Book: Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)



Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)

Илья Деревянко

Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 – 1905 гг.)

Монография

Купить книгу "Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)" Деревянко Илья

ВВЕДЕНИЕ

Глубокие социально-политические перемены, происходящие в нашей стране, не могли не вызвать пересмотра и переоценки всей концепции отечественной истории (что в значительной степени еще предстоит сделать историкам в будущем). В первую очередь это коснулось истории «советской», но не только: переоцениваются события и выдающиеся личности дореволюционной эпохи, например столыпинская политика, личность Николая II и т. д.

Исторический процесс – нечто цельное, но при его изучении можно выделить различные отрасли истории – экономическую, политическую, военную и т.п. Каждая из этих отраслей имеет свои объекты исследования. Один из объектов изучения политической истории – анализ отечественной государственности и ее политических институтов, в том числе государственного аппарата управления. Изучение аппарата управления предполагает исследование таких вопросов, как функции, компетенция органов управления, их организационное устройство, взаимоотношения с выше– и нижестоящими органами, анализ кадрового состава ведомства, основных направлений деятельности управленческого аппарата.

Данная монография – попытка заполнить явный пробел в изучении истории Русско-японской войны, однако особенность ее состоит в том, что объектом исследования является не собственно война, т. е. не ход боевых операций и т.п., а организация и работа центрального аппарата военно-сухопутного ведомства в означенный период.

Как дореволюционная, так и послереволюционная отечественная историография сделали немало для изучения этой войны. Ее изучали с разных сторон, а так как Русско-японская война обернулась глубоким потрясением для всех слоев русского общества, связанные с ней события нашли отражение не только в научной, но и в художественной литературе. Выбор темы данной монографии объясняется тем, что из всех проблем, связанных с Русско-японской войной, один очень существенный вопрос не освещался нигде. А именно: какова была в этой войне роль управленческого аппарата Военного министерства? И возможно, что неглубокие и зачастую неверные оценки причин поражения России (характерные для историографии Русско-японской войны) обусловлены как раз тем, что изучался лишь ход боевых действий и совершенно не исследовался аппарат управления, его роль и влияние на обеспечение армии всем необходимым.

Чем это объясняется? Позволим себе высказать одну догадку. Только с началом двадцатого столетия наступила эпоха бурного развития военной техники и тотальных войн, охватывающих все стороны жизни государства, когда армии попали в гораздо большую зависимость от экономики своей страны и центральных органов военного управления. В прежние же времена армии, даже заброшенные на большие расстояния от своего отечества, действовали в значительной степени автономно. Поэтому, изучая ту или иную войну, историки все свое внимание обращали на ход боевых действий, личные качества главнокомандующих, а если и рассматривали управленческие структуры, то лишь в действующей армии или в районах, непосредственно прилегающих к театру военных действий. Несмотря на то, что Русско-японская война имела место уже в новую эпоху, дореволюционные историки продолжали изучать ее по старинке, уделив почти все внимание ходу боевых действий. Вопросы, связанные с центральным аппаратом Военного министерства, они затрагивали очень редко, вскользь и мимоходом. Советская же историография Русско-японской войны, как мы имели возможность убедиться при ее изучении, не отличалась новизной и основывалась главным образом на работах дореволюционных историков.

Ни в дореволюционной, ни в советской историографии не было специальных исследований, посвященных организации и работе Военного министерства в годы Русско-японской войны. Между тем историография самой Русско-японской войны весьма обширна. Постараемся вкратце рассмотреть ее, уделяя особое внимание общим тенденциям в оценках причин поражения, а также работам, где хоть чуточку затрагиваются вопросы, связанные с нашей темой.

Уже в 1905 г., когда стало ясно, что война проиграна, появились первые работы, авторы которых пытались осмыслить причины поражения. В первую очередь это статьи профессиональных военных, опубликованные в газете «Русский инвалид». Если в 1904 г. общий тон этой газеты был сдержанно-оптимистический, то в 1905 г. она пестрит статьями, обличающими пороки русской военной системы: недостатки военной медицины, образования, подготовки офицеров корпуса Генерального штаба и т. д.

Статьи, бичующие недостатки вооруженных сил, печатаются и в других изданиях: газетах «Слово», «Русь» и т. д. С 1904 г. Общество ревнителей военных знаний начинает издавать сборники статей и материалов о войне с Японией. Всего за два года вышли 4 выпуска. В них рассматривались те или иные боевые операции, сравнительные качества японского и русского оружия и т. д.

Книг о войне в 1905 г. еще немного[1], они невелики по объему и не являюся серьезными исследованиями, а содержат свежие впечатления авторов, которые либо сами участвовали в войне, либо просто находились в районе боевых действий.

Наибольшее количество работ, посвященных Русско-японской войне, приходится на период между этой и Первой мировой войнами. Помимо многочисленных описаний боевых действий начиная с 1906 г. выходит целый ряд книг, авторы которых стараются понять причины поражения и критикуют различные недостатки военной системы Российской империи. Авторами вышеуказанных работ являлись в основном профессиональные военные и иногда журналисты. В них отсутствует глубокий научный анализ событий, однако имеется ряд интересных наблюдений и значительное количество фактического материала.

В то же время именно в эти годы наметилась тенденция (перешедшая по наследству и в послереволюционную историографию) винить во всех бедах главнокомандующего А. Н. Куропаткина. Его обвиняют в трусости[2], бездарности, отсутствии гражданского мужества и т. д.

Особенно отличился здесь В. А. Апушкин, журналист, полковник Главного военно-судного управления и автор ряда книг по Русско-японской войне. Венцом «творчества» Апушкина стала обобщающая работа «Русско-японская война 1904—1905» (М. , 1911), где собраны воедино все его взгляды и ясно указан главный виновник поражения – А. Н. Куропаткин.

Впрочем, многие другие авторы, хотя большинство из них в той или иной степени страдает «апушкинизмом», были более объективны. Генерал-лейтенант Д. П. Парский в книге «Причины наших неудач в войне с Японией» (СПб., 1906) в качестве основной причины поражения называет «государственный режим бюрократии». Он показывает несовершенство русской военной машины, однако основной упор делает на недостатках личного состава, а особенно высшего командования. Книга подполковника Генерального штаба А. В. Геруа «После войны о нашей армии» (СПб., 1906) представляет собой рассуждения о недостатках военной системы в России и причинах поражения. Некоторые наблюдения автора весьма интересны для историка. Офицер Генерального штаба А. Незнамов в книге «Из опыта Русско-японской войны» (СПб., 1906) выдвигает целый ряд предложений по усовершенствованию русской армии, приводит интересные фактические данные, в частности по поводу организации снабжения в русской армии. Работа генерал-майора Генерального штаба Е. А. Мартынова «Из печального опыта Русско-японской войны» (СПб., 1906) включает ряд его статей, ранее опубликованных в газетах «Молва», «Русь», «Военный голос» и «Русский инвалид», которые затрагивают различные недостатки наших вооруженных сил. Общий вывод автора – необходимость полного систематического преобразования военной системы.

Преступлениям интендантских чиновников уделяет все свое внимание журналист Ф. Купчинский, автор книги «Герои тыла» (СПб., 1908). Сюда вошли статьи Ф. Купчинского, печатавшиеся в разное время в газете «Русь». В книге много домыслов, слухов и газетных уток, однако немало и подлинных фактов. Автор, выдвигая обвинения, не забывает печатать рядом с ними официальные опровержения Военного министерства. При условии строжайшего сравнительного анализа содержащаяся в книге информация представляет значительный интерес для историка.

Одну из главных причин поражения указал уже вскоре после войны крупный специалист в области разведки генерал-майор В. Н. Клембовский в книге «Тайные разведки: Военное шпионство» (изд. 2, СПб., 1911), которая представляла собой учебное пособие для слушателей Академии Генерального штаба по курсу агентурной разведки: «Мы не знали японцев, считали их армию слабой и плохо подготовленной, думали легко и быстро справиться с нею и „...“ потерпели полную неудачу»[3]. О военной разведке рассказывает и книга П. И. Изместьева «О нашей тайной разведке в минувшую кампанию» (изд. 2, Варшава, 1910). Работа невелика по объему и содержит сведения исключительно по организации тайной агентуры на театре военных действий.

В эти же годы выходят многотомные истории Русско-японской войны. С 1907 по 1909 г. издается пятитомная «История Русско-японской войны» Н. Е. Бархатова и Б. В. Функе. Здесь подробно и в популярной форме описывается предыстория войны и ход боевых действий. Книга рассчитана на широкий круг читателей и содержит огромное количество фотоиллюстраций.

Наибольшего внимания заслуживает многотомное издание «Русско-японская война 1904—1905» (работа военно-исторической комиссии по описанию Русско-японской войны) СПб., 1910 Т. 1—9. Основное внимание уделяется, конечно, ходу боевых действий. Тем не менее в 1-м томе содержатся интересные данные о подготовке России к войне, в частности интендантского, артиллерийского и инженерного ведомств. В 1-м и 2-м томах встречаются некоторые сведения о русской военной разведке накануне войны. В 7-м томе, посвященном организации тыла действующей армии, содержатся интереснейшие данные о военной контрразведке, а также о взаимоотношениях командования действующей армии с Военным министерством по вопросам комплектования дальневосточной армии личным составом. Затрагиваются проблемы снабжения армии предметами вооружения и интендантского довольствия, однако освещены они поверхностно и схематично. Зато подробно и обстоятельно рассматривается деятельность полевого интендантства действующей армии. Все тома снабжены значительными подборками документов, которые показывают главным образом ход боевых действий, однако среди них встречаются иногда телеграммы А. Н. Куропаткина военному министру В. В. Сахарову по хозяйственным вопросам и вопросам комплектования армии, документы, так или иначе затрагивающие деятельность военной разведки и т. д.

Отдельно следует сказать об иностранной литературе, посвященной Русско-японской войне и переведенной на русский язык. В 1906 г. издательством В. Березовского начинает выпускаться серия «Русско-японская война в наблюдениях и суждениях иностранцев». Авторами являлись, как правило, иностранные военные атташе, находившиеся во время войны при русской армии. Первой в серии стала книга майора германской армии Иммануэля «Поучения, извлеченные из опыта Русско-японской войны» (СПб., 1906). Они и последующие за ней работы старались обобщить опыт Русско-японской войны, в основном боевых действий, и предназначались для изучения командным составом зарубежных армий. У нас перепечатывали эту серию с такой же целью. В этих книгах, в том числе и в работе Иммануэля, есть страницы, посвященные военной технике, снабжению и т. д., однако рассматриваются они главным образом на театре боевых действий, а если и встречаются отдельные моменты, относящиеся к интересующей нас теме, то они довольно редки[4].

В 1912 г. князь Амбелек-Лазарев издает солидную, обобщающую работу «Сказания иностранцев о русской армии в войну 1904—1905 гг.».

Автор пытается собрать воедино суждения иностранных военных агентов о войне, русской армии и причинах поражения. Свою основную концепцию Амбелек-Лазарев достаточно ясно излагает в предисловии: «Прислушайтесь к словам иностранцев и убедитесь, что причины наших поражений в дурном управлении, в нерешительности командного состава, в полной всеобщей неподготовленности к войне, в совершенной ее непопулярности, в работе, наконец, темных сил, приведших к революции, и при всех этих условиях армия воевала!»[5]

В то же самое время генеральные штабы некоторых зарубежных стран создают свои обобщающие работы, посвященные опыту и детальному разбору хода Русско-японской войны, анализу ее стратегии и тактики[6]. С точки зрения интересующей нас темы они практически идентичны серии В. Березовского «Русско-японская война в наблюдениях и суждениях иностранцев».

События Первой мировой войны, а затем революции и Гражданской войны заслоняют собой минувшую войну на Дальнем Востоке, и интерес к ней пропадает на долгое время. Тем не менее в 20-е годы появляются работы, отчасти затрагивающие нашу тему. Сюда следует отнести книгу П. Ф. Рябикова «Разведывательная служба в мирное время „...“» ч. 1, 2. (М, издание развед. отдела Штаба РККА, 1923 г.)[#]. Автор сам работал в разведке (в частности, во время Русско-японской войны), преподавал в академии Генерального штаба. Книга представляет собой учебник по агентурной разведке. Здесь говорится в основном о теории и методике разведывательной службы, но есть и примеры из истории, в том числе из периода Русско-японской войны. Ярко и убедительно автор показывает ту большую роль, которую сыграла в поражении русской армии неудовлетворительная организация разведки. Работа Е. Святловского «Экономика войны» (М. , 1926) посвящена проблемам организации военной экономики. Русско-японская война специально не рассматривается, однако эта книга является неоценимым подспорьем при изучении военной экономики в любой конкретный период. Кроме того, здесь содержатся интереснейшие сведения и таблицы о соотношении военных бюджетов европейских стран за различные годы.

В конце 30-х годов ввиду ухудшения отношений с Японией и вероятности новой войны на Дальнем Востоке несколько возрастает интерес к Русско-японской войне 1904—1905 гг.

Большое количество фактического материала содержит работа профессора академий Генерального штаба Красной Армии комбрига Н. А. Левицкого «Русско-японская война 1904—1905 гг.» (изд. 3-е.. М. , 1938). Специальная глава посвящена японской разведке в 1904—1905 гг., ее организации и методам вербовки. Книга А. Вотинова «Японский шпионаж в Русско-японскую войну 1904—1905 гг.» (М. , 1939) содержит ценные сведения по организации и деятельности японской разведки в период Русско-японской войны, а также некоторые данные о русской разведке. Однако интерес этот недолог, и вскоре он затухает ввиду глобальной угрозы со стороны гитлеровской Германии.

К Русско-японской войне историки возвращаются вновь после Второй мировой войны и разгрома Квантунской армии. В 1947 г. выходит книга Б. А. Романова «Очерки дипломатической истории Русско-японской войны» (М. – Л. , 1947). Работа посвящена в основном дипломатии, но содержит вместе с тем и сведения о финансовом положении России, отношении общества к этой войне, классовом составе армии, материальном положении солдат и офицеров и т. д. Интересующая нас тема здесь не рассматривается, но фактический материал по вышеуказанным вопросам представляет значительную ценность. Вместе с тем приводимые данные не всегда достоверны. Например, говоря о численности русской и японской армий накануне войны, Б. А. Романов пользуется недостоверными японскими источниками, значительно преувеличивающими численность русских войск на Дальнем Востоке.

А. И. Сорокин в книге «Русско-японская война 1904—1905 гг.» (М. , 1956) приводит немало сведений по интересующей нас теме, которые, однако, нуждаются в серьезной проверке. Научный уровень книги невысок, и она является авторизованным пересказом того, что было написано ранее. Что же касается причин поражения, то тут автор целиком и полностью находится под влиянием В. А. Апушкина, возлагая всю вину на главнокомандующего А. Н. Куропаткина. Другие работы, опубликованные в 40 – 50-е годы, невелики по объему и представляют собой скорее брошюры, где в общих чертах рассказывается, что такое Русско-японская война и чем она закончилась[7].

Из-за обострения «Курильской проблемы» в 60-е и 70-е годы историки вновь поднимают вопросы дипломатических отношений России и Японии[8], однако лишь одна крупная работа рассказывает о самой Русско-японской войне. Это «История Русско-японской войны 1904—1905» (М. , 1977) под редакцией И. И. Ростунова. Здесь содержится большой фактический материал, а трактовка причин поражения по сравнению с 40—50-ми годами более объективна.

В 70—80-е годы выходят исследования, так или иначе связанные с нашей темой, но впрямую ее не затрагивающие. Деятельность военного ведомства в конце XIX – начале XX века рассматривается в работе П. А. Зайончковского «Самодержавие и русская армия на рубеже XIX – XX столетий» (М. , 1973), но автор доходит только до 1903 г., а о событиях Русско-японской войны упоминает лишь в заключении.



Военному ведомству в начале XX века посвящена работа К. Ф. Шацилло «Россия перед Первой мировой войной. Вооруженные силы царизма в 1905—1914 гг.,» (М. , 1974), но он изучает период уже послеРусско-японской войны. В 1986 г. вышла в свет монография Л. Г. Бескровного «Армия и флот России в начале XX в.», которая является продолжением двух ранее опубликованных работ того же автора, характеризующих состояние Вооруженных сил России в XVIII и XIX веках. Однако это работа общего характера, где рассматривается военно-экономический потенциал России с 1900 по 1917 год, Л. Г. Бескровный не ставил перед собой задачи специально исследовать деятельность Военного министерства в период Русско-японской войны и касается ее вскользь вкупе с остальными событиями.

В том же 1986 г. Воениздатом выпущена «История военного искусства» под редакцией члена-корреспондента АН СССР генерал-лейтенанта П. А. Жилина. Основное внимание здесь уделено истории военного искусства послереволюционного времени. Первой мировой войне отведены 14 страниц, Русско-японской – 2.

Таким образом, наибольшее количество работ, относящихся к Русско-японской войне, приходится на период между этой и Первой мировой войнами. Затем интерес к ней затухает и пробуждается ненадолго и эпизодически в связи с очередными ухудшениями российско-японских отношений. Ни одна из опубликованных работ не затрагивает сколько-нибудь серьезно нашей темы, и лишь некоторые исследования содержат обрывки информации, имеющей отношение к аппарату военного управления. Поэтому изучение темы приходится начинать с нуля, основываясь почти исключительно на документах.

Все источники по нашей теме можно разделить на следующие группы: законодательные акты, ведомственные акты (приказы, штатные расписания), официально опубликованные отчеты и обзоры деятельности управлений Военного министерства и полевых управлений действующей армии (а также отчеты и обзоры деятельности других гос. учреждений), дневники и воспоминания, периодическая печать, архивные документы.

Из законодательных актов автором были использованы Свод военных постановлений 1869 г. (СПб., 1893), где собраны все постановления по военному ведомству за 1869—1893 гг. и содержатся четкие схемы аппарата Военного министерства; Полный свод законов Российской империи; cборник «Законодательные акты переходного времени» (СПб., 1909), где помещены все высочайшие повеления за период с 1904 по 1908 г., а также утвержденные императором мнения Государственного совета и предложения министерств. В данном сборнике можно найти и сведения о военных преобразованиях, проводимых в 1905—1906 гг. Нормативные акты дают исследователю общее представление о структуре военного ведомства и его аппарата управления и являются необходимой предпосылкой к изучению других источников.

К ведомственным актам в первую очередь относятся периодически издававшиеся Военным министерством сборники приказов по военному ведомству за 1903, 1904 и 1905 годы. Они являются как бы дополнением к законодательным актам и содержат информацию о последних изменениях в структуре управления Военного министерства. К ведомственным актам следует отнести и штатные расписания.

Информация о штатах военного ведомства и главных управлений содержится в следующих изданиях: Свод штатов военно-сухопутного ведомства за 1893 г. – книга 1. СПб., 1893; Общий состав чинов Главного артиллерийского управления Военного министерства и мест ему подведомственных по 1 мая 1905 г. СПб., 1905; Общий состав чинов Главного штаба по 20 января 1904 г. СПб., 1904; Общий список чинов Главного штаба по 1 февраля 1905 г. СПб., 1905; Список чинов интендантского ведомства по 1 апреля 1906 г. СПб., 1906. К сожалению, отсутствуют своды штатов всего военно-сухопутного ведомства за 1904 и 1905 гг., что значительно усложняет изучение данного аспекта при разработке темы.

Из официально опубликованных отчетов и обзоров в первую очередь хотелось бы отметить «Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1904 г.» (СПб., 1906) и «Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г.» (СПб., 1908).

«Всеподаннейшие отчеты» предназначались для военного министра, а «всеподданнейшие доклады» – для императора. В них содержатся подробные сведения по всем отраслям жизни военного ведомства за 1904 г., сведения о работе всех структурных подразделений Военного министерства, бюджете, штатах и т. д. Аналогичные отчеты и доклады за 1903 и 1905 гг. автор изучал в первом, машинописном варианте в фондах ЦГВИА. По содержанию машинописный вариант ничем не отличается от изданного типографским способом.

Далее следует назвать издание «Война с Японией. Санитарно-статистический очерк» (Петроград, 1914). Очерк составлен санитарно-статистической частью Главного военно-санитарного управления Военного министерства и содержит значительное количество фактического материала о деятельности военно-медицинских учреждений в период Русско-японской войны, а также интендантства (авторы оценивают качество обмундирования и теплой одежды солдат и офицеров с медицинской точки зрения).

«Краткий обзор деятельности Полевого интендантства в Русско-японскую войну 1904—1905 гг.», изданный в Харбине в 1905 г., довольно объективно характеризует деятельность интендантства. Отсутствует характерное для многих официальных документов приукрашивание действительности.

Данные о бюджете Военного министерства в сравнении с бюджетами других министерств и ведомств России содержатся в «Отчете государственного контроля по исполнению государственной росписи и финансовых смет за 1904 г.» (СПб., 1905).

Сведения об отношении Министерства финансов к военным ассигнованиям, а также о государственной политике экономии в области военных расходов можно почерпнуть из «Замечаний министра финансов по делу об увеличении штатов и окладов содержания чинам главных управлений Военного министерства» (СПб., без года). В качестве справочной литературы автор использовал сборник «Весь Петербург» (СПб., 1906), а также периодически издававшиеся Военным министерством «Списки генералов по старшинству» и «Списки полковников по старшинству» за 1902, 1903, 1904, 1905, 1906, 1910 и 1916 годы.

Следующая группа источников – дневники и воспоминания.

В работе использовано издание Центрархива «Русско-японская война. Из дневников А. Н. Куропаткина и Н. П. Линевича» (Л. , 1925). Помимо дневников Куропаткина и Линевича здесь опубликован ряд других документов периода Русско-японской войны, в т.ч. письма некоторых придворных Николаю II и т. д.

Из мемуаров следует отметить воспоминания бывшего министра финансов С. Ю.Витте (т. 2, М. , 1961). В книге содержится немало информации о Русско-японской войне, военном ведомстве и возглавлявших его лицах, однако при изучении данного источника обязателен метод сравнительного анализа, поскольку С. Ю.Витте в силу своих масонских убеждений часто бывал необъективен в оценках.

Мемуары А. А. Игнатьева «50 лет в строю» (М. , 1941) содержат значительное количество фактического материала, в том числе некоторые данные о военной разведке и Генеральном штабе, но здесь метод сравнительного анализа еще более необходим, так как Игнатьев не только бывал «необъективен в оценках», но иногда грубо искажал факты[#].

Далее хотелось бы назвать воспоминания известного писателя В. В. Вересаева «На войне (Записки)» (изд. 3, М. , 1917). Приводимые им сведения о военной медицине (а также по некоторым другим вопросам) отличаются объективностью и точностью, что подтверждается сравнением их с другими источниками.

Особого внимания заслуживает книга А. Н. Куропаткина «Итоги войны», изданная в Берлине в 1909 г. Несмотря на определенный субъективизм, это скорее даже не воспоминания, а серьезное, основанное на обширном документальном материале и свежих впечатлениях исследование причин поражения русской армии. В книге собрано огромное количество фактического материала, и, при условии сравнительного анализа, она является весьма ценным источником по нашей теме.

Из периодической печати в первую очередь заслуживают внимания официальные издания Военного министерства, а именно журнал «Военный сборник» и газета «Русский инвалид». В них печатались приказы по военному ведомству о назначении и увольнении лиц командного состава, о награждении орденами и медалями, об изменениях в структуре Военного министерства. Кроме того здесь публиковались донесения командования действующей армии. Правда, они освещали только ход боевых действий. Автор использовал также газеты «Русь» и «Слово», однако к опубликованным здесь материалам следует подходить крайне осторожно, поскольку эти издания далеко не всегда отделяли критику недостатков военного аппарата империи от злопыхательства, унижающего национальное достоинство русского народа.

Злобное, враждебное отношение к нашей армии революционных кругов ясно видно из сатирических журналов «Клюв», «Свобода», «Бурелом», «Нагаечка» и т. д., которые в большом количестве стали появляться после Манифеста 17 октября 1905 г. (см.: Приложение № 2).

Сборники документов по Русско-японской войне[9] освещают либо ее дипломатическую предысторию, либо ход боевых действий и не дают никакого материала по нашей теме. Исключение представляет лишь сборник, составленный автором настоящей монографии и впервые опубликованный в 1993 году. [См.: Деревянко И. В. Русская разведка и контрразведка в войне 1904—1905 гг. Документы. (В сб. :Тайны Русско-японской войны. М. , 1993)]

Поэтому основой для написания монографии стали архивные документы, хранящиеся в фондах Центрального государственного военно-исторического архива (ЦГВИА). Автором были изучены документы двадцати одного фонда ЦГВИА, в том числе: ф. ВУА (Военно-учетный архив), ф. 1 (Канцелярия Военного министерства), ф. 400 (Главный штаб), ф. 802 (Главное инженерное управление), ф. 831 (Военный совет), ф. 970 (Военно-походная канцелярия при Военном министерстве), ф. 499 (Главное интендантское управление), ф. 487 (Коллекция документов по Русско-японской войне), ф. 76 (Личный фонд генерала В. А. Косаговского), ф. 89 (Личный фонд А. А. Поливанова), ф. 165 (А. Н. Куропаткина), ф. 280 (А. Ф. Редигера) и др.

Дабы не слишком утомлять читателя, остановимся на краткой характеристике лишь тех документов, которые непосредственноиспользовались при издании монографии.

Из документов фонда ВУА следует отметить отчеты о деятельности разведотделения штаба главнокомандующего за 1904 и 1905 гг., переписку военных агентов с Главным штабом, штабом Приамурского военного округа и штабом наместника, а также ряд других документов об организации разведки в Японии и на театре военных действий. Особого внимания заслуживает дело, озаглавленное «Сведения о распоряжениях, сделанных по главным управлениям Военного министерства по обеспечению Дальневосточных войск в течение войны»[10], где содержится конспект всех вышеуказанных распоряжений, а также полная информация о том, какие виды вооружений, продовольствия, обмундирования и снаряжения, когда и в каком количестве отправлялись на Дальний Восток. Этот источник имеет неоценимое значение при изучении вопросов, связанных с работой главных управлений Военного министерства в период Русско-японской войны.

Большой интерес представляет фонд 1 (Канцелярия Военного министерства), поскольку в нем хранятся документы, рассказывающие о деятельности практически всех структурных подразделений Военного министерства. В первую очередь это «Всеподданнейшие доклады по военному ведомству», «Материалы для всеподданнейших докладов», «Отчеты и обзоры по военному ведомству» (предназначавшиеся для военного министра) и отчеты Главного штаба. Эти документы содержат богатую информацию о всем Военном министерстве и его конкретных структурных подразделениях, огромное количество цифрового и фактического материала. В фонде имеются также проекты реорганизации военного ведомства, на основании которых была проведена реформа 1905 года, а также отзывы и заключения по этим проектам начальников главных управлений и военного министра.

Следует упомянуть дела под названием «О мерах, вызванных войной, по „...“ управлению». Содержащиеся в них документы рассказывают о работе конкретных главных управлений в годы войны: об изменениях в их структуре и штатном расписании, вопросах снабжения действующей армии и т. д. Представляют определенный интерес дела «О назначении и увольнении», содержащие немало сведений о верхушке руководства военного ведомства.

В фонде Главного штаба (ф. 400) представляет интерес переписка русских военных агентов со своим руководством накануне и во время войны, а также документы об организации и работе военной цензуры в 1904—1905 гг. Огромную ценность имеют для нашей работы документы о состоянии неприкосновенных запасов в военных округах после Русско-японской войны, наглядно показывающие то опустошение, которое произвели на складах военного ведомства поставки в действующую армию. Отчеты по Главному штабу отложилась в фонде Канцелярии Военного министерства.

Огромное количество материалов о работе Военного совета, Главного интендантского управления, взаимоотношениях командования действующей армии с Военным министерством, бюрократизме чинов военного ведомства и т. д. содержится в журналах заседаний Военного совета за 1904—1905 годы (ф. 831, оп. 1, дд. 938—954). Здесь же приводятся целиком или цитируются выборочно тексты телеграмм и телефонограмм командования действующей армии в Военное министерство, не сохранившиеся в других фондах. Журналы Военного совета являются бесценным источником для изучения механизма работы управленческого аппарата.

В фонде Военно-походной канцелярии (ф. 970) наибольший интерес представляют документы о деятельности флигель-адъютантов свиты Его Императорского Величества, командированных для наблюдения за ходом частных мобилизаций. Особенно «Свод замечаний», составленный на основании их донесений. Помимо общей характеристики мобилизационной системы Российской империи в «Своде» встречаются интересные сведения о неполадках в военной медицине.

Из документов фонда Главного интендантского управления (ф. 495) хотелось бы отметить переписку о заготовлении продовольственных припасов для войск действующей армии, переписку по делу сотрудника управления П. Э.Беспалова, похитившего секретные документы для ознакомления с ними поставщиков, а также отчет о деятельности Главного интендантского управления за 1904—1905 гг.

Фонд «Коллекция документов по Русско-японской войне» (ф. 487) включает в себя самые разные документы за период войны. Наибольшего внимания заслуживают: Проект реконструкции службы Генерального штаба, содержащий данные о разведке и контрразведке накануне войны, их финансировании и т. д.; Отчет по генерал-квартирмейстерской части действующей армии в период войны, включающий в себя сведения об организации и деятельности зарубежной агентурной разведки в период войны, разведке на театре военных действий и т. д. Следует также обратить внимание на показания свидетелей по делу Н. А. Ухач-Огоровича, содержащие любопытную информацию о злоупотреблениях тыловых чиновников.

В фонде управления главного полевого интенданта Маньчжурской армии (ф. 14930) отложилась переписка командования действующей армии с Военным министерством по вопросам снабжения армии различными видами интендантского довольствия, являющаяся ценным источником для изучения изнанки работы управленческого аппарата. Там не находятся телеграммы А. Н. Куропаткина некоторым высокопоставленным лицам с просьбой ускорить рассмотрение вопросов по снабжению армии в Военном министерстве.

Фонд управления главного инспектора инженерной части войск Дальнего Востока (ф. 16176) включает в свой состав документы о снабжении войск предметами инженерного довольствия, производстве инженерного имущества непосредственно на театре военных действий и т. д. В фонде 316 (Военно-медицинская академия) есть интересные материалы о революционном движении студентов и волнениях в академии, о ее финансировании, организации, численности студентов и т. д.

В фонде генерала В. А. Косаговского (ф. 76) хранится его дневник с 1899 по 1909 год. Косаговский был одним из руководителей русской разведки в действующей армии, поэтому дневниковые записи за период Русско-японской войны весьма интересны для нас. В фонде А. А. Поливанова (ф. 89) некоторый интерес представляет только подборка вырезок из либеральной и черносотенной прессы с 1904 по 1906 г.

Большого внимания заслуживают документы фонда А. Н. Куропаткина (ф. 165). В фонде содержатся дневники Куропаткина, в том числе и за период Русско-японской войны, отчеты и доклады подчиненных Куропаткина за 1904—1905 гг. и т. д. Интересны приложения к дневникам, где находятся таблицы и справки по различным проблемам действующей армии, служебная переписка, письма А. Н. Куропаткина императору и т. д. Из отчетов подчиненных главнокомандующего следует отметить доклад исполняющего обязанности главного полевого интенданта действующей армии генерал-майора К. П. Губера и отчет инспектора госпиталей 1-й Маньчжурской армии генерал-майора С. А. Добронравова. По ним можно проследить, как проявлялась на местах деятельность соответствующих главков Военного министерства.



В фонде А. Ф. Редигера (ф. 280) хранится рукопись его воспоминаний «История моей жизни», содержащая огромное количество информации о внутренней жизни аппарата Военного министерства, положении военного министра, децентрализации управления, формализме, бюрократизме и т. д. В рукописи есть яркие и образные характеристики некоторых высших чинов военного ведомства.

Документы остальных семи фондов (ф. 802, ф. 348, ф. 14390, ф. 14389, ф. 15122, ф. 14391, ф. 14394) непосредственно при написании текста диссертации не использовались, а послужили для более глубокого ознакомления с темой исследования, сравнительного анализа и т.п. Подобное отношение к ним автора обусловлено низкой информативностью одной части вышеуказанных документов и несоответствием другой части теме нашего исследования.

Таким образом, источники по теме очень обширны и разнообразны. Наибольший интерес представляет огромный пласт архивных документов, большинство из которых впервые вводится в научный оборот, о чем свидетельствует отсутствие ссылок на них в опубликованных работах и новизна содержащейся там информации, следов которой невозможно отыскать в существующей историографии. Многих документов вообще не касалась рука исследователя(например, журналы заседаний Военного совета за 1904—1905 гг.; переписка командования действующей армии с Военным министерством по вопросам снабжения и др.). Это еще одно доказательство новизны данной проблемы и необходимости ее изучения.

Автор монографии не ставил перед собой цели написать еще одну работу по истории Русско-японской войны. Его задача была иная: исследовать на примере Военного министерства вопрос о работе государственного органа в экстремальных условиях, как влияет (или не влияет) на ход боевых действий быстрота реакции и рациональность организации аппарата управления, чем обусловливается качество его работы. Достаточно полная изученность историками хода и театра боевых действий в период Русско-японской войны освобождает автора от необходимости описывать их, а также организацию органов полевого управления армии и т. п.

В связи с вышеизложенным автор поставил перед собой следующие задачи:

1. Исследовать организационное устройство Военного министерства до войны и перестройку его во время войны, а также степень оперативности, с которой она проводилась.

2. Изучить основные направления деятельности Военного министерства в данный период, а именно административно-хозяйственную, по обеспечению армии людскими и материальными ресурсами, а также работу органов разведки, контрразведки и военной цензуры, находившихся в ведении Военного министерства. Исследование всех этих проблем должно дать ответ на главный вопрос: как должен работать государственный орган, в данном случае Военное министерство, в экстремальных условиях, каково влияние качества его работы на ход и результат боевых действий и от чего зависит это качество.

Несколько слов о методологии исследования проблемы. Все исследователи, занимавшиеся Русско-японской войной, пытались выяснить причины, приведшие к поражению России в военном конфликте с маленькой дальневосточной страной. Причины назывались самые разные: непопулярность войны, плохое снабжение, нерешительность командования и т. д., но все это звучало как-то неубедительно. Дело в том, что авторы заостряли внимание лишь на отдельных факторах, не пытаясь осмыслить их в совокупности. Между тем в таких крупных явлениях, как война или революция, никогда не бывает одной причины, а бывает комплекс, целый ряд обстоятельств, которые, складываясь одно к другому, предопределяют ход событий. Поэтому основным методологическим принципом, которым руководствовался автор при написании монографии, было стремление объективно отразить действительность, привлечь как можно более широкий круг источников и, опираясь на метод сравнительного анализа, попытаться распутать применительно к нашей теме огромный клубок проблем и причин, приведших к Портсмутскому миру.

Задачи работы предопределили структуру ее построения. Как уже говорилось выше, почти вся историография Русско-японской войны рассматривает собственно ход боевых действий, поэтому автор, освещая ее в общих чертах, не ставит перед собой задачи подробного ее изложения.

В 1-й главе рассмотрено организационное устройство министерства перед войной и изменения в его структуре, вызванные боевыми действиями на Дальнем Востоке. При этом основное внимание уделяется таким важным вопросам, как штаты и бюджет министерства, компетенция и полномочия его руководителя – военного министра; бюрократизм «перестройки» аппарата управления и т.п. Эта глава является необходимой прелюдией к рассказу о работе аппарата Военного министерства в условиях войны. Затронутые здесь вопросы – такие, как финансирование, штаты, неповоротливость бюрократического аппарата, проходят затем красной нитью через всю работу. В начале главы вкратце показана та неприглядная общественная атмосфера, в которой в описываемый период пришлось работать военному ведомству империи.

Вторая глава – «Главный штаб в период войны» – освещает весьма разнородные вопросы – такие, как комплектование действующей армии и переподготовка запасных; тактическая подготовка войск; разведка, контрразведка и военная цензура; содержание военнопленных и, наконец, военные перевозки. Они собраны здесь воедино, поскольку все они находились в ведении Главного штаба. Цель главы – показать, как работала эта основная часть Военного министерства в экстремальной ситуации, как отражалась ее работа на действующей армии. Следует отметить, что деятельность Главного штаба в соответствии с целями и задачами нашего исследования рассматривается только применительно к событиям Русско-японской войны. Поэтому за пределами главы остается деятельность Главного штаба по отношению к тыловым частям, расквартированным на территории России на постоянной основе.

В третьей главе, которая называется «Административно-хозяйственная деятельность Военного министерства по обеспечению действующей армии», автор рассматривает работу тех структурных подразделений министерства, которые ведали административно-хозяйственной частью. Во время войны основными направлениями административно-хозяйственной деятельности министерства были снабжение действующей армии оружием, боеприпасами и инженерным имуществом; обеспечение продовольствием и обмундированием, а также организация медицинского обслуживания армии. В соответствии с этим автор рассматривает по очереди работу Главного артиллерийского, Главного инженерного, Главного интендантского и Главного военно-медицинского управлений. Так же, как и в случае с Главным штабом, работа этих управлений изучается применительно к Русско-японской войне и действующей армии, однако автор заостряет внимание и на тех последствиях для общего состояния Вооруженных сил России, к которым привело массовое изъятие для действующей армии неприкосновенных запасов войск, оставшихся на мирном положении.

