Book: Судьба Хайда



Домбровский Николай

Судьба Хайда

Николай ДОМБРОВСКИЙ

СУДЬБА ХАЙДА

Научно-фантастический рассказ

"Человек использует лишь ничтожнейшую часть тех возможностей, что в нем заложены от рождения, - объяснял нам круглый маленький человечек, уютно расположившийся в углу дивана с чашкой чая в руке. - Нам трудно себе представить, какие залежи ловкости, мощи и гения в нас таятся".

"Мы слегка о том наслышаны, - отвечал мой друг, слабо улыбнувшись. В дни моей юности, только и было разговоров, что о скорочтении, гипеопедии и возможности временно превратиться в гения под действием гипноза".

"Да, но вы забываете, - воодушевленно продолжал наш собеседник, - о давно установленных фактах о лунатиках, в трансе совершавших чудеса ловкости и храбрости, о многих случаях, когда самозабвение и подъем наделяли людей фантастической силой и выносливостью".

"И это было, - подтвердил мой друг, подливая себе чаю, - все журналы были заполнены различными мнениями на этот счет. Но потом все это как-то улеглось, и мы читаем о деяниях того или иного йога вполне хладнокровно".

"И вы ни разу не попытались испробовать все это на себе? - испытующе, сощурившись, спросил человечек. - Ни разу не захотели воспарить как птица над привычно средним уровнем своих способностей?"

"Ну... - замялся мой приятель, - всякое бывало. Это, в некотором роде, даже стимул к работе - то, что в тебе таится нечто тебе самому еще не ведомое. В молодости, конечно. Потом все образовалось, стало на свои места".

"Да, для того, чтобы не разувериться в успехе, надо пользоваться точными и выверенными методиками, - проговорил наш сосед, в задумчивости протирая очки. - Точными и выверенными, а также изрядно сдобренными прикосновением нашей собственной творческой сообразительности. Каждый человек - уникум в своем роде, и то, что годится для одного, вследствие субъективных различий, не подойдет для другого. Надо подобрать свой собственный вариант, а это не просто, скажу я вам, ох, не просто".

"А вы, что же, добились каких-то результатов?" - спросил мой друг скорее ради того, чтобы поддержать разговор, чем из любопытства. В ответ наш собеседник быстро огляделся по сторонам и, убедившись, что в этом уголке летней веранды никого, кроме нас, не было, вдруг напряженно застыл, согнувшись в неудобной позе, вывернув локти и уперев руки в колени. Черты его лица затвердели и обострились, добродушные, близоруко сощуренные глазки остановились, потемнели и сделались какими-то плоскими. Словно распираемый какой-то чудовищной силой, он начал медленно разгибаться и вдруг с коротким криком обрушил свою руку в быстром, как молния, движении на стеклянный сифон. Массивный сосуд раскололся со звучным щелчком, нижняя половина его так и осталась стоять на краю стола, тогда как верхняя рассыпалась по полу в луже газированной воды.

"Простите, пожалуйста, небольшая неприятность", - принялся он объяснять прибежавшей официантке, медленно возвращаясь в прежнее состояние. Та недоверчиво на него посмотрела, подбирая осколки, но спорить не стала.

"Дайте взглянуть", - попросил мой друг по ее уходе. Он некоторое время вертел во все стороны пухлую ладошку толстячка, затем со вздохом ее отпустил.

"Не пойму, в чем тут фокус".

"А фокуса никакого нет, - воскликнул толстячок радостно. - Просто в одном человеке живут и сосуществуют множество других людей и даже не людей, а диких тварей, о многих из которых мы не имеем ни малейшего понятия. В простейшем виде это изложено у Сагана, в его "Драконах рая", но на самом деле, это гораздо сложнее. Так вот, весь фокус в том, чтобы на время в одного из них превратиться, вызвать его из того мира множества превращений, что лежит на миллионы лет за нами. Это все".

"Да, теоретически".

"Ну а практически это требует затраты колоссального труда, колоссальнейшего! Но результат окупается сторицей. Человек становится истинным хозяином сам себе и получает в свою власть новый материал для творения. Кроме того, ему не грозят никакие внешние перемены - он всегда готов к ним адаптироваться и противостоять. Представьте только: я в одном лице врач-педиатр, друг детей, добрый доктор, и в то же время неуязвимейший, кровожаднейший и опаснейший зверь, который когда либо существовал на Земле".

Он в изумлении развел руками, добродушно рассмеявшись. Невольно заулыбался и я, глядя на его простую, излучавшую доброту и благожелательность физиономию. Не улыбался только мой друг. В молчании допив свой чай, он встал из-за стола, сдержанно попрощался с доктором и, лишь когда мы прошагали три или четыре квартала, задумчиво произнес:

"Это настолько ненатурально, что повергает в смутную жуть".

"Почему же? - возразил я. - Это еще одно из доказательств превосходства духа над материей, еще одна победа человеческого разума, открывающая путь к невиданным возможностям!"

"Что-то за последнее время было разведано слишком много этих путей к безграничным возможностям, - мрачно заметил мой друг, - и в конце каждой из них открывалась пропасть. Попомни мое слово: то, что поражает нас своей ненатуральностью, в конечном счете принесет нам зло. Странно, но это факт. В нас заложен здоровый инстинкт выбирать между злом и благом по их созвучию с природой, с жизнью, со здоровой психикой. Все, что выделяется из этого круга, несет в себе смерть и разрушение, как бы ни было восхитительно на первый взгляд. Критерий этот необъясним, но слава богу, что он существует".

И больше не сказал ни слова, погрузившись в свои мрачные мысли.

Несколько лет я не встречал своего друга, судьба разбросала нас в разные стороны, и мне не довелось услышать конец его рассуждений о маленьком докторе, встреченном нами на открытой веранде.

Но та же судьба неведомыми путями вернула меня вновь к событиям того майского утра. Однажды вечером, мое внимание привлек уголок цветной обложки, выглядывающий из-под стопки учебников моего сына. Приподняв их, я увидел, что это был цветной снимок на обложке, где дюжий японец с остекленелыми глазами разбивал бутылку ребром ладони. Это сразу же напомнило мне о нашем прежнем знакомце. Раскрыв книгу, я увидел, что это был учебник каратэ, который бог волею своей повелел написать Ясукоро Судзуки. Что тот и исполнил, следуя божественному предначертанию. Первая и самая главная мысль этой книги гласила: "Ты должен перестать быть самим собой, потерять облик свой и соображение, от всего отрешиться и ничего не воспринимать, пока тобою владеет дух каратэ. Пока ты не человек, ты неуязвим и неодолим для тех, в ком еще осталось что-то человеческое, ты дух. Будь в тебе хоть отблеск сознания, хоть крупица мысли, противостоящая инстинктам, они никогда не сделали бы тебя столь резким и быстрым. Человек в трансе каратэ полностью сливается с богом и той лишь божественной воле послушается. Слушайте все! Примите учение каратэ и воссоединитесь с Тем Кто Над Нами!"

Я спросил у сына, что это за книга. Он ответил, что это учебник, по которому они учатся приемам и стойкам каратэ, и он выучил наизусть четыре стойки и двадцать один прием, но еще путается в названиях. Он был слишком слаб в английском, чтобы прочитать введение, а я, естественно, не стал ему переводить. Пусть себе резвится, называя "каратэ" то, что на самом деле нечто вроде разновидности таиландского бокса, где боксируют и руками и ногами. Вся суть каратэ - в этом чудовищном трансе. Без него все это просто более-менее безобидный набор приемов, не слишком эффективных для среднего человека. Это заставило меня задуматься о встреченном нами человеке, которому, по-видимому, удалось развить в себе способность при желании входить в состояние такого транса. Я решил написать об этом своему другу в город, где мы пили чай на веранде. Я все еще собирался это сделать, когда нежданная телеграмма, перечеркнув все планы, позвала меня в дорогу.

Она гласила: "Попал в больницу с тяжелыми ранениями. Приезжай. Александр".

Когда я вошел в палату, куда положили моего друга, приведшая меня сестра напомнила: "Пожалуйста, недолго, он все еще очень слаб".

Он действительно был очень слаб и измучен постоянными болями от своих ран. Голова его была вся обмотана бинтами, рука в гипсе. При виде меня его потухшие глаза прояснились, он указал на стул и быстро заговорил:

- Хорошо, что ты приехал. Я никому еще не говорил - мне все равно бы никто не поверил, но тебе скажу. Это был тот самый доктор, помнишь? Он, по-видимому, живет здесь, в этом городе. Однажды ночью он вырос передо мной на пустынной улице, с обезьяньей ловкостью выпрыгнув из нависших ветвей. Некоторое время он паясничал, раскачиваясь передо мной и скаля зубы, а затем последовал удар. Это был страшный удар, который бы отправил меня на тот свет, не будь я столь удачлив, чтобы частично его отразить. Затем удары посыпались как град. Я пытался отвечать, да куда там. Это было то же самое, что противодействовать ожившей чугунной статуе. Он не из человеческой плоти был в этот момент, его тело было как чугун, как бетон под слоем упругого пластика.

Не помню, как меня нашли и как сюда доставили. Всем говорю, что в темноте на меня напали пьяные хулиганы. Но мы то с вами знаем правду. Я очень злился на него первые дни. Готов был подвергнуть всем видам мучительнейших казней, известных в истории человечества. Но постепенно во мне восторжествовал философский взгляд на вещи, и я этому рад - это значит, что контроль над собой восстановлен, поэтому я не считаю, что доктор сознательно так уж виноват. Виноват он только в том, что взлелеял и выпестовал ту безмозглую и жестокую тварь, которая стала его вторым Я и самого готова ужалить из злости. Я поручаю вам его найти и сообщить, в кого он превратился. Возможно, в спокойной обстановке вы вместе обдумаете, что делать дальше. Я же считаю, что доктору следует категорически отказаться от всех своих вхождений в транс и обеими руками держаться за свое привычное духовное Я. Стоит ему от него отдалиться, и катастрофа неизбежна. Иди же.

Я нашел доктора во второй из посещенных мной детских поликлиник. При описании его внешности и медсестры и ординаторы дружно заулыбались.

- Да, это он, - сказали они. - Скоро закончится прием, и вы сможете поговорить.

Я подождал в вестибюле, пока доктор своей семенящей походкой как колобок выкатился из коридора. Меня он вначале не узнал, а узнав, обрадовался.

- Как же, как же, помню! И разговор наш и сифон. Кстати, с вами вместе еще друг был, как он сейчас?

Терпеливо я объяснил, что друг мой сейчас в больнице и доктору это должно было быть известно лучше, чем кому бы то ни было, не будь здесь некоторых обстоятельств, связанных с его личностью. Первую минуту доктор сидел убитый и подавленный неожиданностью случившегося и тяжестью предъявленного ему обвинения. Затем глухим голосом он спросил:

- А вы уверены, что это было так, а не иначе?

Я не ответил, ответ он знал наперед и спросил просто так, в слепой и безумной надежде, которой не суждено было сбыться. Он вновь уронил голову на руки и застыл, на этот раз надолго.

Я уже начал чувствовать себя неуютно, опасаясь, что все это может закончиться еще каким-нибудь неожиданным трансом, когда он резко поднял голову:

- Но что же мне делать, боже мой! Идти написать заявление, но любой следователь будет выспрашивать меня о мотивах и был ли я пьян: что скажу я на это? Буду пытаться все объяснить? Для суда это несущественно и невразумительно.

Я сообщил ему о словах моего друга.

- Я сам уже думал об этом, боже мой! Во мне давно зародилось страшное подозрение, что я начинаю терять над собой контроль, но я не верил. Я был слишком упоен собственным всемогуществом. А теперь эти звери, эти исчадия, что я сам с таким старанием и прилежанием вызвал из тьмы, взяли надо мной верх, властвуют в моем теле, как в своем собственном, и заставляют меня трепетать от страха перед будущим. Раньше я смеялся над своими страхами, теперь я в отчаянье. Может ли что-либо меня спасти?

Я неуверенно ему намекнул, что если он оставит свои метаморфозы, то понемногу вернется в свое собственное Я.

- Знаю, знаю! - стонал он в отчаянье. - Но, когда случилось это ужасное происшествие с вашим другом, я не вводил себя в транс сознательно.

- Как же это произошло?

- Я лег спать, - продолжал он, чуть не плача, - а проснулся с ногами на подушке и с одной или двумя ссадинами на теле. Я много чего передумал по этому поводу, в наивности даже полагал, что просто падал во сне с кровати, но страшная правда открылась мне лишь сегодня. Боже! Это лежит вне сил человеческих, прикасаться к столь темным силам. Даже Геракл у древних греков не смог снести свое пребывание в Царстве Теней, сошел с ума после этого и убил своих детей. Что же будет со мной, что будет!

- Не надо отчаиваться, - попробовал я его успокоить. - Сосредоточтесь на своем Я, том Я, которым вы были до этого злосчастного увлечения. Свяжите себя с ним вновь тысячами разорванных нитей, воспоминаний, надежд, забот, и они не дадут вам сорваться в бездну.

- Да, - ответил доктор неуверенно. - Иного пути у меня нет. Я должен попытаться.

Боюсь, что я оказался непреднамеренной причиной его безвременной смерти, так как ежедневно ему звонил, расспрашивая о достигнутых успехах и сообщая о состоянии товарища. Мой звонок, вероятно, звучал для него как труба, а напоминание о зле, которое он причинил, отзывалось болью в его любвеобильном сердце педиатра. Он ни разу ночью не покинул своего дома. Окна его оставались заклеенными, заколоченными и запечатанными, как он сам это сделал из предосторожности.

Несмотря на это, он каждый день сообщал мне, что во сне с ним случался транс и, не в силах с собою совладать, он выходил на улицу, где убивал и калечил прохожих. Нетронутые окна принесли ему лишь временное облегчение, а затем он начал подозревать, что выбирается на улицу каким-то иным способом. Он все вечера проводил в попытках обезопасить себя от подобных вылазок, оставляя отметки и натягивая нити против всех дверей и оконных рам, а утром с трепетом замечал, что некоторые из них как будто бы переменили положение, подозревая, что хитрая тварь сумела восстановить их прежний порядок после своего возвращения. Даже их полная целостность не убеждала его в том, что он не прошатался всю ночь по улицам, как слепая и неотвратимая машина убийства. В ужасе осматривал он свои руки, тщетно вопрошая, что сделали они за ночь.

Однажды утром он был найден на своей постели мертвым; врачи констатировали, что смерть наступила от сильнейших душевных потрясений, одним из которых мог быть страх.

Мой друг, совершенно почти оправившийся, с грустным и суровым видом выслушав мой взволнованный рассказ, долго смотрел в окно, барабаня пальцами по стеклу.

Я вернулся домой. Через полгода мне пришло письмо. Мой друг сообщал:

"Произошла странная вещь. Нашлась автомашина, сбившая, меня в ту ночь, когда я был ранен. Шофер, налетев на меня, удрал с места происшествия, и только теперь видевшая все это старуха вернулась от дочери, к которой она уехала в то утро, и рассказала правду. По-видимому, доктор явился ко мне в горячечном бреду, вызванном травмой черепа. Боюсь, что мы с ним поторопились.

Мне очень жаль".







home | Судьба Хайда | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу