматривалось заключение от 10 лет до пожизненного. Коммунистической партии в Сиаме в это время еще не было. В коммунизме обвиняли деятелей, подобных Приди. В сложившейся обстановке ему не оставалось ничего другого как эмигрировать из страны.

В мае 1933 г. новое правительство Пья Мано опубликовало свою экономическую программу. Главным козырем ее было обещание предоставить безработным свободные земли и приступить к использованию национальных богатств, В детальном плане, разработанном несколько позже министерством экономики, предусматривались следующие мероприятия: в сфере, которую ныне принято называть инфраструктурой, улучшить коммуникации, вести изучение естественных ресурсов страны, улучшить работу сберегательных касс, поощрять профессиональное и коммерческое обучение; в области сельского хозяйства: 1) развивать сельскохозяйственный кредит и особенно систему кредитных кооперативов; 2) изучить способы, которыми крестьяне, не имеющие земли, могут ее приобрести, и исследовать вопрос о создании кооперативов по покупке земли; 3) расширять сельскохозяйственные экспериментальные станции; 4) расширять ирригацию; 5) помотать тем, кто хочет заняться сельским хозяйством, но не имеет земли или знаний; в промышленности: 1) в крупных отраслях, недоступных частному капиталу, создавать общественные корпорации с частными пайщиками и полуофициальным руководством; 2) издать закон о труде с учетом взаимных интересов нанимателей и рабочих.

Таким образом, вместо грандиозных проектов Приди намечалось в несколько расширенном виде проведение того экономического курса, который осуществлялся еще б 20-х годах.

В области внутренней политики также все более обнаруживался поворот к старому. Пья Мано и его группа все больше забирали власть в свои руки и все меньше считались с ослабленной уходом Приди Народной ассоциацией. Чтобы вытеснить активных участников переворота из правительства, Пья Мано предпринял попытку противопоставить «старших» военных «младшим». Частично она удалась. 10 июня 1933 г. «старшая» группа (полковники Пья Сонг, Пья Пахон, Пья Ритти и Пра Прасат) подали в отставку со своих министерских постов и пригрозили через две недели уйти и с военных постов, надеясь создать кризис и принудить Пья Мано пригласить их назад на более выгодных условиях. Но «младшие» военные за ними не последовали.

Приближалось 24 июня, когда «старшая» группа должна была сдать также и свои военные посты, но ни одна из борющихся сторон не могла добиться перевеса. В этой ситуации решающий голос неожиданно перешел к прежде второстепенному лидеру «младших» военных, Пибун Сонгкраму, ставшему к тому времени полковником.

В первой декаде июня Пибун помог Пья Мано вытеснить из правительства «старшую» группу, закрывавшую молодым офицерам путь к высоким постам в армии. Но после этого он оказался почти в полном одиночестве против сплоченной группы старых министров и чувствовал, что и его дни в правительстве сочтены. И тогда он впервые проявил свои способности незаурядного политика.

Пибун, вступив в тайный сговор с Пья Пахоном, который, как уже говорилось, не обладая реально сколько-нибудь значительной властью, считался лидером всей Народной партии. 20 июня 1933 г. молодые офицеры Пибуна, действуя от имени главнокомандующего Пья Пахона, совершили новый переворот и ликвидировали правительство Пья Мано.

В правительство, сформированное 21 июня и возглавленное Пья Пахоном, вошли Пибун, три представителя морской группы (Синту, Супа Чаласай и Тамронг Навасават) и как символ возвращения к власти гражданской группы соратник Приди — Нарубет Манит. Двенадцать министерских постов заняли старые, чиновники, из которых, однако, только трое входили в кабинет Пья Мано. «Старшая» группа, за исключением отколовшегося от нее Пья Пахона, к власти не вернулась. Ее влияние с этого времени стало падать все быстрее. Новое правительство старалось подчеркнуть свою демократичность. 27 июля 1933 г. вновь собралась Ассамблея народных представителей, разогнанная королем и Пья Мано. Была отменена газетная цензура. 29 сентября 1933 г. вернулся из эмиграции Приди, который уже через день, 1 октября, был введен в правительство. Демократичность эта была, однако, весьма ограниченной.

Ассамблея народных представителей одобрила почти все мероприятия правительства Пья Мано, проведенные со 2 апреля по 20 июня 1933 г., и, в частности, приняла его экономический план в противовес плану Приди. Вскоре вновь была введена цензура печати. Не прошло и полугода после возвращения Приди, как ему пришлось даже доказывать свою непричастность к коммунизму перед специально назначенной комиссией. Эта комиссия, собравшаяся 12 марта 1934 г., в годовщину обсуждения проекта Приди, подошла к делу, так сказать, по-научному и пригласила двух западных экспертов по коммунизму, а точнее по антикоммунизму, — англичанина Р. Холланда и француза Р. Гюйона. Эксперты, изучив программу Коминтерна, британской и французской компартий и другие документы, пришли к выводу, что наиболее общими для коммунистического движения являются следующие пять черт: 1) установление власти Советов; 2) национализация банков; 3) отказ от уплаты старых долгов; 4) насильственное свержение существующего режима; 5) конфискация всех частных предприятий. От всех пяти пунктов Приди категорически отмежевался и был официально признан «невиновным в коммунизме». К своему старому экономическому плану он тоже больше не возвращался на всем протяжении своей долгой и извилистой карьеры.

Переворот 20 июня 1933 г. и в особенности возвращение к власти гражданской группы не могли не вызвать озлобление в тех частях правящей верхушки, которые были оттеснены от управления страной.

12 октября 1933 г. в Корате и Аютии одновременно вспыхнул антиправительственный мятеж. Во главе его стояли принц Боворадет, генерал Пья Сена Сонгкрам и полковник Пья Си Ситти Сонгкрам. Большинство западных историков называют этот мятеж монархическим. Но такое определение не охватывает всей его сложности.

Из трех лидеров мятежа только один, бывший командир первого армейского корпуса генерал Пья Сена, был твердым роялистом. Он являлся даже одним из немногих защитников старого режима, получившим ранение во время бескровной революции 24 июня 1932 г. Принц Боворадет же еще при абсолютной монархии стоял в оппозиции к королю и даже ушел в 1931 г. с поста военного министра в знак протеста против сокращения военного бюджета. Он был весьма близок к вождям Народной партии и рассчитывал после июньской революции на пост премьер-министра. Но пункт конституции об отстранении принцев от власти помешал осуществиться его планам. Ближайший помощник Боворадета полковник Пья Си Ситти Сонгкрам первоначально также был тесно связан с Народной партией, но его обошли при распределении командных постов.

Мятежники даже не пытались выдвинуть лозунг реставрации абсолютной монархии. Напротив, они утверждали, что выступают за демократию, попранную олигархией Народной партии. На деле они выступали за власть собственной клики при некотором участии в этой власти короля.

Первые дни мятежа были критическими для правительства Пья Пахона. Войска мятежников заняли Петбури, подошли к окраинам Бангкока. Между тем занимавшие большинство главных постов в армии офицеры «старшей» группы, за несколько дней до мятежа уехавшие в «образовательное путешествие» за границу, не спешили возвращаться, выжидая развития событий: они рассчитывали, что создавшийся кризис даст им возможность в конечном счете захватить всю полноту власти.

В этот напряженный момент руководство правительственными войсками взял на себя Пибун Сонгкрам. 16 октября мятежники были выбиты из Бангкока. На следующий день был освобожден столичный аэродром Донмыанг. 18 октября был подавлен мятеж в Петбу-ри и освобождена Аютия. Войска мятежников начали откатываться на восток. 24 октября полковник Си Ситти был убит в бою. Три дня спустя принц Боворадет, бросив остатки своих войск, улетел на самолете во Французский Индокитай. Мятеж был подавлен, а соблюдавшая нейтралитет «старшая» группа Народной ассоциации отстранена от руководства армией.

Сопротивление, новому правительству продолжал оказывать только Прачатипок. Учитывая сложившуюся обстановку, он, как и принц Боворадет, предпочитал критиковать правительство Пья Пахона «слева» — за недемократичность и недопущение народа к власти вопреки обещаниям конституции.

Чтобы частично парализовать эту пропаганду, новое правительство в ноябре 1933 г. провело выборы в Ассамблею народных представителей. 10 декабря открылось первое заседание новой Ассамблеи, на котором наряду с назначенными депутатами заседало 78 выборных. Крестьянство в целом равнодушно отнеслось к этой перемене, в выборах участвовало лишь около 10 % населения. Большинство крестьян вообще не вполне отчетливо понимало сущность перемен. Так как в тайском языке не было слова «конституция», в качестве его эквивалента было изобретено новое слово — «радтатаманун». Когда агитаторы правительства объясняли крестьянам, что теперь будет править радтатаманун, те спрашивали: «А чей он сын?».

Не находя поддержки ни в массах, ни в консолидирующейся политической верхушке, король Прачатипок прибегнул к последнему средству. 12 января 1934 г. он выехал за границу и стал шантажировать правительство отречением, если оно не будет проводить угодную ему политику. Он рассчитывал, что правительство испугается подрыва в этом случае международных позиций Сиама и капитулирует. Но с Прачатипоком уже никто всерьез не считался. 2 марта 1935 г., после затяжных переговоров, он, наконец, отрекся. Королем тут же был назначен его племянник, 10-летний внук Чулалонгкорна, Ананда Махидон, учившийся в Швейцарии. До его совершеннолетия функции короля исполнял Регентский совет.

Итак, в результате более чем двухлетней борьбы власть в Сиаме консолидировалась в руках группы под формальным руководством Пья Пахона,


4. Сиам в 1934—1938 гг.


После революции 1932 г. улучшилось положение средних и низших чиновников. Их заработная плата была повышена, сокращение штатов в министерствах и других государственных учреждениях прекратилось. Что же касается военной секции правящего класса, то она даже расширилась и значительно укрепила свои позиции. Бюджет министерства обороны, составлявший в 1930 г. 20% всего государственного бюджета, к 1935 г. поднялся до 27%. Расходы на военные нужды с апреля 1932 г. по март 1934 г. составили 26,5 млн. бат.

Средства на возросшие государственные расходы отчасти были получены за счет конфискации некоторых королевских имений, но главная тяжесть этих расходов легла на трудящиеся массы, и без того страдавшие от кризиса. Половинчатая экономическая программа Пья Мано не могла облегчить их положения.

Поэтому первые годы после революции в Сиаме знаменуются значительным подъемом как рабочего, так и крестьянского движения. Уже в августе 1932 г. в Бангкоке начались забастовки рикш, работниц красильных предприятий. В ноябре вспыхнула забастовка на крупнейшем предприятии Бангкока — электростанции «Сайэм Электрикл Компани». Дело приняло настолько серьезный оборот, что правительству пришлось послать к забастовщикам своего представителя для рассмотрения их претензий. В 1933 г. забастовки рабочих происходили и в других городах страны. В деревне к этому времени начались разрозненные выступления крестьян, которые отказывались платить за аренду, захватывали пустующие земли. В 1934 г. в Бангкоке были проведены две крупные забастовки рабочих столичных рисорушек и железнодорожников. Первая парализовала все рисоочистительные предприятия и была поддержана трамвайщиками. Забастовка железнодорожников прервала сообщение столицы со страной. Рабочие захватили Управление железных дорог. К железнодорожникам вынужден был направиться сам премьер Пья Пахон, который обещал удовлетворить их требования. В том же году появилось первое сиамское профсоюзное объединение — Всеобщая федерация профсоюзов.

Чтобы сдержать разбушевавшуюся стихию, правящим классам нужна была твердая власть. Возможно, это было одной из причин, ускоривших консолидацию власти в Сиаме в конце 1933 — начале 1934 г. Возможно также, отчасти поэтому популярному Приди пришлось занять отнюдь не популярный пост министра внутренних дел, на котором он подавлял движение рабочих. После забастовок на рисорушках в 1934 г. был принят закон, по которому рабочие-китайцы (наиболее активная часть тогдашнего рабочего класса) не могли составлять более 50— 70% работающих на этих предприятиях. Одновременно Приди не хуже старых министров расправлялся с печатью, публиковавшей нежелательные для правительства сведения. Как и прежде, неоднократно закрывались газеты. В тюрьмах сидели сотни людей, осужденных по «антикоммунистическому закону», в том числе и такие, которые лишь недавно в добровольческих отрядах сражались против принца Боворадета.

Главной силой для подавления трудящихся масс и центром, вокруг которого стала сплачиваться вся организация правящего класса, постепенно становится армия. При этом официально дух милитаризма раздувается под предлогом обороны страны от внешней угрозы, хотя такой угрозы тогда не существовало (когда же она появилась, в декабре 1941 г., армия капитулировала без единого выстрела). Уже 24 апреля 1934 г. Пибун Сонгкрам (тогда заместитель министра обороны), выступая с речью от имени правительства, провозгласил новое, военное направление развития Сиама. В сентябре 1934 г. 36-летний полковник Пибун Сонгкрам стал министром обороны и заместителем верховного главнокомандующего Сиама. В следующем году Пибун организовал военизированную молодежную организацию полуфашистского типа — «Ювачон», одной из главных задач которой была военная пропаганда в массах. Число министров-военных в правительстве Пья Пахона (июнь 1933 — декабрь 1938 г.) колебалось от 7 до 13 (в среднем — около половины). Военные расходы в 1934—1938 гг. продолжали расти стремительными темпами. В 1936/37 г. они составили 24,3 млн. бат, в 1937/38 г. — 27 млн. бат (235% по сравнению с 1932 г.). В 1937 г. в Италии было приобретено семь торпедных катеров и два минных заградителя. В 1938 г. 10 военных судов было заказано в Японии.

Политика «твердой власти», опиравшейся на армию, проявилась в запрещении многих политических организаций. «Пока я имею влияние в правительстве, — заявил в самом начале своего правления Пья Пахон, — ни один элемент коммунизма не просочится в Сиам». При этом запрет политической деятельности относился не только к левым партиям. Так, весной 1937 г. правительство отклонило просьбу о создании в стране партии лейбористского толка и не разрешило создать Народную политическую партию с консервативной программой. «Время для партий в Сиаме еще не созрело», — говорилось в заявлении Совета министров от 20 мая 1937 г.

Во внешней политике правительство Пья Пахона, используя благоприятную для Сиама международную обстановку, повело борьбу за полную отмену неравноправных договоров. Центральную роль в этой дипломатической борьбе сыграл Приди, занимавший с сентября 1934г. по декабрь 1938 г. пост министра иностранных дел. В своей политике он ловко использовал межимпериалистические противоречия, прежде всего противоречия между Японией, с одной стороны, и Англией и Францией — с другой. В 1935 г. Приди нанес официальный визит в Японию, где вел переговоры о привлечении японских капиталов в сиамскую промышленность. В том же году в Японию начали направлять для стажировки сиамских офицеров.

Торговля с Японией стала занимать все больший удельный вес во внешней торговле Сиама. Если в 1925 г. японские товары составляли только 3,4% сиамского импорта, то в 1935 г. — 25,6, а в 1936 г. — 28%. В марте 1936 г. в Сиам прибыла японская экономическая миссия. В том же месяце Сиам стал устанавливать таможенные тарифы, не считаясь с прежними договорами, а 5 ноября 1936 г. все неравноправные договоры с западными державами были денонсированы.

В ноябре — декабре 1937 г. Сиам подписал новые договоры с Англией, Францией, Германией, Италией и США, по которым западные державы отказывались от всех своих привилегий. Таможенный суверенитет Сиама был, таким образом, полностью восстановлен. С Японией же в марте 1938 г. был заключен особый договор о торговле, предоставлявший японцам в Сиаме привилегии, которыми не пользовались другие иностранцы. Японцы получили право покупать и арендовать здания, предприятия, склады, создавать благотворительные учреждения. Уже в 1937 г. в Сиаме проживало около тысячи японцев, главным образом представителей разных фирм.

Ряд мер правительства Пья Пахона, притом относительно робких, был направлен на ограничение позиций иностранного капитала внутри страны. Первым актом такого рода явился принятый в 1933 г. закон о налогах на банки и страховые компании. Повышение налогов па доходы этих учреждений позволило сиамскому правительству вырвать у иностранного капитала часть банковской прибыли. (В это время на шесть иностранных банков приходился только один сиамский.)

Основное же давление до конца 30-х годов оказывалось не столько на иностранный капитал, сколько на местных китайских предпринимателей, находившихся в более уязвимом положении. Меры правительства в этой области являлись частью дискриминационной политики в отношении китайского национального меньшинства, ударявшей в большей степени по китайским трудящимся, нежели по китайской буржуазии. Последняя могла откупиться от сиамских чиновников как взятками, так и официальными платежами, что она и делала. Происходило, таким образом, перераспределение части национального дохода в пользу сиамского чиновничества, которое в этом случае, проводя формально антибуржуазную политику, приобретало первоначальные накопления, позволявшие ему самому войти в ряды буржуазии.

Начинается также создание государственно-капиталистического сектора в соответствии с экономической программой Пья Мано. В 1934 г. организуется Сиамская бумажная компания с 30% капитала, принадлежащими государству. В правление компании вошли 10 чиновников, участвующих в деле своим «опытом», и два крупных торговца, вложивших капитал. В том же году с помощью правительства был сооружен большой пивоваренный завод, который к 1938 г. стал приносить чистую прибыль в 12% от оплаченного капитала. В 1936—1937 гг. государство сооружает крупный сахарный завод.

Во второй половине 30-х годов, после окончания мирового кризиса и в условиях известного оттеснения китайской буржуазии, оживляется и частный сиамский капитал. В 1938 г. основывается крупная местная компания — «Тай ныа паничако» (с учредительным капиталом 3 млн. бат), объединяющая ряд предприятий лесопильной и оловодобывающей промышленности. Появляются первые крупные страховые компании, принадлежащие местному капиталу.

Предпринимались некоторые попытки создать рабочее законодательство. Но проект закона о труде, устанавливавшего минимальный возраст рабочих, твердую заработную плату и пособие по болезни, был отвергнут Ассамблеей в январе 1938 г. Пролетариат был еще слишком слаб, чтобы успешно отстаивать свои права. Численность промышленных и транспортных рабочих с 1929 по 1937 г. выросла только на 20 тыс. и составляла около 2% численности самодеятельного населения. Средняя дневная заработная плата промышленного рабочего упала с 2,1 бата в 1928 г. до 1,6 бата в 1938 г. К концу 30-х годов XX в. зарплата сиамского рабочего была в среднем ниже чем в США в 8 раз и в Англии — в 3,5 раза, но все же выше чем в Индии и в Египте в 2 раза и в Индонезии — в 3 раза.

В области сельского хозяйства правительство Пья Пахона в 1936—1938 гг. осуществляет некоторые меры, облегчавшие положение какой-то части крестьянства. В 1936 г. принимается закон о земельном максимуме, в соответствии с которым никто впредь не мог получить во владение сверх 50 раев (8 га) земли. Но этот закон не имел обратной силы и не повел к аграрной реформе. К тому же его легко обходили путем записи земель на имя подставных лиц. Тогда же был принят десятилетний план кооперативного развития и были значительно увеличены средства на ассигнования кредитным кооперативам. Число их выросло со 150 в 1932 г. до 770 в 1937 г. Однако все они были некрупные, каждый действовал в пределах одной деревни, и большинство сиамских крестьян по-прежнему оставалось в зависимости от торгово-ростовщического капитала. В целом сельское хозяйство в 30-х годах развивалось замедленными темпами. Посевная площадь под рисом с 1929 по 1937 г. увеличилась на 14,3%, тогда как население (88,6% которого было занято в сельском хозяйстве) — на 26%. Производство риса на душу в 1938 г. упало до 306 кг по сравнению с 330 кг в 1906г.


5. Политика правительства Пибун Сонгкрама накануне войны


При правительстве Пья Пахона Ассамблея, контролируемая властью посредством назначения депутатов, все же время от времени допускала критику правительства. Например, в сентябре 1934 г. Ассамблея выразила недоверие кабинету в связи с заключением невыгодного для Сиама соглашения о продаже каучука. В июле 1937г. в Ассамблее развернулись бурные дебаты по поводу спекулятивной продажи коронных земель, на которой нажились высшие чиновники. Правительство вынуждено было как-то реагировать на критику. Оба раза Пья Пахон уходил в отставку и возвращался к власти через несколько дней со слегка реорганизованным кабинетом. Искусство правления Пья Пахона заключалось в балансировании между Ассамблеей, группой старых чиновников, входящих в правительство, и «младшей» группой бывшей Народной партии. Но в конечном счете это искусство оказалось недостаточным для удержания власти.

В сентябре 1938 г. между Пья Пахоном и Ассамблеей разразился очередной конфликт. Незадолго до того переизбранная Ассамблея (на сей раз в выборах участвовало более 20% избирателей и было выставлено 13 рабочих кандидатов) потребовала себе большего права контроля над государственным бюджетом. Пья Пахон, как обычно, подал в отставку. Но дальше события пошли необычным путем. 11 сентября 1938 г. Ассамблея была распущена. 12 ноября были проведены новые выборы. 10 декабря, в годовщину конституции, состоялось первое заседание переизбранной Ассамблеи, и 16 декабря 1938 г. было сформировано новое правительство во главе с «сильной личностью» — Пибун Сонгкрамом, авторитет и власть которого к тому времени резко возросли.

Назначение Пибун Сонгкрама премьер-министром сопровождалось окончательным сосредоточением всех рычагов власти в руках «младшей» группы. К ней перешло 20 важнейших постов в правительстве (против пяти-девяти при Пья Пахоне): восемь министров дала армейская труппа, четыре — флотская и восемь — гражданская. Сам Пибун кроме поста премьера взял себе портфели министров обороны и внутренних дел. Глава гражданской группы Приди получил пост министра финансов, который в конкретно сложившейся обстановке делал его вторым человеком в правительстве.

Старые чиновники были решительно оттеснены от власти «молодой кликой», которая за предыдущие четыре-пять лет успела завязать связи и пустить корни в государственном аппарате. Попутно была окончательно ликвидирована как политическая сила «старшая» группа бывшей Народной партии. 29 января 1939 г. правительство объявило о подавлении «мятежа» полковника Пья Сонг Сурадета (собственно, мятежа, по-видимому, даже не было; Сонгу дали возможность бежать за границу).

Пользуясь крайней обостренностью предвоенной международной обстановки и тем, что оба империалистических лагеря стремились перетянуть Сиам на свою сторону, правительство Пибуна сразу же после прихода к власти повело весьма энергичную атаку на позиции иностранного капитала в стране.

Экономическая политика правительства Пибуна, в разработке которой активное участие принимал Приди, включала в себя: 1) протекционизм во внешней торговле (в конце 30-х — начале 40-х годов импортные пошлины многократно повышались); 2) запрещение иностранных инвестиций в наиболее прибыльные отрасли обращения и производства; 3) строгий контроль над лицензиями на открытие новых предприятий и компаний; 4) повышение конкурентоспособности сиамской национальной буржуазии путем предоставления государственных кредитов и ссуд; 5) образование смешанных, государственно-частных, акционерных национальных предприятий. Частично эта политика проводилась и до декабря 1938 г., но теперь она стала осуществляться в широких масштабах.

Так, сиамское правительство нанесло сильный удар английской компании «Сайэм Стил Пэкет Компани», которой в декабре 1938 г. удалось скупить акции местных каботажных компаний. В 1939 г. был издан закон о судоходстве в сиамских водах, согласно которому капиталы всех судоходных компаний в стране должны были не менее чем на 70% принадлежать сиамцам, а экипаж судов — не менее чем на 75% состоять из сиамцев. Это привело к разорению английской компании. В июне 1940 г. она была вынуждена продать свое имущество сиамскому правительству по низкой цене. Ее место заняла вновь созданная национальная Тайская морская судоходная компания с капиталом 10 млн. бат, которая тут же прикупила за границей еще четыре торговых судна.

Закон о нефтеперегонных предприятиях и торговле нефтепродуктами, изданный ъ марте 1939 г., ограничивал запасы нефтепродуктов иностранных компаний и выдачу лицензий на импорт нефти, а также требовал, чтобы продажа нефтепродуктов в стране велась по ценам, установленным сиамским правительством. В результате английским нефтяным компаниям пришлось уйти с сиамского рынка. Государство же с помощью Японии построило в 1939—1940 гг. собственный нефтеперегонный завод.

В 1939 г. был издан также закон о производстве и продаже табачных изделий, установивший государственную монополию на торговлю большинством изделий из табака. «Англо-Америкэн Тобэкко Компани», занимавшей до этого монопольное положение на сиамском рынке, пришлось продать свои табачные предприятия сиамскому правительству по бросовым ценам.

Лесные концессии иностранных компаний были продлены на 15 лет, но принадлежащая им площадь сократилась с 88 до 50% площади всех лесоразработок страны. К тому же концессионеры были обложены высокими налогами.

Для вытеснения иностранных посредников из внутренней торговли была организована в 1939 г. Государственная тортовая компания. В качестве ее филиалов в 22 провинциях были созданы смешанные акционерные компании, которые выпустили акции по 5—10 бат для распространения среди местного населения. Тогда же возникла Государственная компания по торговле местными продуктами. Эта компания получила льготные кредиты от государства, а также привилегии при пользовании железнодорожным транспортом.

В 1939 г. правительство основало и Тайскую рисовую компанию. Для этой компании было куплено и арендовано на государственные средства более 10 крупных рисо-очистительных предприятий. В 1940 г. она сосредоточила в своих руках треть рисового экспорта страны. 51% акций Тайской рисовой компании принадлежал государству, 23% — кооперативам, 26% — частным лицам (в этой группе ведущую роль занимала военно-бюрократическая прослойка, которая свои акции получила, как правило, бесплатно).

Видную роль в сиамской экономике на рубеже 30— 40-х годов стала играть компания «Тахан пансык» (Компания военных ветеранов), занявшаяся торгово-посредническими операциями на внутреннем рынке. Она была создана на государственные средства, а заправляли в ней члены военной группы бывшей Народной партии, финансовый вклад которых в дело был, разумеется, чисто номинальным.

Так, в противовес иностранному капиталу в конце 30-х годов в Сиаме начал бурно расти государственный капиталистический сектор и в то же время стала рождаться новая группа национальной буржуазии — чиновники, становящиеся капиталистами за счет накоплений, полученных государством, которые они легально или полулегально присваивали себе.

Борьба правительства Пибуна с иностранным капиталом объективно носила антиимпериалистический характер. Но антиимпериализм Сиама конца 30-х — начала 40-х годов был антиимпериализмом особого рода.

Во-первых, меры против иностранного капитала практически не касались японского империализма. Сиам даже демонстративно не голосовал в Лиге наций за осуждение японской агрессии в Китае. В 1938 г. официальный идеолог сиамского правительства Луаиг Вичит Ватакан (почетный генерал и министр с 1937 по 1944 г.) заявил: «Национальное движение в Таиланде направлено на искоренение европейского и американского влияния в стране, на ускоренное развитие национального самосознания, на восстановление национального характера страны».

Во-вторых, что более существенно, Сиам при правительстве Пибуна сам стал претендовать на роль империи. 24 июня 1939 г. политически нейтральное название государства — Сиам было изменено на Мыанг Тай (Государство Таи), в европейских документах — Таиланд. Это название игнорировало наличие в стране каких бы то ни было национальных меньшинств (на деле составлявших около половины ее населения). Более того, правительство Пибуна, раздувая националистическую пропаганду, провозгласило программу создания «Великого тайского государства», предусматривавшую объединение с тайцами всех «братьев по крови» — лаосцев, шанов Бирмы, тайскоязычные национальные меньшинства Юго-Западного Китая и Северного Вьетнама и даже кхмеров, которые вопреки всем данным этнографии и лингвистики были объявлены ближайшими родственниками тайцев. Таиланд претендовал и на Северную Малайю. Пока же на китайское, малайское и лаосское национальные меньшинства внутри страны оказывалось самое грубое великодержавно-шовинистическое давление.

В области развития национальной экономики политика правительства Пибуна также была двойственной. В программной речи, произнесенной в феврале 1939 г., Пибун заявил: «Цель правительства состоит в расширении позиций сиамцев в сельском хозяйстве, горнорудной промышленности, торговле, обрабатывающей промышленности». Впоследствии он неоднократно выступал с речами, в которых заявлял, что истинный тайский патриот не должен сотрудничать с иностранными фирмами в ущерб национальной экономике, должен питаться только тайской пищей, носить только тайскую одежду и т. д.

Но, всячески способствуя расширению нарождающегося сектора тайского национального капитала, правительство Пибуна в то же время всемерно препятствовало росту уже сложившегося сектора местной китайской буржуазии. Один сектор местной капиталистической экономики возводился в значительной степени за счет ущемления и разрушения другого, что отрицательно сказывалось на развитии национальной экономики в целом. Местный капитализм (и государственный и частный) развивался слабо и однобоко, главным образом в торговле, сулившей более быстрые прибыли. В 1941 г. все инвестиции местного капитала в торговлю и промышленность составляли 648 млн. бат, причем 520 млн. бат падало на инвестиции в торговлю и только 128 млн. — на инвестиции в промышленность.

Общая политика дискриминации китайцев (в июле 1938 г. Луанг Вичит Ватакан публично предложил решить «китайский вопрос» в Таиланде, как фашисты решили «еврейский вопрос» в Германии) ударяла и по рабочему классу, который в те годы в большинстве своем состоял из китайцев. Непрерывное повышение стоимости разрешений на въезд в страну для китайцев привело к падению китайской иммиграции, к резкому сокращению притока относительно квалифицированной рабочей силы, необходимой для таиландской промышленности.


ГЛАВА XI

ТАИЛАНД В ГОДЫ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ


Когда началась вторая мировая война, и особенно после того как европейские союзники на первом ее этапе понесли ряд тяжелых поражений, националистический угар полностью охватил правительство Пибуна. Уже в 1939 г. в Таиланде была создана специальная организация «Партия тайской крови», которая крикливо агитировала за возвращение Лаоса и Западной Камбоджи под власть тайской монархии. Япония всячески подогревала претензии Таиланда, стремясь прочнее привязать его к странам «оси». В июне 1940г. между Японией и Таиландом был заключен договор «о дружбе». Англо-французская дипломатия в это время также не дремала. В 1940 г. Англия и Франция поспешили заключить с Таиландом договоры «о дружбе и ненападении». Договор с Англией был ратифицирован Таиландом в августе 1940 г. Что касается договора с Францией, то правительство Пибуна его не ратифицировало, так как Франция не удовлетворила требование Таиланда возвратить ему правобережную часть Лаоса.

Летом 1940 г. перед Таиландом с особенной остротой стал вопрос: на чьей стороне выступить в столкновении двух групп империалистических держав? Пибун Сонгкрам более склонялся к союзу с Японией. Приди Паномионг, ранее, на посту министра иностранных дел, сделавший немало для таиландско-японского сближения, теперь пришел к выводу, что слишком близкий и слишком сильный сосед — Япония стала гораздо опаснее, чем отдаленные и ослабленные войной Англия и Франция, у которых в такой обстановке и мирным путем можно вырвать немалые уступки. Кроме того, у Приди как у лидера гражданской группы в правительстве были свои особые соображения против тесного союза с милитаристской Японией. Этот союз несомненно резко усилил бы армейскую группу Пибуна, который уже и так претендовал на роль военного диктатора, стремясь оттеснить от власти гражданских. Позицию Приди в вопросе о союзниках поддерживал лидер морской группы — военно-морской министр адмирал Тамронг Навасават.

Выражением этой борьбы мнений явилось сложное дипломатическое маневрирование Таиланда в августе—сентябре 1940 г. В Японию была направлена «миссия доброй воли», но ее глава Луанг Промети, остановившись по пути в Сайгоне, 4 сентября предложил генерал-губернатору Французского Индокитая Деку заключить военный союз против Японии в обмен на уступку правобережья Меконга в Лаосе. Одновременно адмирал Тамронг выехал с «миссией доброй воли» в Бирму, Индию, Малайю и Австралию, чтобы «укрепить дружественные связи с Британской империей». Тогда же таиландское правительство поднимает вопрос о признании Советского Союза и начинает соответствующие переговоры (12 марта 1941 г. устанавливаются дипломатические отношения между ССОР и Таиландом). Летом 1940 г. Таиланд завязывает переговоры с США. В ходе этих переговоров была достигнута договоренность о покупке 250 тяжелых американских бомбардировщиков для таиландской армии.

Оживленная дипломатическая деятельность Таиланда не принесла ему, однако, территориальных приобретений, так как правительство Виши наотрез отказалось уступить хотя бы часть своей колониальной империи. 15 октября 1940 г. притязания Таиланда были категорически отклонены Францией. В такой обстановке в правительстве Пибуна взяли верх сторонники вооруженного решения конфликта. Это еще не было разрывом с Англией и США, ибо правительство Виши фактически находилось в союзе со странами «оси».

30 ноября 1940 г. начались военные столкновения на границе Таиланда и Французского Индокитая. 2 декабря 1940 г. правительство Японии поспешило предложить свое посредничество, но маршал Петен отклонил его.

В январе 1941 г. таиландские войска оккупировали часть Западной Камбоджи и Лаоса. Пибун Сонгкрам по случаю этих успехов произвел себя в фельдмаршалы (В 1941 г. он роздал также 8 тыс. орденов и медалей и произвел 30 полковников в генералы).

Хотя дальнейший ход войны оказался неудачным для Таиланда (17 января 1941 г. в битве при о-ве Ко-Чанг в Сиамском заливе таиландский флот был наголову разгромлен французским), ему с помощью Японии (за спиной которой стояла Германия) удалось закрепить за собой захваченную территорию. 21 января 1941 г. Япония снова обратилась к правительству Виши с предложением о посредничестве. 30 января 1941 г. на борту японского крейсера было подписано мирное соглашение, в сущности продиктованное странами «оси». 9 мая 1941 г. в Токио между Таиландом и Виши был подписан мирный договор, по которому правительство Виши уступало Таиланду правобережную часть Лаоса, а также западные провинции Камбоджи, которыми Таиланд владел до 1907 г.

В благодарность за оказанную услугу Таиланд подписал с Японией соглашение «о безопасности и политическом взаимопонимании», которое втягивало его в японскую «сферу сопроцветания».

В июне 1941 г. японские войска вторглись в Индокитай. Мировая война вплотную приблизилась к границам Таиланда. В таиландском правительстве снова начались колебания по поводу целесообразности слишком тесного союза с Японией. В конце 1941 г. правительство Пибуна обратилось к Англии и США с просьбой в быстрейшие сроки предоставить Таиланду оружие на случай возможного нападения Японии.

Но Япония действовала быстрее. 7 декабря 1941 г. внезапные удары японских войск обрушились на главные военные базы Англии и США на Тихом океане. В ночь на 8 декабря началась массовая высадка японских войск на южном побережье Таиланда. Таиландская армия не была в состоянии оказать сколько-нибудь эффективное сопротивление. Таиланд был оккупирован японцами. Перед правительством встала дилемма: статус завоеванной страны или военный союз с Японией.

17 декабря 1941 г. Пибун Сонгкрам реорганизовал свой кабинет. Сторонник западной ориентации Приди вышел из состава правительства. Формально он даже получил повышение — пост регента (несовершеннолетний король все еще жил в Швейцарии), но по существу был отстранен от официальной политики. Число гражданских чиновников в новом Совете министров упало с 14 до 9, а военных — увеличилось с 15 до 17. Пибун фактически объявил себя военным диктатором, провозгласив демагогический лозунг: «Верьте в вождя, и нация будет в безопасности!».

21 декабря Таиланд заключил союз с Японией (войска ее оставались в Таиланде до конца войны), а 25 января 1942 г. объявил войну Англии и США. Правительство Пибуна немедленно конфисковало всю собственность английских, американских и голландских фирм, и, хотя часть имущества союзников захватила Япония, приобретения Таиланда были весьма велики. Только одна Англия в 1941 г. владела тремя из шести иностранных банков Таиланда, более чем 1/3 торгового флота, плававшего в Таиланд, и контролировала более 1/3 его внешней торговли. В целом Англии до войны принадлежало 80% иностранных капиталовложений в экономику Таиланда.

После ликвидации иностранных банков Таиланд начал создавать собственную банковскую систему. В 1942г. были открыты Государственный центральный эмиссионный банк Таиланда и Государственный провинциальный банк. В 1942—1943 гг. в результате сотрудничества тайской военной бюрократии с крупной китайской буржуазией был создан ряд частных банков.

Определенные изменения произошли в сфере торговли и промышленности. В 1942 г. на базе бывшей английской и датской собственности была организована Государственная компания по производству олова и каучука с капиталом 50 млн. бат. Затем возникла Тайская лесная компания с капиталом 20 млн. бат, к которой перешли бывшие иностранные лесные концессии. В 1942—1943 гг. благодаря резкому ослаблению иностранной конкуренции наблюдается довольно значительный рост частной промышленности и торговли.

Но с конца 1943 г. экономическое положение страны стало быстро ухудшаться. Японцы в первые годы оккупации поддерживали импорт в Таиланд необходимых промышленных товаров на достаточно высоком уровне и даже предоставили Таиланду в июне 1942 г. заем в 200 млн. иен для закупки этих товаров. Но к осени 1943 г. в связи с военными трудностями производство гражданской продукции в Японии упало. Ввоз ряда товаров в Таиланд сократился.

В то же время Япония имела собственные большие запасы риса, олова и каучука, награбленные в других странах, и была заинтересована только в покупке в Таиланде хлопка, которого там в эти годы производилось мало. К концу войны в Таиланде скопилось 1,5 млн. т непроданного риса. Из-за отсутствия сбыта стало падать производство олова. Если в 1941 г. было произведено 15,8 тыс. т олова, то в 1942 г. — 7,8 тыс., а в 1945 г. — 1,77 тыс. т. Резко упало к 1945 г. производство каучука.

То обстоятельство, что Япония почти ничего не покупала у Таиланда, а за свой импорт брала с него втридорога (используя положение монопольного импортера и навязанное Таиланду в апреле 1942г. соглашение, по которому 1 бат приравнивался к 1 иене, что повело к значительной девальвации бата), а также ряд других причин привели к инфляции. Всего с декабря 1941 по декабрь 1945 г. количество бумажных денег в обращении возросло почти в 10 раз — с 236 млн. до 2103 млн. бат.

Экономическая разруха усугублялась тяготами, вызванными присутствием в стране японских войск. Одно их содержание обходилось в немалую сумму. Военные расходы Таиланда за 1941 —1945 гг. возросли с 36 до 51% госбюджета, а расходы на просвещение упали с 10 до 5%. Очень дорого обошлась Таиланду предпринятая японцами в 1942—1943 гг. прокладка стратегической железной дороги к бирманской границе. Сотни тысяч таиландцев были согнаны в непроходимые джунгли и в горы на строительство этой дороги, 150 тыс. из них погибло от болотной лихорадки и дизентерии (все население Таиланда составляло около 15 млн.).

В довершение всего в годы войны на Таиланд обрушились стихийные бедствия. В 1942 г. в результате сильного наводнения погиб урожай на 30% посевных площадей центра страны. В результате эпизоотии упало поголовье буйволов: с 6,3 млн. голов в 1941 г. до 3,9 млн. голов в конце 1945 г. Была подорвана основная тягловая сила крестьянского хозяйства (тракторы в это время в Таиланде считались на десятки). Крестьянам зачастую нечего было есть, тогда как склады крупных торговцев ломились от непроданного риса.

Ухудшение экономического положения страны привело к резкому возрастанию недовольства народных масс. В своих лишениях они справедливо винили как японцев, так и поддерживавшее Японию правительство Пибуна. В Таиланде начинает расти влияние демократических сил. 6 ноябре 1942 г. состоялся первый, учредительный съезд Коммунистической партии Таиланда. В 1944 г. была образована Ассоциация профсоюзов Бангкока, впервые в истории страны объединившая тайские и китайские профсоюзы.

Недовольством масс воспользовалась та часть правящего класса, которая придерживалась прозападной ориентации. Активизации этой группы способствовали успехи антигитлеровской коалиции в борьбе против стран «оси», в особенности разгром немецких войск под Сталинградом в начале 1943 г. В этом году в Таиланде возникает подпольное антияпонское движение «Свободное Таи». Во главе его встает Приди, который еще в январе 1942 г., будучи регентом королевства, предусмотрительно отказался подписать акт об объявлении войны Англии и США. Представителем «Свободного Таи» в США и посредником между Приди и американской разведкой становится бывший таиландский посол в Вашингтоне Сени Прамот, не признавший, как и Приди, объявления войны и отказавшийся вернуться на родину.

Американское правительство со своей стороны оказывало движению Приди и Сени всяческую поддержку, официально заявляя, что оно не считает Таиланд воюющей против союзников страной, а рассматривает его как страну оккупированную, которая должна быть освобождена. Тайские студенты, обучавшиеся в США, проходили специальную подготовку в американских разведывательных школах и забрасывались в Таиланд. Вслед за ними в Таиланд стали прибывать и профессиональные американские разведчики, целью которых было поставить под свой контроль руководство движением «Свободное Таи». Воспользовавшись тем, что антияпонские отряды, начавшие возникать на северо-восточных окраинах страны, были очень плохо вооружены, американцы постарались усилить свое влияние щедрой заброской оружия с самолетов. Американское оружие получили около 10 тыс. бойцов антияпонских отрядов, общая численность которых составляла около 50 тыс. человек. 250

Пибун Сопгкрам знал о деятельности «Свободного Таи», но смотрел на нее сквозь пальцы. Однажды он укрыл от японцев высадившихся в Таиланде американских разведчиков-парашютистов. Он был весьма озабочен событиями на фронтах. («Вот бы узнать, кто проиграет эту войну, — сказал он как-то адъютанту, — это и будут наши враги».) Пибун продолжал поддерживать негласную связь с Приди и его группой через их общего приятеля Куанг Апайвонга. В октябре 1943 г. он даже снял с поста министра иностранных дел наиболее профашистски настроенного члена правительства, рьяного японофила Луанг Вичит Ватикана, и заменил его «западником», адмиралом Тамронгом. Пибун надеялся, что в случае поражения Японии соратники его по 30-м годам не обойдутся с ним слишком жестоко.

Маневры Пибуна не ускользнули от внимания японской разведки. Были немедленно приняты меры, чтобы укрепить дух колеблющегося союзника. Еще 3 июля 1943 г. в Бангкок прибыл для переговоров сам премьер-министр Тодзио (случай, беспрецедентный в японской дипломатии того времени). На будущее (разумеется, после победы Японии) Таиланду были даны самые щедрые обещания, а пока что предложена территориальная подачка за счет английских колоний. По договору от 20 августа 1943 г. Япония передавала Таиланду четыре северомалайских султаната (Кедах, Келантан, Тренгану и Перлис), до начала XX в. являвшихся его вассальными княжествами, и в придачу — два шанских княжества: Кенгтунг (Ченгтун) и Монгпан, которые Таиланду никогда не принадлежали, а входили в состав Бирмы.

Но дальнейший ход событий явственно показал, что этот «подарок» не удержать. К лету 1944 г. поражение стран «оси» стало очевидным для самых матерых реакционеров. Поэтому Пибун Сонгкрам не слишком противился, когда в июле, 1944 г. безгласная до того Ассамблея внезапно предложила ему подать в отставку.

Задачей нового правительства, которое возглавил Куанг Апайвонг, стали поиски по возможности безболезненного выхода из войны. Слишком скомпрометировавший себя Пибун ушел в тень, зато чрезвычайно возросло политическое влияние Приди, который, формально оставаясь регентом, фактически руководил деятельностью правительства Куанг Апайвонга.

Между тем национально-освободительное движение в Таиланде продолжало шириться и уже стало перехлестывать через рамки, намеченные его верховным руководством и американской разведкой. Леворадикальная группа «Свободного Таи» требовала начать антияпонское восстание весной 1945 г. Но это не входило в планы англоамериканского командования, боявшегося, что окрепшая в борьбе с японцами национально-освободительная армия станет слишком самостоятельной силой и к руководству в ней придут леводемократические элементы. И американская разведка всячески нажимала на Приди, чтобы он оттянул восстание.

Задача Приди была нелегкой. «Мне чрезвычайно трудно удержать народ, — жаловался он в июле 1945 г. американскому резиденту Николасу Смиту, — я не могу поступать таким образом до бесконечности». Но развязка наступила быстрее, чем ее ожидали.

На другой день после вступления Советского Союза в войну против Японии, 10 августа 1945 г., японское правительство начало переговоры о капитуляции. 19 августа Приди, исполнявший обязанности короля, направил союзным державам обращение, в котором аннулировал объявление войны Англии и США как неконституционное. 31 августа 1945 г. переходное правительство Куанг Апайвонга подало в отставку. После двухнедельного правления члена гражданской группы Тави Буньякета 17 сентября премьер-министром стал срочно вызванный из Америки Сени Прамот. Его тесные связи с американскими правящими кругами должны были, по мысли таиландских лидеров, пригодиться при подписании мирного договора.


ГЛАВА XII

ТАИЛАНД ПОСЛЕ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ


1. Демократический подъем в первые послевоенные годы


20 августа 1945 г., на следующий день после получения госдепартаментом США заявления Приди о мире, американское правительство поспешило заявить, что оно никогда не считало Таиланд воюющей стороной, стало быть, о заключении мира и репарациях Таиланд может не беспокоиться. «Великодушие» правительства Трумэна объяснялось очень просто. До войны инвестиции американского капитала в Таиланде составляли всего 3 млн. долл. Доля США (вместе с Канадой) в таиландском импорте не превышала 7%, а в экспорте — 1%. Старые убытки можно было легко списать в расчете на куда более серьезные выгоды, которые сулило уже установившееся сотрудничество с новыми властями Таиланда.

Иную позицию в области подведения итогов войны заняла Англия, которая, как уже было показано выше, прежде господствовала в таиландской экономике. Она была намерена, пользуясь правом победителя, не только вернуть до последнего пенса все потерянные во время войны капиталы, но и превратить свое довоенное неофициальное господство в хозяйстве этой страны в полный экономический и политический контроль над таиландским государством.

В начале сентября 1945 г. делегация Таиланда, прибывшая на мирные переговоры в Канди (Цейлон), получила английский ультиматум, содержащий 21 требование. Они включали в себя оккупацию Таиланда английскими войсками; установление английского контроля над вооруженными силами, внешней торговлей, горнодобывающей промышленностью, транспортом и связью; право англичан создавать по своему усмотрению на территории страны любые предприятия, энергетические и транспортные сооружения, склады и т. п. Фактически Таиланду предлагался статус британской колонии.

Возможность подобной перспективы сильно обеспокоила правительство США, которое вовсе не собиралось уступать своему союзнику уже облюбованную для себя территорию. В Канди вылетел американский представитель Чарльз Пост с заданием сорвать переговоры.

Почувствовав за собой американскую поддержку, правительство Таиланда заняло твердую позицию, заявив, что оно предпочитает уйти в отставку и открыть дорогу хаосу в стране, чем принять британские требования. Вскоре переговоры были прерваны. Англичанам удалось добиться только подписания 8 сентября 1945 г. соглашения о вводе в Таиланд своих войск. Переговоры были возобновлены в декабре 1945 г. в Вашингтоне при активном посредничестве американской дипломатии.

Англии пришлось отказаться от претензий на экономический и политический контроль в Таиланде. Однако она сумела настоять на более чем щедром возмещении своих убытков. Согласно мирному договору, окончательно подписанному 1 января 1946 г. в Сингапуре, Таиланд не только возвращал аннексированные во время войны территории Малайи и Бирмы, но и обязывался выплатить в качестве компенсации ущерба, нанесенного английской собственности, 5224 тыс. ф. ст., бесплатно передать Англии 1,5 млн. т риса и содержать за свой счет британские оккупационные войска до тех пор, пока эти репарации не будут выплачены.

17 ноября 1946 г. после длительных переговоров (также при посредничестве США) в Вашингтоне был подписан мирный договор между Таиландом и Францией, по которому во французскую колониальную империю возвращались части Камбоджи и Лаоса, захваченные Таиландом в начале 1941 г.

В декабре 1946 г. таиландское правительство приняло решение о восстановлении дипломатических отношений с Советским Союзом, и вскоре последовал обмен миссиями. 16 декабря 1946 г. Таиланд (в 1946—1948 гг. вновь называвшийся Сиамом) был принят в ООН.

Политическое урегулирование международных отношений Таиланда в 1945—1946 гг. не решило, однако, его экономических проблем.

Хотя сам Таиланд в сущности не воевал, его хозяйство немало пострадало от налетов союзной авиации. Английские и американские самолеты разбомбили 28 железнодорожных мостов (в том числе три крупнейших в стране), 22 железнодорожные станции, почти все ремонтные мастерские, уничтожили подавляющую часть подвижного состава. Коммуникации с многими рисопроизводящими районами были прерваны.

Крестьяне, не имея сбыта на рынке, к концу войны забросили 25% посевных площадей, а теперь, когда спрос появился, надо было их восстанавливать заново и, кроме того, налаживать дороги для доставки риса в Бангкок.

Производство каучука в годы войны почти полностью прекратилось, в значительный упадок пришла лесоразрабатывающая промышленность.

Доля горнодобывающей промышленности в национальном доходе в 1946 г. упала в 5,5 раза по сравнению с довоенным уровнем. Английские компании не спешили приступать к восстановлению своих горнодобывающих предприятий, пока им не выплатят компенсацию. Они вновь развернули оловодобывающую промышленность только в конце 1947 г. В том же году западные нефтяные монополий купили у правительства за бесценок и демонтировали единственный в стране нефтеперегонный завод, построенный в 1941 г.

Выплата репараций Англии ложилась добавочным тяжелым бременем на экономику страны.

Путем ряда маневров таиландскому правительству удалось сократить безвозмездную передачу риса до 160 тыс. т. В мае 1946 г. англичане согласились платить Таиланду за поставки этого продукта. В Таиланде была введена государственная монополия на внешнюю торговлю рисом. Вновь созданная специальная организация скупала рис по твердым ценам, а затем продавала его за границу. Установление твердых цен несколько улучшило положение рисопроизводителей, но все же большая часть прибыли по-прежнему оставалась в руках торгово-посреднического капитала, который скупал у крестьян падди, обрушивал его и продавал очищенный рис государству.

Острая нехватка продовольствия в большинстве стран Азии после войны привела к развитию контрабандной торговли рисом. Официально установленная цена на мировом рынке равнялась 35 ф. ст. за тонну, а на черном рынке за тонну риса платили 500—600 ф. ст. В результате усиленного контрабандного вывоза, в котором участвовали многие высокопоставленные чиновники, в стране появились местные миллионеры. В то же время в начале 1947 г. в Таиланде, еще полтора года назад задыхавшемся от изобилия риса, были введены на него карточки.

Цепы на продовольствие и на другие товары неудержимо росли. Инфляция, начавшаяся во второй половине войны, достигла в середине 40-х годов наивысшей степени. Если в декабре 1941 г. в обращении находилось 236,7 млн. бат, то в декабре 1945 г. — 2103 млн. бат. Импорт в 1946 г. на 25% превышал экспорт. Государственный бюджет также сводился с дефицитом. Индекс стоимости жизни в 1946 г. возрос до 1070 со 100 в 1941 г.

Обесценение бата в значительной мере сократило старую крестьянскую задолженность, но не решило кардинальных проблем крестьянского хозяйства, из которого выкачивали рис, почти ничего не давая взамен. А по трудящемуся городскому 'Населению инфляция ударила особенно сильно, так как рост заработной платы неизменно отставал от роста цен.

Рабочий класс, численно возросший во время войны в результате расширения национального предпринимательства, стал проявлять значительно большую политическую активность, чем прежде. В 1946—1947 гг. произошло около 80 забастовок, по своему размаху и сознательности участников значительно превосходивших довоенные. Некоторые забастовки носили цепной характер: победа одной вела к началу другой. Одна из наиболее крупных забастовок охватила сразу железные дороги, доки и табачные фабрики.

16 января 1946 г. открылся второй конгресс Ассоциации профсоюзов Бангкока (основанной в 1944 г.), который разработал не только экономическую, но и политическую программу действий. Наряду с борьбой за повышение заработной платы и создание трудового законодательства Ассоциация ставила своей целью борьбу за демократические преобразования в стране. Она обратилась к правительству с требованием наказать военных преступников. 26 апреля 1946 г. в Бангкоке состоялась конференция представителей всех профсоюзов страны, которая избрала подготовительный комитет для организации национальной федерации профсоюзов. (Через год, 18 апреля 1947 г., такая федерация — Всетаиландское объединение профсоюзов — была создана; в ее ряды вошло 50 тыс. человек — цифра, весьма значительная для Таиланда). В 1946 г. впервые в истории Таиланда трудящиеся отметили праздник 1 Мая. Вышедшая в том же году из подполья коммунистическая партия начала работу по сплочению трудящихся в революционный антиимпериалистический фронт.

Напряженная обстановка сложилась в 1945—1946 гг. и в таиландской деревне. Отряды «Свободного Таи» не были разоружены и в ряде мест приняли участие в борьбе крестьян против ростовщиков, помещиков, налоговых чиновников. Многие деревни превратились в крошечные республики, изгнавшие представителей власти и местных эксплуататоров и охранявшие свою самостоятельность с оружием в руках.

В этой сложной внутриполитической обстановке, сочетавшейся с подъемом национально-освободительного и революционного движения во внешнем мире, для Таиланда появилась реальная возможность развития по демократическому и некапиталистическому пути. Эта возможность, однако, осталась нереализованной в силу целого ряда как объективных, так и субъективных причин. Одной из них была недостаточная политическая организованность и сплоченность демократических сил страны.

После окончания мировой войны в Таиланде сначала явочным порядком, а потом официально стали возникать различные политические партии. Как правило, они были немногочисленны и отличались пестротой состава и нечеткостью программ. Наиболее радикальной из этих новых партий была «Сахачип» (Кооперативная партия, или Партия сотрудничества), во главе которой стояли молодые деятели «Свободного Таи», выдвинувшиеся в годы антияпонского движения. Их программа включала некоторые социалистические положения, но имела мало общего с научным социализмом. Соратники Приди по революции 1932 г. (бывшие гражданская и морская группы) организовали свою, центристскую, партию с еще более расплывчатой социальной программой.

Незадолго до выборов в Ассамблею, состоявшихся 6 января 1946 г., партия старых соратников Приди, партия «Сахачип» и близкая к ним по духу Независимая партия объединились в блок Конституционный фронт. Он в известных пределах сотрудничал с коммунистической партией. При его поддержке в Ассамблею впервые в истории Таиланда был избран депутат-коммунист, хотя коммунистическая партия еще не была официально разрешена. Конституционный фронт получил на выборах 6 января 1946 г. подавляющее большинство голосов. В сущности это была победа мелкобуржуазной демократии.

Силы реакции в это время были дезорганизованы. Пибун Сонгкрам и другие лидеры старого военного режима были заключены в тюрьму на основании принятого в конце 1945г. закона о наказании военных преступников. Что касается центристских сил, то, как уже говорилось, они вошли в Конституционный фронт и даже формально стали во главе его. В этот момент их увлекало влево поднявшееся снизу мощное демократическое движение.

Реальную оппозицию демократическим партиям с конца 1945 до начала 1947 г. составляли только бывшие противники революции 1932 г. — монархисты, вышедшие в 1945 г. из тюрем или вернувшиеся из эмиграции. В конце 1945 г. они организовали Прогрессивную партию во главе с Кукрит Прамогом, редактором «Сиам рат», крупной газеты роялистского направления. Ядро партии составила старая аристократия (в большинстве своем помещики). Этой группе удалось привлечь к своей партии наиболее отсталую часть крестьян, среди которых авторитет короля как божественного правителя и защитника веры по-прежнему был весьма высок. В декабре 1945 г. в страну вернулся из Швейцарии король Рама VIII Ананда Махидон, которого монархисты рассчитывали использовать в своих политических интригах.

Признанным лидером демократического движения считался Приди Паномионг. Но несмотря на решительную победу Конституционного фронта на январских выборах, он не возглавил новое правительство. Премьер-министром был назначен политический оппортунист Куанг Апайвонг (бывший посредник Приди и Пибуна), который благодаря своему аристократическому происхождению имел связи и в роялистской оппозиции. По-видимому, в это время Приди и его ближайшие соратники еще лелеяли мечту объединить все политические силы страны в едином «общенациональном» лагере. Примирительные шаги были сделаны не только в отношении монархистов. В марте 1946 г. Верховный суд освободил Пибуна и его сторонников из-под стражи; они были реабилитированы под тем предлогом, что закон о военных преступниках не имеет обратной силы.

Расчеты Приди на то, что его уступчивость и великодушие покорят политических противников, однако, не оправдались. Продолжавшийся подъем демократического движения, который увлекал за собою Приди, напротив, обострял противостояние политических группировок в стране. Первые разногласия внутри правительства начались уже в феврале 1946 г. в связи с созданием комитета по подготовке новой конституции, которая должна была покончить с назначением определенной категории депутатов и заменить эту практику полной выборностью парламента. Другим пунктом раздора стал вопрос об установлении максимума цен на продовольствие и товары широкого потребления, которого настойчиво требовали трудящиеся города.

Куанг Апайвонг и его сторонники решительно противились проведению в жизнь этих мер. В результате возник правительственный кризис. 24 марта 1946 г. Приди сам возглавил правительство. Куанг Апайвонг и его группа вышли из Конституционного фронта и присоединились к Прогрессивной партии. На базе их слияния возникла новая партия — Демократическая — во главе с Куанг Апайвонгом, которая ратовала за сильную власть короля, утверждая, что лишь такая власть может привести в порядок запутанные дела страны.

Весна и лето 1946 г. были периодом максимальных успехов демократических сил Таиланда. 10 :мая 1946 г. Ассамблея приняла новую конституцию. Несмотря на известную непоследовательность, эта конституция была большим шагом вперед по сравнению с конституцией 1932 г. Она предусматривала создание парламента из двух палат: нижняя палата — палата представителей целиком избирается народом, а верхняя — сенат (из 80 членов) пока назначается королем (фактически — правящей группой), а в дальнейшем также должна формироваться путем прямых выборов. Были отменены стеснительные избирательные цензы. По 66-й статье конституции лицам, постоянно находящимся на государственной службе, запрещалось участвовать в политике. Эта статья была направлена в первую очередь против военной бюрократии и закрепляла положение, создавшееся после ухода Пибуна (в восьми правительствах с июля 1944 по ноябрь 1947 г. участвовало только пять армейских офицеров).

В период правления Конституционного фронта был издан закон о максимуме цен, англичане, как отмечалось выше, стали платить за поставки таиландского риса, было облегчено положение крестьян. В стране развернулось кооперативное движение. В 1947 г. там было 7,6 тыс. кооперативов с 244 тыс. членов (против 3 тыс. кооперативов со 100 тыс. членов в 1941 г.). Появилось, хотя и немного (5% от общего числа), производственно-сбытовых кооперативов. В 1947 г. был открыт Кооперативный банк, который давал кооперативам ссуды из 6—7%, а они своим членам — из 8—10%. Все это повело к резкому подъему сельскохозяйственной экономики. Если в 1945 г. посевные площади сократились на 15% против 1941 г., то к концу 1947 г. они увеличились на 45,1 % против того же, 1941 г., тогда как население Таиланда с 1941 по 1947 г. выросло только на 15%. В 1946—1947 гг. продолжал развиваться государственный сектор в промышленности. К концу 1947 г. государству принадлежало 25 сравнительно крупных (в среднем по 270 рабочих па предприятие) заводов и фабрик сахарной, винно-водочной, бумажной, текстильной, кожевенной промышленности.

Одним из направлений внешней политики правительства Приди была поддержка национально-освободительного движения народов Юго-Восточной Азии, в особенности борьбы расположенных по соседству Лаоса, Камбоджи, Вьетнама. Приди Паномионг предложил французскому правительству начать деколонизацию созданием союза Таиланда, Лаоса и Камбоджи, к которому с течением времени может присоединиться Вьетнам, а затем Бирма, Малайя, Филиппины и Индонезия. Французская дипломатия решительно отвергла это предложение. Тогда таиландское правительство в 1946 г. создало в Бангкоке Лигу стран Юго-Восточной Азии, которая объединила представителей национально-освободительных сил Вьетнама, Лаоса и Камбоджи. После того как в конце марта 1946 г. войска государства Патет Лао, провозглашенного 12 октября 1945 г. патриотическими силами Лаоса, потерпели поражение от французских войск в Южном Лаосе, они нашли убежище на таиландской территории. Сюда же был перевезен раненый главнокомандующий лаосских освободительных сил принц Суфанувонг. В апреле 1946 г., после падения Вьентьяна, временное правительство Лаоса переехало в Бангкок, где оно функционировало как правительство в изгнании до 1949 г. В 1946 г. в Северо-Восточном Таиланде образовались многотысячные поселения вьетнамцев, бежавших от французского террора.

Однако дальнейшему сближению Таиланда с национально-освободительным движением соседних стран, как и вообще дальнейшему демократическому развитию таиландского государства, помешали определенные внешние и внутренние силы.

Таиландская буржуазия, связанная сотнями нитей со свергнутой, но недобитой военной бюрократией, в своей массе очень прохладно относилась к идеям демократического преобразования страны. К тому же, не пережив колониального гнета, она не прошла той школы антиимпериалистической борьбы, которая на более или менее продолжительный период объединила бы ее с народом в антиимпериалистическом фронте. Поэтому, когда США начали после войны применять в Таиланде новую для того времени, неоколониалистскую тактику, местная буржуазия легко пошла на сговор с американским капиталом, который не жалел средств, чтобы завоевать таиландский рынок (вытеснив с него Англию) и вместе с тем политические симпатии таиландской буржуазии.

Начиная с 1946 г. американцы стали платить за таиландский каучук более высокие цены, чем за лучший по качеству каучук Британской Малайи. Если до войны почти весь каучук вывозился в Сингапур, то теперь экспорт каучука переместился в США, что было гораздо прибыльнее для таиландских купцов. Посадки каучука начали восстанавливаться и расширяться. В 1947 г. из Таиланда было вывезено 53 тыс. т каучука, а в 1948 г. — уже 96 тыс. т.

В 1947 г. США купили у Таиланда скопившиеся во время войны 5790 т олова и 3100 г оловянного концентрата, стимулировав, таким образом, дальнейшее развитие оловодобывающей промышленности. Если в 1946 г. в Таиланде было произведено 1056 т оловянного концентрата, то в 1948 г. его производство поднялось до 4240 т, а в 1949 г. — до 7815 т.

Доля США в общем торговом обороте Таиланда поднялась с 8,87% в 1946 г. до 18,86% в 1947 г.

Уже в декабре 1946 г. США предоставили Таиланду кредит в 10 млн. долл. на 20 лет из 2,375%. В 1947 г. США предоставили Таиланду заем на восстановление железнодорожной сети. В том же, 1947 г. США купили таиландский золотой запас, депонированный у них, за 9 млн. долл., что в тот момент было выгодно для таиландской торговли.

Но все это было лишь авансом по сравнению с тем, что американский капитал обещал стране, если в ней установится «твердая» антикоммунистическая власть. И естественно, буржуазия Таиланда, которая ради своих выгод и так внутренне была готова перейти в лагерь международной реакции, получила весомый дополнительный стимул для такого перехода.

Рабочий же класс, несмотря на значительный подъем его политической активности после войны, был еще слишком слаб и малочислен, чтобы дать буржуазии решительный бой. Достаточно сказать, что в 1947 г. в Таиланде было менее 100 предприятий с числом рабочих свыше 50.

Подавляющую часть населения составляло крестьянство (в 1947 г. 85% самодеятельного населения страны было занято в сельском хозяйстве), притом крестьянство парцеллярное. В силу исторических условий общинные традиции мало сохранились в послевоенном Таиланде. В то же время число крупных землевладельцев, как и безземельных крестьян, было относительно невелико (по сравнению с другими странами Азии). По переписи 1953 г., на долю землевладельцев, имеющих свыше9,6га, приходилось 26%, в том числе на долю помещиков-абсентеистов — 6%, общей земельной площади. К 1950 г. 85% крестьян являлись собственниками своей земли, как правило, небольшой парцеллы.

К. Маркс указывал в своей работе «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта»: «Парцельные крестьяне составляют громадную массу, члены которой живут в одинаковых условиях, не вступая, однако, в разнообразные отношения друг к другу. Их способ производства изолирует их друг от друга, вместо того чтобы вызывать взаимные сношения между ними... Поскольку миллионы семей живут в экономических условиях, отличающих и враждебно противопоставляющих их образ жизни, интересы и образование образу жизни, интересам и образованию других классов, — они образуют класс. Поскольку между парцельными крестьянами существует лишь местная связь, поскольку тождество их интересов не создает между ними никакой общности, никакой национальной связи, никакой политической организации, — они не образуют класса. Они поэтому неспособны защищать свои классовые интересы от своего собственного имени, будь то через посредство парламента или через посредство конвента. Они не могут представлять себя, их должны представлять другие. Их представитель должен вместе с тем являться их господином, авторитетом, стоящим над ними, неограниченной правительственной властью, защищающей их от других классов и ниспосылающей им свыше дождь и солнечный свет. Политическое влияние парцельного крестьянства в конечном счете выражается, стало быть, в том, что исполнительная власть подчиняет себе общество» (К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, изд. 2, т. 8, стр. 207—208).

В «Происхождении семьи, частной собственности и государства» Ф. Энгельс писал: «... встречаются... периоды, когда борющиеся классы достигают такого равновесия сил, что государственная власть на время получает известную самостоятельность по отношению к обоим классам, как кажущаяся посредница между ними. Такова абсолютная монархия XVII и XVIII веков, которая держит в равновесии дворянство и буржуазию друг против друга; таков бонапартизм Первой и особенно Второй империи во Франции, который натравливал пролетариат против буржуазии и буржуазию против пролетариата» (К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, изд. 2, т. 21, стр. 172).

В Таиланде середины 40-х годов XX в. расстановка классовых сил во многом напоминала расстановку классовых сил во Франции времен Наполеона III. Буржуазия не была достаточно сильна, чтобы создать классическую форму буржуазной власти — парламентскую республику. Рабочий класс не был достаточно силен, чтобы установить свою гегемонию. В то же время подавляющее большинство населения — парцеллярное крестьянство вообще не было способно самостоятельно отстаивать свои классовые интересы.

Таким образом, в конкретной ситуации в Таиланде возникли благоприятные условия для победы исполнительной власти, а именно военной диктатуры в форме, которую принято называть бонапартизмом. И на сцене вновь появляется доморощенный Бонапарт — фельдмаршал Пибун Сонгкрам.

Между тем сила демократического правительства с лета 1946 г. явно начинает идти на убыль. 9 июня 1946 г. при таинственных обстоятельствах погиб молодой король Ананда Махидон. Правые круги немедленно обвинили в этом убийстве Приди, который якобы таким образом хотел установить республику. Приди не сумел проявить достаточной твердости перед этими инсинуациями и в августе 1946 г. ушел в отставку, передав власть своему старому соратнику, отставному адмиралу Тамронг Навасавату. Тамронг, наделенный более дипломатическими, чем государственными способностями, 15 месяцев лавировал между правыми и левыми. С одной стороны, при нем были восстановлены дипломатические отношения с СССР, отменен «антикоммунистический закон» 1933 г., расширен доступ в страну для китайских иммигрантов. С другой стороны, именно при Тамронге началось активное американское проникновение в экономику Таиланда, были заключены кабальные соглашения с англо-американскими нефтяными компаниями. Кроме того, Тамронг смотрел сквозь пальцы на злоупотребления (спекуляция, коррупция) многих высших чинов своей администрации, что при демократической гласности того времени имело самые губительные последствия для репутации его правительства.

Весной 1947 г. сгруппировавшиеся вокруг Пибуна военные создают партию с многозначительным названием «Тамматипат» («Право — в силе») и энергично готовятся к захвату власти, и вскоре наступает неизбежная развязка. В ночь на 8 ноября 1947 г. группа Пибуна (из 36 ее лидеров 33 представляли армию, двое — авиацию, один — полицию), выступив под демагогическими лозунгами

«Восстановим попранную честь армии!» и «Покончим с разбродом и коррупцией!», совершила военный переворот. Приди и многим видным его сторонникам пришлось бежать из страны, другие его соратники были арестованы, третьи скрылись в джунглях. Переворот был почти бескровный, демократы не смогли оказать существенного сопротивления поднявшей голову реакции.


2. Режим военной диктатуры и экономическая политика правительства Пибун Сонгкрама


Военные не сразу решились открыто взять власть в свои руки. Еще слишком мало времени прошло с окончания войны и еще слишком хорошо на Западе помнили о сотрудничестве Пибуна со странами «оси». Поэтому сначала для соблюдения декорума на первый план был выдвинут временный союзник группы переворота — роялистская Демократическая партия.

9 ноября 1947 г. Куанг Апайвонг сформировал правительство, объявил об отмене конституции 1946 г. и о введении новой (четвертой по счету) временной конституции, значительно расширявшей права короля. Главным в этой конституции было юридическое оформление разгона старого парламента. Двухпалатность сохранялась, но сенат теперь назначался королем (фактически — правительством). 29 января 1948 г. состоялись новые выборы в нижнюю палату парламента. Большинство в ней, как и в сенате, оказалось у Демократической партии.

Союз Куанг Апайвонга с Пибуном имеет аналогию в союзе французских роялистов (легитимистов и орлеанистов) с 'Бонапартом в период Второй республики. Пока пролетариат и буржуазная демократия (республиканцы) не были разгромлены, роялисты шли в тесном союзе с племянником Наполеона I. После этого роялисты увидели, что они послужили лишь ступенькой к власти для Бонапарта, но было уже поздно: армия была не ъ их руках.

6 апреля 1948 г. группа армейских офицеров явилась к Куангу и предложила ему сложить полномочия. Весьма характерно, что, хотя Куанг обладал твердым парламентским большинством, он даже не попытался обратиться за помощью к парламенту. Проконсультировавшись с ведущими генералами и убедившись, что никто из них его не поддерживает, Куанг подал в отставку. Новое правительство, сформированное 8 апреля 1948 г., возглавил Пибун Сонгкрам.

Пибун не жалел времени, чтобы убедить западные державы, и прежде всего США, в своей лояльности. И уже в 1948 г. американский посол Стентон благосклонно обещал Таиланду широкую экономическую помощь.

Более сложными на первых порах были отношения с Англией. Английская разведка, не вполне доверяя лично Пибуну, пыталась установить в Таиланде собственный, проанглийский, военный режим. 1 октября 1948 г. был раскрыт крупный заговор штабных офицеров, направленный к этой цели. Но Пибун помирился с Англией, заключив с ней в декабре 1948 г. соглашение о совместных военных действиях против малайских партизан в районе таиландско-малайской границы. Англия первой из западных держав начала поставлять оружие армии Пибуна.

Новый режим весьма нуждался в современном оружии. С мая 1948 по январь 1952 г. ему пришлось подавлять восемь заговоров и восстаний. Консолидация диктатуры Пибуна проходила в острой обстановке борьбы соперничающих военных клик и арьергардных боев демократических сил, прибегнувших к оружию.

26 февраля 1949 г. вспыхнуло восстание, которым, по слухам, руководил Приди Паномионг. Главной опорой восстания был флот, где, по традиции, сосредоточивалась более демократически настроенная часть офицерства. Военные корабли подошли по реке к Бангкоку и начали бомбардировку армейских казарм. Повстанцам удалось захватить здание Университета гуманитарных и политических наук. Но восстание было подавлено в результате действий свежеиспеченного генерала Сарит Танарата (в момент ноябрьского переворота он в возрасте 40 лет все еще оставался скромным командиром батальона; после подавления февральского восстания 1949 г. он получил пост командующего 1-й армией, игравшей ключевую роль во всех военных переворотах в Таиланде).

За подавлением февральского восстания последовала чистка флота и университета. Тем не менее в июне 1951 г. на флоте вспыхнуло новое восстание, еще более грозное для режима Пибуна. Оно получило название Манхэттен-кого, так как началось 26 июня 1951 г., во время торжественной церемонии вручения американской драги «Манхэттен» таиландскому правительству. Военные моряки арестовали Пибуна, прибывшего для принятия драги, и забрали его в качестве заложника на одно из своих судов. Это, однако, не смутило соратников Пибуна по военной клике — Сарит Танарата и генерала полиции Пао Сианона. Они бросили против флота авиацию. Судно, на котором находился Пибун, затонуло, и пожилому фельдмаршалу пришлось спасаться вплавь. Бои восставших моряков против объединенных сил армии и военизированной полиции продолжались три дня. На улицах Бангкока погибло несколько тысяч человек. В конечном счете флот потерпел поражение. Корпус морской пехоты был распущен (в 1954 г. он был восстановлен вновь по американскому образцу при участии американских инструкторов). Начались новые жестокие репрессии.

Июньское восстание 1951 г. было последним крупным вооруженным выступлением буржуазно-демократической оппозиции против военной диктатуры. Но трудящиеся и прогрессивная интеллигенция продолжали борьбу применительно к сложившимся условиям. Активную деятельность развернул Всетаиландский комитет защиты мира, созданный в апреле 1951 г. В марте 1952 г. разразилась крупная забастовка в Макасанских железнодорожных мастерских. Весной 1952 г. состоялся II съезд Коммунистической партии Таиланда.

Тем не менее режим Пибун Сонгкрама в начале 50-х годов стабилизируется. Если 23 марта 1949 г. этот режим был вынужден пойти на принятие очередной постоянной (пятой по счету) конституции, в целом близкой к временной конституции 1947 г., составленной Куангом и допускавшей существование политических партий, то 29 ноября 1951 г. он уже смог совершить «тихий переворот», упрочивший военную диктатуру.

В этот день генерал Пао Сианон зачитал по радио заявление правительства о роспуске парламента, о запрещении политических партий и об отмене конституции 1949 г. Вместо нее вновь восстанавливалась декабрьская конституция 1932 г., что означало возврат к однопалатной Ассамблее, половина депутатов которой назначалась правительством.

Уже на следующий день, 30 ноября, невыборная половина Ассамблеи была назначена: 123 депутата, в том числе 64 армейских офицера, 14 морских, 13 офицеров авиации, 11 полицейских офицеров и только 21 гражданский чиновник. Эти депутаты тут же начали заседать как парламент, не дожидаясь выборов другой половины Ассамблеи. Впрочем, и на выборах, состоявшихся 26 февраля 1952 г., подавляющее большинство мест получили сторонники режима Пибуна.

8 марта 1952 г. Ассамблея приняла новую (шестую) конституцию, в основу которой легла конституция 1932г. По сравнению с конституцией 1932 г. она была значительно расширена (123 статьи вместо 68). В ней формально еще громче декларировалась верховная власть короля. Согласно конституции, «священная и неприкосновенная» особа короля осуществляет «от имени народа» верховную законодательную, исполнительную и судебную власть. Король — верховный главнокомандующий таиландских вооруженных сил. Он может созывать и распускать Ассамблею, налагать запрет на обсуждение в ней действий правительства. Он же назначает невыборных членов Ассамблеи. Фактически же конституция оставляла короля только как ширму военного режима. Ни один королевский указ не считался законным без подписи премьер-министра. Даже право вето короля имело ограниченную силу — было действительно лишь два месяца (он им, кстати, никогда не пользовался). В то же время, выступая от имени короля, Совет министров получал возможность осуществлять не только исполнительную, но и законодательную власть в обход парламента. Именем короля правительство могло издавать законы о налогах, вводить осадное положение и даже в известных случаях объявлять войну.

Социальная политика правительства Пибуна в 1948—1954 гг., как это и характерно для бонапартистского режима, заключалась, с одной стороны, в демагогическом заигрывании с трудящимися массами, а с другой — в беспощадном подавлении их политической активности.

В апреле 1948 г. в противовес прогрессивному Всетаиландскому объединению профсоюзов (ВТОП) правительство организовало так называемый Рабочий союз, во главе которого был поставлен армейский офицер. В 1950 г. эта организация вступила в раскольническую Международную федерацию свободных профсоюзов (ВТОП в 1949 г. стало членом Всемирной федерации профсоюзов). В 1951 г. Рабочий союз был преобразован в Таиландский национальный конгресс профсоюзов (ТНКП). Членами Рабочего союза, а затем ТНКП могли быть только тайские граждане. Таким образом, помимо классового раскола правительство Пибуна стремилось также усилить в рабочей среде национальную рознь. В феврале 1954 г. правительство организовало, на сей раз под патронажем генерала полиции Пао Сианона, еще одно профсоюзное объединение — Ассоциацию свободных рабочих Таиланда, куда допускались и китайцы. Характерно, что даже подконтрольные правительству профсоюзы режим Пибуна стремился держать раздробленными.

В деревне правительство Пибуна продолжало поощрять кредитные кооперативы. Число кооперативов с 7,6 тыс. (с 244 тыс. членов) в 1947 г. увеличилось до 10,4 тыс. (с 410 тыс. членов) в 1956 г. Принимались меры по известному упорядочению аренды. В 1953 г. был издан закон о максимуме арендной платы. В декабре 1954 г. власти провели так называемую аграрную реформу. В сущности это было всего лишь подтверждение старого закона (1936) о земельном максимуме в 50 раев (8 га). Кроме того, новый закон, как и прежний, не имел обратной силы и не касался уже существующих крупных земельных владений. Тем не менее все это демагогически преподносилось как свидетельство того, что правительство Пибуна — «заступник крестьянства».

На самом же деле политика военного режима не имела ничего общего ни с интересами крестьян, ни с интересами трудящихся в целом. Одним из первых шагов военного режима было разоружение крестьянских отрядов самообороны и «наведение порядка» в сельских местностях. Малейшее проявление оппозиции как в деревне, так и в городе жестоко подавлялось. Все прогрессивные газеты были закрыты, подлинные рабочие профсоюзы — загнаны в подполье. 13 ноября 1952 г. в Таиланде вновь был принят «антикоммунистический закон». Согласно этому закону «коммунистическая деятельность», трактуемая самым широким образом, каралась тюремным заключением от 10 лет до пожизненного. Под этот закон мог подпасть любой недовольный режимом. Тюрьмы страны были переполнены как представителями левой оппозиции, так и китайскими буржуа, которых сажали просто с целью вымогательства и отпускали за выкуп.

В промышленности и торговле продолжал развиваться государственно-капиталистический сектор. Вплоть до 1955 г. в стране существовала государственная монополия на торговлю рисом. К 25 государственным промышленным предприятиям, существовавшим до переворота, за 10 лет (1947—1957) прибавилось еще 35, в том числе такие крупные, как джутовая фабрика с тысячью рабочих и бумажная фабрика с 700 рабочих. Число государственных рабочих составляло около 13% всего числа рабочих, занятых в фабричном производстве. Валовая продукция государственного сектора в 1948 г. составляла 23,3% всей промышленной продукции, а в 1950 г. — 24,2%.

В то же время правительство Пибуна не считало государственный капитализм главным направлением развития таиландской экономики. Пибун заявил в 19,53 г., выступая в Ассамблее: «Правительство временно осуществляет экономическую деятельность, рассматривая ее как шаг на пути передачи контроля над экономикой из рук иностранного капитала в руки тайских граждан».

Это высказывание Пибуна становится яснее, если учесть, что под иностранным капиталом режим Пибуна имел в виду местный китайский капитал. Что касается западного капитала, то против него в рассматриваемый период была предпринята только одна, не очень решительная акция. В 1954 г. власти не продлили концессии иностранных (главным образом английских) компаний на разработку тика. Но уже в 1956 г. была образована Смешанная лесная компания, в которой 20% капитала принадлежало государству, а 80%—иностранным фирмам. Произошло, таким образом, лишь некоторое перераспределение доходов.

Под передачей же контроля тайским гражданам в первую очередь имелась в виду передача его в руки членов пибуновской клики. Уже в 1948 г. была создана так называемая Организация ветеранов войны, которая получила контроль над рыбными промыслами, торговлей сигаретами и начала сооружать джутовые фабрики. На 50% это строительство финансировалось государством. Кроме того, правительство предоставило Организации ветеранов множество других экономических льгот. В 1954 г. возникла Национальная корпорация экономического развития (НКЭР), акции которой были распределены между членами «группы переворота». В 1956 г. НКЭР с помощью правительства получила кредиты у американского (10 млн. долл.) и французского (22 млн. долл.) банков. На эти кредиты был куплен и построен ряд джутовых, сахарных и бумажных фабрик. В результате НКЭР уже в первые годы существования сосредоточила в своих руках производство 20% требуемых стране джутовых мешков, 50% сахара и монополизировала сбыт бумаги.

Чем выше был пост, занимаемый тем или иным лицом в иерархии военного режима, тем больше были его шансы на бесплатное проникновение в акционеры государственных, а также и частных компаний (владельцы которых искали сильных покровителей). Так, генеральный директор полиции генерал Пао Сианон к 1952 г. состоял в директорских советах не менее чем 25 компаний. Столько же контролировал действовавший с ним в тесном деловом альянсе его тесть фельдмаршал Пин Чунхаван со своими пятью сыновьями. Сарит Танарат, сын небогатого армейского офицера, весьма скромно живший до ноября 1947 г., в 1952—1957 гг. стал директором не менее 20 корпораций и председателем Комитета национальной лотереи. Отсюда повело начало его фантастическое состояние, которое после его смерти в 1963 г. было оценено в 200 млн. долл. (одних только земельных участков в доходнейших местах ему принадлежало 1600 га).

Помимо участия в промышленных и торговых прибылях сторонники военного режима округляли свои состояния за счет щедрых дотаций со стороны государства — специальных прибавок к жалованью высшим чиновникам и особых сумм, выплачиваемых депутатам, голосующим за правительство.

Наряду с легальными средствами грабежа казны для военно-бюрократического аппарата было открыто еще множество нелегальных, но неофициально признанных путей обогащения: от элементарного взяточничества до участия в опиумной контрабанде. По данным обследования ООН, в середине 50-х годов 75% мирового производства контрабандного опиума было сосредоточено в Юньнани и он распространялся по всему миру через Бангкок при активном участии таиландской полиции. Более того, контрабандная торговля опиумом фактически стала монополией ведомства Пао Сианона.

Так военный режим ускоренными темпами создавал класс тайских национальных капиталистов. Первоисточником этого своеобразного первоначального накопления было прежде всего присвоение бюрократией большой части прибавочного продукта, создаваемого основной массой трудящихся — крестьянством. По подсчетам советского экономиста В. И. Искольдского, в 1953 г. государство только путем экспортного налогообложения лишило непосредственных производителей 16% всей стоимости товарного риса. В то же время методами докапиталистической эксплуатации (аренда и ростовщичество) у крестьян изымалось около 11% всей стоимости товарной массы риса и еще 16% присваивалось торговым капиталом в виде прибыли через механизм рыночного обращения.

Высокая норма эксплуатации крестьянства явилась одной из причин замедления развития сельского хозяйства. Если в 1948 г. послевоенный прирост площадей под рисом еще был выше роста населения (за год население увеличилось на 3%, а посевные площади — на 8,2%), то затем картина меняется. С 1948 по 1957 г. население выросло на 24,3%, посевные же площади практически остались прежними, а в отдельные годы даже уменьшались. В 1948 г. было засеяно 5126 тыс. га и собрано 6837 тыс. т риса, а в 1957 г. засеяно 4287 тыс. га и собрано 5800 тыс. т риса. В отдельные годы периода достигались более высокие цифры, но в среднем роста не было. Диверсификация же сельского хозяйства в сущности еще не начиналась.

Особенно ухудшилось состояние таиландской экономики в 1954 г., когда страну поразил жестокий неурожай. Рисом было засеяно 5560 тыс. га, а урожай удалось собрать только с 4524 тыс. га, и он составил всего 3711 тыс. т, т. е. был самый низкий после войны. Из этого количества 1 млн. т экспортировали. Оставшегося риса явно не хватало для более чем 20-миллионного населения. Правительству пришлось законсервировать целый ряд экономически важных строек. Падение платежеспособности населения повело к падению спроса на внутреннем рынке. К концу 1954 г., по сообщениям таиландских газет, 3/4 текстильных предприятий страны прекратили работу. Быстро стала расти безработица. Американская экономическая помощь, так же как и присоединение Таиланда в октябре 1954 г. к Плану Коломбо мало облегчили положение.


3. Союз таиландского и американского капитала и втягивание Таиланда в империалистический военный лагерь


Чтобы сильнее эксплуатировать трудящихся и вместе с тем подавлять малейшее их сопротивление, чтобы препятствовать распространению на Таиланд пламени освободительной борьбы, полыхавшего в соседних странах, режим Пибуна нуждайся в мощном аппарате подавления, т. е. прежде всего в сильной армии и полиции. Бурно растущую таиландскую буржуазию привлекал также приток иностранного капитала в форме помощи, которую США щедро сулили своим потенциальным союзникам в Азии. Поэтому сближение, а затем и тесный союз военного режима Пибуна с США были в сущности неизбежны.

Политика террора против демократических элементов внутри страны, реклама своего правительства как самого решительного борца против коммунизма, отход не только от национально-освободительного, но и от нейтралистского международного движения (в январе 1949 г. Таиланд отказался участвовать в конференции стран Азии и Африки в Дели и только в последнюю минуту послал туда наблюдателя) — все это послужило Пибуну отличным пропуском в кладовые американских банков.

В 1949 г. США снимают секвестр с таиландского золота (43 млн. долл.), хранившегося со времени второй мировой войны в Японии. В том же году Таиланд был принят в контролируемый США Международный банк реконструкции и развития, от которого вскоре стал получать займы (за 20 лет МБРР предоставил Таиланду 19 займов на общую сумму 312 млн. долл.).

В 1950 г. режиму Пибуна представляется несколько случаев заслужить особое благоволение американского империализма. В феврале 1950 г. США признали марионеточный режим Бао Дая во Вьетнаме, что вызвало бурю возмущения в большинстве стран Востока. Даже в таиландских правящих кругах многие были серьезно смущены этим. Однако несмотря на резкую критику в Ассамблее и даже на уход в знак протеста в отставку министра иностранных дел Пот Сарасина, таиландское правительство 24 февраля 1950 г. заявило о признании Бао Дая. В июне 1950 г., когда вспыхнула корейская война, Таиланд одним из первых откликнулся на призыв США начать интервенцию и послал в Корею 4 тыс. солдат, восьмую часть своей тогдашней арм'ии.

Усердие Пибуна не могло остаться без вознаграждения. 19 сентября 1950 г. в Бангкоке между Таиландом и США были подписаны Соглашения об экономическом и техническом сотрудничестве. Вслед за этим, 17 октября 1950 г., стороны подписали Соглашения о взаимной военной помощи. В Таиланд прибыла и прочно там обосновалась большая группа американских военных, экономических и других советников. В короткие сроки таиландская армия была увеличена с 32 тыс. до 80 тыс. человек и оснащена новейшим американским оружием. Была значительно расширена и снабжена тяжелым вооружением таиландская полиция — по сути дела вторая армия страны.

Экономическая помощь США Таиланду в первые годы была не особенно велика. В 1951 —1954 гг. она равнялась примерно 8 млн. долл. в год (75% — товарами, 25% — услугами, включая профессионально-техническое обучение таиландских кадров в США). В период корейской войны к этому добавлялись выгоды от бума на рынке стратегических материалов — каучука и олова. Если в феврале 1950 г. 1 кг таиландского каучука стоил 7— 8 бат, то в феврале 1951 г. его цена возросла до 20— 30 бат. Поднялась цена и на рис. В 1950 г. производство олова в Таиланде достигло довоенного уровня. С 1949 по 1951 г. стоимость таиландского экспорта увеличилась с 274 млн. до 375 млн. долл., а импорта — со 193 млн. до 272 млн. долл.

С 1952 г., однако, начали сказываться отрицательные последствия тесного альянса с США. Летом 1951 г. таиландское правительство наложило эмбарго на торговлю с социалистическими странами. США и в меньшей степени Англия стали фактически монопольными покупателями таиландского каучука и олова и начали сбивать на них цены. Хотя производство каучука в стране продолжало расти (108 тыс. т — в 1950 г., 120 тыс. т — в 1954 г.), выручка от его экспорта упала (с 98 млн. до 43 млн. долл.). Понизились цены и на олово. Это серьезно подорвало экономику Южного Таиланда. Торговое сальдо страны, бывшее активным с 1948 г., в 1952 г. вновь оказалось пассивным (и остается таким до настоящего времени).

Таиланд стоял перед выбором: либо вступить на путь нейтрализма и активной торговли со всеми странами, либо еще прочнее связать себя с американским лагерем. Первый путь представлялся правительству Пибуна неприемлемым, так как он открывал дорогу для оживления демократических сил. Было решено следовать по второму пути. Политика поддержки национально-освободительной борьбы народов Индокитая, осуществлявшаяся при правительствах Конституционного фронта, быстро сменилась при Пибуне политикой, направленной на подавление этой борьбы.

После образования в августе 1950 г. Фронта освобождения Лаоса (Нео Лао Итсала) во главе с принцем Суфанувонгом таиландское правительство сразу же проявило открытую враждебность к нему и начало оказывать всяческую поддержку марионеточным властям этой страны.

Особенно возросло вмешательство Таиланда в индокитайские дела в 1953 г., когда стало ясно, что национально-освободительная война против французских колонизаторов и их марионеток приближается к победному концу. Весной 1953 г. войска Патет Лао провели крупное наступление и освободили значительную часть Северного Лаоса. Это сильно обеспокоило таиландское правительство. Пибун и его группа боялись, что революционное движение может распространиться на провинции Северного и Северо-Восточного Таиланда, где преобладало лаотянское население. Кроме того, на Северо-Востоке проживало в этот момент более 50 тыс. вьетнамских беженцев, переселившихся сюда в первые годы французской агрессии. Таиландский режим теперь рассматривал их как опасные подрывные элементы. В пограничных с Лаосом провинциях было введено чрезвычайное положение. Между тем войска Патет Лао, продолжая развивать свои успехи, в течение 1953 г. освободили значительные территории в Центральном и Южном Лаосе, в том числе г. Такек на таиландской границе. Это вызвало настоящую панику в правительстве Пибуна. В конце 1953 г. оно обратилось к королевским правительствам Лаоса и Камбоджи с предложением создать антикоммунистический Буддийский оборонительный блок. Но из этого плана ничего не вышло. Тогда в декабре 1953 г. Таиланд заключил с королевским Лаосом отдельный договор о торговле, который по сути дела явился ширмой для массовых поставок американского оружия королевской лаосской армии (США в этот момент еще не были готовы официально вмешаться в борьбу в Индокитае).

Политика Таиланда в отношении Камбоджи также претерпела изменения после прихода к власти правительства Пибун Сонгкрама. Борьба Камбоджи за получение независимости от Франции перестала пользоваться поддержкой Таиланда. Когда 14 июня 1953 г. король Нородом Сианук прибыл в Бангкок и заявил, что не вернется отсюда в Камбоджу, пока не будет полностью восстановлен ее суверенитет, правительство Пибуна тотчас дало понять Нородому, что он является здесь «персона нон грата», и принудило его вернуться в Пномпень.

В начале 1954 г. национально-освободительная война в Восточном Индокитае приняла особенно широкий размах. В Северном Вьетнаме в марте началось генеральное сражение за Дьенбьенфу. В том же месяце войска Патет Лао фактически блокировали Луангпрабанг. Значительных успехов добились национально-освободительные силы Камбоджи.

Таиландское правительство начало стягивать войска к лаосской границе, спешно прокладывались стратегические шоссе. В порядок дня стал вопрос о военной интервенции в Лаосе. 22 мая 1954 г. представитель таиландского министерства иностранных дел Кап Кунчон заявил, что Таиланд готов направить в Лаос свои войска, если США и их союзники одобрят эту акцию. Чтобы подготовить международное общественное мнение к своему вмешательству в Лаосе, таиландские власти весной 1954 г. подали жалобу в Совет Безопасности ООН, в которой заявляли о «коммунистической опасности», якобы угрожающей Таиланду со стороны Лаоса. В июне 1954 г. таиландское правительство заявило о готовности пустить на свою территорию иностранные войска для вторжения в Восточный Индокитай.

Но события развивались так стремительно, что планы правительства Пибуна не успели осуществиться. 26 апреля 1954 г., через несколько дней после падения Дьенбьенфу, началась Женевская конференция пяти великих держав по вопросу об Индокитае. 21 июля 1954 г. были подписаны Женевские соглашения о прекращении военных действий и политическом урегулировании в этом районе. Наступил период смягчения международной напряженности, и агрессивная активность Таиланда на некоторое время уменьшилась.

Вместе с тем, несмотря на Женевские соглашения, США не собирались отказываться от политики проникновения в Юго-Восточную Азию и укрепления там своих военных позиций. В осуществлении этой политики правительство США отводило Таиланду видное место.

Когда государственный секретарь США Джон Фостер Даллес начал переговоры с таиландским послом в Вашингтоне Пот Сарасином о с