В монографии нет специальной главы, посвященной деятельности Военного совета министерства. Это объясняется тем, что в описываемый период Военный совет занимался почти исключительно хозяйственными вопросами, поэтому, по мнению автора, работу Военного совета наиболее целесообразно рассматривать без отрыва от административно-хозяйственной деятельности соответствующих главных управлений Военного министерства, что и делается в третьей главе. Кроме того, как во 2-й, так и в 3-й главах автор пытается в контексте деятельности конкретных органов Военного министерства выявить механизм принятия решений, показать изнанку работ управленческого аппарата.

Всякое упоминание о Русско-японской войне тесно связано с именем главнокомандующего А. Н. Куропаткина, но к настоящему времени нет объективной оценки его деятельности ни в историографии, ни в художественной литературе. Автор не ставил перед собой задачи подробно говорить о нем и давать оценку его деятельности, но все же в работе неоднократно затрагиваются вопросы, связанные со взаимоотношениями командования действующей армии с Военным министерством.

Для оценки личности генерала А. Н. Куропаткина требуется отдельное исследование, но автор надеется, что поднятые им вопросы помогут будущему исследователю в его работе.

В монографии нет специального раздела о работе Главного военно-судного управления, поскольку объем его работы в связи с Русско-японской войной был крайне невелик, и основная тяжесть ее легла на военно-судебные органы на местах и в действующей армии. То немногое, что можно сказать о работе ГВСУ, не претендует не только на отдельную главу, но даже на раздел, и поэтому, на наш взгляд, это следует изложить в комментариях. То же самое относится к Главному управлению казачьих войск.

В работе лишь мельком и эпизодически затрагиваются вопросы, связанные с Главным управлением военно-учебных заведений. Дело в том, что данная тема настолько широка и особенна, что требует самостоятельного исследования. Дабы не растекаться мыслью по древу, автор вынужден сосредоточиться только на тех структурных подразделениях Военного министерства, которые наиболее тесно контактировали с действующей армией.

В связи с тем, что монография посвящена именно центральному аппарату Военного министерства, автор не рассматривает управленческую деятельность штабов военных округов, в том числе и прилегающих к театру военных действий. Для этого тоже требуется отдельное исследование.

По причине того, что взаимоотношения Военного министерства с другими министерствами во время Русско-японской войны были на редкость мизерны, освещаются они кратко, пропорционально их объему.

В «Заключении» автор пытается подвести итоги своему исследованию.

Работа снабжена комментариями и приложениями. В «Комментариях» автор попытался осветить те вопросы, которые прямо не касаются основного объекта исследования, однако представляют интерес как дополнительные сведения, подтверждающие точку зрения автора. В «Приложениях» приведена схема Военного министерства; выдержка из сатирического журнала «Клюв» (№ 2, 1905 г.); рапорт командира 4-го Восточно-Сибирского саперного батальона начальнику штаба 4-го Сибирского армейского корпуса; сведения о состоянии неприкосновенных запасов в военных округах после Русско-японской войны в процентном отношении к положенному количеству, а также список использованных источников и литературы. В список литературы включены только те работы, которые содержат хотя бы фрагментарные сведения о деятельности аппарата Военного министерства во время Русско-японской войны.

Глава I

ВОЕННОЕ МИНИСТЕРСТВО НАКАНУНЕ И ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ

В начале двадцатого столетия Россия переживала серьезный экономический кризис. Неспокойно было и в политической атмосфере общества. С одной стороны, наблюдалось определенное «шатание» в верхах, выражавшееся в нерешительности и беспомощности властей, в бесконечных и бесплодных совещаниях, в активизации либеральной оппозиции. С другой – ухудшившееся в связи с экономическим кризисом положение народных масс и, главное, их моральное разложение под воздействием либеральной пропаганды. В России назревала революционная ситуация, вновь поднялась волна терроризма. В то же время правительство проводило активную внешнюю политику, нацеленную на дальнейшее расширение границ империи. В конце XIX в. Россия получила «в аренду» Порт-Артур и Ляодунский полуостров. В 1900 г., после подавления «боксерского восстания» русские войска оккупировали Маньчжурию. Планировались широкая колонизация Маньчжурии и ее вхождение в состав России под названием «Желтороссия». В перспективе предполагалось двигаться и дальше: после Маньчжурии – захватить Корею, Тибет и т. д. К этому императора настойчиво подталкивал ряд приближенных, так называемая «безобразовская группа», получившая свое наименование от фамилии ее главы – статс-секретаря А. М. Безобразова. Тесно связанный с ней министр внутренних дал В. К. фон Плеве говорил военному министру А. Н. Куропаткину, сетовавшему на недостаточную готовность армии к войне: «Алексей Николаевич, Вы внутреннего положения России не знаете. Чтобы удержать революцию, нам необходима маленькая победоносная война»[11].

Однако на Дальнем Востоке Российская империя столкнулась с Японией, имевшей далекоидущие, агрессивные планы относительно данного региона. Японию активно поддерживали США и Великобритания, поскольку широкое проникновение России в Китай задевало их колониальные интересы. В начале XX в. Япония заручилась союзом с Англией, сочувствием США, нейтралитетом Китая и начала активно готовиться к войне с Россией, широко используя иностранную помощь.

Союзница России – Франция относительно дальневосточной проблемы придерживалась политики нейтралитета. О нейтралитете заявила с начала войны и Германия[#].

Такова была международная обстановка в тот момент, когда в ночь с 26 на 27 января 1904 г.[12] японские суда атаковали Порт-Артурскую эскадру, ознаменовав таким образом начало Русско-японской войны.

Сразу после этого по городам и селам полетели миллионы листков, телеграмм и официальных донесений, возбуждающих народ против дерзкого и коварного врага. Но народ, уже в значительной степени одурманенный знаменитыми либералами (вроде Л. Толстого), реагировал вяло. Правительство пыталось подогреть патриотические настроения, но безуспешно.

Проводимые администрацией на местах мероприятия, как правило, не встречали никакого сочувствия[13].

Лишь незначительная часть населения (преимущественно ультраправые, черносотенные круги) встретили войну с воодушевлением: «Загорелся на Руси великий костер, и покаялось русское сердце и запело»[14], – проповедовал 18 марта 1904 г. в Тифлисе грузинский епархиальный миссионер Александр Платонов.

Начало войны вызвало оживление и в ультралевых кругах, правда, совершенно по другой причине. Большевики, в частности, провозгласили, что «поражение царского правительства в этой грабительской войне полезно, так как приведет к ослаблению царизма и усилению революции»[15].

Однако подавляющее большинство населения войну не поддержало вовсе.

Судя по письмам, полученным периодическим изданием «Крестьянская жизнь и деревенское хозяйство» под редакцией И. Горбунова-Посадова от своих сельских корреспондентов, к началу 1905 г. только 10% селькоров (и тех, о ком они писали) придерживались патриотических настроений, 19% – равнодушны к войне, у 44% – настроение унылое и тягостное и, наконец, у 27% – отношение резко отрицательное[16].

Крестьяне выражали принципиальное нежелание помогать войне, причем порой в достаточно гнусных формах. Так, они отказывались помогать семьям солдат, ушедших на войну. В Московской губернии в помощи отказали 60% сельских общин, а во Владимирской – даже 79%[17]. Священник села Марфино Московского уезда рассказывал сельскому корреспонденту, что он пытался взывать к совести сельчан, но услышал такой ответ: «Это дело правительства. Решая вопрос о войне, оно должно было решить вопрос и о всех последствиях ее»[18].

Враждебно встретили войну рабочие, о чем свидетельствовал целый ряд забастовок, в том числе на военных заводах и железных дорогах.

Принято считать, что войну всегда приветствуют из корыстных соображений помещики и капиталисты. Но не тут-то было! Вот что писала газета «Киевлянин», орган помещиков и буржуазии, в начале 1904 г.: «Мы сделали огромную ошибку, забравшись в эту восточную прорву, и теперь нужно „...“ возможно скорее оттуда выбраться»[19].

Великая княгиня Елизавета Федоровна так определила Куропаткину настроение Москвы: «Войны не хотят, цели войны не понимают, воодушевления не будет»[20]. А как же те капиталисты, капиталы которых были задействованы на Дальнем Востоке? Через несколько дней после начала войны член правления Русско-китайского банка князь Ухтомский дал интервью корреспонденту газеты «Франкфуртер цайтунг», где, в частности, заявил: «Не может быть войны менее популярной, чем настоящая. Мы абсолютно ничего не можем выиграть, принеся огромные жертвы людьми и деньгами»[21].

Таким образом, мы видим, что российское общество в подавляющей массе сразу противопоставило себя войне, а к неудачам на Дальнем Востоке относилось если и не со злорадством, то по крайней мере с глубочайшим безразличием. Как простолюдины, так и «высший свет».

Но этого ни в коем случае нельзя сказать о главе государства, последнем русском императоре Николае II! Он принимал события на Дальнем Востоке близко к сердцу, искренне переживал, узнавая о гибели людей и кораблей. Вот всего лишь две краткие выдержки из личного дневника государя: «31 января (1904 г.), суббота. Вечером получил скверное известие „...“ крейсер „Боярин“ наткнулся на нашу подводную мину и затонул. Все спаслись, исключая 9 кочегаров. Больно и тяжело! 1 февраля, в воскресенье „...“ Первую половину дня все еще находился под грустным впечатлением вчерашнего. Досадно и больно за флот и за то мнение, которое может о нем составиться в России!.. 25 февраля (1905 г.), пятница. Опять скверные известия с Дальнего Востока. Куропаткин дал себя обойти и уже под напором противника с трех сторон принужден отступить к Телину. Господи, что за неудачи!.. Вечером упаковывал подарки офицерам и солдатам санитарного поезда Аликс на Пасху»[22]. Как мы видим из вышеприведенных отрывков, император Николай II не только болел душой за каждого русского солдата, но и не гнушался собственноручно упаковывать им подарки! Но, как известно, «короля играет свита». А вот «свита» последнего русского самодержца оказалась, мягко говоря, не на высоте. Так, С. Ю.Витте в начале июля 1904 года упорно твердил, что России Маньчжурия не нужна и он не желает победы России. А в беседе с германским канцлером Бюловом Витте прямо заявил: «Я боюсь быстрых и блестящих русских успехов»[23]. Подобным образом вели себя и многие другие высшие сановники, зараженные масонским духом. Уже тогда активно произрастали «измена, трусость и обман», которые расцвели махровым цветом в начале 1917 года и заставили государя отречься от престола «...»

Однако вернемся непосредственно к теме нашего исследования.

Войны XX века по своему масштабу и характеру сильно отличались от войн предшествующих эпох. Они, как правило, имели тотальный характер и требовали напряжения всех сил государства, полной мобилизации экономики и постановки ее на военные рельсы. Крупный специалист в области военной экономики Е. Святловский писал по этому поводу: «В то время как прежде войско, даже отброшенное на значительное расстояние от своего отечества, сохраняло боеспособность, современные технические и хозяйственные потребности военных масс приводят их к тесной зависимости от собственной страны „...“ Война влечет за собой необходимость мобилизации народного хозяйства (в частности, мобилизации населения, промышленности, сельского хозяйства, путей сообщения и финансов), для того чтобы взять от народного хозяйства максимум усилий, которых требует война „...“ Под мобилизацией экономической силы разумеется приведение ее в состояние готовности служить военным целям и подчиняться военным задачам, а также рациональное использование экономических ресурсов в целях войны во все последующие ее периоды»[24].

Однако в период Русско-японской войны ни о какой мобилизации экономики даже речи не шло!!!

Война была сама по себе, а страна – сама по себе. Контакты Военного министерства с другими министерствами были весьма ограничены, о чем мы еще поговорим в дальнейшем. Фактически получается, что на суше войну вело только военно-сухопутное ведомство, а на море – только военно-морское, причем свои действия они друг с другом не согласовывали и между собой почти не общались, если не считать того, что Военное министерство возместило морскому стоимость 50 фугасных снарядов, переданных с кораблей береговой артиллерии Порт-Артура[25]. Вдобавок ко всему Россия оказалась абсолютно неготова к войне. О причинах и последствиях этого мы подробно расскажем во 2-й и 3-й главах.

Но наш главный вопрос – аппарат военно-сухопутного ведомства в экстремальной ситуации. Прежде чем говорить о работе Военного министерства в условиях войны, рассмотрим в общих чертах его организационное устройство и систему управления (см. Приложение 4).

Административное руководство армией распределялось в России между управлениями трех категорий: главными, военно-окружными и строевыми. Главные управления составляли аппарат Военного министерства, а военно-окружные представляли собой высшую местную инстанцию, являясь связующим звеном между Военным министерством и строевыми управлениями в армии. Во главе министерства стоял военный министр, назначаемый и увольняемый лично императором, который считался Верховным главнокомандующим военно-сухопутными силами. Основными задачами министра были направление и координация работы всей военной машины государства. С 1881 по 1905 год пост военного министра занимали последовательно П. С. Ванновский (1881—1898), А. Н. Куропаткин (1898—1904) и В. В. Сахаров (1904—1905), замененный в самом конце войны А. Ф. Редигером. Наметившийся в это время серьезный внутреннеполитический кризис породил неурядицы в военном управлении, отразившиеся и на положении военного министра. Дело в том, что военно-окружные управления подчинялись не только Военному министерству, но и командующим военными округами, а те, в свою очередь, – непосредственно императору и лишь формально военному министру[26]. Фактически в полном распоряжении министра оставался только центральный аппарат министерства и сопутствующие учреждения. Отсутствие четкой определенности во взаимоотношениях центральных и местных органов военного управления вело к децентрализации и способствовало образованию сепаратистских настроений в некоторых округах. В этих условиях большую роль при решении вопросов управления военным ведомством играли личное влияние главных действующих лиц и та степень расположения, которую уделял им император. Так, например, П. С. Ванновский, пользовавшийся симпатией и полным доверием Александра III, доминировал над большинством военных округов, однако в тех округах, которые возглавляли лица, имеющие большее влияние, его власть оспаривалась и даже сводилась на нет. Так было в возглавляемом «великим князем Владимиром Александровичем Петербургском военном округе, а также в Варшавском. Командующий последним генерал-фельдмаршал И. В. Гурко однажды даже не допустил в свой округ генерала, посланного министром для ревизии управлений уездных воинских начальников[27].

Влияние, которое имел при дворе А. Н. Куропаткин, было меньше, чем у Ванновского, и при нем обособились Московский и Киевский военные округа, возглавляемые великим князем Сергеем Александровичем и генералом от инфантерии М. И. Драгомировым[28].

Апатичный, ленивый В. В. Сахаров и не пытался что-либо сделать, дабы предотвратить развал армии. При нем прибавился еще один «автономный» округ – Кавказский[29].

Командующие вышеуказанных военных округов чувствовали себя в положении удельных князей и не только относились критически к указаниям военного министра, но даже иногда отменяли на своей территории высочайше утвержденные уставы. Так, М. И. Драгомиров в своем округе запрещал пехотным цепям ложиться при наступлении, невзирая на имеющиеся в уставе указания[30].

Помимо всего прочего в самом Военном министерстве некоторые главки, возглавляемые лицами императорской фамилии, действовали в значительной степени независимо.

На деятельности военного министра отрицательно сказывалась плохая организация труда и рабочего времени, свойственная в описываемый период всему военному ведомству России. Министр был завален работой, часто мелочной. Ему приходилось лично выслушивать слишком много отдельных докладчиков, из-за чего страдали главные задачи – направление и координация всей работы военного ведомства[31]. Значительное количество времени отнимали многочисленные формальные обязанности. А. Ф. Редигер, сменивший в июне 1905 г. В. В. Сахарова на посту военного министра, писал по этому поводу: « „...“ на военном министре лежала обязанность, от которой все прочие министры (кроме министра двора) были свободны: присутствовать на всех смотрах, парадах и учениях, происходивших в высочайшем присутствии. Это являлось абсолютно непроизводительной тратой времени, так как при всех этих торжествах и занятиях военному министру нечего было делать, и лишь несколько раз государь, пользуясь случаем, давал какие-либо приказания»[32]. Министр был обязан лично принимать просителей, но поскольку у него не хватало времени самому рассмотреть их дела, это являлось пустой формальностью[33] и т. д. Как видим, во время Русско-японской войны положение военного министра осложнялось многими обстоятельствами. Но кроме всего прочего немалое значение имели личные и деловые качества самого министра. С февраля 1904 по июнь 1905 г. пост военного министра занимал генерал-адъютант В. В. Сахаров. В прошлом боевой офицер и выпускник академии Генерального штаба, человек неглупый и образованный, он тем не менее совершенно не подходил для столь трудной и ответственной должности. По свидетельству современников, он был вял, ленив и мелочен[34]. Он дотошно проверял правильность наградных представлений, а в вопросах более серьезных проявлял непростительную беспечность[35]. Эти черты характера Сахарова не лучшим образом отразились на управлении министерством в годы войны.

Теперь перейдем к структуре аппарата Военного министерства. Основной частью министерства являлся Главный штаб, образованный в 1865 г. путем слияния Главного управления Генерального штаба и инспекторского департамента. Накануне Русско-японской войны Главный штаб состоял из пяти управлений: 1-го генерал-квартирмейстера, 2-го генерал-квартирмейстера, дежурного генерала, военных сообщений и военно-топографического. В состав Главного штаба входили также комитет Главного штаба, мобилизационный комитет, хозяйственный комитет, особое совещание по передвижению войск и грузов и военная типография. При Главном штабе находились редакции газеты «Русский инвалид», журнала «Военный сборник» и Николаевская академия Генерального штаба[36]. Главный штаб занимался общими вопросами военного управления; мобилизациями, комплектованием, тактической и хозяйственной подготовкой. В его обязанности входили также военная разведка и разработка примерных планов ведения боевых действий со всеми европейскими и азиатскими соседями империи[37].

В начале Русско-японской войны начальником Главного штаба стал протеже нового министра генерал-лейтенант П. А. Фролов. Деятельность Главного штаба во время войны будет подробно рассмотрена в отдельной главе.

Важной частью Военного министерства являлся Военный совет, образованный в 1832 г. Совет подчинялся непосредственно императору, а председателем его был военный министр. Совет занимался военным законодательством, рассматривал важнейшие вопросы по состоянию войск и военных учреждений, хозяйственные, тяжебные и финансовые дела, а также осуществлял инспекцию войск. Члены совета назначались императором. По положению 1869 г. Военный совет состоял из общего собрания и частных присутствий[38]. В общее собрание входили все члены совета во главе с военным министром. Частные присутствия состояли из председателя и не менее чем пяти членов, назначаемых лично императором сроком на один год. В частных присутствиях решались дела менее значительные, узкого характера.

Решения как общего собрания, так и частных присутствий вступали в силу только после высочайшего утверждения. Впрочем, в описываемый период все решения Военного совета утверждались быстро. Как правило, либо в тот же день, либо на следующий.

В этом можно убедиться, когда, изучая архивные документы, сравниваешь даты поступления бумаг к императору и даты утверждения их Николаем II. Вот уж где не было ни малейшей волокиты!

Теперь следует сказать о Канцелярии Военного министерства, образованной в 1832 г. Канцелярия занималась предварительным рассмотрением законодательных актов и разработкой общих распоряжений по министерству. Там же составлялись «всеподданнейшие доклады», рассматривались денежные и материальные отчеты главных управлений и начальников военных округов, через нее производилась текущая переписка по делам министерства[39].

В период Русско-японской война пост начальника Канцелярии занимал генерал-лейтенант А. Ф. Редигер. После назначения Редигера военным министром его место занял генерал-лейтенант А. Ф. Забелин.

Верховной судебной инстанцией для чинов военного ведомства являлся Главный военный суд. Структура, функции и порядок его работы определялись Военно-судебным уставом 1867 г.

Отдельными отраслями деятельности Военного министерства ведали соответствующие главные управления. Всего их было 7: артиллерийское, инженерное, интендантское, военно-медицинское, военно-судное, военно-учебных заведений и управление казачьих войск.

В обязанности Главного артиллерийского управления, которому непосредственно подчинялись артиллерийские управления военных округов, входило снабжение войск и крепостей предметами вооружения, боеприпасами и т. д. Управление контролировало работу казенных оружейных заводов. Состояло оно из семи отделений, мобилизационной, судной, канцелярской частей и архива. Возглавлял управление генерал-фельдцейхмейстер великий князь Михаил Николаевич, а непосредственное руководство осуществлял его помощник – генерал-майор Д. Д. Кузьмин-Короваев[#].

Снабжением войск и крепостей инженерным, автомобильным, телеграфным и воздухоплавательным имуществом занималось Главное инженерное управление, которому непосредственно подчинялись окружные и крепостные инженерные управления и которое в описываемый период возглавлял генерал-инспектор по инженерной части великий князь Петр Николаевич. В функции управления входили также строительство казарм, крепостей, укрепленных районов, организация научно-исследовательской работы в области транспорта и т. д. В управлении хранились генеральные планы и описания всех крепостей и укреплений империи. В его ведении находились Николаевская инженерная академия и кондукторский класс.

Руководство снабжением войск продовольствием, фуражом и амуницией осуществляло Главное интендантское управление. Ему непосредственно подчинялись окружные интендантские управлении, которые занимались заготовками вещевых и продовольственных запасов для войск. В период Русско-японской войны пост главного интенданта Военного министерства и начальника Главного интендантского управления занимал генерал-лейтенант Ф. Я. Ростковский.

Делопроизводство по делам Главного военного суда и распорядительная часть военно-судного ведомства находились в ведении Главного военно-судного управления[40]. В период Русско-японской войны Главным военным прокурором и начальником ГВСУ был генерал-лейтенант Н. Н. Маслов. В конце войны Маслова заменили генерал-лейтенантом В. П. Павловым[#].

Управление состояло из канцелярии и 5 делопроизводств, которые занимались военно-судным законодательством, делопроизводством и судопроизводством, пересмотром приговоров военных судов, политическими и уголовными делами в военном ведомстве, рассмотрением жалоб и ходатайств военной и гражданской администрации, а также частных лиц. В ведении управления находилась Александровская военно-юридическая академия и военно-юридическое училище[#].

Вопросами медицинского обслуживания армии, укомплектованием штатов военно-врачебных заведений и снабжением войск медикаментами занималось Главное военно-медицинское управление, возглавляемое главным военно-медицинским инспектором, лейб-медиком двора Е. И. В., тайным советником Н. В. Сперанским. При управлении находилась Военно-медицинская академия, готовившая кадры армейских врачей. Ему непосредственно подчинялись: Завод военно-врачебных заготовлений и окружные медицинские инспекторы со своим штатом.

Военно-учебными заведениями руководило Главное управление военно-учебных заведений. В его ведении находились пехотные и кавалерийские училища, кадетские корпуса, юнкерские училища, школы солдатских детей войск гвардии и т. д. Во главе управления в описываемый период стоял великий князь Константин Константинович[#].

Военным и гражданским управлением казачьих войск занималось Главное управление казачьих войск, возглавляемое генерал-лейтенантом П. О. Нефедовичем. Во время войны ГУКВ иногда выступало в качестве посредника между казачьими войсками и другими главками Военного министерства[#]. При министерстве находилась Императорская Главная квартира ИУК, возглавляемая генерал-адъютантом бароном В. Б. Фредериксом. Она делилась на две основные части: Личный Императорский конвой (во главе с бароном А. Е. Меендорфом) и Военно-походную канцелярию (во главе с флигель-адъютантом графом А. Ф. Гейденом). По Управлению Личным Императорским конвоем командующий ИГК исполнял обязанности и пользовался правами командира дивизии, корпусного командира и командующего военным округом. В период 1-й русской революции Военно-походная канцелярия координировала все карательные экспедиции[#].

Одним из самых больных вопросов для военного ведомства России был бюджет. Ассигнования на армию стали постепенно сокращаться еще со времен окончания войны 1877—1878 гг., а с 90-х годов XIX в. по инициативе министра финансов С. Ю.Витте началось резкое сокращение всех военных расходов. Военный министр П. С. Ванновский получил высочайше возложенное поручение: «Принять безотлагательно меры по уменьшению военных расходов...»[41] Меры были приняты. Если в 1877 г. военные расходы России по отношению ко всем прочим расходам государства составляли 34,6% и Россия в этом отношении занимала среди европейских стран 2-е место после Англии (38,6%)[42], то в 1904 г. военные расходы России составляли всего 18,2% от государственного бюджета[43].

В росписи государственных расходов на 1904 г. Военное министерство, которому было выделено 360 758 092 руб., стояло на 3-м месте после Министерства путей сообщения (473 274 611 руб.) и Министерства финансов (372 122 649 руб.)[44].

Столь поспешное и непродуманное сокращение военного бюджета не лучшим образом отразилось на Вооруженных силах России вообще и Военном министерстве в частности. Во «Всеподданнейшем докладе» за 1904 г. по этому поводу говорилось следующее: «Существующие недостатки организации и снабжения нашей армии являются прямым следствием недостаточности ассигнований, уделявшихся ей со времен войны с Турцией. Ассигнования эти никогда не сообразовывались с действительными потребностями»[45].

Недостаток финансов пагубно сказывался не только на развитии военной техники, снабжении армии, разведке и т.п. (о чем еще пойдет речь в последующих главах), но также на довольствии солдат и заработной плате офицеров. Денежное довольствие солдатам производилось по окладам, установленным в 1840 г., и при растущей дороговизне давно не удовлетворяло их даже самым насущным потребностям[#]. Не лучшим образом обстояли дела с заработной платой офицеров. Скажем, поручик пехоты получал около 500 руб. в год, причем в отличие от солдата был вынужден питаться за свой счет. Низкий уровень жизни офицерства являлся причиной значительной утечки кадров из военного ведомства. Правда, в начале 90-х годов XIX в. Военному министерству удалось несколько увеличить содержание офицерам и классным чиновникам и таким образом приостановить на время массовый отток наиболее способных и квалифицированных людей с воинской службы. Однако из-за яростного сопротивления министра финансов С. Ю.Витте реформа была проведена лишь частично. Да и вообще любая попытка увеличения военных ассигнований в мирное время встречала бешеный отпор со стороны министерства финансов.

Впрочем, это неудивительно. Напомним: масон Витте, по его собственному признанию, боялся военного усиления России, «быстрых и блестящих русских успехов». Кроме того, стараниями его многочисленных подельников в народ усиленно внедрялась мысль, что военное ведомство и без того финансируется чересчур хорошо. Способы применялись самые разные. От словесной и печатной до наглядной агитации. Последняя особенно обнаглела после печально знаменитого Манифеста 17 октября. Так, в одном из левых журналов за 1905 г. можно увидеть злую карикатуру, на которой изображены военные, хищнически растаскивающие государственный бюджет[46] 2. С. 8>. И подобным примерам несть числа! Изучив на основе периодических изданий тех лет общественное мнение, убеждаешься – многие поверили этой лжи.

Однако на самом деле военное ведомство находилось в жестких тисках бедности. Именно она (бедность) во многом объясняет ту чрезмерную централизацию решения хозяйственных вопросов, о которой упоминалось выше, и ожесточенные споры в Военном совете из-за каждого рубля[47].

Недостаток кредитов мирного времени правительство попыталось наверстать резким увеличением финансирования в период войны. Только в течение 1904 года на военные расходы было выделено 445 770 000 руб., из которых израсходовали 339 738 000 руб. и осталось в кассах к 1 января 1905 г. 107 032 999 руб.[48]

Из этих денег 2,02% ушло на содержание управлений и заведений военного ведомства (вместе с окружными и строевыми)[#], 31,28% – на продовольствие для людей и лошадей, 13,97% – на денежное довольствие военнослужащих, 6,63% – на заготовление материальной части, 6,63% – на перевозки и депеши и т. д.[49] Столь значительный остаток в кассах к концу года (107 032 000 руб.) вовсе не означал, что военное ведомство получило денег с избытком. Просто многие заказы русским и зарубежным заводам еще не были не выполнены, а из-за срыва торгов недополучена значительная часть продовольствия.

Всего в 1904—1905 гг. война поглотила (вместе с расходами на морское ведомство, платежами по займам и т. д.) 2 млрд. рублей. Тем не менее увеличение военных ассигнований не решило полностью финансовых проблем, и военное ведомство по-прежнему далеко не все могло себе позволить.

Приведем один пример. Летом 1904 г. в Главном управлении военно-учебных заведений был поднят вопрос о передаче в ведение ГУВУЗа личного и преподавательского состава юнкерских училищ. До сей поры они находились в непосредственном подчинении у начальников окружных штабов, а ГУВУЗ ведал только учебной частью. Данное обстоятельство создавало массу неудобств[50]. Это хорошо понимали в Военном министерстве, но для осуществления подобного проекта требовалась увеличение финансовых ассигнований и расширение штатов ГУВУЗа примерно на 1/3[51].

На докладной записке, подписанной великим князем Константином Константиновичем, военный министр поставил характерную резолюцию: «Я очень сочувствую этой мере, но меня останавливают расходы. Откуда при нынешних обстоятельствах мы возьмем деньги?»[52]. Вопрос долго обсуждался. В конце концов к нему решили вернуться после войны[#]. Таких примеров множество. К проблеме нехватки ассигнований мы еще будем неоднократно возвращаться в последующих главах.

По данным на 1901 г. аппарат Военного министерства насчитывал в своем составе 2280 человек: 1100 офицеров и чиновников и 1180 нижних чинов. (Сюда входил также личный состав состоящих при Военном министерстве академий и курсов, «Русского инвалида», «Военного сборника» и т. д.) Число сотрудников главных управлений составляло в среднем от 94 (Главное военно-медицинское управление) до 313 человек (Главное интендантское управление)[53]. Большинство должностей в Военном министерстве, за исключением разве что самых незначительных, занимали выпускники академии Генерального штаба, т. е. люди квалифицированные и высокообразованные[54], или же, когда дело касалось главных управлений, выпускники соответствующих ведомственных академий: военно-юридической, военно-медицинской, артиллерийской и интендантских курсов. Возрастной уровень их был самый разный, но он не опускался слишком низко.

Чтобы работать в министерстве, нужно было иметь опыт и заслуги. Дети же высокопоставленных родителей, как правило, предпочитали гвардию или императорскую свиту. В то же время в Военном министерстве было немало должностей, оккупированных более чем престарелыми генералами, которые освобождали их лишь в случае смерти от старости. Например Главный военный суд сплошь состоял из генералов, уже непригодных к службе ввиду преклонного возраста. Примерно то же самое наблюдалось и в Военном совете. Так, по данным Военного министерства на 1 января 1905 г., из 42 членов Военного совета 13 человек (т. е. примерно треть) находились в возрасте от 70 до 83 лет[55]. Накануне войны аппарат министерства был значительно увеличен. Выросло число сотрудников главных управлений. Например штатный состав офицеров в Главном артиллерийском управлении[#] увеличился со 120 человек в 1901 г. до 153 к 1 января 1904 г.[56]

Расширились штаты Главного штаба.

Во время войны в некоторых главках вновь увеличили штаты, однако штатный состав не всегда соответствовал списочному. В описываемый период для Военного министерства было нередким следующее явление: избыток начальников и некомплект подчиненных. Так, по данным за 1905 г. в Главном артиллерийском управлении числилось: генералов по штатам – 24; по спискам – 34; нижних чинов по штату – 144; по спискам – 134[57]. Кроме того, не все штатные должности были укомплектованы. Например, в том же ГАУ к 1 января 1904 г. работали 349 человек, в то время как по штату полагалось 354.

Во время войны разрыв между штатным и списочным составами увеличился. Это произошло в результате откомандирования из Военного министерства в действующую армию части офицеров и классных чиновников.

Например, из Главного интендантского управления отправили на фронт 14 человек[58]. В Главном инженерном управлении разница между штатным и списочным составом составила к 1 января 1905 г. 40 человек (по штату 253, по списку 213)[59].

Во время войны произошли значительные штатные перестановки в Военном министерстве. Это объяснялось как уже упоминавшимся откомандированием на театр военных действий, так и произошедшей в начале войны сменой руководства. Данный процесс был рассмотрен автором на примере Главного штаба при помощи сравнительного анализа списков чинов Главного штаба, составленных по 20 января 1904 г. и по 1 февраля 1905 г.[#]

С началом войны возникла насущная необходимость перестройки системы управления и обеспечения армии применительно к условиям военного времени.

В связи с Русско-японской войной действительно наблюдается ряд дополнений к структуре Военного министерства, однако перестройки как таковой не было. Изменения имели эпизодический характер, проводились довольно вяло и не поспевали за ходом событий.

31 января 1904 г. Николай II утвердил общий план железнодорожных перевозок на Дальний Восток[60]. Для объединения всей работы железных дорог в условиях войны появилась необходимость тесной связи между управлением военных сообщений Главного штаба и управлением железных дорог Министерства путей сообщения. С этой целью 10 февраля 1904 г. при Управлении военных сообщений была образована особая комиссия во главе с генерал-лейтенантом Н. Н. Левашевым – начальником управления[61].

В состав комиссии входили сотрудники управления и представители Министерства путей сообщения. Решения комиссии, не вызывающие разногласий обоих ведомств, подлежали немедленному исполнению. Те вопросы, по которым члены комиссии не могли договориться, разрешались по соглашению министров. Иногда, при рассмотрении особо важных вопросов, на заседания приглашались представители Министерства финансов, Морского министерства и Государственного контроля. Приказом № 17 по военному ведомству за 1904 г. комиссии было присвоено наименование «Исполнительного комитета по управлению железнодорожными перевозками». В это же время при Главном штабе была образована эвакуационная комиссия, на которую возлагалось руководство эвакуацией больных и раненых с Дальнего Востока[*].

5 марта 1904 г. при Главном штабе создается Особый отдел, на который возлагалась обязанность сбора сведений об убитых, раненых и пропавших без вести. Сведения об офицерах и генералах публиковались в газете «Русский инвалид». Сведения о нижних чинах направлялись губернаторам для оповещения семей[62]. На этом перестройка аппарата приостановилась на довольно длительный срок. Следующее нововведение относится к 26 июля и не связано напрямую с событиями Русско-японской войны. В этот день император распорядился учредить Главный крепостной комитет, в функции которого входило всестороннее обсуждение вопросов, касающихся вооружения и снабжения крепостей и осадной артиллерии, а также согласование этих вопросов с соответствующими главками Военного министерства (артиллерийским, инженерным, медицинским и интендантским). В состав комитета вошли представители главных управлений, заинтересованных в крепостном деле[63]. Работать комитет начал только через 4 месяца. Первое заседание состоялось 30 ноября 1904 г., незадолго до сдачи Порт-Артура[*].

Осенью 1904 г. начала наконец работу созданная еще в 1898 г. комиссия по пересмотру «Наставления для мобилизации инженерных войск». Председателем комиссии стал генерал от инфантерии М. Г. фон Мевес[64].

За неделю до начала боев под Мукденом, 29 января 1905 г., заведующий химической лабораторией Николаевской инженерной академии и училища статский советник Горбов передал начальнику Главного инженерного управления великому князю Петру Николаевичу записку со статистическими данными, характеризующими зависимость некоторых отраслей нашей промышленности от рынков Западной Европы. Автор записки высказал справедливую мысль, что государственная оборона России может оказаться в затруднительном положении в случае осложнений с западными государствами. Великий князь полностью с ним согласился, после чего довел записку до сведения военного министра и начальников других главков[65]. Военный министр признал необходимым рассмотреть поднятую проблему в особой комиссии, состоящей из представителей заинтересованных главных управлений (артиллерийского, инженерного, интендантского и военно-медицинского) с участием представителя Министерства финансов[66].

Прошло почти полгода. До конца войны оставалось меньше двух месяцев, когда 22 июня 1905 г. комиссия, наконец, была образована и начала работу. Ее председателем был назначен генерал-лейтенант П. З. Костырко[67]. Удивляет та медлительность, с которой проводились перестройки в аппарате Военного министерства, даже непосредственно связанные с ведением боевых действий. Так, только под конец войны, 1 апреля 1905 г., была учреждена инспекция для осмотра оружия в войсках Маньчжурских армий, на которую возлагалась функция наблюдения за сохранностью оружия в армии во время военных действий[68].

Уже с начала войны стало ясно, что развитие вооруженных сил России значительно опередило организацию военного управления, которая не отвечала современным условиям, требовала упорядочения и значительного изменения. Когда в 1865 г. путем соединения двух департаментов – Генерального штаба и инспекторского, – был создан Главный штаб, это не вызвало никаких затруднений, давая одновременно экономию в финансах и облегчая согласование распоряжений по строевой и инспекторской частям[69].

Однако со временем функции Главного штаба значительно расширились. Введение всеобщей воинской повинности, мобилизационной системы и создание для этой цели различных разрядов запасных; использование для военных перевозок постоянно расширяющей сети железных дорог; все это при резком увеличении численности армии крайне усложнило работу Главного штаба и заставило довести его состав до таких размеров (по данным на 1905 г. – 27 отделений и 2 канцелярии), что управлять им стало довольно сложно, тем более что начальнику Главного штаба, помимо выполнения своих прямых обязанностей, приходилось постоянно заседать в высших государственных органах, где он заменял военного министра, а также исполнять обязанности последнего во время его болезни или отсутствия. Больше всего от этого страдала служба Генерального штаба. Начальник Главного штаба числился одновременно и начальником Генерального штаба, но фактически не имел возможности выполнять эту обязанность.

Война сразу обнажила все недостатки системы управления армией, и в военном ведомстве началось обсуждение назревшей реформы. Военному министру подавались различные проекты, общая суть которых сводилась к следующему: разделить центральное управление материальной частью и личным составом[70].

Основными, на которых сконцентрировалось обсуждение, стали проекты нового начальника Главного штаба генерал-лейтенанта Ф. Ф. Палицина и флигель-адъютанта императорской свиты полковника князя П. Н. Енгалычева.

Палицын советовал полностью отделить Генеральный штаб от Военного министерства, создав самостоятельное управление Генерального штаба, подчиненное непосредственно императору[71]. Кроме того, он считал необходимым восстановить Военно-ученый комитет, упраздненный в 1903 г.

Суть проекта П. Н. Енгалычева сводилась к следующему: не отделяя Генеральный штаб от Военного министерства, учредить в составе министерства новый орган: Главное управление Генерального штаба, вычленив его из нынешнего Главного штаба. Он совершенно справедливо предлагал сохранить единство власти военного министра как лица, отвечающего за всестороннюю готовность армии[72], но вместе с тем провести разделение труда в оперативной и административно-хозяйственной областях. А также создать Комитет государственной обороны, координирующий деятельность различных государственных учреждений в военных целях. Обсуждение, как водится, тянулось долго, почти всю войну[#], и завершилось уже после Порт-Артура, Мукдена и Цусимы.

Кроме того, в ход обсуждения активно вмешался дядя императора, великий князь Николай Николаевич. Современники характеризовали его как человека интеллектуально ограниченного и психически неуравновешенного[73]. Тем не менее он пользовался большим влиянием при дворе. Благодаря вмешательству Николая Николаевича проведенная в конце концов реформа представляла собой некий гибрид из этих двух проектов, причем не самый лучший.

8 июня 1905 г. был создан Совет государственной обороны СГО, который должен был объединить деятельность Военного и Морского министерств[74]. Совет состоял из председателя (которым стал Николай Николаевич), шести назначаемых императором постоянных членов и ряда должностных лиц; военного министра, управляющего Морским министерством, начальников военно-сухопутного и морских главных штабов, а также генерал-инспекторов родов войск: пехоты, кавалерии, артиллерии и инженерной части. Согласно постановлению от 28 июня 1905 г. на заседания Совета могли приглашаться по распоряжению императора и другие министры, а также лица из высшего командного состава армии и флота[75]. Основная задача СГО заключалась в разработке мер по укреплению мощи русской армии, а также в переаттестации высшего и среднего командного состава. Необходимо отметить, что 1-ю часть задачи СГО не выполнил должным образом. Наиболее значительные меры по реорганизации армии были предприняты уже после его ликвидации[#]. Председатель же СГО основные усилия направил на то, чтобы пристроить на высшие государственные должности своих протеже[76].

20 июня 1905 г. вышел приказ по военному ведомству об учреждении Главного управления Генерального штаба[77]. Как и предлагал Палицын, оно полностью не зависело от военного министра, которому отводилась теперь роль заведующего хозяйственной частью и личным составом. Начальник Генерального штаба сам имел права министра. В состав ГУГШ входили управление генерал-квартирмейстера Генерального штаба, управление военных сообщений, военно-топографическое управление и управление начальника железнодорожных и технических для связи войск[78]. Сверх того ГУГШ подчинялись академия Генерального штаба, офицеры корпуса Генерального штаба, занимающие штатные должности по Генеральному штабу, офицеры корпуса военных топографов, а также железнодорожных и «технических для связи войск».

Создание Главного управления Генерального штаба, несомненно, стало прогрессивным явлением в военной истории России. Вместе с тем полное отделение его от Военного министерства еще более усилило тот беспорядок в военном ведомстве, о котором говорилось в начале главы.

В конечном счете всем стало ясно, что необходимо восстановить единство верховной военной власти, проведя лишь разделение в оперативной и хозяйственной областях. (Именно это и предлагал с самого начала Енгалычев.) И в конце 1908 года император распорядился подчинить начальника Генерального штаба военному министру.

* * *

Таким образом, когда в 1904 году началась война с Японией, Россия не имела ни одного союзника из числа зарубежных стран, а внутри самой империи активно действовали те темные, разрушительные силы, которые вызвали трагедии 1917 года. Российское общество, уже изрядно оболваненное либеральной пропагандой, в основной массе противопоставило себя государству. Плохо функционировала устаревшая система военного управления. Не была проведена мобилизация экономики, отсутствовали чрезвычайные координационные органы. Фактически войну на суше вело только Военное министерство. Его организация в описываемый период оставляла желать лучшего. Для военного ведомства в это время характерны децентрализация в управлении, плохая организация труда и рабочего времени. К тому же резкое (почти в 2 раза)[79] сокращение военных расходов в предвоенные годы привело к тому, что военное ведомство находилось в жестких тисках бедности. (Поспешные финансовые вливания в период войны уже не могли существенно улучшить ситуацию.) Бедность военного ведомства пагубно отразилась как на техническом оснащении армии и положении военнослужащих, так и на работе аппарата министерства[#]. Любая просьба военного руководства об увеличении ассигнований встречала ожесточенное сопротивление со стороны Министерства финансов. Правда, накануне войны Военному министерству удалось добиться некоторого увеличения штатов, однако не все штатные должности были укомплектованы. Во время войны разрыв между штатным и списочным составом еще более увеличился из-за откомандирования в действующую армию многих офицеров и классных чиновников.

Война вызвала ряд дополнений в структуре министерства, однако их было немного, и перестройка велась вяло, зачастую не поспевая за ходом событий. Это относилось и к общей реформе военного управления, необходимость которой давно назрела. Вялое обсуждение проектов реформы тянулось на протяжении почти всей войны, и первые нововведения появились уже незадолго до Портсмутского мира. Кроме того, из-за некомпетентного вмешательства великого князя Николая Николаевича она была проведена не в лучшем из предложенных вариантов, что было исправлено лишь спустя несколько лет.

Глава II

ГЛАВНЫЙ ШТАБ В ПЕРИОД ВОЙНЫ

Во время войны с Японией основными направлениями деятельности Главного штаба были: 1) комплектование действующей армии, переподготовка запасных и тактическая подготовка войск; 2) разведка, контрразведка, военная цензура и содержание военнопленных; 3) военные железнодорожные перевозки.

Рассмотрим подробно работу Главного штаба в 1904—1905 годах по основным ее направлениям.

* * *

К началу войны всего в русской армии состояло на службе: офицеров 41 тыс. 940, нижних чинов – 1 млн 93 тыс. 359 чел.[80]. Численность войск, находившихся на Дальнем Востоке, была сравнительно невелика: к 1 января 1904 г. в Маньчжурии и Приамурье – всего около 98 тыс. русских солдат[81], которые были разбросаны небольшими отрядами на огромной территории, имеющей более 1000 верст в поперечнике[82]. Япония же тогда имела наготове 4 армии общей численностью свыше 350 тыс. человек[83]. С начала войны для усиления действующей армии и пополнения убыли Главный штаб начинает мобилизации запасных.

Сразу заметим, что мобилизации запасных во время Русско-японской войны являлись основным источником комплектования действующей армии, так как в связи с обострением внешней и внутренней политической обстановки правительство не решалось двинуть на Дальний Восток кадровые части, оголив другие границы и центр страны.

В период войны с Японией проводились так называемые «частные мобилизации».

При частной мобилизации призыв запасных осуществлялся выборочно по местностям, т. е. из какого-либо уезда или волости вычерпывались полностью запасные всех призывных возрастов, а в соседней местности призыва не было вовсе[84]. Всего за время войны произошло 9 таких мобилизаций (последняя – буквально накануне заключения мирного договора 6 августа 1905 г.)[85]. Система частных мобилизаций была разработана теоретиками Главного штаба в конце XIX в. на случай «локальных войн, не требующих напряжения всех сил страны». Но на практике она не только оказалась неэффективной, но и повлекла за собой множество негативных последствий. В результате частных мобилизаций в действующую армию попало множество запасников старших сроков службы в возрасте от 35 до 39 лет, уже давно утративших боевые навыки и незнакомых с новым оружием, в частности, с 3-линейной винтовкой, принятой на вооружение русской армией в 90-х годах XIX века[86].

Огромное число бородатых великовозрастных солдат, оправданное в случае тотальной войны, но совершенно необъяснимое во время локального конфликта, повергало в изумление иностранных военных агентов, находившихся при штабе главнокомандующего[87].

В то же время в уездах, не охваченных частными мобилизациями, оставались по домам молодые и здоровые парни, совсем недавно закончившие действительную службу. Боевые качества призванных запасных оставляли желать лучшего. По признанию Военного министерства, они были «физически слабыми „...“ мало дисциплинированными и „...“ недостаточно обученными»[88]. Причины крылись в слишком продолжительном пребывании нижних чинов в запасе, а также в слабости подготовки, получаемой на действительной службе (об этом мы еще будем говорить в дальнейшем). Все это не прошло мимо внимания широкой общественности. Поскольку истинная подоплека дела тогда была неизвестна, ходили упорные слухи, что военный министр В. В. Сахаров враждует с главнокомандующим А. Н. Куропаткиным и потому нарочно посылает на Дальний Восток самые плохие войска. Слухи были так настойчивы, что Сахарову в беседах с корреспондентами приходилось усиленно оправдываться[89].

Закон о воинской повинности не делал различия между категориями запасных по семейному положению, что вызывало недовольство и возмущение многосемейных запасников старших сроков службы, вынужденных бросать семьи без средств к существованию. Это в немалой степени способствовало беспорядкам, принявшим при проведении частных мобилизаций самые широкие размеры.

Порочная система частных мобилизаций вкупе с революционной ситуацией и отрицательным отношением народа к войне привела к тяжелым последствиям. В отчете Главного военно-судного управления за 1904 г. говорилось, что мобилизации сопровождались «буйствами, разгромом винных лавок и частных жилищ, а также порчей железнодорожных приспособлений и тяжкими нарушениями воинской дисциплины»[90]. Уже в феврале 1904 г. командующий войсками Сибирского военного округа сообщал о разграблении запасниками нескольких станций[91].

В. Вересаев в книге «На войне» так описывал поведение призванных запасных: «Город все время жил в страхе и трепете „...“ Буйные толпы призванных солдат шатались по городу, грабили прохожих и разносили казенные винные лавки, они говорили: „Пущай под суд отдают – все равно помирать „...““ На базаре шли глухие слухи, что готовится большой бунт запасных»[92]. В следовавших на Дальний Восток эшелонах наблюдалось повальное пьянство; солдаты активно занимались мародерством[93]. Главный штаб попытался навести порядок, правда, как водится, с изрядным опозданием. 23 ноября 1904 г., то есть уже после сражений под Ляояном, на реке Шахе и за месяц до сдачи Порт-Артура, он подготовил указ (сразу утвержденный императором), который давал командующим военными округами, не объявленными на военном положении, право предавать мобилизованных военному суду за участие в беспорядках. К ним разрешалось применять такие меры наказания, как смертная казнь и отправка на каторжные работы[94].

Впрочем, сопровождавшая мобилизации вакханалия беспокоила государя с самого начала. По личному распоряжению Николая II для наблюдения за ходом частных мобилизаций были командированы флигель-адъютанты императорской свиты, представившие впоследствии ряд ценных замечаний и предложений по улучшению мобилизационной системы в России. В дополнение к инструкции им предписывалось «упорядочить и облегчить для народа тяжести призыва запасных и удалить по возможности условия, могущие давать повод к беспорядкам»[95].

Многие из командированных флигель-адъютантов пытались частными мерами восстановить справедливость при призыве, неоднократно ходатайствуя перед военными властями об освобождении запасных старших сроков службы и многосемейных[96]. Однако и здесь не обошлось без недоразумений. Освобождение по ходатайствам флигель-адъютантов проводилось не на сборных пунктах, а из частей войск или с пути следования эшелонов на Дальний Восток, что вызывало путаницу и недоразумения. Были случаи освобождения материально обеспеченных и даже зажиточных запасных, тогда как в тех же уездах более нуждающиеся и многосемейные отправлялись на войну, что, естественно, вызывало недовольство населения[97]. Распоряжения лиц свиты нередко противоречили друг другу и не всегда согласовывались с существующими законами. Начальник мобилизационного отдела управления 2-го генерал-квартирмейстера Главного штаба генерал-майор В. И. Марков в письме от 25 ноября 1904 г. просил начальника Военно-походной канцелярии Е. И. В. предписать командированным лицам свиты, в случае выявления значительного числа запасных старших сроков службы и многосемейных, ограничиться освобождением от службы лишь минимального числа, относительно же остальных сообщить соответствующим органам МВД для оказания помощи семьям[98]. Впоследствии для наблюдавших за мобилизациями флигель-адъютантов была выработана новая инструкция, где им категорически запрещалось вмешиваться в распоряжения воинских начальников, а «в случае обращения призывных с какими-либо личными ходатайствами „...“ направлять таковых к воинскому начальнику или надлежащим властям, осведомляясь затем о решении их по этим ходатайствам»[99].

В середине войны была предпринята попытка несколько сгладить недостатки самой мобилизационной системы. Высочайшим повелением от 30 ноября 1904 г. ограничен призыв запасных старших возрастов (освобождались от призыва лица, закончившие срочную службу в 1887, 1888, 1889 гг.)[100]. Однако они освобождались от призыва лишь в случае наличия на призывных пунктах избытка физически годных к несению службы запасников. Запасные трех старших возрастов были полностью освобождены от призыва только во время 9-й частной мобилизации[101], т. е. за неделю до подписания Портсмутского мирного договора.

Принимаемые меры существенно не улучшили положения. Беспорядки продолжались. Значительных размеров достигло членовредительство. Так, число членовредителей в одном лишь Житомирском уезде во время 7-й частной мобилизации достигло 1 100 человек на 8 800 призванных[102], т. е. 12,5%.

Вплоть до конца Русско-японской войны частные мобилизации оставались основным источником комплектования действующей армии. Всего за это время призвали из запаса на действительную службу 1 045 909 нижних чинов[103].

Теперь посмотрим, как обстояли дела с переподготовкой запасных, предназначенных для комплектования действующей армии и пополнения убыли в частях. По существующему порядку некомплект в частях действующей армии пополнялся из особых частей – так называемых запасных (или учебных) батальонов, формируемых в местностях, ближайших к театру военных действий[104]. В этих батальонах мобилизованные запасные перед отправкой в действующую армию должны были пройти необходимую переподготовку: освежить знания, полученные на действительной службе, и изучить новую военную технику. В начале войны в наместничестве и Сибирском военном округе существовали 19 учебных батальонов (11 в наместничестве и 8 в Сибирском в.о.), в которые поступали на переподготовку запасные нижние чины, проживающие на данной территории. В начале войны батальоны наместничества являлись единственным источником пополнения убыли в войсках. Подобное положение вещей заставило А. Н. Куропаткина сразу по прибытии в Маньчжурию телеграфировать военному министру об острой нехватке учебных частей. В ответ В. В. Сахаров сообщил: « „...“журналом мобилизационного комитета от 13 февраля 1904 г. выработан общий порядок укомплектования, в силу которого действующая армия будет пополняться исключительно из запасных батальонов наместничества, число которых увеличивать не предполагается». Далее он «успокаивал» Куропаткина тем, что «будут поступать пополнения из сибирских запасных батальонов»[105]. В конце концов в связи с настойчивыми просьбами А. Н. Куропаткина в Харбине сформировали еще 6 запасных батальонов, но этого явно не хватало. С упорством, заслуживающим лучшего применения, Главный штаб стремился сохранить прежний порядок и воздерживался от формирования новых учебных частей. Было решено ограничиться расширением штатов учебных батальонов в 3,5 раза, что пагубным образом отразилось на боевой подготовке. Запасные батальоны утратили значение учебных частей и превратились скорее в «депо» запасных, где солдаты только снабжались обмундированием, вооружением и снаряжением. И очень нескоро Главный штаб понял, наконец, свою ошибку. Уже после сдачи Порт-Артура, к концу декабря 1904 г. в Европейской России все же сформировали 100 запасных батальонов для пополнения убыли в частях действующей армии (правда, с удвоенным против штатного составом[106]).

Упорное нежелание Главного штаба своевременно увеличить количество учебных частей привело к тому, что на протяжении большей части войны запасные попадали в действующую армию фактически без переподготовки, что крайне отрицательно сказалось на их и без того невысоких боевых качествах.

Кроме того, сама система переподготовки, разработанная в свое время Главным штабом, по оценкам военных специалистов, была далеко не совершенна. Наиболее слабой ее стороной являлось отсутствие связи между полком и его запасным батальоном, в результате чего полк получал пополнение, так сказать, случайное, а запасной батальон не знал, на кого конкретно работает. Это не лучшим образом отражалось как на подготовке, укомплектовании, так и на сохранении традиций части[107].

Помимо частных мобилизаций были и другие источники комплектования армии (как действующей, так и оставшейся на мирном положении). В 1904 г. правительство разрешило широкий прием на службу добровольцев, как подданных империи, так и иностранцев. Кроме того, лицам, находящимся под гласным надзором полиции по политическим делам, было разрешено поступать на службу в войска действующей армии. За это с них снимался надзор полиции со всеми его последствиями. Всего за время войны поступили на службу 9376 добровольцев. Из них иностранных подданных – 36, лиц, состоявших под гласным надзором полиции по политическим делам, – 37[108].

В 1904—1905 гг. для пополнения армии (в основном войск, не участвующих в войне) проводились призывы новобранцев. Призывались лица рождения 1882—1883 гг. (из них примерно 48% имели льготу по семейному положению и не были призваны). В результате в 1904 г. на действительную службу поступили 424 898 человек. Недобор составил 19 301 человек, так как планировалось набрать 444 199 человек[109].

В 1905 г. было призвано 446 831 человек. Недобор – 28 511 человек[110].

В период Русско-японской войны остро встал вопрос комплектования офицерского состава. Только в частях, оставшихся на мирном положении, некомплект офицеров составил 4 224 человека[111]. Это объяснялось формированием новых частей – для действующей армии, недостаточным выпуском из военных и юнкерских училищ, а также стремлением некоторых строевых офицеров переходить на нестроевые должности в управления, учреждения и заведения военного ведомства[112].

Одним из способов пополнения офицерского корпуса в военное время стали уже известные нам частные мобилизации. Призыв офицеров запаса при частных мобилизациях проводился согласно поименным распределениям, сделанным в мирное время. Однако из-за значительного числа разрешенных отсрочек, неявок на призывные пункты по уважительным и неуважительным причинам, а также прямого уклонения от службы Главному штабу пришлось прибегнуть к дополнительным нарядам, главным образом посредством укомплектований, предназначенных по общему расписанию в те войсковые части, которые не переводились в военный состав по частным мобилизациям. Эти дополнительные наряды, не предусмотренные заранее, осложнили и без того нелегкую работу уездных воинских начальников. К тому же мобилизационная потребность значительно превысила ресурсы данного источника[113].

Поэтому 27 октября 1904 г. Главный штаб объявил призыв всех офицерских чинов запаса пехоты (кроме гвардейской), но его хватило ненадолго, и уже к 1 ноября 1904 г. он был полностью исчерпан. Необходимо отметить, что из всех пехотных офицеров запаса, фигурировавших в списках военного ведомства, удалось призвать только 60%. Причины неявки остальных были следующие: 1) освобождение и отсрочки до окончания образования; 2) по ходатайству государственных учреждений; 3) по ходатайству Красного Креста; 4) неявки по очевидной негодности к службе в армии вследствие низкого нравственного ценза (неизлечимые алкоголики, впавшие в нищенство) и т. д.[114]

Тогда для пополнения офицерского корпуса Главный штаб предпринял ряд дополнительных мер, а именно: ускорил выпуск из военных и юнкерских училищ путем сокращения срока обучения; главнокомандующему на Дальнем Востоке предоставили право своей властью производить в очередной чин обер-офицеров вплоть до капитана включительно[115]. На время войны были созданы штаты зауряд-прапорщиков. К производству в зауряд-прапорщики допускались унтер-офицеры, имеющие необходимый уровень образования. Кроме того, пополнение проводилось путем зачисления на службу из отставки, а также переименованием из гражданских в военные чины[116]. Было запрещено увольнение из запаса в отставку, кроме увольнения по болезни и лишения по суду права поступать на государственную службу[117].

Однако все вышеуказанные меры существенно не изменили положения. До самого окончания войны Главный штаб так и не справился с некомплектом офицеров.

Вопрос комплектования офицерского состава действующей армии постоянно вызывал ожесточенные разногласия между командованием и Военным министерством. А. Н. Куропаткину почти всегда присылали меньше офицеров, чем он требовал. Так, накануне боев под Ляояном Куропаткин просил безотлагательно командировать из Европейской России 400 офицеров. Телеграмма была доложена императору, и последовало распоряжение об отправке в армию 302 офицеров[118]. В июне 1904 г. на театр военных действий прибыли части 10-го армейского корпуса, в которых не хватало 140 офицеров. На запрос Куропаткина военный министр ответил, что некомплект будет пополнен не присылкой соответствующего числа офицеров из Европейской России, а выпуском из училищ, определением на службу из запаса и отставки и т. д. Иначе говоря, на пополнение можно было рассчитывать лишь в неопределенном будущем[119]. В боях с 4 по 8 июля 1904 г. пехота потеряла 144 офицера. Эти потери поглотили весь резерв, а некомплект продолжал возрастать. А. Н. Куропаткин просил прислать для создания нового резерва еще 81 человека. Но Главный штаб лаконично ответил: «В армию будет отправлено 125 выпускников училищ», т. е. указал на тот же источник, из которого предполагалось покрыть некомплект в частях 10-го корпуса. Куропаткин вновь обратился в Главный штаб, доказывая, что обещанных 125 офицеров не хватит даже для 10-го корпуса, не говоря уж о некомплекте в других частях. В конце концов Главный штаб сообщил о создании нового резерва из 47 офицеров (вместо просимых 81), которые прибыли на Дальний Восток уже в сентябре – октябре 1904 г.[120], т. е. уже после сражения под Ляояном и под конец операции на реке Шахэ.

Командируя офицеров на Дальний Восток, Главный штаб не проявлял особой разборчивости. Куропаткин писал по данному поводу: «Посылали к нам в армию совершенно непригодных по болезненности алкоголиков или офицеров запаса с порочным прошлым. Часть таких офицеров уже на пути в армию проявляла себя не лучшим образом, пьянствуя и хулиганя. Доехав до Харбина, эти офицеры застревали там, и, наконец, выдворенные в свои части, ничего, кроме вреда, не приносили, и их приходилось удалять»[121].

Справедливости ради следует отметить, что удовлетворение всех требований командования действующей армии по части комплектования офицерского состава не всегда было в силах Главного штаба. Сказывалась общая нехватка офицеров, о которой уже говорилось выше. Кроме того, Главный штаб не решался сильно ослаблять войска Европейской России ввиду усиления внутриполитической напряженности. Неспокойно было и на границах Средней Азии, где англичане проявляли подозрительную активность.

К сожалению, не все объяснялось только этим. Немало сложностей в деятельность Главного штаба вносили неприязненные отношения главнокомандующего А. Н. Куропаткина и военного министра В. В. Сахарова[#].

Так, еще в бытность Куропаткина военным министром в Главном штабе был разработан план увеличения офицерского корпуса в случае войны. Сущность его заключалась в том, чтобы с началом мобилизации провести ускоренный выпуск из юнкерских училищ, после чего они начинали готовить к производству в офицеры по сокращенной программе вольноопределяющихся 1-го и 2-го разрядов, а также нижних чинов, имеющих необходимый уровень образования[122]. Впоследствии нечто похожее и было сделано[123]. В первое же время на настойчивые просьбы А. Н. Куропаткина привести в исполнение вышеуказанный план военный министр упорно отмалчивался, а затем, амбициозно заявил, что пополнение офицерского состава – его забота, а не командующего армией[124].

Большой вред приносил бюрократизм, глубоко укоренившийся в Главном штабе. Слепое следование устаревшим инструкциям принимало подчас зловещие формы. В данном случае характерен пример с так называемыми «воскресшими покойниками». Дело в том, что многие заболевшие генералы и штаб-офицеры, отправленные на излечение в Европейскую Россию, после выздоровления не спешили возвращаться на Дальний Восток. Они потихоньку оседали в столицах и больших городах, тем не менее числились в действующей армии и получали соответствующее содержание. В это время их частями командовали другие люди, которые, поскольку место считалось занятым, лишь «временно исполняли обязанности», со всеми вытекающими отсюда последствиями. Куропаткин неоднократно просил Главный штаб установить определенный срок отсутствия, по истечении которого вакансии становились бы свободными. После длительной волокиты ходатайство главнокомандующего наконец удовлетворили, и «временно исполняющие» начали командовать частями на законных основаниях. Но когда закончилась война и был подписан Портсмутский договор, «воскресшие покойники» пожелали вернуться в строй и вступить в командование бывшими своими частями. По существующей в описываемый период инструкции вакантной являлась должность, «освободившаяся по случаю смерти, отставки, увольнения в отпуск до отставки или перечисления в запас лица, занимавшего эту должность, а также должность вновь созданная, но еще не замещенная»[125].

На основании вышеуказанной инструкции в Главном штабе сочли претензии «воскресших покойников» вполне обоснованными, и из Петербурга в армию поступило распоряжение, на основании которого новый главнокомандующий Н. П. Линевич (назначенный вместо Куропаткина после поражения под Мукденом) был вынужден отдать приказ об отмене сделанных им ранее распоряжений о различных назначениях[126].

Общая организация тактической подготовки войск входила в функции Главного штаба. В то время в армии Российской империи, как и в любой армии с остатками феодальной организации, еще сохранялось особое пристрастие к шагистике и парадам. Тактические учения проводились по устаревшим шаблонам. Недостаточное внимание уделялось огневой подготовке войск, преувеличивалось значение штыковой атаки[127].

Преподаватель военной истории и тактики Киевского военного училища, полковник Генерального штаба В. А. Черемисов вскоре после Русско-японской войны писал: «Единственный принцип, заменявший нам теорию тактики и стратегии „...“ выражался немногими словами: „навались миром, хотя бы и с дубинами, и всякий враг будет сокрушен“[128]. Маневры отличались надуманностью, схематичностью и полной оторванностью от реальной действительности. Слабо отрабатывалось взаимодействие трех основных родов войск: пехоты, кавалерии и артиллерии[129]. Кроме того, большие маневры проводились редко[130].

* * *

Теперь перейдем к проблеме организации разведки в военном ведомстве, а также к вопросам обеспечения безопасности, т. е. расскажем о контрразведке и военной цензуре. Этот раздел особенно важен тем, что дает ответ на вопрос, который в нашей работе еще не затрагивался: почему Россия оказалась не готова к войне?

Организация и деятельность агентурной разведки дореволюционной России долгое время считались «белым пятном» отечественной истории. Первые научные публикации по данной проблеме появились сравнительно недавно[131]. Между тем, изучая историю войн и военного искусства, о разведке нельзя забывать, так как наличие надежных агентурных данных о противнике – один из решающих факторов как при подготовке к войне, так и при разработке стратегических операций. В 1904 г. Россия вступила в войну с Японией абсолютно неподготовленной. Это обстоятельство самым тяжелым образом отразилось на работе всех органов Военного министерства, которые были вынуждены с лихорадочной поспешностью перестраивать свою работу и наверстывать упущения мирного времени. И дело здесь вовсе не в том, что война явилась неожиданностью.

Во «Всеподданнейшем докладе» по Военному министерству за 1903 г. читаем: «Вследствие угрожающего положения, занятого Японией, и ее готовности перейти к активным действиям, начальникам главных управлений были сообщены предположения об отправлении на случай войны на Дальний Восток подкреплений. Соображения о подготовительных мероприятиях по всем главным управлениям и примерный порядок и последовательность отправления войск из Европейской России, равно как и общие основания подразделения войск на театре военных действий и организации высшего управления, представлены на Высочайшее благозаверение Всеподданнейшими докладами 14 октября № 202 и 16 октября № 203»[132].

Итак, о войне знали заранее, меры принимали, но оказались совершенно неготовы! И это объяснялось отнюдь не нерадивостью руководства Военного министерства. Все дело в том, что Японию не считали серьезным противником. По мнению министра внутренних дел В. П. Плеве, война на Дальнем Востоке должна была быть «маленькой и победоносной», а посему и готовились к ней соответственно. Причиной же столь жесткого заблуждения стала та информация, которую получал Главный штаб от своих разведорганов накануне войны.

Посмотрим теперь, как была организована разведывательная служба военного ведомства России в первые годы двадцатого столетия.

Схематическое изображение системы организации военной разведки России по внешнему виду чем-то напоминало осьминога. Во главе – мозговой центр в лице генерал-квартирмейстера Главного штаба, от которого тянулись щупальца к штабам военных округов[#] и военным агентам[*] за рубежом, от которых, в свою очередь, расходились нити тайной агентуры. Кроме того, разведывательную информацию собирали дипломаты, чиновники Министерства финансов и морские атташе, имевшие собственную агентуру. Собранные сведения они посылали своему непосредственному начальству, которое, в свою очередь, переправляло их в разведывательный центр Главного штаба. Накануне Русско-японской войны таким центром был военно-статистический отдел управления 2-го генерал-квартирмейстера. В это время должность 2-го генерал-квартирмейстера занимал генерал-майор Генерального штаба Я. Г. Жилинский, а должность начальника военно-статистического отдела – генерал-майор Генерального штаба В. П. Целебровский. В состав отдела входили четыре отделения: 6-е (по военной статистике России), 7-е (по военной статистике иностранных государств), 8-е (архивно-историческое) и 9-е (оперативное)[133]. Разведкой непосредственно занималось 7-е отделение, насчитывающее в своем составе 14 человек и возглавляемое генерал-майором Генерального штаба С. А. Ворониным[134]. Именно здесь сосредоточивались и обрабатывались сведения, поступающие из штабов военных округов и от военных агентов за рубежом. Следует отметить, что в XIX веке разведывательная служба России ни в чем не уступала своим зарубежным конкурентам. Однако к началу XX века положение существенно изменилось.

Наступила эпоха бурного развития военной техники и тотальных войн, охватывающих все стороны жизни государства. Значительно возросло значение агентурной разведки, увеличилось число ее объектов и способов ведения. Это потребовало резкого увеличения финансовых ассигнований, а также более прочной и надежной организации. Между тем русская разведка не успела вовремя перестроиться и к началу войны с Японией уже во многом не отвечала требованиям времени. Первой и главной причиной этого было скудное финансирование со стороны государства. До войны с Японией Главному штабу по 6-й смете «на негласные расходы по разведке» ежегодно отпускалась сумма в 56 950 руб. в год, распределявшаяся между военными округами от 4 до 12 тыс. руб. на каждый. Военно-статистическому отделу на нужды разведки выделялось около 1 тыс. руб. в год. Исключение представлял Кавказский военный округ, которому в персональном порядке отпускались ежегодно 56 890 руб. «для ведения разведки и содержания тайной агентуры в Азиатской Турции»[135]. (Для сравнения: Германия на «негласные расходы по разведке» только в 1891 г. выделила 5 251 000 рублей; Япония, готовясь к войне с Россией, затратила на подготовку тайной агентуры около 12 миллионов рублей золотом.[136])

Отсутствие необходимых денежных средств затрудняло вербовку, и зачастую резиденты[#] русской разведки были вынуждены отказываться от услуг потенциально перспективных агентов только потому, что им нечем было платить.

Помимо недостатка денежных средств были и другие причины, обусловившие отставание разведслужбы России.

Разведка велась бессистемно, при отсутствии общей программы. Военные агенты (атташе) посылали донесения то в Главный штаб, то в штабы ближайших военных округов. В свою очередь, штабы округов не всегда считали необходимым делиться с Главным штабом полученной информацией[137]. (В данном случае мы сталкиваемся с проявлением того сепаратизма, о котором уже говорилось в 1-й главе.)

Необычайно остро стояла кадровая проблема. Офицеры Генерального штаба, из числа которых назначались сотрудники разведорганов и военные атташе, в области агентурной разведки за редким исключением были малокомпетентны. Граф А. А. Игнатьев, работавший одно время в разведотделении штаба Маньчжурской армии, писал: «В академии (Генерального штаба. – И. Д. ) с тайной разведкой нас даже не знакомили. Это просто не входило в программу преподавания и даже считалось делом грязным, которым должны заниматься сыщики, переодетые жандармы и другие темные личности. Поэтому, столкнувшись с реальной жизнью, я оказался совершенно беспомощен»[138].

В наиболее плачевном состоянии оказалась в те годы организация сбора разведданных в Японии. Японской армии не придавали серьезного значения, и Военное министерство не считало нужным особо тратиться на разведку в этом направлении. Вплоть до начала войны здесь полностью отсутствовала сеть тайной агентуры. В 1902 г. командование Приамурского военного округа поставило вопрос о создании в Японии, Корее и Китае сети тайной агентуры из числа местных жителей и иностранцев для повышения эффективности сбора разведданных, а также на случай войны. Однако Главный штаб ходатайство отклонил[139], опасаясь дополнительных расходов.

Русские военные агенты не знали японского языка. (В академии Генерального штаба его стали преподавать уже после войны 1904—1905 гг.). У них не было своих надежных переводчиков, а переводчики, предоставляемые в распоряжение военного агента местными властями, все сплошь являлись информаторами японской контрразведки. В данном случае весьма характерно донесение военного атташе из Японии от 21 марта 1898 г.: «Китайские идеографы (иероглифы. – И. Д. ) составляют самую серьезную преграду для деятельности военного агента в этой стране (Японии. – И. Д. ). Не говоря уже о том, что эта тарабарская грамота исключает возможность пользоваться какими-либо случайно попавшимися в руки негласными источниками, она ставит военного агента в полную и грустную зависимость от добросовестности «...» японца-переводчика «...» Положение военного агента может быть поистине трагикомическим. Представьте себе, что Вам предлагают приобрести «...» важные и ценные сведения, заключающиеся в японской рукописи, и нет другого выхода, при условии сохранения необходимой тайны, как послать рукопись в Петербург, где проживает единственный наш соотечественник, знающий настолько письменный японский язык, чтобы быть в состоянии раскрыть содержание японского манускрипта. Поэтому для военного агента остается лишь один исход – совершенно и категорически отказаться от приобретения всяких секретных письменных данных»[140].

Кроме того, разведка затруднялась спецификой этой страны. Если в европейских государствах военный атташе, помимо негласных источников, мог почерпнуть большое количество информации из прессы и военной литературы, а в Китае продажные сановники императрицы Цы Си чуть ли не сами предлагали свои услуги, то в Японии все обстояло иначе. Официальные издания, доступные иностранцам, содержали лишь умело подобранную дезинформацию, а императорские чиновники, спаянные железной дисциплиной и проникнутые фанатичной преданностью к «божественному микадо», не проявляли, как правило, ни малейшего желания сотрудничать с иностранными разведчиками. Японцы, с древних времен с глубоким почтением относившиеся к искусству шпионажа, бдительно следили за всеми иностранными атташе, что еще больше затрудняло их работу.

В 1898 г. военным агентом в Японии был назначен подполковник Б. П. Ванновский, сын предшественника А. Н. Куропаткина на посту военного министра. Б. П. Ванновский раньше не имел никакого отношения к разведке. В 1887 г. он закончил Пажеский корпус, затем служил в конной артиллерии. В 1891 г. закончил с отличием академию Генерального штаба. Потом командовал эскадроном в драгунском полку. В Японию его назначили временно, так как находившийся там военный агент попросил шестимесячный отпуск по семейным обстоятельствам. Однако обстоятельства сложились так, что временное назначение перешло в постоянное, и Б. П. Ванновский оставался военным атташе вплоть до начала 1903 г. Отправляя Ванновского в Японию, А. Н. Куропаткин поставил на представлении начальника Главного штаба такую резолюцию: «Считаю подполковника Ванновского подходящим для исполнения обязанностей военного агента. Верю в его энергию и добросовестность»[141].

Прибыв в Японию, Ванновский убедился, что его предшественник недаром стремился обратно в Россию. Несмотря на высокое жалованье (около 12 000 руб. в год), престижную должность и прочие блага, военный агент в Японии чувствовал себя очень неуютно. Образно выражаясь, он был подобен слепому, которого заставляют описывать то, что находится вокруг него. Из-за отсутствия сети тайной агентуры и незнания японского языка военный атташе видел лишь то, что ему хотели показать, и слышал лишь то, что нашептывали японские спецслужбы, изрядно преуспевшие в искусстве дезинформации. Ко всему прочему Ванновский, несмотря на энергию и добросовестность, о которых упоминал Куропаткин в своей резолюции, как и большинство строевых офицеров, был абсолютно некомпетентен в вопросах «тайной войны». Все это не могло не отразиться на результатах его работы.

С некоторых пор 2-й генерал-квартирмейстер Я. Г. Жилинский стал замечать, что из Японии поступает очень мало разведывательных донесений, а содержащаяся в них информация не представляет стратегического интереса[142]. Дипломатические отношения России с Японией уже балансировали на грани войны, и, хотя, по мнению большинства сановников, «обезьянье» государство не внушало особых опасений, подобное положение вещей вызвало у генерал-квартирмейстера некоторое беспокойство. Ванновскому предложили исправиться, но из этого ничего не вышло. Тогда Жилинский, вместо того чтобы разобраться в основных причинах, предпочел заменить военного агента. Сведения стали поступать активнее, но, как выяснилось впоследствии, они мало соответствовали действительности.

Чтобы Россия не успела к началу войны стянуть на Дальний Восток необходимое количество войск и боеприпасов, японцы старательно дезинформировали русскую разведку относительно численности своей армии. Из тех сведений, которые попадали в руки наших атташе, явственно следовало: японская армия так мала, что справиться с ней не составит особого труда. В марте 1901 года начальник военно-статистического отдела генерал-майор С. А. Воронин на основании разведданных из Японии составил сводную справку, предназначенную для руководства Главного штаба. Из нее следовало, что общая численность японской армии во время войны вместе с запасными и территориальными войсками составит 372 205 человек, из числа которых Япония сможет высадить на материк не более 10 дивизий с 2 отдельными кавалерийскими и 2 отдельными артиллерийскими бригадами, т. е. около 145 тыс. человек при 576 орудиях[143]. Вполне естественно, что исходя из таких данных Главный штаб не считал нужным стягивать на Дальний Восток дополнительные силы.

Лишь через несколько месяцев после начала войны стала проясняться подлинная численность японской армии. В докладной записке по Главному штабу, составленной в конце июня 1904 г. на основании донесений военных агентов, говорилось следующее: «Численность японской армии на материке может составить около 400 тыс. человек при 1038 орудиях, не считая позиционной и осадной артиллерии и обозных войск. Сверх того имеется еще около 1 миллиона вполне годных для службы, но необученных людей „...“ назначаемых в запасные части, для транспортов и т. д.»[144]

Это было уже ближе к истине. Однако вернемся к рассказу о работе разведки в Японии в предвоенные годы.

На смену Б. П. Ванновскому военным атташе в Японию назначили подполковника В. К. Самойлова, человека деятельного, энергичного и обладавшего, судя по всему, незаурядным даром разведчика. Самойлов развил в Японии активную деятельность. Резко увеличилось количество отправляемых в Главный штаб донесений. Ему удалось привлечь к сотрудничеству французского военного атташе в Японии барона Корвизара. В конце 1903 г. Корвизар за неоднократно оказанные русской разведке услуги был представлен Самойловым к награждению орденом св. Станислава 2-й степени. Барон Корвизар обещал оказывать подобные услуги и впредь[145].

Самойлов видел дальше, чем его предшественники, и в декабре 1903 г. сообщил в Главный штаб: «За последние годы японская армия сделала большие успехи и является серьезным противником»[146].

Он постоянно уведомлял наместника и Главный штаб о военных приготовлениях японцев. Однако в силу объективных причин, о которых уже говорилось выше (незнание японского языка и отсутствие сети тайной агентуры), главную тайну японцев, т. е. реальную численность их армии в военное время, Самойлову узнать не удалось. Он по-прежнему считал, что Япония способна отправить на материк не более 10 дивизий[147].

Подобное заблуждение роковым образом отразилось на подготовке России к войне. Вскоре после начала боев на суше стало ясно: все планы Военного министерства, разработанные в мирное время, исходили из ложных предпосылок, и их надо срочно менять! Это вызвало лихорадку в работе министерства и тяжело отразилось на снабжении и комплектовании армии.

С началом войны организация разведки как на театре военных действий, так и в странах Дальнего Востока перешла в руки командования действующей армии. Для организации разведки в Маньчжурии были командированы некоторые сотрудники центрального разведоргана Главного штаба, в результате чего существенно изменился состав военно-статистического отдела[148].

Работу разведотделений действующей армии тормозили те же факторы, что и в мирное время: отсутствие четкой организации, квалифицированных кадров и недостаток финансов. Разведывательные органы Маньчжурских армий работали дезорганизованно и без должной взаимосвязи друг с другом. В мирное время военно-статистический отдел управления 1-го генерал-квартирмейстера не разработал никакой системы организации и подготовки тайной агентуры в специфических условиях Дальнего Востока. Только в конце войны русское командование по примеру японцев предприняло попытки создания разведшкол для подготовки тайной агентуры из числа местных жителей.

Из-за недостатка денежных средств нашей разведке пришлось отказаться от массовой вербовки агентов из среды китайской буржуазии и крупных чиновников, которые зачастую сами предлагали свои услуги. Подавляющее большинство лазутчиков набиралось из простых крестьян. А те по причине низкого культурного уровня мало подходили для выполнения поставленных перед ними задач. В конечном счете наспех подобранная и неподготовленная агентура не принесла существенной пользы[149]. Один из современников писал по этому поводу: «Все походило на то, как будто мы, зная, что серьезные люди без тайной разведки войны не ведут, завели ее у себя больше для очистки совести, чем для надобности дела. Вследствие этого она у нас играла роль той „приличной обстановки“, которую играет роскошный рояль, поставленный в квартире человека, не имеющего понятия о клавишах»[150]. Положение русского командования было поистине трагическим. Не имея своевременных и надежных агентурных данных о противнике, оно уподоблялось боксеру, выходящему на ринг с завязанными глазами. Русско-японская война явилась поворотным пунктом в развитии русской разведки. Тяжелый урок пошел на пользу, и после войны руководство военного ведомства предприняло действенные меры по реорганизации деятельности разведывательной службы[#].

Разведка во все времена была немыслима без контрразведки, которая является, с одной стороны, ее антиподом, а с другой – неизбежным спутником. Порой их деятельность переплетается так тесно, что бывает трудно провести между ними четкую грань. Один и тот же человек, как, например, завербованный русской разведкой в Австрии Альфред Редль[#], может являться сотрудником и разведки, и контрразведки: с одной стороны, сообщая стратегическую информацию (для разведки), а с другой – выдавая агентов противника (для контрразведки).

Мы уже охарактеризовали в общих чертах организацию и деятельность разведорганов накануне и во время войны. Теперь посмотрим, как была организована служба контрразведки.

Вплоть до начала XX века в Российской империи отсутствовала четкая организация контрразведки. Борьбой с иностранными шпионами занимались одновременно Главный штаб, полиция, жандармы, а также заграничная, таможенная и корчемная стража. Специального органа военной контрразведки тогда не существовало. В Военном министерстве контрразведкой занимались те же офицеры Генерального штаба, в ведении которых находилась разведка. Некоторых шпионов удавалось разоблачить благодаря сведениям, полученным от зарубежной агентуры, как, например, в деле А. Н. Гримма[#].

Однако государство не выделяло Главному штабу на борьбу со шпионажем никаких специальных ассигнований, а содействие в финансовом отношении Департамента полиции имело формальный характер[151].

Кроме того, по мере развития в России революционного движения полиция и жандармы переключались в основном на борьбу с ним, уделяя все меньше внимания иностранным разведкам.

К началу Русско-японской войны японцы наводнили своими агентами все более или менее важные пункты намеченного ими театра военных действий. В Маньчжурии и Уссурийском крае японские шпионы проживали под видом торговцев, парикмахеров, прачек, содержателей гостиниц, публичных домов и т. д.

В 1904—1905 гг. русская контрразведка из-за отсутствия должной организации оказалась не в состоянии успешно противостоять вражеской агентуре.

В районе действующей армии контрразведывательная служба была полностью децентрализована[#]. Не хватало кадров и денег. Контрразведчикам не удалось завербовать опытных осведомителей и внедрить в японские разведорганы своих людей. В результате они были вынуждены ограничиться пассивной обороной, заключавшейся в аресте агентов противника, захваченных с поличным[152].

В периодической печати за 1904—1905 гг. иногда попадаются сообщения о разоблачении японских агентов не только в действующей армии, но даже в Петербурге и других крупных городах. Однако их немного. Следует все же отметить, что к концу войны благодаря инициативе отдельных лиц работа японской разведки стала иногда давать осечки[153]. Тем не менее общая картина оставляла желать лучшего[#].

Успехам японской разведки, помимо пассивности и плохой работы русской контрразведки, в огромной степени способствовали безответственность средств массовой информации и отсутствие должного контроля за утечкой секретных сведений из Военного министерства. Разглашение планов военного ведомства достигло в описываемый период поистине колоссальных размеров. Например, 12 января 1904 г. корреспондент японской газеты «Токио Асахи» сообщил в свою редакцию, что согласно циркулирующим в Порт-Артуре слухам в случае войны главнокомандующим русскими сухопутными войсками на Дальнем Востоке будет назначен нынешний военный министр генерал-адъютант А. Н. Куропаткин, а военным министром вместо него станет начальник Главного штаба генерал-адъютант В. В. Сахаров[154]. (Именно так и произошло в скором времени.) Утечке информации в немалой степени способствовало отсутствие должного контроля за деятельностью состоящих при русской армии иностранных военных атташе. В 1906 г. генерал-майор Генерального штаба Б. А. Мартынов писал по этому поводу: «Положение иностранных военных агентов в нашей армии было совершенно ненормальное. В то время как японцы держали их под постоянным контролем, показывая и сообщая лишь то, что находили для себя полезным, у нас им была предоставлена почти полная свобода»[155].

Это усугублялось тем, что многие чины военного ведомства крайне безответственно относились к сохранению секретной информации. Примером несдержанности и безответственности может служить поведение одного из высших руководителей военной разведки, начальника военно-статистического отдела Главного штаба генерал-майора В. П. Целебровского. Как известно, в период Русско-японской войны обострились отношения России с Великобританией, являвшейся союзником Японии. В 1904 г. усилилась военная активность англичан в государствах, граничащих с нашей Средней Азией, в результате чего Главный штаб предпринял ряд мер по усилению боеготовности Туркестанского военного округа[156]. В сентябре 1904 г. военный атташе одного иностранного посольства посетил по делу в Главном штабе генерал-майора Целебровского. Во время беседы с ним иностранец пристально смотрел на висевшую рядом карту Кореи: «Напрасно Вы присматриваетесь к карте Кореи, – сказал генерал Целебровский. – Лучше взгляните вот на эту карту Средней Азии, где мы готовимся вскоре побить англичан». Замечание это произвело настолько сильное впечатление на военного атташе, что он непосредственно из Главного штаба отправился в английское посольство, чтобы осведомиться: в какой степени справедливо известие о предстоящей войне России с Англией, так откровенно переданное ему лицом, занимающим высокое положение в военной иерархии[157].

Из-за отсутствия необходимого контроля со стороны самих военных сведения секретного характера легко становились достоянием российской печати, которая в то время являлась одним из наиболее ценных источников информации для любой иностранной разведки. Приведем выдержку из отчета разведотделения штаба 3-й Маньчжурской армии: «Печать с каким-то непонятным увлечением торопилась объявить все, что касалось наших Вооруженных сил „...“ Не говоря уже о неофициальных органах, даже специальная военная газета „Русский инвалид“ считала возможным и полезным помещать на своих страницах все распоряжения Военного министерства. Каждое новое формирование возвещалось с указанием срока его начала и конца. Все развертывание наших резервных частей, перемещение второочередных формирований вместо полевых, ушедших на Дальний Восток, печаталось в „Русском инвалиде“. Внимательное наблюдение за нашей прессой приводило даже иностранные газеты к верным выводам, – надо думать, что японский Генеральный штаб „...“ делал, по сведениям прессы, ценнейшие заключения о нашей армии»[158]. Подобное поведение прессы объяснялось несовершенством российской военной цензуры.

Остановимся более подробно на этом вопросе. 1 февраля 1904 г. при Главном управлении по делам печати Министерства внутренних дел состоялось совещание по вопросу организации военной цензуры во время Русско-японской войны. На совещании присутствовали представители Военного и Морского министерств[159]. В результате был выработан план организации системы военной цензуры на время военных действий. Сущность его заключалась в следующем: все известия и статьи, предназначенные к помещению в периодические издания и касающиеся военных приготовлений, передвижения войск и флота, а также боевых действий, подлежали предварительному рассмотрению компетентными военными властями, а именно: полевым и морским штабами наместника на Дальнем Востоке, Особой комиссией из чинов Военного и Морского министерств, с участием Главного управления по делам печати и аналогичных комиссий при штабах военных округов. Основное внимание уделялось цензуре телеграмм о ходе военных действий[160].

3 февраля 1904 г. начала свою работу Петербургская особая комиссия[161]. Первоначально она заседала в здании Главного штаба, но вскоре перебралась на Главный телеграф, что было удобно для телеграфного ведомства и давало выигрыш во времени при передаче разрешенных комиссией телеграмм в редакции газет[162]. Одновременно с работой в комиссии члены ее (офицеры Генерального штаба) продолжали выполнять свои прежние должностные обязанности, связанные со службой в Главном штабе.

Вскоре аналогичные комиссии были организованы при штабах военных округов. Созданы должности цензоров на театре военных действий. Они также не были освобожденными. Во многих случаях обязанности цензоров выполняли адъютанты разведывательных отделений (как, например, граф А. А. Игнатьев). После разделения маньчжурских войск на три армии при каждой из них была учреждена временная военная цензура[163]. Общее руководство военной цензурой находилось в компетенции представителя Военного министерства при Цензурном комитете генерал-лейтенанта Л. Л. Лобко.

Как видим, система военной цензуры существовала и, на первый взгляд, выглядела вовсе не плохо. Тем не менее работала она крайне неэффективно. Основными факторами, обусловившими неэффективность системы военной цензуры в описываемый период, были дезорганизация в работе ее центральных и местных органов, отсутствие четкой регламентации во взаимоотношениях цензурных комиссий и средств массовой информации, а подчас и простая халатность.

Так, начальник штаба Сибирского армейского корпуса в рапорте в Главный штаб от 4 ноября 1904 г. сообщил: «В телеграммах корреспондентов, передаваемых для газет, никогда не имеется знака „Р“, означающего разрешение к печати и установленного примечанием к пункту 3 правил о военной цензуре. Таким образом, члены особых комиссий не имеют возможности проследить, какие телеграммы прошли через военную цензуру на театре военных действий, а какие проскользнули мимо нее»[164].

Следует также отметить, что на театре военных действий цензуре подвергались только телеграммы, а проверка статей была прерогативой особых комиссий. При этом остро сказывалось отсутствие четкой организации. Приведем выдержку из рапорта в Главный штаб представителя Военного министерства при Цензурном комитете генерал-лейтенанта Л. Л. Лобко: «Статьи каждого журнала, подлежащие разрешению Особой комиссии, посылаются в оную самими редакторами. Очевидно, что при таком порядке всегда можно ожидать путаницы со стороны редакций, или возможны заявления комиссий о непринадлежности им статей. Ведь не цензоры посылают в комиссию статьи, а редакции журналов, и потому цензоры не отвечают за содержание статей, ибо никто не может отвечать за действия другого лица, если последнее ему не подчинено»[165].

В результате многие статьи, содержащие информацию, не подлежащую оглашению, проникали в печать, минуя комиссии военной цензуры, и, судя по всему, редакторы не понесли за это особой ответственности.

Иногда имели место и просто вопиющие случаи. Так, в октябре 1904 г. в приложении к газете «Русь» было опубликовано подробное «Расписание Маньчжурской армии». Более ценный подарок для японской разведки трудно было себе представить. Это вызвало такое возмущение командования, что незамедлительно последовала телеграмма военному министру, где содержалось требование не допускать впредь подобного безобразия[166]. Министр приказал провести расследование. И вскоре выяснилось, что «Расписание Маньчжурской армии» было составлено германским Генеральным штабом по сведениям о потерях, опубликованных газетой «Русский инвалид», и напечатано немецким журналом «Militaer Wochenblatt», откуда и перепечатала его газета «Русь»[167].

Особая комиссия сочла, что «Расписание» и так уже известно японским шпионам, а потому нет причин запрещать публикацию[168].

Приведенный пример наглядно свидетельствует, какие бесценные услуги оказывала разведке противника отечественная пресса!

Таким образом, в период Русско-японской войны в военном ведомстве Российской империи отсутствовала эффективная система контроля за утечкой информации. Это создавало на редкость выгодные условия для работы вражеской агентуры.

Одной из обязанностей Главного штаба в военное время являлось содержание пленных солдат и офицеров противника, но в период Русско-японской войны этот вопрос не создавал особых затруднений. Дело в том, что за всю войну было взято в плен всего 115 японских офицеров и 2217 солдат[169].

Почти все японские военнопленные размещались в селе Медведь Новгородской губернии на казарменном положении при 119-м пехотном резервном полку. (Последняя партия пленных в составе 4 офицеров и 225 солдат не успела туда прибыть и к моменту заключения Портсмутского мира находилась в Маньчжурии.)

Что касается наших военнопленных[#], то забота о них с самого начала была снята с плеч Главного штаба. Вскоре после начала войны с Японией при Министерстве иностранных дел была создана особая комиссия для разработки Временного положения о военнопленных Русско-японской войны. Результатом работы комиссии, в составе которой находились представители Военного министерства, Морского, внутренних дел, финансов и Главного управления Российского общества Красного Креста, стало Временное положение о военнопленных Русско-японской войны, утвержденное императором 12 мая 1904 г.[170] Согласно ему организация справочного бюро о наших военнопленных и вся забота о них были поручены исполнительной комиссии Главного управления Русского общества Красного Креста.

* * *

Теперь обратимся к вопросу о железнодорожных перевозках, которые всегда, и особенно в Русско-японскую войну, имели огромное значение для действующей армии.

Начальник Управления военных сообщений Главного штаба генерал-лейтенант Н. Н. Левашев писал по данному поводу: «Три четверти успеха кампании зависят от быстроты мобилизации и успеха сосредоточения армий к намеченному театру военных действий. В этом ныне секрет и залог победы, ибо при тех огромных массах войск, которые принимают участие в кампании „...“ все остальные элементы, не исключая и личности главнокомандующего, начинают оказывать влияние лишь в последующий период боев, маневров и т. д.»[171]. Между тем именно в этой области дела обстояли донельзя плохо. Такой длинной коммуникационной линии не было ни в одну из предшествующих войн.[#] И расчет на это обстоятельство занимал не последнее место в военных планах Японии. Еще в 1903 г. прояпонски настроенные корейские газеты писали, что в грядущей войне с Японией России будет трудно подвозить войска за 10 000 верст и для переброски необходимого числа войск от Москвы до Дальнего Востока потребуется не менее 3 месяцев[172]. Так и произошло в действительности. К тому же подвозная линия была одна и по своему устройству не удовлетворяла предъявляемым к ней войной требованиям[173].

В Маньчжурии подготовленных дорог, кроме КВЖД, вовсе не существовало, а что касается последней, то она не была приспособлена к развитию грузового движения: на станциях не было ни платформ, ни запасных путей, а на всем протяжении – достаточного количества подвижного состава[174]. Транссибирская железнодорожная магистраль и КВЖД в начале войны пропускали 3 пары поездов в сутки, в то время как еще в 1870 году провозоспособность германских железных дорог определялась в 10 пар для одноколейного пути и в 20 пар для двухколейного[175]. Кроме того, рельсовый путь, по которому осуществлялся подвоз, прерывался Байкалом, и переправа через него отнимала много времени.

* * *

Организацией военных перевозок ведало Управление военных сообщений Главного штаба. Несмотря на то, что вопрос железнодорожных перевозок во время Русско-японской войны был одним из самых больных, деятельность этого управления заслуживает всяческих похвал. А. Н. Куропаткин в письме к императору называл Управление военных сообщений единственным «светлым исключением»[176] в аппарате Главного штаба. Автор предвидит недоумение читателей, вызванное подобным утверждением, но все дело в том, что Управление военных сообщений в мирное время никак не могло повлиять на развитие железнодорожной сети, и ответственность за слабость коммуникационной линии на Дальнем Востоке лежит на Министерстве путей сообщения. Управление военных сообщений занижалось организациейперевозок войск и военных грузов, а влиять на развитие железных дорог могло только во время войны, да и то лишь по согласованию с МПС. [#] Во время Русско-японской войны это подразделение Главного штаба сделало все от него зависящее для увеличения пропускной способности железных дорог.

Как уже говорилось выше, озеро Байкал прерывало коммуникационную линию, и ко второй половине войны была построена Круго-Байкальская железная дорога. На Самаро-Златоустовскую и дороги Сибирской магистрали экстренно командировался подвижной состав с дороги Европейской России. Несмотря на недостаток отпускаемых правительством средств, велось строительство стратегических шоссе. Во время войны чрезвычайно остро встал вопрос о расширении и переустройстве железнодорожных узлов, так как в условиях военного времени особенно четко проявилось их несовершенство. Преодолевая бюрократические рогатки, Н. Н. Левашев добился усовершенствования московского и варшавского узлов. В 1904 г. по настоянию Управления военных сообщений были рассмотрены проекты переустройства узловых станций Петербурга, Бреста, Минска, Навтлуга и т. д.[177] Большая часть этих проектов была утверждена. Хотя, конечно, управление чисто физически не могло за полтора года решить всех проблем железнодорожной системы России, результаты его деятельности были значительны. К 1905 г. пропускная способность коммуникационной линии увеличилась в 6 раз и достигла 18 пар эшелонов в сутки.

Управление приняло ряд мер по охране железных дорог. На военном положении были объявлены Самаро-Златоустовская, Забайкальская и Круго-Байкальская железные дороги, а также КВЖД и Круго-Байкальский почтовый тракт. Проведены мобилизация и отправка на Дальний Восток железнодорожных рот. Железнодорожные батальоны были выделены в особую категорию войск. К концу войны разработано Положение о железнодорожных войсках. Все это было как нельзя кстати в условиях революционной ситуации и массовых беспорядков на железных дорогах. Во время забастовок и волнений железнодорожных служащих на железнодорожные войска была возложена работа по поддержанию и возобновлению движения поездов[178].

Лишь благодаря им железные дороги, по которым отправлялись грузы в действующую армию, не были парализованы во время революции.

* * *

Во время Русско-японской войны Главный штаб показал себя не с лучшей стороны[#]. Разработанная им система частных мобилизаций привела к тяжелым последствиям. Помимо того, что в результате этих мобилизаций действующая армия оказалась укомплектована наихудшим из возможных контингентов солдат, выборочный характер призыва и отсутствие дифференциации по возрасту и семейному положению еще более усилили недовольство населения, порожденное революционной ситуацией и непопулярностью войны. Принятые Главным штабом меры по пресечению беспорядков при призыве не принесли пользы, так как корень зла заключался в общей постановке мобилизационного дела в России.

Отсутствие необходимого количества учебных частей, прямым виновником которого являлся Главный штаб, привело к тому, что запасные солдаты попадали в действующую армию без необходимой переподготовки. На низком уровне находилась и тактическая подготовка войск.

В период Русско-японской войны Главный штаб не сумел справиться с некомплектом офицерского состава. Принимаемые меры оказались неэффективны. Немалый вред работе Главного штаба приносили бюрократизм и слепое следование устаревшим инструкциям. Характерный пример этого – история с «воскресшими покойниками». На низком уровне оказались разведка, контрразведка и военная цензура. Основными причинами, затруднявшими работу разведки, были недостаток финансовых ассигнований и квалифицированных кадров, а также отсутствие четкой организации. Особенно плохо был организован сбор разведданных в Японии, что объяснялось пренебрежительным отношением к этой стране. В результате Россия вступила в войну абсолютно неподготовленной. Кроме того, пришлось лихорадочно менять все планы и расчеты Военного министерства.

Те же причины, что и в мирное время, тормозили работу разведки в период войны, а неэффективность организации нашей контрразведки обеспечивала японским шпионам почти полную безнаказанность. Дезорганизация в работе центральных и местных органов военной цензуры, а также отсутствие четкой регламентации во взаимоотношениях цензурных комиссий и средств массовой информации привели к тому, что цензура оказалась не в состоянии предотвратить проникновение секретной информации на страницы печати, что создало на редкость выгодные условия для работы вражеской агентуры.

Единственное структурное подразделение Главного штаба, которое заслуживает положительной оценки, – Управление военных сообщений. Несмотря на объективные трудности, ему удалось добиться значительных результатов: в 6 раз увеличить пропускную способность коммуникационной линии, обеспечить безопасность железных дорог и наладить их работу, несмотря на постоянные забастовки железнодорожников.

Вопросы, связанные с военнопленными, не создали особых проблем для Главного штаба, но это объяснялось тем, что японцев было взято в плен мало, а наши военнопленные находились в ведении Российского общества Красного Креста.

В целом можно выделить три основные причины неудовлетворительной работы Главного штаба во время войны: плохая организация работы, недостаток финансовых ассигнований в мирное время, а также бюрократизм и слепое следование устарелым инструкциям.

Глава 3

АДМИНИСТРАТИВНО-ХОЗЯЙСТВЕННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ВОЕННОГО МИНИСТЕРСТВА ПО ОБЕСПЕЧЕНИЮ ДЕЙСТВУЮЩЕЙ АРМИИ

В этой главе мы продолжим рассмотрение работы аппарата Военного министерства в экстремальных условиях и обратимся к тем его структурным подразделениям, которые ведали административно-хозяйственной частью.

Во время войны основными направлениями административно-хозяйственной деятельности Военного министерства были: 1) снабжение действующей армии оружием, боеприпасами и инженерным имуществом, 2) обеспечение ее продовольствием и обмундированием, 3) организация медицинского обслуживания армии.

* * *

Руководство снабжением войск оружием и боеприпасами осуществляло Главное артиллерийское управление (ГАУ). Ему непосредственно подчинялись артиллерийские управления военных округов. В ведении ГАУ находились также оружейные и пороховые заводы военного ведомства.

Война застала управление врасплох. Масштабы и характер войны, а следовательно, и предъявляемые командованием действующей армии требования явились для него полной неожиданностью, как, впрочем, и для всего Военного министерства. Поскольку Японию не считали опасным противником, к войне с ней серьезно не готовились, полагая разгромить противника малыми силами, малой кровью и на чужой территории. Поэтому при составлении министерством планов по развитию Вооруженных сил, как например, по перевооружению полевой артиллерии и т.п., такой «незначительный» фактор, как угроза войны на Дальнем Востоке, в расчет не принимался.

К началу войны не было закончено перевооружение полевой артиллерии (по планам военного ведомства оно должно было завершиться к 1907 г.). А к январю 1904 года полевую артиллерию успели перевооружить лишь на 1/3. В то же время командование действующей армии требовало, чтобы войска, отправляемые на Дальний Восток, были снабжены новыми орудиями. Это вызвало суматоху и горячку в Главном артиллерийском управлении, вынужденном изъять новые орудия у войск Виленского и Варшавского военных округов. Но в конце концов ГАУ с задачей почти справилось. Только войскам 2-го Сибирского корпуса пришлось отправляться в поход со старыми пушками[179]. К условиям, затруднившим работу управления во время войны, относились и его собственные упущения, сделанные в мирное время. Так, размер принятого в русской армии боекомплекта для артиллерии (660 снарядов на орудие)[#], установленный на основании опыта прежних войн и всевозможных теоретических соображений, оказался совершенно недостаточным, вследствие чего в армию пришлось высылать непредвиденно большое количество боеприпасов[180]. (Это относилось не только к снарядам, но и к винтовочным патронам.) Не хватало снарядов к орудиям старого образца, поскольку перед войной из-за недостатка денежных средств и ввиду скорого перевооружения артиллерии заказов на снаряды к старым орудиям сделано не было[181]. Это создало еще одну трудноразрешимую проблему для Главного артиллерийского управления.

Однако самой серьезной проблемой стало то обстоятельство, что заводы военного ведомства не справлялись с усиленными заказами периода войны. Большинство из них обладало ограниченными техническими средствами, слабой материальной базой и едва ли было в состоянии выполнять даже обычные ежегодные заказы мирного времени[182]. Кроме того, все винтовочные заводы России к 1904 г. значительно уменьшили и без того невысокую производительность. Снижению производительности способствовали также забастовки (частое явление в описываемый период). По этой причине выполнение заказов ГАУ, сделанных во время Русско-японской войны, было заранее обречено на провал. Для примера приведем следующие цифры, относящееся к заводам, изготовлявшим стрелковое оружие. В 1904 г. казенным оружейным заводам заказали 293 343 винтовки. Однако к 1 декабря 1904 г. они изготовили только 175 313[183]. Патронов в 1904 г. было заказано: винтовочных (боевых) – 269 797 437; револьверных (боевых) – 7 487 437. К 1 декабря 1904 г. изготовлено: винтовочных патронов – 235 518 981, револьверных патронов – 7 074 178[184].

На 1905 г. заводам было заказано винтовок – 499 085, изготовлено – 287 093, заказано винтовочных патронов – 965 350 586, изготовлено – 424 426 300, заказано револьверных патронов – 8 658 160, изготовлено – 7 119 062[185].

(Правда, из вышеприведенных цифр видно, что хоть заказы и не были полностью выполнены, производительность заводов, изготовлявших стрелковое оружие и патроны, в 1905 г. значительно увеличилась по сравнению с 1904 г. Это произошло благодаря мерам, принятым ГАУ, речь о которых пойдет ниже.)

Не справлялись с заказами и заводы, производившие материальную часть артиллерии. В 1904 г. они должны были покрыть оставшийся за ними недодел от нарядов 1903 г., а также изготовить то, что было заказано Военным министерством для удовлетворения потребностей военного времени. Что из этого получилось, можно увидеть из следующей таблицы[186]:

Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)

А вот данные за 1905 г.[187]:

Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)

Заводы не только не смогли выполнить заказы, данные им на 1905 г., но и не выполнили задолженность за 1904 г.[188] Более того, еще в 1904 г. выяснилось, что полностью исполнить весь заказ на этот год заводы смогут не раньше, чем к 1906 г.

Годовая потребность в бездымном порохе во время войны составляла примерно 325 000 пудов в год, однако пороховые заводы империи (Охтенский, Шостенский и Казанский) могли изготовить всего 160 000 пудов[189], да и то лишь при самой напряженной работе, отрицательно сказывавшейся на состоянии станков, механизмов и самих мастерских.

Как мы видим, обстановка сложилась самая неблагоприятная. Как же вело себя в такой ситуации Главное артиллерийское управление? Работа его во время войны заключалась в первую очередь в исполнении запросов командования действующей армии, а также в мероприятиях по перевооружению частей артиллерии и испытанию новых, более совершенных типов орудий, лафетов и снарядов. Кроме того, продолжались работы по укомплектованию парков артиллерийским имуществом и по снабжению крепостей и осадной артиллерии орудиями новых образцов. Чтобы справиться со всеми этими задачами, нужно было срочно изыскать необходимые ресурсы.

Первым делом ГАУ приняло ряд мер по увеличению производительности своих военных заводов. Война полностью изменила план перевооружения артиллерии, потребовав значительного ускорения данного процесса. Соответственно пришлось увеличить и производство 22-секундных алюминиевых трубок для снабжения боевым комплектом всех уже перевооруженных батарей. С этой целью ГАУ ввело на время войны «дополнительный штат трубочного завода»[190]. Кроме того, были приняты меры для максимального увеличения производительности труда. Завод работал теперь 24 часа, в 3 смены[191].

Капсюли для ружейных и артиллерийских патронов изготовлялись только в мастерских Охтенского завода взрывчатых веществ. Несмотря на то, что усилиями Главного артиллерийского управления производительность завода была доведена до предела, капсюлей не хватало, особенно для патронов скорострельной артиллерии. Кроме того, сосредоточение производства капсюлей в одном месте влекло за собой опасность того, что случайная остановка работы на заводе (из-за аварии или забастовки) автоматически приведет к остановке заводов, производивших ружейные и артиллерийские патроны. Поэтому ГАУ решило наладить производство капсюлей еще и на Михайловском-Шостенском пороховом заводе, где имелись свободные здания инженерного ведомства, в которых размещалось в былые времена «Шостенское капсюльное заведение»[192]. Новые мастерские требовалось обеспечить техническими средствами, увеличить состав канцелярии завода и его медчасти. Для этого был введен «дополнительный штат» Михайловского-Шостенского завода.

Петербургский орудийный завод являлся единственным из всех технических заведений артиллерийского ведомства, которое сохранило старую организацию, управляясь как отдел местного артиллерийского арсенала. По мере развития производства связь завода с петербургским арсеналом стала крайне обременительна и мешала работе завода[193]. ГАУ организовало здесь управление по общему принципу, отделило завод от арсенала и присвоило заводу новый штат, соответствующий реальным потребностям[194].

Большие экономические выгоды (до 180 000 руб. в год) сулили автоматические машины для наполнения патронов порохом, для чего ГАУ выписало из Германии с завода в Карлсруэ машины системы Вернюра[195].

Были приняты меры по максимальному повышению производительности оружейных заводов (Тульского, Ижевского и Сестрорецкого).

На возведение новых построек, покупку станков и т. д. им выделили 1 114 000 рублей[196].

Громадный расход боеприпасов в период Русско-японской войны превзошел все расчеты и заставил ГАУ поднять вопрос о строительстве новых заводов: патронного, порохового, меленитового, трубочного и капсюльного. Правда, построили их уже после войны[197].

Меры, принятые Главным артиллерийским управлением по увеличению выпуска оружия и боеприпасов, не могли существенно улучшить положения и полностью обеспечить потребности военного времени, так как запоздали на несколько лет. И в данном случае управление делало во время войны то, что следовало сделать задолго до ее начала. Само собой, было бы наивным ожидать скорой отдачи.

Тем временем командование действующей армии требовало все больше оружия и боеприпасов, а также такие виды вооружений, которые в России до сих пор не производились.

Поскольку, как уже говорилось, военные заводы не справлялись с заказами, удовлетворить потребности армии приходилось, либо закупая и заказывая необходимые предметы за границей и на частных заводах, либо изымая их у частей войск, не участвующих в войне. Следует отметить, что в сложившейся ситуации ГАУ действовало весьма оперативно и стремилось как можно быстрее выполнять заказы командования. В 1904 г. закупки за границей по сравнению с 1903 г. увеличились почти в 6 раз (с 2 516 990 руб. до 15 033 966 руб.)[198]. Военный совет никогда не отказывал управлению в ассигнованиях и незамедлительно утверждал все представления товарища генерал-фельдцейхмейстера.

За границей приобретали такие виды вооружения, которые отечественная промышленность либо вовсе не производила, либо не могла изготовить в должный срок. Одним из них были пулеметы. Этот новый для того времени вид оружия приобрел в годы Русско-японской войны огромное значение. До войны пулеметы в России не производились, и в армии их было немного. (Так, к началу войны дальневосточные войска имели на вооружении всего 8 пулеметов.)[#] Помимо изъятия пулеметов из Варшавского военного округа, ГАУ произвело большие закупки за рубежом. Основным поставщиком стал «Датский синдикат». Однако покупать пулеметы за границей стоило почти в 3 раза дороже, чем если бы их делали в России. Поэтому в 1904 г. ГАУ заключило контракт с фирмой «Виккерс, сыновья и Максим», по которому управление получило право на производство в России пулеметов «максим», уплачивая в течение 10 лет фирме за каждый из них 80 фунтов стерлингов. По истечении 10-летнего срока управление получало права на эту модель в полную собственность. Изготовлять пулеметы решили на Тульском оружейном заводе. Началась подготовка к внедрению[199]. Однако наладить производство удалось лишь к концу войны.

Помимо всего прочего, пришлось заказывать за границей даже боеприпасы для скорострельной артиллерии, поскольку парковые запасы западных военных округов уже к 1905 г. были полностью исчерпаны, и артиллерия в них, по выражению А. Ф. Редигера, стала «лишь декорацией»[200].

Закупки и заказы предметов вооружения за границей, как и отечественные заводы в описываемый период, не являлись надежным источником снабжения армии. На приобретение и доставку оружия из-за рубежа требовалось большое количество времени. Кроме того, зарубежные поставщики не всегда отличались добросовестностью и порой затягивали выполнение заказов.

В качестве примера можно рассказать о поставке в Россию гаубиц. Эти новейшие дальнобойные орудия были крайне необходимы нашей армии на Дальнем Востоке. В России их тогда не было, и японцы, обеспеченные гаубицами в достаточной степени, получали большие преимущества, обстреливая русские позиции с недосягаемого для нашей артиллерии расстояния. В мае 1904 г. Главное артиллерийское управление заказало германскому заводу Круппа две шестиорудийные гаубичные батареи[201]. Затем было заказано еще 6 батарей. Выполнение заказа чрезмерно затянулось, намного превзойдя обусловленные сроки. И лишь в июле 1905 г., за месяц до окончания войны, на Дальний Восток прибыла первая гаубичная батарея, к тому же недостаточно обеспеченная снарядами[202].

В России кроме заводов военного ведомства существовали еще частные оружейные заводы. И к их помощи обращалось ГАУ во время войны. Но это тоже не являлось выходом из положения, поскольку из-за непрерывных забастовок рабочих эти заводы работали из рук вон плохо. Так, гаубицы были заказаны не только за границей, но и Путиловским заводам. В материалах для «Всеподданнейшего доклада за 1905 г.» читаем: «По условиям заказа сдача заводами гаубиц должна была закончиться к 1 августа 1905 г., но ввиду нарушения правильной деятельности Путиловских заводов целым рядом забастовок изготовление гаубиц значительно замедлилось, и в настоящее время (то есть по окончании войны! – И. Д. ) принимается материальная часть только на первую из восьми заказанных батарей»[203].

Таким образом, все указанные источники ни в коей мере не могли удовлетворить потребностей действующей армии. Поэтому во время Русско-японской войны армию приходилось снабжать в основном за счет запасов, имевшихся на складах артиллерийского ведомства, а также за счет войск, не участвовавших в боевых действиях. В этом случае ГАУ действовало через посредство окружных артиллерийских управлений, которые являлись непосредственными исполнителями его распоряжений об отправке на Дальний Восток оружия и боеприпасов. На первый взгляд это казалось выходом из положения, тем более что другого способа обеспечить армию просто не было. В то же время это привело к значительному обескровливанию боевого потенциала империи. В начале войны Главное артиллерийское управление еще тешило себя иллюзией возместить в ближайшем будущем потери западных округов, получив то, что было заказано заводам. Однако скоро выяснилось, что это невозможно. Изъятие в широких масштабах оружия и боеприпасов для действующей армии истощило неприкосновенные запасы, обеспечивавшие мобилизационную готовность войск почти во всех военных округах[204] (забегая вперед, отметим, что это относилось не только к оружию и боеприпасам. В аналогичной ситуации оказались и другие Главные управления, ведавшие различными отраслями снабжения, о чем мы еще будем говорить в дальнейшем).

В качестве примера приведем отрывок из рапорта командующего войсками Киевского военного округа В. А. Сухомлинова военному министру от 30 апреля 1906 г.: «Считаю долгом доложить, что, по сведениям, сосредоточенным в окружном штабе, состояние неприкосновенных запасов в общем следует признать совершенно неудовлетворительным. Недостаток оружия: 92 079 винтовок, 4969 револьверов и 7445 шашек „...“ ставит пехоту, а отчасти и кавалерию, в крайнее затруднение при мобилизации. Мобилизация же переформированных и вновь сформированных частей артиллерии и большей части запасных войск совершенно невозможна до пополнения недостатков „...“ Государственное ополчение осталось без патронов, ополченская же конница, саперы и крепостные артиллерийские роты даже и без оружия, а батареи без артиллерии. Благодаря недостатку патронов (82 млн. 447 тыс. 645 штук) „...“ войска нельзя считать обеспеченными даже и на первый период войны „...“ Чрезвычайных артиллерийских запасов не существует. В передовом запасе имеется только часть имущества для артиллерии»[205].

Для пополнения израсходованных запасов потребовалось немало времени. По данным Военного министерства, к лету 1906 г. (т. е. почти через год после войны) недоставало на складах: винтовок – 849 351, 3-линейных револьверов – 24 303, шашек – 101 133[206], снарядов для скорострельной артиллерии – 875 000, легковых шрапнелей – 29 555[207] и т. д. Пороха после войны осталось в стратегическом запасе 20% от установленной нормы[208].

К июлю 1906 г. удалось пополнить запасы боевых 3-линейных винтовочных патронов в Варшавском, Виленском, Киевском и Туркестанском военных округах, правда, по устаревшим нормам 1901 года. Тем не менее в других округах даже по этим нормам не хватало до комплекта – 169 101 356 патронов[209] (данные взяты по Казанскому, Петербургскому, Омскому и Иркутскому округам). В результате, бросив большую часть имевшихся в наличии материальных ресурсов на Дальний Восток, Россия оказалась почти безоружна на своих западных и азиатских границах.

Руководство снабжением армии предметами связи и инженерными средствами осуществляло Главное инженерное управление. Ему непосредственно подчинялись окружные и крепостные инженерные управления. Помимо шанцевого, саперного и строительного имущества к разряду инженерных средств в то время относились самые разные предметы воинского снаряжения, начиная с аэростатов и кончая водолазными аппаратами и пуленепробиваемыми жилетами (панцирями). В ведении управления находились Главный инженерный склад, окружные и крепостные инженерные склады. Ему непосредственно подчинялись «Главные начальники инженеров» военных округов со своим штатом. Собственных заводов инженерное ведомство не имело. Во время войны ГИУ продолжало по-прежнему выполнять текущую работу по усовершенствованию крепостей, строительству казарм и стратегических шоссе и т. д., однако основной его обязанностью, как и других главных управлений, стало обеспечение потребностей действующей армии (а кроме того, улучшение образцов инженерного имущества и разработка новых его типов). Следует отметить, что военные расходы значительно затормозили текущую работу в районах, не охваченных войной. Так, кредит на постройку стратегических шоссе был снижен за годы войны в 1,5 раза (с 2 400 000 руб. в 1904 г. до 1 600 000 руб. в 1905 г.)[210], на постройку казарм – почти в 2 раза (с 7 806 000 руб. в 1904 г. до 4 000 000 руб. в 1905 г.)[211], на работы по усовершенствованию крепостей – в 1,3 раза (с 7 756 500 руб. в 1904 г. до 6 060 000 руб. в 1905 г.)[212].

Что касается нужд действующей армии, то в этой области управление занималось ее снабжением инженерным имуществом, формированием инженерных частей (понтонных, воздухоплавательных, саперных, телеграфных, телефонных и минных рот и батальонов, а также инженерных парков) и комплектованием их рядовым и командным составом. По отношению к инженерным частям управление выполняло иногда некоторые интендантские функции, снабжая их, например, двуколочным обозом взамен парных и троечных повозок, непригодных в условиях дальневосточного театра военных действий[213].

Проблемы, с которыми столкнулось в начале войны Главное инженерное управление, оказались во многом сходны с проблемами Главного артиллерийского управления. Не были запасены в достаточном количестве средства сообщения и связи, как то: полевые железные дороги, имущество воздухоплавательных батальонов, телеграфы, телефоны[214] и т. д. Пришлось в спешном порядке заказывать их заводам и закупать за границей. На это ушло немало времени, и армия получила все вышеуказанное со значительным запозданием. Особенно плохо обстояли дела с телефонами. До войны армия обеспечивалась ими в недостаточном количестве, а пехота не снабжалась вообще. Справедливости ради следует отметить, что вины ГИУ здесь не было. До войны оно неоднократно просило Военный совет выделить средства для снабжения пехоты телефонами, однако Военный совет денег не давал, и приходилось откладывать это мероприятие до лучших времен[215].

В результате в начале войны телефоны оказались в армии лишь благодаря личной инициативе командиров полков. Аппараты были разных систем, часто неналаженные, иногда даже неисправные[216]. На полк приходилось не более одного-двух телефонов. Во многих случаях командирам полков, находящимся на передовой линии, приходилось докладывать командиру дивизии обстановку через конных ординарцев. Было много случаев, когда связь отсутствовала между дивизиями и даже корпусами[217]. Несмотря на все усилия ГИУ армия была обеспечена средствами связи в достаточной степени лишь после поражения под Мукденом[218].

Как и в случае с ГАУ, работу ГИУ во время войны осложнили его собственные недоработки мирного времени.

11 мая 1905 г. генерал-инспектор по инженерной части великий князь Петр Николаевич в своей речи при открытии совещания для разработки вопросов влияния современного военного искусства на развитие военного дела признался, что комплект шанцевого инструмента, положенный по табелю, оказался недостаточен[219]. В результате в ходе военных действий в армию пришлось высылать непредвиденно большое количество шанцевого инструмента.

Во время войны вопросы формирования и комплектования инженерных частей ввиду их немногочисленности не вызвали особых затруднений. Формирование проходило вполне успешно, а офицеры и военные инженеры незамедлительно командировались на Дальний Восток в соответствии с запросами командования. Задержки в их прибытии обусловливались лишь удаленностью театра боевых действий и перегруженностью железнодорожной сети.

Что касается снабжения армии, то Главное инженерное управление (как и артиллерийское) стремилось как можно быстрее выполнять запросы командования. В отличие от других главков в начале войны ГИУ проявило немалую предусмотрительность. В докладной записке по управлению от 10 апреля 1904 г. читаем: «...за период бывших в 1900 г. военных действий в Китае убыль инженерного имущества (порча, утрата) достигла в среднем до 70% общего количества, состоявшего в войсках действующей армии. Принимая во внимание, что на заготовку большинства предметов инженерного имущества потребуется срок около года, признается необходимым приступить теперь же к образованию некоторого запаса инженерного имущества на замену могущего быть израсходованным, утраченным и попорченным за время похода и военных действий, хотя бы в размере 35% от всего состоящего имущества в войсках, находящихся в составе Маньчжурской армии. По представленной Главным инженерным управлением при отзыве от 17 февраля за № 2535 ведомости разного рода расходов, вызываемых военными обстоятельствами, на вышеуказанную потребность отнесено 826 000 руб.»[220]. Далее в записке перечисляется, что и как управление собирается заготовлять. Незамедлительно было сделано представление в Военный совет, который и утвердил его 15 апреля 1904 г.[221]

В июне 1904 г. было ассигновано дополнительно 776 125 руб. на заготовку в запас 713 мин[222]. Подобная предусмотрительность сослужила управлению хорошую службу, особенно когда пришлось пополнять инженерное имущество, утраченное после поражения под Мукденом[223].

История зачастую бывает противоречива и неоднозначна. В этом случае не является исключением и деятельность Главного инженерного управления в период Русско-японской войны. Наряду с известной добросовестностью и предусмотрительностью, оно проявляло порой консерватизм и нерешительность, особенно если дело касалось каких-либо нововведений. Приведем пример. В начале XX в. появился новый вид вооружения – ручные гранаты (они считались почему-то инженерным имуществом и находились в компетенции ГИУ).

В управлении долго дискутировался вопрос о промышленном производстве ручных гранат, но, наконец, там пришли к выводу, что гранаты – вещь хоть и полезная, но необязательная[224]. Поэтому промышленное их производство не было налажено, и гранаты пришлось изготовлять в действующей армии кустарным способом[225]. Сделанные таким образом гранаты отличались низким качеством и иногда взрывались в руках[226]. Лишь в конце войны Главное инженерное управление поняло, что допустило ошибку, и в июне 1905 г.[227] с разрешения Военного совета на производство ручных гранат было отпущено 96 969 рублей[228]. Изготовленные по всем правилам 20 000 гранат в действующую армию отослать не успели, так как война уже закончилась[229]. Тем не менее стоит отметить, что по мере развития боевых действий ГИУ постепенно избавлялось от консерватизма. Так, благодаря его инициативе в конце войны в армии появились пуленепробиваемые нагрудные панцири, прототип современных пуленепробиваемых жилетов[230] (см.: Приложение 3).

Рассмотрим теперь основные источники, используемые Главным инженерным управлением для снабжения действующей армии.

Управление заказывало и приобретало необходимые предметы в России и за границей, а также пользовалось запасами инженерных складов и иногда неприкосновенными запасами войск, оставшихся на мирном положении.

В 1904 г. закупки за границей по сравнению с 1903 г. возросли в 1257 раз (с 1117 руб. в 1903 г. до 1 404 408 руб. в 1904 г.[231]). За границей закупались главным образом телефонные, телеграфные и электроосветительные аппараты, электрические кабели и проводники, всевозможные электрические приборы, а также кабели и тросы для мин. В России не было фабрик, производящих подобные вещи, и имелись лишь заводы, занимавшиеся их сборкой из деталей, изготовленных за рубежом[232].

В некоторых случаях за границей приходилось приобретать то, что отечественные заводы не могли произвести в должный срок и в необходимом количестве. Например, Охтенский завод[#] не справлялся с изготовлением пироксилина. Поэтому 2500 пудов пришлось заказать за границей. На это Военный совет ассигновал 100 000 руб.[233]

Все остальное закупалось и заготовлялось с торгов в самой России. В мирное время инженерное ведомство широко использовало такую практику. Закупка с торгов позволяла сэкономить деньги, так как предпочтение отдавалось всегда фирме, предложившей наименьшую цену, и до войны это был самый распространенный способ приобретения инженерного имущества. Однако организация торгов (предварительные распоряжения, печатание объявлений и т. д.) даже при благоприятных обстоятельствах занимала не менее 1,5—2 месяцев, что было абсолютно неприемлемо в условиях военного времени[234]. В связи с этим в феврале 1904 г. начальник Главного инженерного управления обратился и военному министру и в Военный совет с просьбой предоставить управлению право приобретать инженерное имущество для действующей армии не с торгов, а наличной покупкой.

26 февраля 1904 г. Военный совет положил: «Мнение Главного начальника инженеров утвердить»[235]. В течение всей войны большая часть инженерного имущества приобреталась наличной покупкой. Военный совет незамедлительно утверждал все представления Главного начальника инженеров об ассигновании необходимых средств. Так же, как и в случае с Главным артиллерийским управлением, финансирование проводилось за счет «военного фонда». Лишь некоторые предметы инженерного имущества (например, мостовые деревянные принадлежности для понтонных батальонов) продолжали заготовляться с торгов[236]. Впрочем, поставщики не подвели, и (по данным за 1904 г.) все поставки, за исключением одной (на 3000 руб.), были выполнены своевременно. «Таким образом, – говорилось во „Всеподданнейшем докладе по Военному министерству за 1904 г.“ – несмотря на то, что общее количество заказанных в минувшем году (1904. – И. Д. ) предметов оказалось в 20 раз больше, чем в предшествующие годы, можно признать всю операцию заготовки «...» выполненной удачно»[237].

Правда, работу ГИУ во многом облегчало то обстоятельство, что в описываемый период большое количество инженерного имущества производилось в войсках действующей армии, а именно: шрапнельные фугасы, разборные вышки, средства для преодоления искусственных препятствий и т. д.

В результате всего вышеизложенного Главному инженерному управлению в отличие от других главков Военного министерства гораздо реже приходилось прибегать к изъятию неприкосновенных запасов. То, что было изъято, удалось в значительной степени восполнить до конца войны. В результате к началу 1906 г. положенное по табелю инженерное имущество состояло в инженерных складах и в частях войск или полностью, или почти полностью[238].

Помимо снабжения армии ГИУ вело работу по улучшению образцов инженерного имущества. Идя навстречу требованиям командования действующей армии о возможном облегчении полевого телеграфного кабеля и телефонного изолированного проводника, управление разработало новые их типы, что дало возможность увеличить на 50% количество кабеля, перевозимого в кабельных отделениях телеграфных рот, довести его количество до 48 верст вместо 32, а также сократить количество транспортных средств в телефонных и телеграфных частях. Кроме того, облегчение телефонного проводника позволило наматывать его на катушку вдвое больше, чем раньше[239].

Поступавшие с Дальнего Востока сведения о неудобствах в обращении с облегченным телеграфным аппаратом заставили управление разработать новый образец. При этом была упрощена схема электрических соединений, уменьшено электрическое сопротивление, а также внесены различные конструктивные улучшения в составные части аппарата. Кроме того, был выработан новый тип обычного телеграфного аппарата. Было решено, что новые образцы будут постепенно заменять старые. Затем был разработан и испытан новый образец аппарата для оптического телеграфирования, причем оказалось, что по качеству передачи он во много раз превосходит старый. В 1904—1905 гг. проводились испытания беспроволочного телеграфа, которые увенчались успехом[240].

Управление проводило также проверку изобретений и открытий в области воздухоплавания. Боевой опыт выявил необходимость регламентировать воздухоплавательную службу, определить, когда и как следует ею пользоваться. С этой целью управлением были разработаны соответствующие инструкции и положения.

* * *

Руководство снабжением армии продовольствием, обмундированием и амуницией осуществляло Главное интендантское управление. В его непосредственном подчинении находились интендантские управления военных округов. Снабжение армии интендантским имуществом по сравнению с оружием и боеприпасами считалось делом второстепенным, а посему Главному интендантскому управлению приходилось работать в гораздо худших условиях, чем Главному артиллерийскому и Главному инженерному управлениям. Интендантству постоянно выделялось меньше ассигнований, чем требовалось, а ходатайства начальника управления о дополнительном финансировании зачастую встречали жесткое сопротивление Военного совета. По указанным причинам интендантство оказалось гораздо хуже подготовлено к войне, чем другие главки Военного министерства. Кроме того, и до, и во время войны оно постоянно находилось в положении «бедного родственника». При этом руководители военного ведомства не учитывали не только теоретических расчетов квалифицированных специалистов по снабжению, но и опыта предшествующих войн. Так, уже после войны с Турцией в 1877—1878 гг., где интендантская служба показала себя не лучшим образом, стало ясно, что необходима заблаговременная подготовка к войне по интендантской части. Тем не менее из-за нехватки денег в данной области мало чего сделали. Удалось провести лишь часть намеченных мероприятий, главным образом для подготовки западного театра военных действий[241]. На западном направлении были созданы неприкосновенные запасы провианта и фуража для мобилизованных полевых войск на два месяца (для крепостных – на 6 месяцев). Устроены мукомольни и полевые хлебопекарни. Построены сухарные заводы. Создан запас мясных и овощных консервов. На других направлениях тоже имелись запасы, но в гораздо меньших размерах. Вещевое довольствие было запасено только по числу солдат, призываемых по мобилизации, но чрезвычайный запас (для пополнения утраты, порчи и т.п.) отсутствовал. Подобный запас существовал до последней Русско-турецкой войны, но в 1877—1878 гг. был израсходован и из-за недостатка финансов не возобновлялся, несмотря на делавшиеся время от времени заявления[242]. Запаса белья не было. Теплых вещей для зимней кампании не заготовляли впрок, несмотря на опыт войны 1877—1878 гг. Вопрос о них даже никогда не ставился на повестку дня[243].

Организация обоза находилась в переходном состоянии. Много повозок было устаревших типов, отсутствовали обозные запасы, а имевшиеся в войсках парные повозки оказались для Маньчжурии непригодными, и их пришлось заменять двуколками. Транспортные средства для перевозки больных и раненых состояли из четверочных, малоподвижных лазаретных линеек, уже давно признанных непригодными. Еще задолго до Русско-японской войны было признано необходимым изменить основную организацию обозов, установленную положением 1886 г., и заменить все троечные и четверочные повозки парными. Это мероприятие было подготовлено, но к началу войны не закончено.

Тем не менее руководство Военного министерства, проводившее политику максимальной экономии, предпочитало закрывать глаза на бедственное положение интендантской службы, особенно когда дело касалось Дальнего Востока, не вызывавшего особых опасений в военном отношении. Лишь незадолго до начала войны, когда ввиду резкого обострения Русско-японских отношений стало ясно, что на Дальнем Востоке назрел вооруженный конфликт, были предприняты некоторые меры для обеспечения и этого направления на случай боевых действий. Руководство Военного министерства, как уже неоднократно упоминалось выше, не представляло себе истинного характера и масштабов войны с Японией, а потому и подготовительные меры были соответственные.

В результате к началу Русско-японской войны Маньчжурская армия имела запасы продовольствия всего на 8—9 месяцев, причем рассчитанные на небольшое число солдат. Они быстро израсходовались при мобилизации местных войск[244]. Не были оценены должным образом и особенности будущего театра военных действий. В результате война застала интендантство неготовым даже к удовлетворению самых насущных потребностей действующей армии, как то: одежда, обувь, белье и пищевые продукты, не говоря уж о новых потребностях, появившихся в ходе войны (летняя одежда, непромокаемые вещи и т. д.).

В свое время не был разработан план организации снабжения в ходе военных действий на Дальнем Востоке. По этой причине во время Русско-японской войны все мероприятия Главного интендантского управления находились в тесной зависимости от планов снабжения, составляемых местными органами: полевым интендантством, интендантством тыла Маньчжурских армий и приамурским окружным интендантством. В результате сложилась общая картина сумбура и неразберихи, которая достаточно ясно показана в отчете Главного интендантского управления за 1904—1905 гг.: «Интендантское снабжение в Русско-японскую войну не могло происходить по заранее составленному плану, который определил бы хоть приблизительно общую потребность и позволил последовательно, систематически распорядиться ее удовлетворением. В феврале 1904 г. никто не думал, что на Дальнем Востоке придется сосредоточить свыше 1 000 000 солдат и 400 000 лошадей. Новые войска посылались под давлением неудач, и по окончании одной частной мобилизации никто не знал, потребуется ли новая и когда именно. Численность войск постоянно изменялась, и поэтому ни один из расчетов, сделанных на более или менее продолжительный срок, не оправдался на деле. Полевое интендантство неоднократно пыталось регулировать снабжение общим планом, но всегда неуспешно. Потребность менялась беспрерывно, и планы сводились в конечном результате к отдельным мероприятиям»[245].

В годы войны Главное интендантское управление сталкивалось с огромными трудностями при получении чрезвычайных кредитов, выделявшихся на войну с Японией, а также при удовлетворении общих потребностей подведомственных учреждений, как то: путевое довольствие, расплата с железными дорогами, содержание семей интендантских чиновников, отправляемых на театр военных действий, и т. д. Поскольку кредиты назначались не в полных цифрах операции, а частями, то приходилось или отдалять платежи, или прибегать к заимствованию из сумм, предназначенных для других целей. В конечном итоге получались «значительная задолженность и крайняя запущенность всех счетов»[246]. В отличие от Главного артиллерийского и Главного инженерного управлений интендантство ничего не заказывало за границей, так как все необходимое можно было найти на внутреннем рынке, но из-за нехватки денег оно стремилось производить закупки только по «наидешевейшей цене». Надо сказать, что этот термин на протяжении всей войны неизменно фигурирует в журналах заседаний Военного совета, когда речь идет об интендантских заготовках[247]. Поэтому не только в мирное, но и в военное время приобретение большей части предметов обмундирования, снаряжения и продовольствия проводилось с торгов. Торги часто срывались «из-за неявки желающих торговаться» или «по причине чрезмерности цен». (Эти формулировки также взяты из журналов заседаний Военного совета.) Такая система закупок отнимала слишком много времени и была неприемлема в условиях войны.

В качестве характерного примера можно привести историю приобретения интендантством продовольствия для действующей армии. В начале мая 1904 г. А. Н. Куропаткин в телеграмме на имя военного министра просил в ближайшие 4 месяца, т. е. до окончания сосредоточения частей, входящих в состав Маньчжурской армии, выслать 1 млн. 500 тыс. пудов ржи, 200 тыс. пудов крупы и 2 млн. 500 тыс. пудов овса. Военный министр приказал главному интенданту закупить все, что возможно»[248]. На заседании Военного совета 13 мая 1904 г. было решено закупку требуемых продуктов провести с торгов в Алтайском округе и в Томской казенной палате[249].

К 19 июля 1904 г. выяснилось, что торги успеха не имели: в Алтайском округе – «по причине неявки желающих торговаться», а в Томской казенной палате – из-за невыгодности цен. Тогда главный интендант предложил Военному совету «обязать сибирское начальство организовать новые торги со сроками сдачи продуктов не позже 30 сентября 1904 г. и, кроме того, образовать специальную комиссию, которой поручить заготовку в Сибири вышеуказанных продуктов по наивыгоднейшим для казны ценам. В случае успеха – заготовленное количество снять с проектируемых торгов»[250].

26 августа 1904 г., через пять дней после сражения под Ляояном, состоялось третье заседание Военного совета по данному поводу, где было отмечено: « „...“по сведениям сибирского окружного интенданта, торги вновь не состоялись из-за неявки желающих торговаться, а также невыгодности для казны цен» и что на 1 сентября 1904 г. назначены новые торги. На заседании было сказано, что из-за высоких цен «признается невозможным поставить продукты к 30 сентября»[251]. По ходатайству главного интенданта Военный совет принял решение: окончательный срок сдачи продуктов перенести на 30 ноября 1904 г.[252] Однако на заседании Военного совета 28 октября 1904 г. было установлено, что выкупить 1 млн. 500 тыс. пудов ржаной муки и 2 млн. 500 тыс. пудов овса к указанному сроку невозможно и лишь к апрелю 1905 г. интендантство сможет оплатить некоторую их часть – 675 тыс. пудов муки и 960 тыс. пудов овса.

Тем не менее Ф. Я. Ростковский успокоил членов Военного совета: « „...“по заявлению полевого интенданта Маньчжурской армии особой спешности в приобретении продуктов в Сибири, порученных заготовлению, не встречается»[253]. Непонятно, что побудило полевого интенданта сделать подобное заявление, поскольку уже в ноябре 1904 г. главнокомандующий А. Н. Куропаткин доводил до сведения Главного интендантского управления, что с 1 декабря 1904 г. необходимо ежедневно отправлять в действующую армию по 2 поезда с мукой. Без этого, сообщил он, «не признаю возможным считать продовольствие трех маньчжурских армий обеспеченным уже с середины января будущего года»[254]. Ф. Я. Ростковский распорядился заготовить 3 млн. пудов муки, и к 15 декабря 1904 г., за неделю до сдачи Порт-Артура, Главному интендантскому управлению удалось договориться с поставщиками о поставке 2 млн. 950 тыс. пудов[255].

Итак, мы видим, что А. Н. Куропаткин обратился в Военное министерство в начале мая 1904 г., еще до того, как произошли главные сражения на суше, рассчитывая получить заказанные продукты не позже чем через 4 месяца, т. е. к концу августа 1904 г. Но из-за того, что продовольствие заготовлялось с торгов, командование смогло получить первую партию чуть ли не через год (если учесть, что доставка продовольствия на Дальний Восток занимала от двух до трех месяцев). Первая партия продуктов, заказанных командованием в начале мая 1904 г., была отправлена в действующую армию в конце января 1905 г.: 684 000 пудов муки, 26 000 пудов крупы и 54 000 пудов овса[256]. Соответственно, прибытия этих продуктов к месту назначения следовало ожидать не раньше, чем в начале апреля, а то и мая 1905 г., т. е. когда боевые действия в Маньчжурии практически завершились. (Исключение составляли 390 000 пудов овса, которые интендантству удалось где-то раздобыть и выслать на Дальний Восток в середине июля 1904 г.[257])

Начиная с конца января 1905 г. и по начало сентября 1905 г. мука, крупа и овес большими партиями регулярно высылались на Дальний Восток. Прибывали они туда с апреля – мая по октябрь – ноябрь 1905 г. Всего за это время было отправлено: 2 314 356 пудов муки, 293 001 пуд крупы и 1 952 863 пуда овса[258]. Таким образом, налицо наглядный результат системы приобретения интендантского имущества в военное время с торгов. Следует также добавить, что далеко не все из того, что было отправлено, интендантство приобрело непосредственно в описываемый период. Поставщики то и дело подводили и не выполняли своих обязательств, тем более что потребности Маньчжурской армии зачастую превышали наличие необходимых товаров на рынке[259]. Так, из 2 314 356 пудов муки, отправленных на Дальний Восток, лишь 1 386 318 пудов были непосредственно заготовлены интендантством во время войны[260]. Остальное было изъято из неприкосновенных запасов западных военных округов, о чем мы еще будем говорить в дальнейшем.

Похожая история произошла и при заготовке теплой одежды для действующей армии (полушубков, валенок, рукавиц и т. д.). Запрос командования действующей армии поступил в Военное министерство в конце мая 1904 г. Заготовка проводилась с торгов, и 1-я партия теплой одежды (235 098 полушубков, 18 430 рукавиц и 65 638 пар валенок) отправилась в действующую армию в конце сентября 1904 г.[261] Учитывая сроки доставки, прибытия ее на место назначения следовало ожидать где-то к Новому году. Партии теплых вещей продолжали высылаться на Дальний Восток вплоть до начала февраля 1905 г., пока главный полевой интендант не уведомил Военное министерство, что «отправлять на театр войны теплых вещей больше не нужно, потому что вследствие медленной и неаккуратной доставки грузов железной дорогой таковые прибудут слишком поздно»[262].

В то же время, если бы интендантство приобрело теплые вещи путем наличной покупки в начале лета 1904 г., когда они были заказаны, то появилась бы возможность доставить их в действующую армию своевременно.

Даже в тех случаях, когда торги проходили удачно и в намеченный срок, заготовка занимала значительный период времени – до двух месяцев[263]. Система приобретения предметов интендантского довольствия с торгов сохранялась в течение всей Русско-японской войны. Только в самом крайнем случае интендантство покупало за наличные.

К объективным причинам, затруднявшим работу Главного интендантского управления и зачастую сводившим на нет все ее результаты, относились слабость железнодорожной сети в Сибири и на Дальнем Востоке и в связи с этим то огромное количество времени, которое требовалось для доставки интендантского имущества в действующую армию. Как мы уже говорили, доставка грузов на Дальний Восток занимала от двух до трех месяцев. Из-за крайней загруженности неразвитой железнодорожной сети вместо 6—8 поездов в сутки, необходимых для перевозки интендантских грузов на Дальний Восток, назначалось в среднем от 1,5 до 3 эшелонов, причем ни один из них не прибыл в Харбин в том составе, в котором отправлялся, а некоторые грузы и вовсе пропадали[264]. В результате многие предметы интендантского довольствия попали в действующую армию, когда потребность в них уже миновала. А. Н. Куропаткин в письме Николаю II от 30 октября 1904 г. писал: «Наши запасы, двинутые из Европейской России, застряли с весны на Сибирской железной дороге. Непромокаемые накидки, высланные для лета, будут получаться теперь, когда нужны полушубки. Боюсь, что полушубки на всю армию мы получим, когда потребуются непромокаемые накидки»[265].

Сроки доставки грузов отражались не только на состоянии действующей армии, но и непосредственно на работе Главного интендантского управления, поскольку связь между запросами командования и мерами, принимаемыми для их выполнения, постоянно нарушалась. Требования с театра военных действий следовали одно за другим, но не всегда новое требование было действительно новым. Последнее из поступивших требований часто включало в себя часть предыдущего, которое считалось невыполненным, так как заказ не был получен на месте назначения[266]. Это создавало еще больше суматохи и неразберихи в работе управления.

Большие трудности для управления создавали многочисленные забастовки рабочих на заводах и в мастерских, изготовлявших предметы интендантского довольствия[267].

Во время войны Главному интендантскому управлению, чтобы хоть как-то удовлетворить потребности действующей армии, пришлось почти полностью разорить запасы западных военных округов, заготовленные на случай мобилизации и большой европейской войны. Так, уже в сентябре 1904 г. на Дальний Восток отправили 2/3 неприкосновенных запасов сухарей Варшавского, Виленского, Московского, Киевского и Одесского военных округов (500 тыс. пудов)[268].

Что касается запасов обмундирования и снаряжения, то их, как упоминалось выше, почти не было. Данное обстоятельство привело в период Русско-японской войны к самым серьезным последствиям. Неожиданно выяснилось, что интендантство просто не в состоянии одеть войска все увеличивающейся действующей армии в должный срок. Это было уже из ряда вон выходящим случаем! Пришлось принимать экстренные меры. Положением Военного совета от 10 июня 1904 г. было разрешено обеспечить Маньчжурскую армию за счет вещей и материалов, поставляемых для войск Европейской России по сроку 1905 г., т. е. позаимствовать определенную их часть и отдалить до некоторой степени сроки обеспечения вещевым довольствием войск Европейской России[269]. Однако из-за значительного увеличения численности действующей армии уже к началу ноября 1904 г. все вещи и материалы, заготовленные для войск Европейской России, были изъяты. На заседании Военного совета 11 ноября 1904 г. главный интендант Ф. Я. Ростковский доложил, что в связи с этим срочное довольствие войск Европейской России может быть обеспечено не раньше второй половины 1905 г. Он предложил выдать им вещевое довольствие деньгами, по ценам частных обмундировальных мастерских[270]. Такая мера создавала немало проблем для войск Европейской России, поскольку если даже интендантство не могло снабдить их к нужному сроку, то для большинства воинских частей это оказалось вовсе не под силу. На данном основании Военный совет отклонил предложение главного интенданта и постановил: « „...“вещевое довольствие войск должно быть вполне обеспечено тем или иным способом, хотя бы для этого пришлось испросить в установленном порядке разрешения на временное отступление от установленных образцов обмундирования»[271].

В дальнейшем проблема заготовки обмундирования еще более обострилась, и в конце 1904—начале 1905 года для снабжения запасников, отправляемых на Дальний Восток, и новобранцев у ряда воинских частей Европейской России было изъято второсрочное обмундирование с выплатой взамен денежной компенсации[272]. Иными словами, для того, чтобы одеть действующую армию, пришлось частично раздеть войска, не участвующие в войне.

Состояние интендантских запасов к концу войны представляло собой печальную картину, и, чтобы восстановить их, потребовалось немало времени. К началу 1906 г. в неприкосновенных запасах военных округов не хватало 350 тысяч комплектов обмундирования, столько же комплектов снаряжения, 350 тысяч пар сапог[273], 911 465 пудов муки, 1 729 489 пудов сена, 1 271 244 пудов овса и ячменя и т. д.[274] Если взять в процентах, то, например, в Варшавском военном округе к началу 1906 г. в неприкосновенных запасах полевых войск остались лишь 24% положенного количества мундиров, 13% шинелей, 17% шаровар, 17% фуражек, 1% хозяйственных двуколок. Госпитальных вещей, консервов, сухарей, а также большей части обозного имущества не осталось вообще[275]. Похожая ситуация имела место и в других военных округах. (См. Приложение 4.)

Не следует думать, что все недостатки в сфере интендантского снабжения армий объяснялись только объективными причинами, за которые не несло ответственности само интендантское управление. Это далеко не так. Взаимоотношения командования действующей армии с Главным интендантским управлением в период Русско-японской войны были сложными. Управление, особенно в начале войны, крайне неохотно реагировало на запросы полевого интенданта и требовало непременно распоряжения самого А. Н. Куропаткина[276]. Таким образом, чрезмерная погруженность главнокомандующего в решение мелких хозяйственных вопросов, которая отнимала время от оперативной работы и неоднократно ставилась ему в вину историками и военными, проистекала исключительно по вине чиновников Военного министерства. В начале войны вопросы снабжения армии нередко вызывали длительную бюрократическую переписку. Например, на просьбу выслать 30 тыс. пар сапог главный интендант Ф. Я. Ростковский запрашивал командование: « „...“для какой надобности требуются означенные сапоги»[277] и т. д.

Наиболее яркий пример волокиты и бюрократизма – история поставки в армию непромокаемых накидок. В июне в Маньчжурии начинается период дождей. До начала войны с Японией солдаты в это время отсиживались в казармах и фанзах, что, естественно, невозможно в условиях военного времени. Наиболее дальновидные из военных прекрасно понимали это. 11 марта 1904 г. Военный совет министерства рассматривал представление Киевского военно-окружного совета о снабжении войск, отправляемых на Дальний Восток, некоторыми видами добавочного вещевого довольствия, в том числе и непромокаемыми накидками. Военный совет отказал на том основании, что «ходатайства начальника Дальнего Востока в деле не имеется»[278], и постановил «предложить Главному интенданту по вопросу о непромокаемых накидках сделать сношение с высшим начальством на Дальнем Востоке»[279]. Ростковский телеграммой от 18 марта 1904 г. запросил командование, действительно ли вышеуказанные накидки необходимы[280]. Куропаткин ответил утвердительно и просил прислать. Главный интендант ответил отказом и в телеграмме от 29 апреля 1904 г. предложил вместо непромокаемых накидок приспособить солдатские палатки, проделав в них прорези для головы (!)[281]. Куропаткин в телеграмме на имя военного министра от 6 мая 1904 г. сообщил, что подобная замена невозможна, и потребовал немедленно выслать накидки, так как до периода дождей осталось полтора месяца и без накидок «неизбежна усиленная заболеваемость»[282]. Имея, однако, основания не доверять военному министру, А. Н. Куропаткин 7 мая 1904 г. направил телеграммы великому князю Сергею Александровичу и командующему войсками Киевского военного округа В. А. Сухомлинову, в которых описывал сложившуюся ситуацию и просил помочь[283]. 8 мая 1904 г. Сергей Александрович телеграфировал Куропаткину: «Приму все зависящие от меня меры, чтобы снабдить войска непромокаемыми плащами. Сопровождаю государя по объезду частей 17 корпуса. Сергей»[284]. В тот же день поступила телеграмма и от Сухомлинова, где он сообщал, что ходатайствовал о накидках, но Военный совет ему отказал[285]. Однако великий князь принял крутые меры, и уже 9 мая 1904 г. Ф. Я. Ростковский поспешно сообщил, что «распоряжение по приобретению накидок делается». Другой телеграммой от того же числа главный интендант запрашивал: «какого цвета требуются непромокаемые накидки? В продаже имеются серые и черные»[286].

Однако с учетом времени, необходимого на приобретение и доставку, накидки прибыли в действующую армию слишком поздно.

К чему привел бюрократизм Главного интендантского управления, красноречиво свидетельствовал французский военный корреспондент Людовик Нодо: «Сколько раз охватывало меня глубокое чувство жалости, когда я видел, с каким терпением несчастные русские солдаты в период летних дождей мокли под ливнями, которые сразу пробивали их бедные отрепья. Да, разумеется, в России знали, что в Маньчжурии бывает период дождей, и принимали против этого меры. В армию были направлены непромокаемые одежды, но, к несчастью, слишком поздно и в слишком незначительном количестве. В результате большая часть солдат была вымыта и перемыта всеми летними и осенними дождями»[287].

С течением времени, когда стало ясно, что военные действия принимают широкие масштабы и затяжной характер, бюрократическая волокита значительно уменьшилась. Главный интендант уже не запрашивал командование, «для какой надобности требуются означенные сапоги». Однако главные проблемы: неудобный и неприспособленный к условиям военного времени механизм заготовок, финансовые затруднения, отсутствие на складах необходимых запасов и т. д. – остались в неприкосновенности.

Говоря о работе Главного интендантского управления, нельзя не отметить негативную роль Военного совета министерства.

В это время, по свидетельству графа А. А. Игнатьева: «в России Военный совет представлял складочное место для престарелых и негодных для действительной службы генералов»[288]. Может, Игнатьев и сгущает краски, но, по данным Военного министерства на 1 января 1905 г., свыше 30% членов Военного совета находились в возрасте от 70 до 83 лет[289].

Страсть к экономии, неизбежная в условиях недостатка финансов, порой доходила у них до маразма, а главной жертвой всегда становилось Главное интендантское управление. Если оружие и боеприпасы в условиях войны были, как говорится, хлебом насущным, да и великие князья, возглавлявшие артиллерийский и инженерный главки, могли при случае оказать давление на Военный совет, то интендантское снабжение кое-кто считал делом второстепенным, а генерал-лейтенант Ф. Я. Ростковский не обладал таким влиянием, как Михаил Николаевич и Петр Николаевич Романовы.

Военный совет не раз затягивал рассмотрение представлений интендантства[#] и урезал даже в конце войны количество заготовляемого для армии имущества. Приведем примеры. В октябре – ноябре 1904 г. и.о. главного полевого интенданта действующей армии К. П. Губер долго слал в Военное министерство телеграммы с просьбами о срочной высылке табака для нижних чинов[290], не получая на них никакого ответа. В данном случае нельзя обвинить Ф. Я. Ростковского в бездеятельности, поскольку представление о закупке табака он внес в Военный совет еще 8 ноября 1904 г. Между тем заседание Военного совета по этому вопросу состоялось лишь через месяц – 9 декабря 1904 г.[291]

Или другой пример. В начале 1905 г. командование действующей армии вновь потребовало непромокаемые накидки для летней кампании (на сей раз имелись в виду накидки нового образца, поскольку те, что были высланы в 1904 г., оказались малопригодны). Всего просили 1 млн 100 тыс. штук, т. е. накидки должны были заготовляться в том же количестве, что и летняя одежда, на значительно возросшую по сравнению с началом войны действующую армию. В целях экономии Военный совет «дал добро» на 800 тыс. накидок по «наидешевейшей цене». (Кстати, по этой цене удалось заказать только 528 тыс. штук.)[292]

Немалый вред делу снабжения армии приносила неудовлетворительная организация интендантского ведомства Российской империи. Его штатный состав, несмотря на некоторое увеличение накануне и во время войны, все же был недостаточен по сравнению с интендантствами развитых капиталистических стран. Во время войны резко вырос объем работы центрального и местных органов, однако закон не предусматривал увеличения во время войны их персонала, а напротив, признавал возможным уменьшать его, посылая людей в действующую армию[293].

В 1904—1905 гг. на Дальний Восток и в Сибирский военный округ были командированы 234 интендантских чиновника, в том числе 14 из Главного управления[294]. (Для справки: во время войны персонал Главного интендантского управления был увеличен на 7 классных и 12 нижних чинов, т. е. всего на 19 человек[295]. Если учесть, что на Дальний Восток отправили 14 человек, то получается: фактически во время войны число сотрудников управления возросло лишь на 5 человек, чего было явно недостаточно в условиях во много раз увеличившегося объема работ.) Из-за нехватки кадров Главное интендантское управление оказалось неспособно оперативно справляться даже с текущей управленческой работой. Были случаи, когда Военный совет выносил управлению порицания за чрезмерную медлительность при разработке вопросов снабжения[296].

Поэтому оно было вынуждено обратиться за помощью к другим государственным учреждениям. На помощь интендантству были привлечены органы Министерства внутренних дел, Министерства финансов, Министерства земледелия и государственных имуществ, а также предводители дворянства и земские деятели. Министерство земледелия и государственных имуществ заготовляло для Маньчжурской армии убойный скот, мороженое мясо, солонину, сало, масло, помогало разведению огородов в Маньчжурии. МВД помогло овсом. Министерство финансов заготовляло спирт, а особые уполномоченные от дворянства и земства – муку и овес[297].

Но названные ведомства оказывали помощь, так сказать, на благотворительных началах, и потому были случаи, когда военное ведомство не могло получить от них всего того, в чем нуждалось. Так, на заседании Военного совета 29 января 1905 г. было решено поручить департаменту земледелия Министерства земледелия и государственных имуществ заготовить для действующей армии 146 тысяч пудов соленой баранины. В начале марта, т. е. спустя почти два месяца, департамент сообщил, что отказывается выполнить задание из-за отсутствия специалистов. В результате интендантство решило вообще отказаться от заготовки соленой баранины[298]. Таким образом, содействие гражданских ведомств не всегда было надежным, хотя нельзя не отметить, что они оказали интендантству существенную помощь в снабжении армии.

Остается рассмотреть вопрос о качестве той продукции, которую интендантство поставляло в действующую армию. Оно часто было невысоко и вызывало много нареканий в адрес интендантства со стороны сперва солдат, а затем и широкой общественности. При виде червивой муки, сапог, разваливающихся при первом соприкосновении с водой и грязью, облезлых полушубков со следами язв и струпьев, и т. д., солдаты дружно проклинали воров-интендантов, искренне веря, что низкое качество вещей – прямое следствие воровства и взяточничества. Того же мнения придерживалось большинство публицистов[299].

Коррупция действительно имела место. Так, осенью 1904 г. выяснилось, что писарь старшего разряда Главного интендантского управления П. З. Беспалов похищал из столов документы, снимал копии и продавал их поставщикам интендантства. Кроме того, он составлял и продавал поставщикам справки о количестве вещей, подлежащих заготовлению, сроке сдачи вещей, а также о том, какое окружное управление будет производить заготовку[300].

Возможно, были и другие злоупотребления чиновников Главного интендантского управления, но в свое время их не раскрыли, и у автора нет конкретных фактов на сей счет. Есть, правда, сведения о злоупотреблениях по хозяйственной части некоторых генералов и офицеров на театре военных действий. Так, крупные махинации проводил главный смотритель продовольственных магазинов полковник Н. С. Сокол. Дело получило огласку еще во время войны, в результате чего с полковника взыскали крупную сумму и отстранили его от занимаемой должности[301]. В фондах ЦГВИА хранятся показания свидетелей о деятельности начальника транспортов Маньчжурской армии генерал-майора Н. А. Ухач-Огоровича, который платил подрядчикам за доставку грузов чрезмерно завышенные суммы (в 4 раза), а затем они делились с ним прибылью[302] и т. д. Но подобные вещи происходят во время любой войны, и Русско-японская не является здесь чем-то из ряда вон выходящим. Тем не менее именно Русско-японская война вызвала наибольшую критику в адрес интендантства. Так в чем же дело? Либеральная общественность отвечала на этот вопрос однозначно. Известный в те времена корреспондент газеты «Русь» Феликс Купчинский в изданной вскоре после войны книге «Герои тыла» утверждал, что интендантство прогнило с ног до головы, и, приводя вполне достоверные сведения об ужасном качестве некоторых видов продукции, всю вину за это возлагал на продажность интендантских чиновников. Но на самом деле было далеко не все так просто! Выше уже говорилось о финансовых трудностях Главного интендантского управления, препятствиях со стороны Военного совета при получении средств на приобретение интендантского имущества и традиции закупать все по «наидешевейшей цене» (которая, кстати, ставилась в обязанность интендантству). Как известно, «скупой платит дважды». В данном случае, хотя и не по своей вине, ГИУ не стало исключением. По «наидешевейшей цене» оно могло приобрести, как правило, лишь самый низкокачественный товар, и управлению приходилось идти на это, чтобы уложиться в жесткие финансовые рамки, поставленные Военным советом. Например, из всеподданнейшего доклада по Военному министерству за 1904 г. видно, что во время войны интендантство, следуя указаниям Военного совета, установило льготные условия для землевладельцев и сельских хозяев, заключавшиеся главным образом в понижении кондиционных качеств ржи, поставлявшейся в армию[303].

«Наидешевейшая цена» отразилась и на зимней одежде. Приведем выдержку из санитарно-статистического очерка, выпущенного Главным военно-санитарным управлением в 1914 г.: «Изготовленные из плохого материала, плохо скроенные и плохо пригнанные полушубки настолько недостаточно защищали от холода, что нижние чины предпочитали им китайские ватные куртки»[304]. Низкого качества оказались сапоги для солдат. Сделанные из непрочного материала, они легко пропускали воду и быстро разваливались. В результате даже в конце войны из-за недостатка пригодных к использованию сапог солдатам выдавали китайские улы[305] и т. д.

Следует еще раз оговориться, что «наидешевейшая цена», хоть и основная, но не единственная причина. Вполне возможно, что при заключении контрактов интенданты за взятку иногда приобретали продукцию хуже, чем могли бы, однако только этим нельзя все объяснить, особенно если учесть изложенные ранее факты.

Некоторые из проблем, связанных с обмундированием и снаряжением, объяснялись халатностью Главного интендантского управления, которое не позаботилось своевременно о выработке легких и удобных образцов на случай войны в условиях Дальнего Востока. Вес солдатского снаряжения был слишком велик и достигал в летнее время двух, а в зимнее – двух с половиной пудов[306]. К началу 1904 г. летняя форма продолжала оставаться белого цвета, в результате чего солдат представлял собой великолепную мишень для стрелков противника. В начале войны на страницах газеты «Русский инвалид» велись оживленные дискуссии по данному поводу. Перекраска обмундирования в защитный цвет проводилась уже во время войны в полевых условиях. Солдатская шинель, изготовленная из толстого, грубого сукна, была удобна по форме, однако тяжела и мало защищала от холода, а намокнув от дождя, значительно прибавляла в весе и нескоро просыхала[307]. На летнюю кампанию 1904 г. войскам Маньчжурской армии были выданы суконные фуражки с чехлами. В телеграмме А. Н. Куропаткина в Военный совет они охарактеризованы следующим образом: «Опыт показал, что „...“ суконные фуражки мало предохраняют от солнечных ударов и оказались настолько не соответствующим для лета головным убором, что люди при первой возможности заменяли их коническими соломенными шляпами местного изготовления, и я вынужден был терпеть это»[308].

Папахи с длинной шерстью (знаменитая Маньчжурская папаха) были малопригодны как с гигиенической, так и с военной точки зрения. Длинная шерсть легко загрязнялась и нависала на глаза, во избежание чего солдаты подстригали свои папахи спереди[309]. По словам графа А. А. Игнатьева, «даже в отношении такой элементарной вещи, как обмундирование, русская армия оказалась столь плачевно подготовленной, что через 6 месяцев войны солдаты обратились в толпу оборванцев»[310]. Правда, раздетыми солдаты не остались, и стараниями полевого интендантства действующей армии недостаток в обмундировании и теплых вещах был быстро возмещен за счет местной гражданской одежды.

Общей организацией медицинского дела в армии, комплектованием ее медицинскими кадрами и снабжением медицинским имуществом занималось Главное военно-медицинское управление. В его непосредственном подчинении находились Завод военно-врачебных заготовлений и медицинские инспекторы военных округов со своим штатом. Через посредство Завода военно-врачебных заготовлений управление приобретало медицинское имущество, а через окружных инспекторов осуществляло руководство на местах.

Говоря о работе управления в 1904—1905 гг., рассмотрим для начала кадровую проблему. О некомплекте медицинских чинов красноречиво свидетельствует приводимая таблица[311].

Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)

Подготовкой врачей для военного ведомства занималась находившаяся в ведении 1 ГВМУ Военно-медицинская академия. Несмотря на большое количество студентов (по данным на 1906 г. – 908 человек[312], в то время как в Военно-юридической академии в том же году – около 90 человек[313]), Военно-медицинская академия не могла удовлетворить потребности армии в кадрах врачей. Для того, чтобы понять, в чем.тут дело, необходимо обратить внимание на специфику академии и состав обучавшихся в ней студентов.

Студенты Военно-медицинской академии разделялись на «казеннокоштных» и «своекоштных». «Казеннокоштные» получали образование за счет военного ведомства и по окончании академии были обязаны отслужить определенный срок в военно-медицинских учреждениях. «Своекоштные» платили за обучение сами и имели право работать где угодно. Кроме того, существовали еще так называемые стипендиаты. За одних платили различные воинские части, а за других – гражданские учреждения. Первые также были обязаны отслужить в военном ведомстве, а вторые – нет.

Если рассмотреть численность студентов академии по категориям, то получается, что она выпускала гораздо больше гражданских врачей, чем военных. Для примера возьмем данные за 1906 г.

Всего в этом году в академии обучалось 908 человек. Из них «казеннокоштных» и военных стипендиатов 403 человека. «Своекоштных» и гражданских стипендиатов – 505 человек[314]. Если сравнить эту цифру с размерами армии, которую содержала Россия в мирное время, станет ясно, почему в ней не хватало врачей.

Неизбежно возникает вопрос: почему же руководство академии не увеличило число «казеннокоштных» студентов, чтобы удовлетворить таким образом потребности военного ведомства? Главной причиной, конечно, являлся недостаток ассигнований, который был общей бедой всех учреждений Военного министерства. Увеличение числа «казеннокоштных» студентов при сохранении прежнего размера отчислений на их обучение повлекло бы за собой ухудшение качества образования. Это была главная причина, но не единственная. Несмотря на то, что академия находилась в компетенции военного ведомства, профессура в ней собралась гражданская и придерживалась пацифистских настроений. Поэтому конференция академии не раз проявляла желание выйти из-под влияния Военного министерства и превратить академию в учреждение гражданского профиля. Во второй половине XIX в. неоднократно ставился вопрос о передаче академии в ведение министерства просвещения, и только военный министр П. С. Ванновский окончательно пресек эти попытки. Тем не менее в описываемый период среди руководства академии сохранились прежние настроения. Оно видело свою основную задачу в расширении научно-исследовательской работы и не прилагало никаких усилий для увеличения кадров военных врачей. Дополнительные же ассигнования, которые удавалось получить академии, расходовались, как правило, на расширение клинической деятельности. Кроме того, студенты Военно-медицинской академии отличались повышенной революционностью и всегда создавали массу хлопот для Главного военно-медицинского управления. На протяжении второй половины XIX в. они постоянно бастовали, и многих приходилось отчислять. Пик студенческого буйства пришелся на период Русско-японской войны, которая совпала по времени с событиями 1-й русской революции. Волнения в академии начались в 1904 г., а в январе 1905 г. студенты объявили забастовку и в качестве протеста отказались от занятий. Занятия возобновились лишь в сентябре 1905 г., но вместе с ними возобновились митинги и сходки, в результате чего академию пришлось временно закрыть[315].

На основании вышеизложенного становится ясно: Военно-медицинская академия не была тем учебным заведением, которое могло бы обеспечить армию достаточным числом квалифицированных врачей.

Что касается военно-фельдшерских школ, то они не могли удовлетворить потребности военного ведомства из-за недостатка ассигнований.

Нехватка медицинских кадров ставила ГВМУ в крайне трудное положение. С началом войны управление провело ряд изменений в организации учебного процесса в Военно-медицинской академии, причем выпуск врачей был проведен досрочно, весной. К 1 января 1904 г. помимо студентов при академии находились для повышения квалификации 137 врачей, в т.ч. 115 от военного ведомства. Из числа последних в действующую армию отправили 107 человек. Были отправлены на театр военных действий 133 студента академии в качестве помощников врачей и санитаров, но к 1 января 1905 г. из них остались на Дальнем Востоке только 59 человек. Остальные под теми или иными предлогами вернулись.

А в 1905 г., как мы уже знаем, работа академии была практически парализована.

Во время Русско-японской войны укомплектование действующей армии медицинскими чинами, помимо выпусков из Военно-медицинской академии и военно-фельдшерских школ, проводилось путем призыва врачей из запаса и отставки. Кроме того, на Дальний Восток командировались военно-медицинские кадры из Европейской России, а вакансии нижних медицинских чинов замещались подготовленными в войсках фельдшерскими учениками, фельдшерами, оставленными на сверхсрочную службу, и новобранцами, знающими аптечное дело[316].

Несмотря на принятые меры, с нехваткой кадров справиться не удалось. Здесь нет ничего удивительного, так как число запасных пропорционально числу находящихся на действительной службе, и некомплект врачей в войсках, само собой, порождал некомплект в запасе.

На фоне всего этого по меньшей мере странным кажется поведение Главного военно-медицинского управления, которое в самом начале войны отказалось от услуг иностранных врачей, желавших поступить добровольцами в русскую армию[317].

Следует отметить, что некоторые сложности в сфере кадровых вопросов (особенно когда дело касалось организации) объяснялись исключительно халатностью ГВМУ.

При укомплектовании армии врачами, призванными из запаса, управление проявило себя не лучшим образом. Среди призванных врачей были специалисты самых разных профилей: психиатры, гигиенисты, акушеры, педиатры и т. д., однако распределение их по госпиталям, лазаретам и полкам осуществляли без учета специальности, руководствуясь только мобилизационными списками[318]. Не меньшая халатность имела место и при назначении на руководящие медицинские должности в действующей армии. Так, в управлении главного начальника санитарной части при штабе главнокомандующего на большинстве ответственных постов оказались лица, не имевшие никакого отношения к медицине. Сам начальник санитарной части действующей армии генерал-лейтенант Ф. Ф. Трепов, в прошлом губернатор, по свидетельству В. В. Вересаева, «в деле медицины был круглый невежда»[319].

В вину Главному военно-медицинскому управлению можно поставить неудовлетворительную организацию осмотра призванных из запаса солдат на сборных пунктах. В описываемый период отсутствовала особая категория запаса для лиц, признанных ограниченно годными[320]. Из-за недостатка врачебного персонала на призывных пунктах медосмотр имел чисто формальный характер. Врачебная комиссия осматривала только тех, кто заявлял о своей болезни. Это было бы еще полбеды, но так как многие военные медики считали всех без исключения солдат лодырями и симулянтами[321], даже совсем больные люди редко освобождались от призыва[322].

Один из флигель-адъютантов императорской свиты, наблюдавший за ходом мобилизации, писал в отчете: « „...“мною было замечено несколько случаев призыва лиц с явными физическими недостатками, например, отсутствием глаза. По словам же воинского начальника, в число призываемых могли даже попасть безрукие и безногие»[323]. В результате в действующей армии оказалось значительное число солдат, не пригодных к службе. Например, при осмотре врачами нижних чинов, прибывших на комплектование сибирских армейских корпусов, выяснилось, что 58,25% по состоянию здоровья к службе совершенно непригодны[324].

При призыве новобранцев имели место случаи прямо-таки издевательского отношения к солдату со стороны военных медиков. Так, в 1904 г. из поступившей в Главный штаб переписки выяснилось, что некоторые военно-медицинские учреждения при возвращении в полицейские управления[#] новобранцев, находившихся на обследовании, давали им указания отправлять таких новобранцев в армию по этапу, в результате чего новобранцы помещались в места заключения и высылались далеко в составе арестантских партий[325].

Вместе с тем в работе Главного военно-медицинского управления наблюдались и положительные моменты. Во время Русско-японской войны управление приняло быстрые и эффективные меры для борьбы с эпидемиями заразных заболеваний.

В 1904 г. в Туркестанском военном округе появилась холера, от которой погибли 23 военнослужащих и 212 местных жителей. Незамедлительно был принят ряд энергичных мер для локализации и последующего уничтожения очагов заразы. Ввиду движения холеры из Персии были открыты врачебно-наблюдательные пункты на сухопутной границе Закаспийской области и в портах Каспийского моря. Врачебный надзор был установлен и на поездах Закаспийской железной дороги. Для усиления местного медицинского персонала управление командировало в Туркестанский военный округ 29 врачей и 50 фельдшеров[326].

11 ноября 1904 г. в Уральской области среди киргизов-пастухов появились первые признаки чумы. Следуя личному указанию императора «принять все меры к недопущению распространения эпидемии»[327], ГВМУ немедленно командировало в зону эпидемии врачей-бактериологов, фельдшеров, сестер милосердия и выслало противочумную сыворотку. Кроме того, военное ведомство передало в распоряжение уральского военного губернатора 10 000 рублей на первоначальные расходы. К 26 декабря заболевания прекратились[328].

С 15 августа по 14 сентября 1905 г. наблюдались чумные заболевания в Маньчжурии, в русском поселке близ станции Джалейнок КВЖД, а также на станции Маньчжурия. Всего за это время заболели 15 человек и умерли 13. В район эпидемии были отправлены 18 врачей, 35 фельдшеров, 2 дезинфекционных отряда, 2 вагона с дезинфекционными камерами, лаборатория и большое количество дезинфекционных средств. Зараженные пункты были оцеплены, и установлена карантинная служба[329].

В результате принятых мер в конце сентября 1905 г. эпидемия прекратилась. В качестве превентивной меры, направленной против распространения в войсках заразных болезней, управление разрабатывало, печатало и высылало в армию различного рода методическую литературу, как то: «Наставление об охране здоровья войск действующей армии», «Инструкции о мероприятиях против развития и распространения заразных заболеваний в армии» и т. д.

В 1904—1905 гг. управлению пришлось позаботиться о размещении больных и раненых, прибывших с Дальнего Востока. В связи с этим в некоторых медицинских учреждениях Европейской России было увеличено число больничных мест и медицинского персонала. Клинический военный госпиталь при Военно-медицинской академии в марте 1905 г. был расширен на 200 мест, а еще 100 мест добавили путем сокращения приема гражданских больных. Эти триста мест предназначались для наиболее тяжелых пациентов, представляющих вместе с тем наибольший интерес в научно-медицинском плане. Госпитали на театре военных действий находились в ведении Медицинского управления действующей армии.

Теперь рассмотрим вопрос о снабжении действующей армии медицинским имуществом. В данном отношении дальневосточный театр военных действий оказался подготовлен не лучше, чем во всех остальных, и к началу войны там отсутствовали какие-либо запасы[330]. Чтобы восполнить недостающее и обеспечить армию всем необходимым, ГВМУ потребовалось приложить немало усилий, хотя они, как мы увидим в дальнейшем, не могли идти ни в какое сравнение с проблемами, возникшими перед другими главками. Согласно сложившейся практике управление заготовляло предметы медицинского имущества через Завод военно-врачебных заготовлений[#]. В 1904—1905 гг. практически все медицинское имущество приобреталось при помощи этого учреждения, и лишь в исключительных случаях, ввиду особой срочности, управление могло купить необходимые предметы за наличные, получив предварительно разрешение Военного совета[331]. В конце войны, 16 июня 1905 г., Главное военно-медицинское управление обратилось в Военный совет с просьбой разрешить ему приобретать предметы, необходимые для борьбы с заразными заболеваниями, непосредственно, не спрашивая каждый раз разрешения Военного совета. Через некоторое время Военный совет согласился, но все равно о каждой такой покупке управление должно было сообщать ему[332].

Ассортимент медицинского имущества, которое заготовлялось ГВМУ и высылалось в действующую армию, был чрезвычайно широк. Сюда входили лекарства, сыворотки, перевязочные и дезинфекционные средства, наборы для очистки питьевой воды, хирургические инструменты, рентгеновские кабинеты, ледоделательные машины и т. д. Следует отметить, что снабжение войск и лечебных учреждений внутренних округов (несмотря на большие партии медицинского имущества, отправляемого на Дальний Восток, и на определенные трудности в работе Завода военно-врачебных заготовлений и аптечных магазинов, возникшие в результате забастовок рабочих и железнодорожников) выполнялось в должный срок, и лишь в некоторых случаях имели место незначительные задержки при доставке[333]. Не возникало больших проблем и при заготовке медицинского имущества для войск Дальнего Востока, хотя доставка его к месту назначения отнимала много времени. При решении вопросов, связанных с заготовками, медицинское ведомство встречало намного меньше препятствий, чем, скажем, интендантство, поскольку лекарств и хирургических инструментов требовалось поставить гораздо меньше, чем одежды и продуктов питания. За всю войну общий расход на приобретения медицинского имущества составил 3 620 900 руб., а ветеринарного – 82 266 руб.[334] Для сравнения: лишь то интендантское имущество, которое было отправлено в действующую армию с 4 по 18 августа 1904 г., обошлось Главному интендантскому управлению в 4 581 350 руб.[335] Как и другие главки Военного министерства, ГВМУ во время Русско-японской войны было вынуждено позаимствовать часть медицинских запасов у войск, не участвующих в боевых действиях. Это делалось для более оперативного обеспечения потребностей действующей армии. Изъятое удалось быстро пополнить, и к концу войны медицинское ведомство оказалось в несравненно лучшем положении, чем другие главные управления. По сведениям Главного штаба, «мобилизационная готовность медицинских неприкосновенных запасов „...“ к 1 июля 1906 г. оказывается удовлетворительной и частью даже совершенно обеспеченной»[336]. О том же свидетельствуют и материалы для «Всеподданнейшего доклада за 1906 г.»[337].

* * *

В этой главе мы рассмотрели работу четырех главных управлений Военного министерства по снабжению действующей армии и комплектованию ее теми категориями военных специалистов, которые не входили в компетенцию Главного штаба. В работе этих главков было много общего: все они страдали от недостатка ассигнований и собственных упущений мирного времени, все оказались неготовы к войне, везде имело место непонимание масштабов, характера и потребностей начавшейся войны, которое привело к суматохе и горячке при выполнении заказов командования и значительно замедлило его.

Все, кроме Главного интендантского, были вынуждены делать закупки за границей; всем пришлось прибегнуть к изъятию неприкосновенных запасов для снабжения действующей армии. Оперативность выполнения заказов командования по всем управлениям была заторможена удаленностью театра военных действий и неразвитостью коммуникационной линии.

Но в то же время у каждого управления имелась своя специфика, и потому они рассматривались по отдельности, а не в совокупности.

Заводы Главного артиллерийского управления из-за слабой материально-технической базы и забастовок рабочих оказались не в состоянии обеспечить потребности действующей армии. Меры, принятые управлением по повышению их производительности, не смогли существенно улучшить положения, так как запоздали на несколько лет. Не помогли ни закупки за границей, ни заказы частным оружейным заводам. В сложившейся ситуации единственно надежным источником снабжения стали неприкосновенные запасы артиллерийских складов и войск, не участвующих в боевых действиях. Изъяв большую их часть, ГАУ сумело в значительной степени удовлетворить потребности действующей армии. В то же время это обескровило боевой потенциал империи, и Россия осталась почти безоружна на своих западных и азиатских границах.

Несколько легче перенесло войну Главное инженерное управление. Вопросы формирования и комплектования инженерных частей, ввиду их немногочисленности, не вызвали особых затруднений. Управлению приходилось отправлять меньше грузов на театр военных действий, так как значительная часть инженерного имущества изготовлялась непосредственно в войсках действующей армии. Успеху работы управления способствовала предусмотрительность его чиновников, приступивших с самого начала войны к созданию запасов инженерного имущества на случай его утери и порчи[#] во время боевых действий. К сожалению, такая предусмотрительность проявлялась не всегда, и в случае с ручными гранатами недальновидность тех же чиновников привела к неприятным последствиям. К изъятию неприкосновенных запасов Главное инженерное управление прибегало гораздо реже, чем Главное артиллерийское. Поэтому недостачу удалось в значительной степени возместить уже к концу войны.

В наиболее тяжелом финансовом положении оказалось Главное интендантское управление. Ему всегда выделялось меньше ассигнований, чем требовалось, а просьбы начальника ГИУ об отпуске дополнительных средств встречали стойкое сопротивление членов Военного совета. Поэтому интендантство было гораздо хуже подготовлено к войне, чем, скажем, артиллерийский и инженерный главки. Во время войны финансовое положение интендантства не во многом изменилось к лучшему, в результате чего основная часть предметов снабжения приобреталась с торгов по «наидешевейшей цене», что пагубно отражалось и на сроках выполнения заказов командования, и на качестве закупаемой продукции. В 1904—1905 гг. интендантству пришлось изъять большую часть неприкосновенных запасов и даже забрать часть обмундирования у войск Европейской России.

Немалый вред снабжению армии наносил бюрократизм чинов Главного интендантского управления, который, впрочем, значительно уменьшился по мере развития военных действий. По-прежнему имела место коррупция, но не она, а закупки по «наидешевейшей цене» оказались главной причиной низкого качества интендантского довольствия.

Из-за нехватки кадров интендантство, часто не справляющееся с текущей работой, было вынуждено прибегать к помощи других государственных учреждений. Однако она оказывалась на благотворительных началах, и не всегда Главное интендантское управление получало ее в нужном объеме.

В период Русско-японской войны интендантское снабжение было наиболее слабым местом в работе Военного министерства.

Для Главного военно-медицинского управления самой острой проблемой в период войны 1904—1905 гг. стал недостаток кадров, объяснявшийся низким уровнем финансирования военно-медицинского образования, а также тем, что по ряду причин Военно-медицинская академия не отвечала стоявшим перед ней задачам и не была заинтересована в подготовке кадров для военного ведомства. При решении организационных вопросов управление проявило себя с разных сторон: с одной – эффективно организовало борьбу с эпидемиями, но с другой – допускало грубые просчеты при распределении кадров, а также при организации медицинского обследования запасных и новобранцев. Снабжение действующей армии медицинским имуществом было организовано хорошо и не вызвало осложнений во взаимоотношениях командования действующей армии с Военным министерством. Это объяснялось не только расторопностью Главного военно-медицинского управления, но и неизмеримо меньшим по сравнению с другими главками объемом поставок.

Однако в целом административно-хозяйственную деятельность Военного министерства по обеспечению действующей армии в описываемый период следует признать неудовлетворительной[#].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Все вышеизложенное позволяет сделать следующие выводы.

Историография Русско-японской войны весьма обширна. Однако эта тема не являлась предметом постоянноговнимания историков. Наибольшее количество работ приходится на период между этой и Первой мировой войнами. Затем интерес к данной проблеме затухает и пробуждается ненадолго лишь в связи с очередными ухудшениями российско-японских отношений.

Ни одна из опубликованных работ не затрагивает сколько-нибудь серьезно нашей темы, и лишь некоторые содержат обрывки информации, имеющей отношение к аппарату военного управления. Поэтому изучение проблемы основано почти исключительно на многочисленных и разнообразных источниках. Наибольший интерес представляет обширный комплекс архивных документов.

В начале двадцатого столетия наступила эпоха бурного развития военной техники и тотальных войн. Если в прежние времена армия, даже заброшенная на значительное расстояние от своего отечества, сохраняла боеспособность, то в XX веке технические и хозяйственные потребности войск привели к тесной их зависимости от экономического потенциала страны. Войны новой эпохи влекли за собой необходимость мобилизации всего народного хозяйства (промышленности, сельского хозяйства, финансов и самого населения). В таких условиях резко возрастала роль управленческого аппарата Военного министерства, и теперь оно должно было работать в плотном, непосредственном контакте с другими частями государственного механизма. Но в России оно оставалось по-прежнему «одним из многих» и действовало само по себе, практически без помощи других государственных учреждений.

Во время Русско-японской войны не были проведены мобилизация экономики и перестройка ее на военные рельсы, отсутствовали специальные координационные органы. Связь Военного министерства с другими ведомствами практически отсутствовала, если не считать установления более тесных контактов с Министерством путей сообщения и эпизодической помощи интендантству со стороны ряда государственных учреждений. Кроме того, в результате конкретных исторических условий Военное министерство оказалось не только в межведомственной, но и в полной общественной изоляции.

Из-за недальновидности правительства и стараниями агентов влияния (вроде С. Ю.Витте) в конце XIX века резко сократились военные расходы, в результате чего военное ведомство оказалось в жестких тисках бедности. Нищенский бюджет повлек за собой чрезмерную централизацию в расходовании средств, бездействие на тех участках, на которые денег не хватало, и в конечном счете – общий застой в военном деле.

Оставляла желать лучшего и сама организация военной машины. Отсутствие четкой регламентации во взаимоотношениях ее центральных и местных органов вело к пагубной в условиях войны децентрализации в управлении, медлительности и неповоротливости аппарата. Именно эти обстоятельства были корнем всех бед.

Конечно, имели место и другие факторы, как то: бюрократизм, слепое следование устаревшим инструкциям, грубые ошибки аппаратчиков и т. д. Однако эти явления характерны в той или иной степени для любой управленческой структуры, имеющей достаточно долгий стаж работы. Но в условиях застоя эти качества обостряются.

Во время Русско-японской войны практически не произошла перестройка аппарата Военного министерства на военные рельсы. Правда, в связи с войной наблюдался ряд дополнений в управленческой структуре, но они имели эпизодический характер и осуществлялись довольно вяло. То же самое можно сказать о реформе военного управления, необходимость которой давно назрела и ясно проявилась с началом войны. Вялотекущее обсуждение проектов реформы затянулось надолго, и первые нововведения появились уже накануне Портсмутского мира. Кроме того, из-за некомпетентного вмешательства правящих верхов реформа была проведена не в лучшем из предлагаемых вариантов.

В период Русско-японской войны Военное министерство не справлялось должным образом с исполнением своих обязанностей, что оказало непосредственное и отрицательное влияние на ход боевых действий. Непродуманная система частных мобилизаций привела к тому, что действующая армия оказалась укомплектована наихудшим из возможных контингентов солдат. Отсутствие необходимого количества учебных частей, прямым виновником которого был Главный штаб, привело к тому, что запасные солдаты попадали в действующую армию без необходимой переподготовки. Военное министерство не смогло справиться с некомплектом офицерского состава и медицинских кадров, допускало грубые ошибки при решении организационных вопросов.

Недостаточное финансирование и плохая организация военной разведки повлекли за собой абсолютную неготовность к войне. Кроме того, пришлось лихорадочно менять все планы и расчеты Военного министерства.

Из-за дезорганизации в работе военной цензуры она не сумела предотвратить проникновение секретной информации на страницы печати, что создало на редкость выгодные условия для работы вражеской агентуры, а неэффективность нашей контрразведки обеспечила ей почти полную безнаказанность.

Армия, находясь в прямой зависимости от поставок оружия, боеприпасов и снаряжения из Европейской России (что в принципе характерно для всех войн России в XX веке), не получала оперативно того, что требовалось для успешного ведения боевых действий. Нельзя сказать, что Военное министерство проявило в этой области бездействие и халатность, но результаты его работы оставляли желать лучшего. Дело в том, что все принимаемые меры имели «догоняющий» характер и большую часть своей энергии Военному министерству приходилось тратить на наверстывание упущений мирного времени, что было невозможно сделать за столь короткий срок. В конечном счете действующую армию удалось вооружить лишь посредством изъятия неприкосновенных запасов войск, не участвующих в боевых действиях, что оставило Россию практически безоружной на ее европейских и азиатских границах.

Наиболее тяжелая ситуация сложилась в сфере снабжения войск обмундированием, снаряжением и продовольствием, что объяснялось недопониманием значения интендантства со стороны руководства Военного министерства и финансированием его по «остаточному» принципу. Даже в условиях военного времени интендантству приходилось закупать почти все с торгов по «наидешевейшей» цене, что привело к неимоверному затягиванию сроков поставок и низкому качеству предметов интендантского довольствия.

В то же время нельзя не отметить ряд положительных моментов в деятельности Военного министерства, например хорошую работу Управления военных сообщений, энергичную и эффективную борьбу с эпидемиями, предусмотрительность и добросовестность некоторых чиновников. Но, к сожалению, это лишь исключения из правила.

Таким образом, Военное министерство в период Русско-японской войны не сумело оперативно и эффективно, полностью и своевременно обеспечить потребности подведомственных ему учреждений (в нашем случае это главным образом действующая армия), поскольку для обеспечения эффективности его работы были необходимы:

а) достаточное и своевременное финансирование, четкое понимание условий и потребностей войны еще до ее начала; своевременное проведение подготовительных мероприятий;

б) рациональная организация управленческой структуры, быстрая перестройка ее самой и методов ее работы на военные рельсы;

в) тесные связи и взаимопомощь с другими государственными учреждениями, поддержка общественного мнения и патриотический подъем населения.

Ничего этого в описываемый период не было.

Работа управленческого аппарата Военного министерства во время войны самым непосредственным образом влияла на состояние действующей армии и явилась хотя не единственной, но одной из важнейших причин поражения.

КОММЕНТАРИИ

К стр. #.

[#] На самом деле А. Н. Куропаткин отличался незаурядной личной храбростью и пользовался большой любовью солдат. Относительно первого приведем оценку выдающегося советского историка П. А. Зайончковского: «О храбрости Куропаткина свидетельствует его поведение не только на Русско-турецкой войне, но и в период военных действий с Японией, когда он являлся главнокомандующим. По многочисленным свидетельствам, его наблюдательный пункт всегда находился по крайней мере в зоне артиллерийского огня. Один из его штабных офицеров капитан Генерального штаба Б. В. Геруа рассказывает об одном эпизоде, произошедшем во время боев на реке Шахэ в конце сентября 1904 г. „В последние дни операции нажим японцев в центре привел было к неустойчивости на фронте одного полка. Тогда Куропаткин двинул в угрожаемом направлении свежий полк из оставшегося небольшого резерва и сам, спешившись, лично повел этот полк вперед. Вечерело. На фоне потухавших красок силуэт фигуры Куропаткина неторопливо покачивался на слегка согнутых, немолодых ногах, cтупавших по кочкам и жестким торчкам стеблей убранного гаоляна. Посвистывали ружейные пули и рвались то шрапнели над головой, то так называемые „шиймозы“ (гранаты) по полю, поднимая клубы черного дыма и земли. Невольно на память приходило описание Львом Толстым в „Войне и мире“ Шенграбенского сражения и то место в нем, где картинно изображен Багратион, ведущий по пахоте пехотный полк в атаку „...““ (Зайончковский П. А. Самодержавие и русская армия на рубеже XIX – XX столетий. М. , 1973. С. 70).

Что касается любви солдат к А. Н. Куропаткину, то А. А. Игнатьев описывает в своих воспоминаниях такой случай: вскоре после отстранения Куропаткина с поста главнокомандующего (он был отстранен 3 марта 1905 г. после неудачного сражения под Мукденом) в г. Гунчжулине, где находился в то время Игнатьев, разнеслась весть, что через город проследует поезд Куропаткина. Офицеры стали обсуждать, следует ли им идти приветствовать опального сановника. Но солдаты дружно устремились к вокзалу навстречу поезду. Далее Игнатьев отмечает «громкое, дружное, неподдельное „ура“ солдатской массы», провожавшее поезд. (Игнатьев А. А. 50 лет в строю. М. , 1948. С. 276).

К стр ##.

[#] Это второе издание. Первое вышло в 1919 г. в Омске, когда П. Ф. Рябиков служил у Колчака. Второе издание отличается от первого тем, что в нем отсутствует критика разведки и контрразведки «красных» (И. Д. ).

К стр. ##.

[#] Например, в своих воспоминаниях А. А. Игнатьев, рассказывая историю агента-двойника Х.М. Гидиса, сообщает, что тот был разоблачен японской контрразведкой, арестован и казнен. Игнатьев даже приводит текст его предсмертного письма. Работая в фондах ЦГВИА над составлением сборника документов о русской разведке в период Русско-японской войны, автор данной монографии обнаружил целый комплекс документов по делу Гидиса. На самом деле Гидис был арестован русскойконтрразведкой и до окончания войны находился в русской тюрьме. Он благополучно остался жив и после войны был отпущен на свободу (И. Д. ).

К стр. ##.

[#] Правда, по словам советского историка Б. А. Романова, «Германия усвоила себе политику „сверхдружественного“ нейтралитета, фактически обращавшую ее в единственную союзницу царя, готовую подстрекнуть Николая II и против Японии, и против Англии, и дипломатически бить по франко-русскому союзу» (Романов Б. А. Очерки дипломатической истории Русско-японской войны. М. – Л. , 1947. С. 312).

К стр. ##.

[#] В период Русско-японской войны большинство дел из общего количества рассматривалось в частных присутствиях (ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66994. Л. 190—192, 197; Д. 66991. Л. 251 (цифровые данные). Это объяснялось тем, что в начале XX века в военном ведомстве России наряду с сепаратизмом военных округов и децентрализацией важнейших вопросов управления имела место чрезмерная централизация решения хозяйственных вопросов, что объяснялось нищенским бюджетом и режимом строжайшей экономии, которого были вынуждены придерживаться руководители Военного министерства. Даже самые незначительные дела, связанные с расходованием денежных средств, проходили множество инстанций и подлежали обязательному рассмотрению в Военном совете министерства. Например, в 1904 г. там обсуждались помимо прочих такие вопросы: «Об отпуске Брянскому арсеналу денег на покупку двух рабочих лошадей»; «Об ассигновании 110 рублей на уплату вознаграждения лицам, охранявшим дрова, оставшиеся от курских маневров», «О включении в штат Георгиевского кавалерийского склада одной рабочей лошади взамен одной пары волов» и т. д. (ЦГВИА. Ф. 831. ОП. 1. Д. 939. Л. 23—25, 91—92; Д. 942. Л. 416).

К стр. ##.

[#] А. Ф. Редигер дает ему такую характеристику: «Кузьмин-Короваев был человек прекрасный и очень симпатичный, но мало пригодный для своей должности. Средних способностей, медлительный и мелочный, он и докладывал ужасающе медленно» (ЦГВИА. Ф. 280. ОП. 1. Д. 4. Л. 49).

К стр. ##.

[#] В. М. Павлову А. Ф. Редигер давал в своих воспоминаниях блестящую характеристику: «Павлов – отличный знаток своего дела, чрезвычайно требовательный, уважаемый за его справедливость и сам отличный работник» (ЦГВИА. Ф. 280. ОП. 1. Д. 4. Л. 60).

[#] С началом Русско-японской войны были созданы местные военно-судебные органы на Дальнем Востоке, на которые легла вся тяжесть работы в действующей армии. Сперва это были Кассационное присутствие и суд Маньчжурской армии, а также лица, заведовавшие военно-судной частью в войсках. Разделение маньчжурских войск на три армии привело к необходимости новой организации военно-судебных учреждений на Дальнем Востоке. В конечном счете она оформилась в следующем виде: 1) Кассационное присутствие. 2) Три суда трех армий. 3) Лица, заведовавшие военно-судной частью в войсках. В начале 1905 года был образован Суд тыла войск Дальнего Востока. Произошли также некоторые дополнения в судебной структуре смежного с театром войны Сибирского военного округа. Военно-судебные учреждения действующей армии рассматривали дела японских агентов, а также преступников и мародеров из числа русских военнослужащих.

За весь период войны судами на Дальнем Востоке были приговорены к смертной казни 34 человека, в том числе 1 офицер, 8 солдат, 16 китайцев, 4 японских шпиона и 5 каторжников на острове Сахалин (Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1904 г. СПб., 1906. С. 118—119).

Уголовными преступлениями в войсках внутри империи в описываемый период занимались военно-судные управления военных округов. В 1904 г. ими были рассмотрены дела о 18 лицах, из них 6 человек приговорены к смерти, однако помилованы императором и сосланы на каторгу без срока.

Революция 1905 г. значительно увеличила объем работы военно-окружных судов. Во многих местностях было введено «Положение усиленной охраны», которое повлекло за собой передачу военным судам многих дел о гражданских лицах. Из сведений, поступивших в ГВСУ, видно, что в 1905 г. в военно-окружных судах находились 165 таких дел.

Что касается преступлений в войсках, то в 1905 г. на основании высочайше утвержденного «Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия» военно-окружными судами были рассмотрены дела о 284 лицах, из которых 22 были приговорены к повешению, а 119—к каторжным работам. Остальных подсудимых приговорили к отправке в дисциплинарные батальоны и в исправительные арестантские отделения, а также к ссылке на поселение. Некоторые из подсудимых были оправданы из-за недоказанности обвинения. Помимо этого отделением Сибирского военно-окружного суда в Иркутске были рассмотрены 23 дела, по которым последовали 15 смертных приговоров, но все они были заменены отправкой на каторгу. Петербургскому военно-окружному суду был передан по личному распоряжению императора некий финн Прокоппе. Он был приговорен к смерти, но помилован императором и сослан на каторгу без срока. Петербургским военно-окружным судом было также рассмотрено дело о трех членах боевой организации эсеров, которые были приговорены судом к каторжным работам: один – на 11 лет и двое других – на 7 (ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 123).

В период Русско-японской войны само Главное военно-судное управление рассматривало только особо важные дела о государственных преступлениях, шпионаже и т.п. Для этого еще в начале 1904 г. (Положение Военного совета от 27 ноября 1903 г., утвержденное императором 31 января 1904 г.) при ГВСУ было учреждено особое отделение в составе 3 чинов. В его функции входила также выработка мер по ограждению войск от политической пропаганды. В 1904 г. в ГВСУ поступило 164 дела о государственных преступлениях, но из них было рассмотрено только 36 дел, а по остальным лишь дано заключение. В 1905 г. на рассмотрение в ГВСУ поступило 185 дел, но из них 52 было прекращено в силу именного высочайшего указа от 21 октября 1905 г. (ЦГВИА. Ф. 831. ОП. 1. Д. 946. Л. 103—104; ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 123; «Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1904 г.» СПб., 1905. С. 116—117).

Кроме того, в ГВСУ в 1904—1905 гг. велись работы по пересмотру военно-уголовного законодательства. С этой целью при управлении была создана специальная комиссия под руководством действительного тайного советника С. А. Быкова. В ее работе использовались военно-уголовные законодательства ряда иностранных государств. Заседания комиссии начались 24 декабря 1904 г. Были отменены, в частности, телесные наказания в армии и на флоте и изменен порядок перевода нижних чинов в разряд штрафованных; разработан проект установления в дисциплинарном уставе точных правил увольнения от службы не соответствующих должности или воинскому званию генералов и штаб-офицеров и т. д. (ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 4. Л. 48; Д. 66991. Л. 120; «Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г.» СПб., 1905. С. 68—69).

К стр. 43.

[#] По мнению А. Ф. Редигера, «Великий князь „...“ был явно не на своем месте, так как отличался чрезмерной мягкостью и слабохарактерностью „...“ Однако права его были настолько широки, что он почти все вопросы решал сам, а за военным министром оставалось лишь утверждение новых программ (случай редкий), назначение высших лиц, разрешение льгот при приеме и т.п.» (ЦГВИА. Ф. 280. ОП. 1. Д. 4. Л. 48).

[#] Механизм был таков: Главное управление казачьих войск обращалось с письменным запросом в Военный совет, а тот, рассмотрев документ, давал указания соответствующим главкам. Это бывало очень редко, так как в описываемый период казачьи войска сами занимались своим снабжением за счет войсковых капиталов.

Кроме того, в период Русско-японской войны, как и в предшествующие годы, ГУКВ занималось вопросами гражданского управления казачьих войск, развитием сельского хозяйства в казацких областях, развитием там народного образования и т. д. Продолжались работы по улучшению медицинской части в казачьих войсках. В 1904 г. при содействии Главного управления казачьих войск был создан ряд новых начальных и средних учебных заведений для казаков. В 1905 г. осуществлен ряд мер по улучшению быта нижних чинов казачьих войск: введено ежедневное чайное довольствие, увеличено жалованье, улучшено снабжение продуктами питания и т. д. Управление также руководило перевооружением казачьих частей пиками нового образца, которое началось еще в 1903 г. и продолжалось в течение всей войны, по мере изготовления пик Сестрорецким оружейным заводом. В 1905 г. под руководством ГУКВ проводилась мобилизация строевых казачьих частей для замены внутри империи регулярных войск, отправляемых на Дальний Восток, а также для подавления народных волнений. Кроме того, для борьбы с беспорядками были сформированы особые вольнонаемные конно-полицейские казачьи команды (ЦГВИА. Ф. ВУА. Д. 2793. Л. 2об. – 189об.; ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 138, 221—228; «всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г.» СПб., 1905. С. 113—123).

[#] По данным Военного министерства, с начала революции и по 1 декабря 1905 г. было 2699 случаев привлечения войск для подавления «беспорядков и волнений». Всего было командировано 15 297 рот, 3665 эскадронов и казачьих сотен, 154 частные команды, 10 конвойных команд, 5 охотничьих команд, 10 местных команд, 224 орудия, 124 пулемета и отдельными командами еще 83 885 солдат. Войска применили оружие в 191 случае, причем были убиты 1 офицер и 17 солдат, ранены – 2 офицера и 176 солдат, «ушиблены» – 11 офицеров и 130 солдат. По высочайшему повелению в различные районы империи командирован ряд генералов (в том числе В. В. Сахаров, после отстранения его с поста военного министра) «для расследования причин беспорядков и принятия мер к немедленному их прекращению». Крепость Кронштадт объявлена на военном положении, а крепости Севастополь и Кушка – на осадном. Было признано необходимым предоставить комендантам всех крепостей империи более широкие полномочия, что и было сделано высочайше утвержденным положением Военного совета (ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 102—104).

Привлечение регулярных войск для подавления беспорядков не вызвало особого воодушевления в военных кругах. В данном случае весьма характерно мнение генерала А. Н. Куропаткина: « „...“чинов армии вместо занятий военным делом привлекают чуть ли не к постоянной полицейской службе, к подавлению разных беспорядков, и не только военных бунтов, где без содействия верных войск нельзя, но и в таких случаях, где должны справиться полиция и жандармы. Офицеров привлекают к деятельности в полевых судах по осуждению, расстрелу и вешанию политических и иных преступников. Такая деятельность армии вызывает возбуждение против нее населения, а в армии, несущей жертвы убитыми и ранеными, озлобление не только против тех, которые стреляют в солдат, но и против офицеров, которые заставляют солдат стрелять по гражданам. В результате дисциплина расшатывается» (Куропаткин А. Н. Итоги войны. Берлин, 1909. С. 470).

К стр. ##.

[#] Солдат получал 1 руб. 10 коп. в год. (Романов Б. А. Очерки дипломатической истории Русско-японской войны. М. – Л. , 1947. С. 320).

К стр. ##.

[#]Вопреки бытовавшему в либеральных кругах мнению, аппарат Военного министерства обходился недорого, в частности, в 4,3 раза дешевле, чем аппарат Министерства финансов, и в 5,3 раза дешевле, чем аппарат МВД (Отчет Государственного контроля за 1904 г. СПб., 1905. С. 12 (подсчет автора).

К стр. ##.

[#] Юнкерские училища начали постепенно передаваться ГУВУЗу только начиная с 1909 г. (И. Д. )

К стр. ##

[#] К сожалению, привести цифры по министерству в целом не представляется возможным, поскольку Своды штатов за 1903—1905 годы отсутствуют, а в фондах ЦГВИА сведения о штатах отдельных управлений за этот период сохранились неполностью (И. Д. ).

К стр. ##.

[#] 1) Управление 1-го генерал-квартирмейстера.Все основные начальники (управления и отделов) остались на своих местах. Вместе с тем внутри отделов произошли значительные кадровые перестановки. Общее число сотрудников управления снизилось с 34 до 31 человека.

2) Управление 2-го генерал-квартирмейстера.Сменился начальник управления. Заменен начальник 1-го отдела, в ведении которого находилась разведка. Внутри самого отдела заменена большая часть сотрудников, и произошли значительные структурные изменения. Во 2-м отделе (мобилизационном) начальник остался на месте, и сам отдел подвергся гораздо меньшим изменениям, но и там имели место некоторые кадровые замены. Общее число сотрудников управления к февралю 1905 г. снизилось по сравнению с январем 1904 г. с 55 до 52 человек.

3) Управление дежурного генерала.Раньше это управление возглавлял П. А. Фролов, который стал в начале войны и.о. начальника Главного штаба. Его место занял бывший начальник 1-го отдела генерал-майор А. А. Мышлаевский. Создан ряд новых должностей. Произошли некоторые структурные изменения и кадровые перестановки, но большая часть сотрудников осталась на своих местах. Общее число сотрудников управления увеличилось к февралю 1905 г. по сравнению с январем 1904 г. с 75 до 80 человек.

4) Канцелярия Главного штаба.Правитель канцелярии тот же, что и раньше. Как и в других частях Главного штаба, происходят кадровые и структурные изменения. Общее число сотрудников по сравнению с январем 1904 г. к февралю 1905 г. уменьшилось с 30 до 27 человек.

5) Военная типография.Все по-прежнему. Только заменен один человек. Количество сотрудников прежнее (6 человек).

6) Книжный и географический магазины изданий Главного штаба.Изменений нет, личный состав прежний – 3 человека.

7) Делопроизводство по рассмотрению просьб, подаваемых на имя военного министра.Изменений нет. Личный состав прежний (3 чел.).

8) Управление военных сообщений.Начальник управления прежний. В управлении произошли некоторые структурные изменения и кадровые замены. В 1-м отделе (административном) – незначительные, а во 2-м (мобилизационном) заменено больше половины сотрудников. Общее число сотрудников возросло с 32 до 38 человек.

9) Военно-топографическое управление.Начальник прежний. Заменены некоторые сотрудники. Общее количество снизилось с 54 до 53 человек. Кроме того, снизилось с 71 до 62 человек число офицеров корпуса военных топографов и классных военных топографов, состоящих при управлении для астрономических, картографических и чертежных работ.

10) Комитет Главного штаба.Практически без изменений (добавлен только один генерал по штату и убран один сверх штата). Личный состав прежний – 17 человек.

11) Хозяйственный комитет.Некоторые кадровые изменения. Количество сотрудников увеличилось с 13 до 14 человек.

12) Редакция журнала «Военный сборник» и газеты «Русский инвалид».Главный редактор – новый, остальные сотрудники на месте. Количество прежнее – 5 человек.

13) Военно-историческая комиссия.Начальник прежний. Заменены 2 сотрудника. Общее количество без изменений – 7 человек.

14) Создан «Особый отдел по сбору сведений об убитых и раненых в войну с Японией», а также «Комиссия по эвакуации больных и раненых с Дальнего Востока».

15) Количество лиц, состоящих при Главном штабе сверх штата,снизилось с 4 до 3 человек.

16) Академия Генерального штаба.Начальник новый. Незначительные кадровые перестановки. Личный состав преподавателей снизился с 41 до 38 человек.

17) Военно-топографическое училище.Начальник прежний. Перестановки небольшие. Число сотрудников без изменения – 11 человек.

18) Фельдъегерский корпус.Начальник новый. Число сотрудников снизилось с 43 до 41 человека (Списки чинов Главного штаба за 1904 и 1905 гг.).

Несколько слов о структурных изменениях внутри отделов Главного штаба. Они носили частный характер (типа: введена должность столоначальника, упразднена должность столоначальника и т.п.) и их нельзя назвать перестройкой аппарата Главного штаба на военные рельсы. Это типичные «аппаратные игры», и лишь некоторые изменения действительно соответствовали потребностям военного времени. Например, в состав 1-го (административного) отдела Управления военных сообщений передано бывшее ранее независимым Отделение по заведованию железнодорожными войсками, а во 2-м (мобилизационном) отделе создано новое отделение в составе 3 человек (И. Д. ).

К стр. ##.

[#] Комиссия не имела возможности руководить эвакуацией через своих членов на местах и управляла исключительно путем переписки. Кроме того, в мирное время не были подготовлены кадры эвакуационной комиссии, и в результате в ее состав вошли случайные люди, совершенно незнакомые с подобной работой, что отразилось соответствующим образом на результатах деятельности комиссии (ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 65343. Ч. 1. Л. (без №).

К стр. ##.

[#] С 30 ноября 1904 по 1 января 1906 г. Главный крепостной комитет провел 114 заседаний. Всего за это время было рассмотрено 85 дел.

В том числе: 1) Выяснение боевой готовности и мер по ее повышению в случае войны в крепостях Либаве, Свеаборге, Кронштадте, Выборге, Михайловской, Каро, Кушке, Севастополе и Усть-Двинске; 2) Разработка руководящих оснований для составления табелей вооружения сухопутных крепостей; 3) Составление правил для определения и утверждения границ крепостных районов; 4) Разработка правил для изготовления, хранения и использования секретных планов, карт и чертежей; 5) Определение величины гарнизонов крепостей и снабжение их и т. д. (ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 213).

К стр. ##.

[#] Докладная записка Енгалычева датирована 14 мая 1904 г. Совет государственной обороны создан 6 июня 1905 г., а приказ об учреждении Главного управления Генерального штаба вышел 10 июня 1905 г. (И. Д. ).

К стр. ##.

[#] СГО просуществовал до августа 1909 г. (И. Д. ).

К стр. ##.

[#] Например, чрезмерная бюрократизация решения хозяйственных вопросов, которые все без исключения подлежали обязательному обсуждению в Военном совете министерства; утечка квалифицированных кадров; недостаток штатных мест при возросшей объеме работы и т. д. (И. Д. ).

К стр. ##.

[#] А. Ф. Редигер писал в своих воспоминаниях, что Куропаткин никогда не доверял Сахарову и в свое время сделал все от него зависящее, чтобы тот не был назначен военным министром (ЦГВИА. Ф. 280. ОП. 1. Д. 4. Л. 1). Сахаров, в свою очередь, до самого окончания войны все неудачи на фронте объяснял исключительно ошибками Куропаткина. (ЦГВИА. Ф. 165. ОП. 1. Д. 1946. (Письмо А. Н. Куропаткина Николаю II. Приложение к дневнику № 24).

К стр. ##.

[#] В описываемый период разведотделения военных округов создавались лишь на время войны, а в мирное время их функции выполняли, помимо основных обязанностей, отчетные отделения. Специальные разведотделения, функционирующие и в мирное время, были созданы в штабах военных округов только в 1906 г. (И. Д. ).

[#] Военным агентам (или военным атташе) назывался официальный представитель армии за рубежом. Военные агенты появились впервые в 1810 г., когда русский военный министр Барклай де Толли командировал в европейские страны для помощи дипломатам офицеров, которых временно назначали на различные дипломатические должности. Эти офицеры оказали русской разведке неоценимые услуги. Особенно отличился полковник граф А. И. Чернышев (будущий военный министр), командированный в Париж. Незадолго до начала войны он доставил в Петербург полный план нападения Наполеона на Россию.

После разгрома Наполеона прекрасная идея Барклая де Толли была временно забыта и возродилась только в конце 1-й половины XIX века в связи с очередным осложнением политической обстановки в Европе, повлекшим за собой активизацию деятельности российских спецслужб.

Военный министр А. И. Чернышев вспомнил свой опыт разведчика и прикрепил к дипломатическим миссиям офицеров Генерального штаба. Формально они считались официальными представителями армии за рубежом. Подобный способ разведки оказался настолько эффективен, что его незамедлительно взяли на вооружение почти все европейские государства. Естественно, ни для кого не являлось секретом, что офицеры-представители (которых со временем стали называть военными агентами или атташе) занимаются главным образом разведкой. Вместе с тем главы государств и руководители военных ведомств понимали: если они выдворят за пределы страны иностранных военных агентов, то их собственных агентов незамедлительно постигнет та же участь. В результате правительства были вынуждены пойти на компромисс, и в 1864 г. со всеобщего согласия военные агенты получили официальный статус. Они числились теперь в составе дипломатического корпуса и пользовались всеми его правами: экстерриториальности, дипломатической неприкосновенности и т. д.

Военный атташе внимательно изучал армию страны, где находился, наблюдая за маневрами, учениями, парадами и общаясь с отдельными ее представителями. Кроме того, он следил за военной литературой, прессой, а по-возможности пользовался услугами тайных агентов-осведомителей. Однако согласно установившимся международным обычаям, военный агент, уличенный в контактах с тайной агентурой, немедленно выдворялся за пределы страны (Деревянко И. В. Щупальца спрута. Спецоперации разведки и контрразведки Российской империи. М. , 2004. С. 7-11).

К стр. ##.

[#] Функции резидентов в это время выполняли в основном военные агенты, дипломаты, чиновники Министерства финансов и морские атташе (И. Д. ).

К стр. ##.

[#] Работа центральных органов разведки всегда делилась на две основные части: руководство сбором сведений и их обработка. Совмещение того и другого в одном органе вызывало путаницу и снижало эффективность работы. После Русско-японской войны эти функции были резко разграничены и переданы каждая специальному органу. Теперь вербовкой агентуры и контролем за ее деятельностью занималось «особое» (или разведывательное) делопроизводство Главного управления Генерального штаба и обработкой информации – специальное статистическое делопроизводство. В 1906 г. при штабах военных округов создаются разведывательные отделения, независимые от отчетных. Наметились определенные улучшения и в подготовке агентуры, причем в первую очередь на Дальнем Востоке. В начале 1906 г. в Приамурском военном округе была организована школа разведчиков, готовившая кадры тайных агентов из числа китайцев. В Николаевской академии Генерального штаба ввели курс лекций по истории и теории военного шпионажа. Его читал генерал-майор В. Н. Клембовский, автор изданного в 1911 г. в Петербурге учебного пособия по тайной разведке. В Главном управлении Генерального штаба была разработана общая программа развития разведывательной службы в стране. В ней четко определялись задачи разведки отделений военных округов, в функции которых входило детальное изучение конкретных иностранных государств. Главное управление объединяло их деятельность и дополняло ее сведениями своей агентуры, расположенной в столицах и главных военных центрах зарубежных стран. В целях обмена опытом и дальнейшего улучшения организации военных спецслужб в 1908—1910 годах созывались съезды старших адъютантов разведывательных отделений штабов военных округов. На них был выработан целый ряд методологических и организационных принципов работы разведывательных органов. В результате указанных мер организация русской разведки значительно улучшилась, и в период Первой мировой войны она работала на достаточно высоком профессиональном уровне (Деревянко И. В. Щупальца спрута. Спецоперации разведки и контрразведки Российской империи. М. , 2004. С. 15—20).

[#] Сотрудник разведотделения австрийского Генерального штаба майор (впоследствии полковник) Альфред Редль был завербован русской разведкой в 1902 г. В списках агентуры отчетного отделения штаба Варшавского военного округа он значился под агентурным псевдонимом Никон Ницетас. Этот человек, считавшийся восходящей звездой австрийского Генерального штаба, вплоть до самого разоблачения был кумиром австрийских разведчиков. Составленная Редлем инструкция «Советы по раскрытию шпионажа» долгие годы служила им настольной книгой. Редль переправлял русским секретную информацию и сдавал наиболее опасных агентов, засланных в Россию и другие страны. Занимаемая им должность давала широкие возможности для подобного рода деятельности. Например, как-то раз некий русский полковник продал австрийскому военному атташе в Варшаве план наступления русской армии на Австро-Венгрию и Германию в случае войны. Документ попал прежде всего к Редлю. Он отослал настоящий план в Россию, а взамен подложил в дело фальшивый. Кроме того, он сообщил русской контрразведке о предателе.

Сам Альфред Редль был раскрыт австрийской контрразведкой в 1913 г. и, опасаясь возмездия, покончил с собой. (Деревянко И. В. Щупальца спрута. Спецоперации разведки и контрразведки Российской империи. М. , 2004. С. 130—131).

[#] Гримм Анатолий Николаевич, подполковник, старший адъютант инспекторского отделения штаба Варшавского военного округа с 1896 по 1902 г., работал одновременно на германскую и австрийскую разведки. Свои услуги он предложил им добровольно, из корыстных побуждений. В начале 1902 г. русский агент в Вене (судя по всему, Альфред Редль) сообщил, что в штабе Варшавского военного округа действует опасный австрийский шпион. Агент не знал его настоящей фамилии, но в скором времени передал информацию, которая позволила выйти на след А. Н. Гримма. Он был разоблачен, отдан под суд и сослан на каторгу. (Деревянно И. В. Щупальца спрута. Спецоперации разведки и контрразведки Российской империи. М. , 2004. С. 66—93).

К стр. ##.

[#] Поимкой неприятельских агентов занимались одновременно небольшой отряд жандармов, агенты начальника транспортов маньчжурских армий, разведотделение штаба тыла войск Дальнего Востока, управление КВЖД, штаб Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи, разведотделения армий и штабы частей. Кроме того, контрразведкой занимались люди известного китайского купца Тифонтая, активно сотрудничавшего с русским командованием. Единого координационного центра не было (И. Д. ).

[#] В частности, японцы, помимо агентов-китайцев, широко использовали своих военнослужащих, переодетых в китайское платье, но за всю войну в районе действующей армии было лишь несколько случаев их разоблачения, причем все они имели случайный характер. Приведем один пример. Как-то раз поручик Кобаяси и унтер-офицер Кого, переодевшись китайскими крестьянами и привязав искусственные косы, пробрались через сторожевую линию и почти на 20 верст углубились в расположение русских войск. Ни у кого не вызывая подозрения, они благополучно добрались до деревни Тайсухе. Разоблачили их лишь по чистой случайности. Один из русских солдат шутки ради дернул унтер-офицера Кого за косу, которая, к его великому удивлению, осталась у него в руках. (Клембовский В. Н. Тайные разведки. СПб., 1911. С. 49).

К стр. ##.

[#] Наших военнопленных находилось в Японии к концу войны – 1400 офицеров и 70 000 солдат (ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 80).

К стр. ##.

[#] Вот мнение по этому поводу начальника Управления военных сообщений Н. Н. Левашева: «Три четверти успеха кампании зависят от быстроты мобилизации и успеха сосредоточения армий к театру военных действий „...“ Исходя из этого положения, очевидно, что тот орган, на который возлагается столь тяжкая задача, должен быть поставлен настолько самостоятельно, обязанности и права его должны быть настолько велики, чтобы он мог располагать всеми необходимыми средствами; в мирное время – для надлежащей подготовки всей этой сложной работы, а в военное – к проведению ее в жизнь с возможно меньшими трениями. Германия „...“ уже несколько лет назад блестяще разрешила эту задачу „...“ Разрешена она (в Германии. – И. Д. ) следующим образом: учреждена особая должность начальника военных сообщений, подчиненная непосредственно императору, в ведении коего объединены все военные сообщения и все войска к ним относящиеся. Почти одновременно с этим министром путей сообщений был назначен бывший начальник железнодорожного отдела Главного штаба, который, оставаясь в списках Генерального штаба, являлся лицом, тесно связанным с Военным министерством, и таким образом милитаризация железных дорог, столь важная для единства действий обоих министров во время войны, доступна вполне и, несомненно, принесет благие результаты «...» У нас же совместная работа двух министерств держится только на личных «...» отношениях «...» но очевидно, что порядок этот должен быть так или иначе установлен законодательно». (Из докладной записки Н. Н. Левашева и.о. нач. Главного штаба П. А. Фролову от 17 апреля 1905 г.: ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66540. Л. 102об. – 103об.)

К стр. ##.

[#] Впоследствии работа Главного штаба в эти годы вызвала широкую критику общественности и в первую очередь самих военных. Например, один из генералов, воевавших на Дальнем Востоке, писал в газете «Русь»: «В самом начале войны все меры, предпринятые Главным штабом „...“ не имели логической подготовки и связи и представляли собой какую-то общую картину растерянности, бессмысленности и нелогичности» (ЦГВИА. Ф. 89. ОП. 1. Д. 11. (Вырезка из газеты «Русь»). Главнокомандующий А. Н. Куропаткин в письме Николаю II писал: «Главный штаб со случайным начальником Фроловым работал неуспешно и неталантливо» (ЦГВИА. Ф. 165. ОП. 1. Д. 1946 (Приложение к дневнику)).

К стр. ##.

[#] Во время Русско-японской войны выяснилось, что боекомплект должен составлять 1440 снарядов на орудие (И. Д. ).

К стр. ###

[#] Ко времени сражения под Мукденом их число достигло 56, в то время как японцы имели под Мукденом 200 пулеметов. (История военного искусства. М. , 1986. С. 52; Левицкий Н. А. Русско-японская война 1904—1905 гг. М. , 1938. С. 16).

К стр. ###.

[#] Охтинский завод принадлежал артиллерийскому ведомству, и заказы ему Главное инженерное управление делало через посредство Главного артиллерийского управления (И. Д. ).

К стр. ###.

[#] Запрос командования сперва рассматривался в Главном интендантском управлении, затем передавался с соответствующим заключением на рассмотрение в Военный совет, решение которого утверждалось императором (И. Д. ).

К стр. ##.

[#] Полицейские управления выполняли тогда часть функций современных военкоматов (И. Д. ).

К стр. ###.

[#] Из приказа по Военному министерству № 351 за 1900 г.: «Завод военно-врачебных заготовлений Военного министерства имеет назначением заготовлять по нарядам и особым распоряжениям Главного военно-медицинского управления предметы для лечения больных. Заготовляемые заводом предметы назначаются для снабжения ими войск, врачебных заведений военно-сухопутного и морского ведомства, военно-аптечных складов и для удовлетворения по возможности требований гражданского ведомства. Кроме того, заводом заготовляются и отпускаются по положению все предметы ветеринарного довольствия».

К стр. ###.

[#] Другие главные управления начинали заготовку, только получив запрос командования действующей армии (И. Д. ).

К стр. ###.

[#] Данный факт признавало и само Военное министерство. В материалах для «Всеподданнейшего доклада» за 1905 г. читаем: «Минувшая война показала недостаточность снабжения армии всякого рода запасами и предметами вооружения „...“ Запасы эти приходилось заготовлять и отправлять наспех „...“ Новые предметы вооружения и снабжения приходилось заказывать вновь и даже не вполне испытанными отправлять на театр войны» (ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 5—6).

ПРИЛОЖЕНИЕ 1

Схема Военного министерства к началу Русско-японской войны

Император

Военный министр

Императорская Главная квартира

Главный штаб

Главный Военный суд

Канцелярия Военного министерства

Военный совет

Командующие военными округами и их штабы

Главное управление военно-учебных заведений

Главное управление казачьих войск

Главное военно-судное управление

Главное артиллерийское управление

Главное инженерное правление

Главное интендантское управление

Главное военно-медицинское управление

@Int-20 = Условные обозначения:

– Глава государства или министерства.

– Высшие органы военного управления.

– Органы военного управления на местах.

– Военно-учебные заведения.

Характер связей:

– прямая зависимость,

– зависимость в финансовой и законодательной областях,

формальная или частичная зависимость.

ПРИЛОЖЕНИЕ 2

Из сатирического журнала «Клюв» № 2. 1905. С. 7.

Порт-Артурцы проглядели,

Как на них нашла гроза,

Оглянуться не успели,

Как зима катит в глаза.

Порт-Артуром попрощайся,

Получив большущий нос.

Гром победы раздавайся,

Веселися, храбрый Росс.

Куропаткин горделивый

Прямо в Токио спешил.

Что ты ржешь, мой конь ретивый?

Что ты шею опустил?

Вот уж он на бранном поле —

Слава северных дружин.

Страшно, страшно поневоле

Средь неведомых равнин.

Куропаткину обидно,

Что не страшен он врагам.

В поле бес нас водит, видно,

Да кружит по сторонам.

А Ояма наступает

Ночью и при свете дня.

Посмотри: вон, вон, играет,

Дует, плюет на меня «...»

ПРИЛОЖЕНИЕ 3

Рапорт командира 4-го Восточно-Сибирского саперного батальона начальнику штаба 4-го Сибирского Армейского корпуса о боевых качествах пуленепробиваемых «нагрудных панцирей», поступивших в армию в конце Русско-японской войны 1904—1905 гг. 28 сентября 1905.

Панцири получены из управления инспектора инженеров 4-й армии. Кто изобретатель – неизвестно. Главным образом защищает грудную клетку и отчасти – область сердца (может, живота? – И. Д. ). Нижнюю часть полости живота закрывает слабо, а при более значительном росте совершенно не закрывает. Спереди панцирь имеет накладку из особой шелковой ткани, а с внутренней стороны – матрасик. Панцирь прикрепляется с помощью ремней, концы которых застегиваются на крючки у верхних краев панциря. Крючки прикреплены заклепками. Панцирь сделан, по-видимому, из вязкой стали. Вес панциря —17 фунтов, толщина – 3,5 мм. Опытная стрельба произведена с дистанции 50, 100 и 450 шагов. Результаты получены таковы: панцирь на эти дистанции не пробивается. На дистанции 50 и 100 шагов при ударе пули металл поддается и пули оставляют углубления: на 50 шагов больше и на 100 шагов меньше. На 450 шагов вдавливание металла не замечается. На 50 шагов пули деформируются, свинец расплавляется, разбрасывая брызги кругом. Брызги эти задерживаются, хотя и не вполне, накладкой панциря. На 100 шагов получается такая же картина. Все пули, попадающие вправо и влево, сильно рекошетируют. Заклепки, прикрывающие крючки – очень слабы и легко сбиваются при попадании.

В общем полагаю, что панцирь как защита на самых коротких дистанциях мало пригоден; не защищая вполне жизненные области организма, благодаря своей конструкции и весу в большой степени стесняет движения и подвижность именно в самый нужный момент.

Подпись неразборчива.

ЦГВИА. Ф. 16176. ОП. 1. Д. 15. Л. 265—266.

ПРИЛОЖЕНИЕ 4

Ведомости о наличии интендантских неприкосновенных запасов в военных округах[338] к июлю 1906 г. в процентном отношении к положенному количеству (в %)

Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)
Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)

ЦГВИА. Ф. 400. ОП. 6. Д. 837. Л. 160, 159, 153, 154, 155, 156, 157, 158, 175.

ИСПОЛЬЗОВАННЫЕ ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

1. Законодательные

1.1. Полный свод законов Российской империи. – Изд. 4. СПб., 1904. – Т. 1—16.

1.2. Свод военных постановлений 1869 г. – Изд. 2. СПб., 1893. – Кн. 1.

1.3. Законодательные акты переходного времени 1904—1908 гг. – Изд. 3. СПб., 1909.

2. Ведомственные документы

2.1.4. Приказы по военному ведомству за 1903 г. – № 1—500.

2.2.5. Приказы по военному ведомству за 1904 г. – № 1—824.

2.3.6. Приказы по военному ведомству за 1905 г. – № 1—850.

2.4.7. Свод штатов военно-сухопутного ведомства за 1893 г. – Книга 1. СПб., 1893.

2.5.7. Общий состав чинов Главного артиллерийского управления Военного министерства и мест ему подведомственных по 1 мая 1905 г. СПб., 1905.

2.6.9. Общий состав чинов Главного штаба по 20 января 1904 г. СПб., 1904.

2.7.10. Общий список чинов Главного штаба по 1 февраля 1905 г. СПб., 1905.

2.8.11. Список чинов интендантского ведомства по 1 апреля 1906 г. СПб., 1906.

3. Справочные издания

3.1.12. Списки генералов по старшинству. СПб., 1902.

3.2.13. Списки генералов по старшинству. СПб., 1903.

3.3.14. Списки генералов по старшинству. СПб., 1904.

3.4.15. Списки генералов по старшинству. СПб., 1905.

3.5.16. Списки генералов по старшинству. СПб., 1906.

3.6.17. Списки генералов по старшинству. СПб., 1910.

3.7.18. Списки генералов по старшинству. СПб., 1916.

3.8.19. Списки полковников по старшинству. СПб., 1902.

3.9.20. Списки полковников по старшинству. СПб., 1903.

3.10.21. Списки полковников по старшинству. СПб., 1904.

3.11.22. Списки полковников но старшинству. СПб., 1905.

3.12.23. Списки полковников по старшинству. СПб., 1906.

3.13.24. Списки полковников по старшинству. СПб., 1910.

3.14.25. Списки полковников по старшинству. СПб., 1916.

3.15.26. Сборник Весь Петербург. СПб., 1906.

4. Официально опубликованные отчеты и обзоры

4.1.27. Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905.

4.2.28. Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1904 г. СПб., 1906.

4.3.29. Отчет государственного контроля по исполнению государственной росписи и финансовых смет за 1904 г. СПб., 1905.

4.4.30. Война с Японией. Санитарно-статистический очерк. Петроград, 1914.

4.5.31. Краткий обзор деятельности Полевого интендантства в Русско-японскую войну 1904—1905 гг. Харбин, 1905.

4.6.32. Замечания министра финансов по делу об увеличении штатов и окладов содержания чинам Главных управлений Военного министерства. СПб., (без года).

4.7.33. Военнопленные. Обзор деятельности Центрального справочного бюро о военнопленных во время Русско-японской войны. СПб., 1907.

5. Дневники и воспоминания

5.1.34. Витте С. Ю. Воспоминания. – Т. 2. – М. , 1961.

5.2.35. Вересаев В. В. На войне. (Записки.) – Изд. 3. – М. , 1917.

5.3.36. Дневник императора Николая II. Берлин, 1923.

5.4.37. Куропаткин А. Н. Итоги войны. Берлин, 1909.

5.5.38. Сухомлинов В. А. Воспоминания. Берлин, 1924.

5.6.39. Центрархив. Русско-японская война. Из дневников А. Н. Куропаткина и Н. П. Линевича. Л. , 1925.

6. Периодическая печать

6.1.40. «Русский инвалид»: Газета Военного министерства. СПб., 1904 1—192; 1905 1—190.

6.2.41. «Военный сборник»: Журнал Военного министерства. СПб., 1904, 1—12; 1905, 1—12, 1914, № 3.

6.3.42. Газета «Московские ведомости». 1891, № 29.

6.4.43. «Клюв»: Сатирический журнал. 1905, № 2.

6.5.44. «Свобода»: Еженедельный социалистический журнал. 1905, № 2.

6.6.45. «Бурелом»: Сатирический журнал. СПб., 1905, № 1, 2.

6.7.46. «Нагаечка»: Сатирический журнал. 1905, № 2; 1906, № 3.

6.8.47. «Военно-исторический журнал»: Орган министерства обороны СССР. М. , 1989, № 5 № 10.

7. Архивные документы

7. Центральный государственный военно-исторический архив (ЦГВИА)

7.1.49—51. Ф. ВУА – Военно-ученый архив.

– ОП. Военно-ученого архива (неномерная). – Д. 27953, 29090.

– ОП. 6. – Д. 7.

7.2.52—68. Ф. 1. – Канцелярия Военного министерства.

– ОП. – Д. 4, 64005, 65292, 65316, 65343, 65424, 65425, 65685, 66540, 66982, 66991, 66994, 66995, 67066, 67371, 67835, 68616, 68619.

7.3.69—75. Ф. 400. – Главный штаб.

– ОП. 4. – Д. 108, 319, 330, 331, 354, 508.

– ОП. 6. – Д. 837.

7.4.76—92. Ф. 831. – Военный совет.

– ОП. 1. – Д. 938, 939, 940, 941, 942, 943, 944, 945, 946, 947, 948, 949, 950, 951, 952, 983, 954.

7.5.93. Ф. 970. – Военно-походная канцелярия.

– ОП. 3. – Д. 872.

7.6.94—98. Ф. 499. – Главное интендантское управление.

– ОП. 1. – Д. 1837, 1838.

– ОП. 3. – Д. 873, 874.

– ОП. 8. – Д. 230.

7.7.99—102. Ф. 487. – Коллекция Документов по Русско-японской войне 1904—1905 гг.

– ОП. 1. – Д. 2, 231, 432, 2528.

7.8.103—108. Ф. 14930. – Управление главного полевого интенданта Маньчжурской армии.

– ОП. 1. – Д. 5, 26, 36, 57, 87, 95.

7.9.109—110. Ф. 16176. – Управление главного инспектора инженерной части Войск Дальнего Востока.

– ОП. 1. – Д. 15, 67.

7.10.111—113. Ф. 316. – Военно-медицинская академия.

– ОП. 41. – Д. 2180, 2318, 2504.

7.11.114. Ф. 348. – Александровская Военно-юридическая академия.

– ОП. 1. – Д. 556.

7.12.115. Ф. 76. – Личный фонд В. А. Косаговского.

– ОП. 1. – Д. 217.

7.13.116—117. Ф. 89. – Личный фонд А. А. Поливанова.

– ОП. 1. – Д. 7, 11.

7.14.118—125. Ф. 165. – Личный фонд А. Н. Куропаткина.

– ОП. 1. – Д. 1074, 1085, 1086, 1114, 1162, 1191, 1230, 1946.

7.15.126. Ф. 280. – Личный фонд А. Ф. Редигера.

– ОП. 1. – Д. 4.

8. Монографии, научные публикации, исследования

8.1.127. Амбелек-Лазарев. Сказания иностранцев о русской армии в войну 1904—1905 гг. СПб., 1912.

8.2.128. Апушкин В. А. Русско-японская война 1904—1905 гг. М. , 1911.

8.3.129. Бескровный Л. Г. Армия и флот России в начале XX в. М. , 1986.

8.4.130. Влияние Русско-японской войны на нравственное самосознание русского гражданина. Тифлис, 1904.

8.5.131. Вотинов А. Японский шпионаж в Русско-японскую войну. 1939.

8.6.132. Геруа А. После войны о нашей армии. СПб., 1906.

8.7.133. Деревянко И. В. Щупальца спрута. Спецоперации разведки и контрразведки Российской империи. М. , 2004.

8.8.134. Деревянко И. В. Русская разведка и контрразведка в войне 1904—1905 гг. Документы. (в сб.: Тайны Русско-японской войны). М. , 1993.

8.9.135. Зайончковский П. А. Самодержавие и русская армия на рубеже XIX – XX столетий. М. , 1973.

8.10.136. Иммануэль. Русско-японская война в военном и политическом отношениях. СПб., 1906.

8.11.137. Клембовский В. Н. Тайные разведки (Военное шпионство). Изд. 2. СПб., 1911.

8.12.138. Купчинский Ф. Герои тыла. СПб., 1908.

8.13.139. Левицкий Н. А. Русско-японская война 1904—1905 гг. Изд. 3. М. , 1938.

8.14.140. Мартынов Е. И. Из печального опыта Русско-японской войны. СПб., 1906.

8.15.141. Менье Р. Извлечения из сочинения «Русско-японская война». СПб., 1907.

8.16.142. Незнамов А. Из опыта Русско-японской войны. СПб., 1906.

8.17.143. Нодо Л. Они не знали. М. , 1904.

8.18.144. Парский Д. П. Причины наших неудач в войне с Японией. СПб., 1906.

8.19.145. Романов Б. А. Очерки дипломатической истории Русско-японской войны. М. – Л. , 1947.

8.20.146. Русско-японская война (составлена английским Генеральным штабом). СПб., 1908.

8.21.147—161. Русско-японская война 1904—1905 гг. (Работа военно-исторической комиссии по описанию Русско-японской войны).

– Т. 1. События на Дальнем Востоке, предшествовавшие войне и подготовка к войне. СПб., 1910.

– Т. 2. Ч. 1. Первый период. От начала военных действий до боя под Вафангоу 1 июня 1904 г. СПб., 1910.

– Т. 2, Ч. 2. Первый период. Бой под Вафангоу и военные действия до боя у Тишичао. СПб., 1910.

– Т. 3. Ч. 1—2. Ляоянский период до 16 августа 1904 г. СПб., 1910.

– Т. 3. Ч. 3. Ляоянское сражение и отступление русской армии к Мукдену. СПб., 1910.

– Т. 4, Ч. 1. Шахэ-Сандепу. СПб., 1910.

– Т. 4. Ч. 2. Шахэ-Сандепу. Зимний период. СПб., 1910.

– Т. 4. Дополнение к части второй. (Набег на Инкоу.) СПб., 1910.

– Т. 5. Ч. 1. Мукденское сражение до отхода к реке Хуньхэ. СПб., 1910.

– Т. 5. Ч. 2. Мукденское сражение от отхода к реке Хуньхэ до сосредоточения на Сыпингайских позициях. СПб., 1910.

– Т. 6. Сыпингайский период. СПб., 1910.

– Т. 7. Ч. 1. Тыл действующей армии. Организация и деятельность управлений действующей армии. СПб., 1910.

– Т. 7. Ч. 2. Тыл действующей армии. Пути сообщения. 1910.

– Т. 8. Ч. 1—2. Оборона Квантуна и Порт-Артура. СПб., 1910.

– Т. 9. Ч. 1—4. Второстепенные театры военных действий. (Владивосток, Сахалин, Корея, Южно-Уссурийский край). СПб., 1910.

8.22.162. Рябиков П. Ф. Разведывательная служба в мирное время и тайная агентура в мирное и военное время. М. , 1923. – Ч. 1, 2.

8.23.163. Свечин А. Русско-японская война 1904—1905 гг. Ораниенбаум, 1910.

8.24.164. Святловский Е. Экономика войны. М. , 1926.

8.25.165. Сорокин А. И. Русско-японская война 1904—1905 гг. М. , 1956.

8.26.166. Сурин М. Война и деревня. М. , 1907.

8.27.167. Тарнавский А. Русско-японская война. СПб., 1905.

8.28.168. Теттау Э. Куропаткин и его помощники. Ч. 1—2. СПб., 1913—1914.

8.29.169. Теттау Э. От Мукдена до Портсмута. СПб., 1914.

8.30.170. Теттау Э. Восемнадцать месяцев в Маньчжурии с русскими войсками. СПб., 1907.

8.31.171. Ухтомский Э. Перед грозным будущим. СПб., 1904.

8.32.172. Черемисов В. Русско-японская война 1904—1905 гг. Киев, 1907. name="notes"

Примечания

1

Например, Людовик Нодо. Они не знали. СПб., 1905; Тарнавский А. Русско-японская война. СПб., 1905. (63 с.).

2

Здесь и далее см.: Комментарии.

3

Клембовский В. Н. Тайные разведки: (Военное шпионство), изд. 2, СПб., 1911 С. 9—10.

4

См.: Дютвиц Ф. Атаки японцев во время войны в Восточной Азии в 1904—1905 гг. СПб., 1906; Клеман де Грандпре. Падение Порт-Артура. СПб., 1908; Теттау Э. Куропаткин и его помощники. Ч. 1—2. СПб. , 1913—1914; Теттау Э. От Мукдена до Портсмута. СПб., 1914; Теттау Э. 18 месяцев в Маньчжурии с русскими войсками. СПб., 1907.

5

Амбелек-Лазарев. Сказания иностранцев о русской армии в войну 1904—1905 гг. СПб., 1912. С. 5—6.

6

Русско-японская война (работа английского Генерального штаба). СПб., 1908; История Японо-русской войны 37—38 гг. Мейдзи (1904—1905), составленная японским Ген. штабом. Хабаровск, 1914, т. 1.

7

См.: Черменский Е. Д. Русско-японская война 1904—1905 гг. Лекции, прочитанные в Высшей партийной школе при ЦК КПСС. М. , 1953; Черменский Е. Д. Русско-японская война 1904—1905. М. , 1954; Сидоров А. Л. Русско-японская война 1904—1905. М. , 1946.

8

См.: Кутаков Л. Н. Портсмутский мирный договор. М. , 1961; Маринов В. А. Россия и Япония перед 1-й мировой войной 1905—1914. Очерки истории отношений. М. , 1974.

9

См.: Документы по переговорам России с Японией 1903—1904 гг. СПб., 1905; Сборник материалов по Русско-японской войне. Вильна, 1905, т. 1; Кинай М. Русско-японская война. Официальные донесения японских главнокомандующих. СПб., 1908; Пролог Русско-японской войны. Материалы из архива С. Ю.Витте. Пг., 1916; Русско-японская война 1904—1905. Сборник документов. М. , 1941; Сборник исторических документов. 1860—1907. Владивосток, 1960; и т. д.

10

ЦГВИА. Ф. ВУА, д. 27953.

11

Цит. по: Шацилло К. Ф. Николай II: реформы или революция. История отечества. Люди, идеи, решения. М. , 1991 С. 338.

12

Все даты в настоящей работе приводятся по старому стилю.

13

См.: Витте С. Ю. Воспоминания. М. , 1961, т. 2.; Вересаев В. На войне. Записки. Изд. 3, М. , 1917.

14

Влияние Русско-японской войны на самосознание русского гражданина. Тифлис, 1904, С. 13—14.

15

Краткий курс истории ВКП(б). М. , 1938, с. 53.

16

Сурин М. Война и деревня. М. , 1907, с. 14—20.

17

Там же. С. 12.

18

Там же. С. 13.

19

Романов Б. А. Очерки дипломатической истории Русско-японской войны. М. – Л. , 1947, с. 314.

20

Там же.

21

Там же. С. 314—315.

22

Дневник императора Николая II. Берлин, 1923, С. 131, 200

23

Цит. по: Николай II. Венец земной и Небесный. М. , 1999, С. 502

24

Святловский Е. Экономика войны. М. , 1926, С. 23, 373.

25

ЦГВИА. Ф. ВУА, д. 27953, л. 36.

26

ЦГВИА. Ф. 280. ОП. 1. Д. 4. Л. 37.

27

Там же. Л. 37—38.

28

ЦГВИА. Ф. 280. ОП. 1. Д. 4. Л. 37—38.

29

Там же. Л. 38.

30

Там же.

31

Там же. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66540. Л. 1.

32

ЦГВИА. Ф. 280. ОП. 1. Д. 4. Л. 44.

33

Там же. Д. 50.

34

Витте С. Ю. Воспоминания. М. , 1961. Т. 2. С. 158, 381; Редигер А. Ф. История моей жизни, ч. III (рукопись). ЦГВИА. Ф. 280. ОП. 1. Д. 4. Л. 12.

35

Там же.

36

Приказ по военному ведомству № 133 за 1903 г.

37

Куропаткин А. Н. Итоги войны. Берлин, 1909. С. 369.

38

Свод военных постановлений. Изд. 2. Ч. 1. С. 12.

39

Свод военных постановлений 1869 г. Изд. 2. Ч. 1. С. 25—26.

40

Свод военных постановлений 1869 г. Изд. 2. Ч. 3. Гл. 108378.

41

Замечания министра финансов по делу об увеличении штатов и окладов содержания чинам главных управлений Военного министерства. СПб. (без года). С. 14.

42

Святловский Е. Экономика войны. М. , 1926. С. 151.

43

Отчет Государственного контроля за 1904 г. СПб., 1905. С. 25 (подсчет автора).

44

Там же. С. 12.

45

»Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г.» СПб., 1905. С. III.

46

Клюв: Сатирический журнал. 1905, №

47

См.: Журналы заседаний Военного совета за 1904—1905 гг. – ЦГВИА. Ф. 831. ОП. 1. Д. 938—954

48

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 127

49

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 131 (процентный подсчет автора).

50

ЦГВИА. Ф. 1. – ОП. 1. Д. 65685. Л. 2—3.

51

Там же. Л. 4об.

52

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 65685. Л. 2.

53

Свод штатов военно-сухопутного ведомства за 1893 г. СПб., 1893. Кн. 1.

54

Подробнее об этом см.: Деревянко И. В. Мозг армии. Военно-исторический журнал. 1989 г. № 10. С. 79—80.

55

ЦГВИА. Ф. 280. ОП. 1. Д. 4. Л. 60; Там же. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66982. Л. 63—66.

56

См.: ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 67371. Л. 18об. – 19.

57

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 68619. Л. 6.

58

Там же. Ф. 499. ОП. 1. Д. 1838. Л. 6.

59

«Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1904 г.» СПб., 1906. С. 77 (подсчет автора).

60

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66995. Л. 68.

61

Там же.

62

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 65343. Ч. 1. Л. (без номера).

63

Там же. Д. 66991. Л. 213.

64

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 65292. Л. 184.

65

Там же. Д. 67066. Л. 2.

66

Там же.

67

Там же. Л. 2, 17об.

68

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66540. Л. 202 и об.

69

Там же.

70

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66540. Л. 1.

71

Там же. Л. 18.

72

Там же. Л. 26об.

73

Сухомлинов В. А. Воспоминания. Берлин, 1924. С. 81; Витте С. Ю. Воспоминания. М. , 1961. Т. 2. С. 91.

74

Законодательные акты переходного времени. Изд. 3. СПб., 1909. С. 73—78.

75

Законодательные акты переходного времени. Изд, 3. СПб., 1909. С. 93.

76

Витте С. Ю. Воспоминания. М. , 1971. Т. 2. С. 381.

77

Приказ по военному ведомству № 242 за 1906 г.

78

Там же.

79

В данном случае имеются в виду не конкретные денежные суммы, а тот процент общего государственного бюджета, который выделялся на военные нужды.

80

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 60995. Л. 1.

81

Сорокин А. И. Русско-японская война 1904—1905 гг. М. , 1956. С. 20.

82

Русский инвалид. 1905. 186 217. С. 5.

83

Сорокин А. И. Указ. соч. С. 43.

84

Куропаткин А. Н. Итоги войны. Берлин, 1909. С. 250—241.

85

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1 Д. 68616. Л. 79.

86

Куропаткин А. Н. Указ. соч. С. 244.

87

Теттау Э. 18 месяцев в Маньчжурии с русскими войсками. СПб., 1907. Ч. 1. С. 181.

88

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 2.

89

Вересаев В. На войне. Записки. Изд. 3. М. , 1917. С. 17—18.

90

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 65343. Ч. 1. Л. 121.

91

Куропаткин А. Н. Указ. соч. С. 410.

92

Вересаев В. Указ. соч. С. 20.

93

Там же. – С. 27—28. 33—35.

94

Военный сборник. 1905 г. № 2. С. 186.

95

ЦГВИА. Ф. 970. ОП. 3. Д. 872. Л. 25.

96

ЦГВИА. Ф. 970. ОП. 3. Д. 872. Л. 12.

97

Там же. Л. 26—28.

98

Там же. Л. 12.

99

Там же. Л. 31.

100

ЦГВИА. Ф. 970. ОП. 3. Д. 872. Л. 14.

101

Там же. Л. 32.

102

Там же. Л. 38.

103

Всеподданнейший отчет по Военному министерству за 1904 г. СПб. 1906. С. 22.

104

Русско-японская война 1904—1905 гг. СПб., 1910. Т. 7. Ч. 1. С. 37.

105

Там же. – С. 36.

106

Русско-японская война 1904—1905 гг. СПб., 1910. Т. 7. Ч. 1. С. 43—44.

107

Извлечения из сочинения профессора капитана Р. Менье о Русско-японской войне. СПб., 1907. С. 6—7.

108

Приложение к Всеподданнейшему отчету о деятельности главных управлений Военного министерства, вызванной войной с Японией. СПб., 1906. С. 37—39об. (Подсчет автора.)

109

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66994. Л. 14—15.

110

Там же. Д. 68616. Л. 47.

111

Там же. Д. 66994. Л. 13.

112

Там же.

113

Русско-японская война 1904—1905 гг. СПб., 1910. Т. 7. Ч. 1. С. 35.

114

Там же. Л. 36.

115

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 653437. Л. 31.

116

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66994. Л. 15.

117

Там же. Д. 65343. Л. 30.

118

Русско-японская война 1904—1905 гг. СПб., 1910. Т. 7. Ч. 1. С. 77—78.

119

Там же. С. 76—77.

120

Русско-японская война 1904—1905 гг. СПб., 1910. Т. 7. Ч. 1. С. 76—77.

121

Куропаткин А. Н. Итоги войны. Берлин., 1909. С. 260.

122

Куропаткин А. Н. Указ. соч. – С. 261.

123

См.: ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66994. Л. 15.

124

Куропаткин А. Н. Указ. соч. С. 262.

125

ЦГВИА. Ф. 831. ОП. 1. Д. 951. Л. 31об.

126

Куропаткин А. Н. Указ. соч. С. 270.

127

См.: Русский инвалид. 1905 г. № 1. С. 6.

128

Черемисов В. А. Русско-японская война 1904—1905 гг. СПб., 1909. С. 284.

129

Бескровный Л. Г. Армия и флот России в нач. XX в. М. , 1986. С. 27.

130

Геруа А. После войны о нашей армии. СПб., 1906. С. 33.

131

Деревянко И. В. Русская агентурная разведка в 1902—1905 гг. Военно-исторический журнал. – 1989. № 5. С. 76—78; Русская разведка и контрразведка в войне 1904—1905 гг. Документы. Составитель И. В. Деревянко (в сб. Тайны Русско-японской войны. М. , 1993) Илья Деревянко. Щупальца спрута. Спецоперации разведки и контрразведки Российской империи. М. , 2004.

132

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 64006. Л. 78об.

133

Общий список чинов Главного штаба на 20 января 1904 г. – СПб. 1904.

134

Там же.

135

ЦГВИА. Ф. 487. ОП. 1. Д. 231. Л. 1.

136

Чернозубов Ф. Японские тайные разведки до войны. Военный сборник. – 1914. № 3. С. 6; Московские ведомости. – 1891. № 29.

137

ЦГВИА. Ф. 400. ОП. 4. Д. 106. Л. 7; Ф. 487. ОП. 1. Д. 231. Л. 1.

138

Игнатьев А. А. 50 лет в строю. М. , 1941. Т. 1. С. 196.

139

Русско-японская война 1904—1905 гг. СПб., 1910. Т. 2. С. 37.

140

Там же. Т. 1. С. 156—157.

141

ЦГВИА. Ф. 401/с. Д. 17. Д. 242.

142

ЦГВИА. Ф. 400. ОП. 4. Д. 108. Л. 8.

143

ЦГВИА. Ф. 400. ОП. 4. Д. 330. Л. 18 и об.

144

Там же. Л. 105об. 106.

145

ЦГВИА. Ф. 400. ОП. 4. Д. 354. Л. 80, 82.

146

Там же. Д. 331. Л. 326—330об.

147

Там же. Л. 322.

148

Списки чинов Главного штаба за 1904 г. и 1905 г.

149

Подробнее об организации разведки на театре военных действий см.: Деревянко И. В. Русская агентурная разведка в 1902—1905 гг. Военно-исторический журнал. 1989. № 5. С. 76—78.

150

Клембовский В. Н. Тайные разведки, или военное шпионство. СПб., 1911. С. 50.

151

ЦГВИА. Ф. 487. ОП. 1. Д. 2. Л. 1 и об.

152

Русско-японская война 1904—1905 гг. СПб., 1910. Т. 7. Ч. 2. С. 312—314.

153

Вотинов А. Японский шпионаж в Русско-японскую войну 1904—1905 гг. М. , 1939. С. 50.

154

ЦГВИА. Ф. ВУА. ОП. 6. Д. 7. Л. 34—35.

155

Мартынов Б. А. Из печального опыта Русско-японской войны. СПб., 1906. С. 152.

156

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 30.

157

Там же. Ф. 400. ОП. 4. Д. 354. Л. 294 и об.

158

Цит. по: Рябиков П. Ф. Разведывательная служба в мирное время и тайная агентура в мирное и военное время. – М. , 1923. Ч. 1. С. 62—63.

159

ЦГВИА. Ф. 400. ОП. 4. Д. 508. Л. 30.

160

Там же. Л. 4.

161

Там же. Л. 13.

162

Там же. Л. 32.

163

Там же. Л. 229.

164

ЦГВИА. Ф. 400. ОП. 4. Д. 508. Л. 179.

165

Там же. Л. 187.

166

Там же. Л. 159.

167

ЦГВИА. Ф. 400. ОП. 4. Д. 508. Л. 165.

168

Там же. Л. 161.

169

Там же. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 56.

170

Военнопленные. Обзор деятельности центрального справочного бюро о военнопленных во время Русско-японской войны. СПб., 1907. С. XV – XVI.

171

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66540. Л. 102об.

172

ЦГВИА. Ф. 400. ОП. 4. Д. 319. Л. 15.

173

$FТам же. Ф. 499. ОП. 1. Д. 1837. Л. 5.

174

Краткий обзор деятельности полевого интендантства в Русско-японскую войну 1904—1905 гг. Харбин, 1905. С. 11.

175

История военного искусства. М. , 1986. С. 52.

176

ЦГВИА. Ф. 165. ОП. 1. Д. 1946. (Приложение к дневнику.)

177

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66995. Л. 64.

178

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 105.

179

»Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г.» СПб,. 1905. С. 4—5.

180

Там же. С. 38—39.

181

ЦГВИА. Ф. 400. ОП. 6. Д. 837. Л. 44об.

182

»Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г.» СПб., 1905. С. 40—41.

183

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 65343. Ч. 1. С. 273—274.

184

Там же. Д. 66991. Л. 195.

185

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г.. СПб., 1905. С. 66.

186

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 87.

187

ЦГВИА. – Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 66.

188

Там же. Л. 68.

189

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 88; ЦГВИА. – Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 195.

190

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 166.

191

Там же. Л. 192.

192

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 187.

193

Там же.

194

Там же. Л. 188.

195

Там же.

196

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 67066. Л. 47.

197

Там же. Л. 189-193.

198

Там же. Д. 67066. Л. 47.

199

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 65424. Л. 20—21.

200

Редигер А. История моей жизни. – Ч. III. (рукопись). ЦГВИА. Ф. 280. ОП. 1. Д. 4. Л. 21.

201

ЦГВИА. Ф. ВУА. Д. 27953. Л. 61об.

202

См.: Центрархив. Русско-японская война 1904—1905 гг. (Из дневников А. Н. Куропаткина и Н. П. Линевича.) Л. , 1925. С. 105, 106.

203

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 177.

204

Там же. Ф. 400. ОП. 6. Д. 837. Л. 5.

205

ЦГВИА. – Ф. 400. ОП. 6. Д. 837. Л. 22 и об.

206

Там же. С. 170.

207

Там же. С. 175.

208

Бескровный Л. Г. Армия и флот России в начале XX в. – М. , 1986. С. 106.

209

ЦГВИА. Ф. 400. ОП. 6. Д. 837. Л. 171об. – 172об. (Подсчет автора.)

210

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 108.

211

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 110.

212

Там же.

213

ЦГВИА. Ф. ВУА. Д. 27953. Л. 65.

214

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. V.

215

ЦГВИА. Ф. 400. ОП. 6. Д. 837. Л. 58.

216

Геруа А. После войны о нашей армии. СПб., 1906. С. 216.

217

Сорокин А. И. Русско-японская война 1904—1905 гг. М. , 1956. С. 309.

218

Куропаткин А. Н. Итоги войны. Берлин, 1909, С. 271.

219

ЦГВИА. Ф. 802. ОП. 1. Д. 360. Л. 1.

220

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 65425. Ч. 1. Л. 98.

221

Там же. Л. 104.

222

ЦГВИА. Ф. ВУА. Д. 27953. Л. 66.

223

Там же. Л. 173 об. – 174.

224

«Русский инвалид». – 1905. № 37. С. 7.

225

Куропаткин А. Н. Итоги войны. Берлин, 1909. С. 273.

226

ЦГВИА. Ф. 16176. ОП. 1. Д. 15. Л. 58.

227

Там же. Ф. ВУА. Д. 27953. Л. 195.

228

Там же. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 69.

229

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 69.

230

Там же. Ф. 16176. ОП. 1. Д. 15. Л. 265—256.

231

Там же. Ф. 1. ОП. 1. Д. 67066. Л. 48 и об.

232

Там же.

233

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 65425. Л. 13.

234

Там же. Л. 7—13.

235

Там же. Л. 13.

236

Там же. Л. 88.

237

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 100.

238

ЦГВИА. Ф. 400. ОП. 6. Д. 837. Л. 25об. – 33об.

239

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 209—210.

240

Там же. Л. 210.

241

ЦГВИА. Ф. 499. ОП. 1. Д. 1837. Л. 2.

242

ЦГВИА. Ф. 499. ОП. 1. Д. 1837. Л. 2об.

243

Русско-японская война 1904—1905 гг. СПб., 1910. Т. 1. С. 645.

244

Краткий обзор деятельности полевого интендантства в Русско-японскую войну. Харбин, 1905. С. 94.

245

ЦГВИА. Ф. 499. ОП. 1. Д. 1837. Л. 6 и об.

246

Там же. Ф. 831. ОП. 1. Д. 950. Л. 384.

247

Журналы заседаний Военного совета за 1904—1905 гг. ЦГВИА. Ф. 831. ОП. 1. Д. 938—954.

248

ЦГВИА. Ф. 831. ОП. 1. Д. 941. Л. 45.

249

Там же. Л. 276, 277.

250

Там же.

251

ЦГВИА. Ф. 831. ОП. 1. Д. 941. Л. 381.

252

Там же. Л. 276, 277.

253

Там же. Д. 943. Л. 174а – 175.

254

Там же. Л. 255—260.

255

Там же. Л. 343.

256

ЦГВИА. Ф. ВУА. Д. 27953. Л. 154 об.

257

Там же. Л. 88 об.

258

Там же. Л. 154 об., 157 и об., 160 и об., 164 и об., 169—170, 172 и об., 200 и об., 202 и об., 204 и об., 206 (подсчет автора).

259

Нет ссылки.

260

ЦГВИА. Ф. ВУА. Д. 27953. Л. 118—119.

261

Там же. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 62.

262

Там же. Ф. 831. ОП. 1. Д. 949. Л. 8 об.

263

ЦГВИА. Ф. 831. ОП. 1. Д. 947. Л. 83.

264

Там же. Ф. 499. ОП. 1. Д. 1837. Л. 5 и об.

265

Цит. по: Куропаткин А. Н. Итоги войны. Берлин, 1909. С. 238.

266

ЦГВИА. Ф. 499. ОП. 1. Д. 1837. Л. 8.

267

Там же. Л. 5об.

268

Там же. Ф. 831, ОП. 1. Д. 943. Л. 183—184.

269

ЦГВИА. Ф. 831. ОП. 1. Д. 943. Л. 214.

270

Там же.

271

Там же. Л. 215—216.

272

Там же. Л. 387—388.

273

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 143.

274

Там же. Л. 150. (Подсчет автора.)

275

Там же. Ф. 400. ОП. 6. Д. 837. Л. 155.

276

См.: Журналы Военного совета за 1904—1905 гг. ЦГВИА. Ф. 831. ОП. 1. Д. 938—952.

277

ЦГВИА. Ф. 14930. ОП. 1. Д. 26. Л. 169.

278

Там же. Ф. 831. ОП. 1. Д. 939. Л. 153.

279

Там же. Л. 369—370.

280

Там же. Ф. 14930. ОП. 1. Д. 26. Л. 85—87.

281

Там же.

282

ЦГВИА. Ф. 14930. ОП. 1. Д. 26. Л. 355.

283

Там же. Л. 369—370.

284

Там же. Л. 385.

285

Там же. Л. 397.

286

Там же. Л. 387.

287

Людовик Нодо. Они не знали (письма о русской армии в кампанию 1904 г.). М. , 1905. С. 12.

288

Игнатьев А. А. 50 лет в строю. М. , 1948. С. 438.

289

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 56982. Л. 63—66.

290

ЦГВИА. Ф. 14930. ОП. 1. Д. 36. Л. 50, 83, 90.

291

Там же. Ф. 831. ОП. 1. Д. 943. Л. 315, 316.

292

Там же. Д. 947. Л. 293—297.

293

ЦГВИА. Ф. 499. ОП. 1. Д. 1837. Л. 16об.

294

Там же. Д. 1838. Л. 6.

295

Там же. Д. 1837. Л. 16об.

296

Там же. Ф. 831. ОП. 1. Д. 947. Л. 111—118; Д. 952. Л. 73.

297

ЦГВИА. Ф. 499. ОП. 1. Д. 1837. Л. 17.

298

Там же. Ф. 831. ОП. 1.. Д. 947. Л. 257—258.

299

См.: Купчинский Ф. Герои тыла. СПб., 1908.

300

ЦГВИА. Ф. 499. ОП. 8. Д. 230. Л. 3—23.

301

Купчинский Ф. Герои тыла. СПб., 1908. С. 39, 258.

302

ЦГВИА. Ф. 487. ОП. 1. Д. 2528. Л. 6, 7, 10—12.

303

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. Л. 77.

304

Война с Японией. Санитарно-статистический очерк. Петроград, 1914. С. 214.

305

Война с Японией. Санитарно-статистический очерк. Петроград, 1914. С. 188, 241.

306

Там же. С. 157.

307

Там же. С. 240.

308

ЦГВИА. Ф. 831. ОП. 1. Д. 943. Л. 367 об.

309

Война с Японией. Санитарно-статистический очерк. Пг., 1914. С. 240.

310

Игнатьев А. А. 50 лет в строю. М. , 1941. Т. 1. С. 193.

311

Всеподданнейший отчет о действиях Военного министерства за 1904 г. СПб., 1906. С. 96—96.

312

ЦГВИА. Ф. 316. ОП. 41. Д. 2318. Л. 66.

313

Там же. Ф. 348. ОП. 1. Д. 556. Л. 4—7.

314

ЦГВИА. Ф. 316. ОП. 41. Д. 2180. Л. 66—67.

315

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 135—136.

316

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 125; Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 73—74.

317

ЦГВИА. Ф. 400. ОП. 4. Д. 354. Л. 160.

318

Вересаев В. В. На войне. (Записки.) Изд. 3. М. , 1917. С. 13—14.

319

Там же. С. 150.

320

ЦГВИА. Ф. 970. ОП. 3. Д. 872. Л. 4.

321

Вересаев В. В. На войне. (Записки.) Изд. 3. М. , 1917. С. 19.

322

Там же. С. 18—19.

323

ЦГВИА. Ф. 970. ОП. 3. Д. 872. Л. 51об.

324

Война с Японией. Санитарно-статистический очерк. Пг., 1914. С. 6.

325

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66995. Л. 32.

326

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 70.

327

Там же. С. 70—71.

328

Всеподданнейший доклад по Военному министерству за 1904 г. СПб., 1905. С. 70—71.

329

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 49.

330

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 49.

331

Там же. Д. 67835. Л. 1—4.

332

Там же. Л. 5.

333

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 127.

334

Там же. Л. 44—45.

335

Там же. Ф. ВУА. Д. 27953. Л. 90 и об. (подсчет автора).

336

Там же. Ф. 400. ОП. 6. Д. 837. Л. 208 об.

337

ЦГВИА. Ф. 1. ОП. 1. Д. 66991. Л. 128-129.

338

Данные приводятся по военным округам Европейской части России, а также по Туркестанскому и Кавказскому в.о.


Купить книгу "Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.)" Деревянко Илья

home | Военный аппарат России в период войны с Японией (1904 - 1905 гг.) | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу