Book: Мы – силы



Мы – силы

Вадим Еловенко

Мы – силы

Посвящается моему брату

Книга первая

…Мы – силы, что вечно жаждут зла и вечно делают добро…

Гёте

Мы – неудачники, потому что родились в это время и не успели умереть до этих событий.

Командир Ханин

Мы – силы

От автора

Эта книга была написана за два года до событий в Новом Орлеане. Начав жить своей жизнью в Сети, она собрала массу положительных отзывов. Не скрою, я не ожидал такого ее успеха. В Интернете вообще своеобразная читательская аудитория. Редко можно встретить похвалы в адрес романов большого объема. «Ниасилил» – это только самый мягкий «удаффизм», который встречается в комментариях к большим текстам. Но отзывы на «Мы – силы!» не переставали приходить в течение трех лет. Буквально каждый день. Количество прочитавших роман смущало и радовало одновременно. Однако достаточно быстро нашлись люди, подвергшие дилогию и меня лично, достаточно жесткой критике. Самым странным было обвинение в очернении реальности и, цитирую, «предательстве своего вида»; что подразумевал «критик» под этим – мне мало понятно. Но так как людей, отрицательно воспринявших данный роман, было незначительное число, я посчитал, что книга удалась, и решился дать ей жизнь в печатном варианте. То, что вы держите в руках, значительно превышает по объему первоначальный текст. В этом романе по просьбе читателей дополнены ранее существовавшие сюжетные линии и добавлено несколько новых, как мне кажется, не менее необходимых для ощущения реалистичности последствий катаклизма. Мне и тем, кто прочитал на ранних стадиях роман, были интересны именно последствия для общества и для индивидуумов в нем. «Мы – силы!» – роман, который был рожден не для того, чтобы кого-то напугать. А для того, чтобы каждый из нас смог ответить на вопрос, хотя бы самому себе: «Какое место я смогу занять в обществе Нового Порядка?» В обществе без старых устоявшихся принципов демократии. И вообще, сможет ли каждый, именно с его воспитанием, именно с его привычками, испорченным маленькими радостями здоровьем, просто выжить в Новых для него условиях. Каждый из тех, кто писал мне после прочтения, ответил на этот вопрос. Все они в какой-то мере лучше поняли самих себя.

Этот вариант книги никогда не будет выставлен мной в Сети. Только отрывки или урезанный текст. Это связано не столько с пожеланиями издателя, сколько с моим пониманием интересов Интернета и интересов читателя, не увлекающегося «сетературой». Чтобы была понятнее моя мысль, я скажу так: это другая книга. Она отличается не просто значительными изменениями, она несет другой настрой. Она задает больше вопросов, чем та, что живет в Сети. И она потребует больше ответов. И конечно, она принесет больше удовольствия читателю, которому надоела липко-сладкая коммерческая литература.


Лишь только гений мог предвидеть, какой у Бога будет вид.

Часть первая

Мы – силы

1

Дремотное состояние после нескольких бессонных ночей не хотело отпускать. Оно держало в плену, не давая спящему ни проснуться окончательно, ни провалиться в такой желанный и долгожданный крепкий сон. Потоки мыслей, накатывая волнами на остатки трезвого разума начальника метеопоста Рухлова, будоражили его, заставляли лицо хмуриться и сильнее сжимать веки. Морщинка между бровей окончательно проявилась еще месяца за два до описываемых событий и за это время не просто закрепилась, но и стала, словно овраг от эрозии, расширяться и углубляться. Будущее не пугало его, как других, его раздражало настоящее. Такое глупое и нелогичное. Нет, неверное слово. Не назвал бы Рухлов происходящее нелогичным. Он бы сказал о происходящем – неправильное, но и это слово не отразило бы его впечатлений от мира, который теперь окружал его. Вот, казалось бы, так долго ко всему этому готовились и так бездарно, как оказывается, упустили время. Рухлову не часто казалось, что он умнее других, но тут даже он был вынужден признать, что организуй он подготовку ко всему этому бедламу, то еще три года назад, когда только наметился наступающий катаклизм, он подготовил бы к нему население все-таки лучше, чем это сделали МЧС и правительство. Если думаете, что только один наш герой так размышлял в те дни, то вы ошибетесь. Через одного люди считали, что ответственные структуры просто провалили подготовку населения к наступающим переменам.

Радио, наполняя комнату громкими звуками, как и задумывал Рухлов, не давало ему окончательно уснуть, и несущиеся из него потоки слов, брани, информации и музыки все-таки вырывали его из расслабленного состояния в такой живой еще мир. На очередном выпуске новостей он, прорывая пелену усталой дремоты, все-таки сконцентрировался и ухватился за голос диктора, вытаскивая свой мозг из плена.

– …по сообщению с ледокола «Арктика», исследования показывают, что таяние льдов не замедляется ни на секунду. За последние сутки вода в Мировом океане поднялась на полтора сантиметра. В прибрежных зонах люди в панике покидают свои дома и перебираются в более возвышенные районы. Раскуплены все трейлеры и надувные лодки. В Голландии объявлено чрезвычайное положение. Европейские страны выделяют огромные средства на укрепление сдерживающих дамб этого маленького государства. На юге Франции проводятся массовые учения населения по эвакуации в глубь страны в случае дальнейшего подъема воды или выпадения непредвиденно большого количества осадков…

Рухлов устало протер глаза и, когда в них чуть прояснилось, переключил на другую волну. Но и тут радио истошно вещало о конце света:

– …лнечная активность не снижается. Ученые говорят о новых вспышках. Гигантские взрывы на Солнце, ставшие виновниками бед человечества, и не думают прекращаться. Каждый день от светила в нашу сторону отправляются гигантские языки пламени и радиации. Общий фон на планете повысился еще в прошлом месяце. Озоновый слой с магнитным полем Земли частично сдержал радиацию, но основная ее масса прорвала защиту и ворвалась в атмосферу. Что несет нам месяц грядущий? Какой ужас мы еще испытаем?..

Даже по «Европе плюс» ди-джей Фобос вещал страшным голосом, но ему, как говорится, сам бог велел:

– Мы уже отчаялись услышать хорошие новости от ученых. Гляциологи в один голос заявляют о процессе, что стал практически необратимым и лавинообразным. Таяние льдов, по мнению действительного члена Академии наук РФ профессора Т., приведет к частичному затоплению всех прибрежных территорий мира. Он убежден в том, что вода во многих местах проникнет на десятки, если не сотни километров в глубь материков. И это еще не самый пессимистический прогноз. Общее потепление поднимает в воздух миллионы тонн воды, и скоро они обрушатся на землю в виде невиданных доселе ливней. Уже сейчас, в период муссонов, во многих странах не выдерживают защитные сооружения. Вода затапливает города и села. А ведь это, судя по многим высказываниям, только начало. Эрозии и разрушению подвергаются исконно плодородные земли, это неизбежно приведет к небывалому голоду во многих странах мира. В погоне за спасением жизни граждан власти многих стран просто не задумываются, чем они будут кормить население в этом году. А цены на продовольственных и сырьевых биржах неостановимо ползут вверх. Не останавливает рост ни временное закрытие торгов, ни заверение властей, что они готовы к такому повороту событий…

Антон выключил радио и вздохнул тишиной. Это просто счастье какое-то – слушать тишину. Скоро станет не до нее. Он верил и неизвестному академику, и ребятам с «Арктики», и правительству Франции, развернувшему невиданные учения. Он верил им, потому что сам был синоптиком. И он верил своим ребятам, которые уже две недели назад смоделировали всю ситуацию на компьютерах лаборатории. После выданных результатов даже те, кто догадывался о плачевности дел, были в тихом шоке. Нет, не десятки километров. Сотни. Сотни верст должны были погрузиться в воды океанов. Какие уж там прибрежные районы. В Пскове пляж морской появится. Латвия и Эстония уйдут под воду практически полностью, а Литва частично. Питер… Бедный Питер. Он не выдержит и следующей: сейчас затоплена Стрелка Васильевского острова. Уже эвакуированы Эрмитаж и Адмиралтейство вместе с гардемаринами. Четырехмиллионный город пустел не по дням или часам, а по минутам. Е95 забита до отказа. Москва направляет всех спасающихся в обход, заворачивая их сразу за Клином. Она отказалась принимать беженцев. Московская область хоть и пропустила через себя многомиллионные колонны, однако четко следила, чтобы никто не задержался на ее территории. Всех пропускали в Калужскую и Ярославскую области. Те тоже выставили лимиты по полмиллиона на область и гнали толпу дальше на восток. И люди, кто пешком, кто верхом, брели вдоль дорог, сметая все из продовольственных магазинов, объедая еще зеленые фрукты из придорожных садов.

Все это Антон знал и понимал, что это еще не предел страданий от надвигающегося катаклизма. Будет хуже. И горе тому, кто не внял голосу разума, понадеявшись на авось, и не предпринял мер к спасению заранее. Сам он запасся надувной лодкой для себя и для своих сотрудников. Склад МЧС выделял только одну на метеопост. Продукты, в основном консервы, уложенные в подсобке, только ждали своего времени быть перегруженными в вещмешки и сумки.

Рухлов должен был последним покидать лабораторию в случае продвижения стихии дальше, в глубь материка. Вместе с ним, по расписанию, оставались метеорологи Савин и Павленко. Они сами вызвались, самовольно изменили расписание, удалив из него семейных. Сказали, что будет забавно. Считают, что повеселятся на славу. Отправляя на «землю» (уже появился такой термин) сотрудников, Рухлов со всеми прощался, а не говорил: «До встречи». Все понимали, что у оставшихся очень мало шансов на то, чтобы выбраться в случае потопа. Даже не столько гибель имелась в виду, сколько будущая отрезанность от остального мира всей их местности. Грядущий хаос, который всерьез принимался в расчет, грозил разлучить не просто товарищей по работе, но и чьи-то семьи. Так что лучше было прощаться. Даст Бог – свидимся.

Жили уже неделю на станции. Казалось, что все их прогнозы – чистая липа: такая была прекрасная погода. Днем, снимая показания с приборов и получая информацию со спутников, ребята бродили в одних шортах. Рухлов настойчиво указывал им на то, чтобы берегли кожу. Но что толку, они сами все понимают. Излучение было еще терпимым. Но цифры на счетчике каждый день росли. Пусть на сотую долю, но росли. Сам Антон как переоделся в эмчеэсовскую униформу, так и не вылезал из нее. Спали, когда удавалось, на столах, не раздеваясь. Нет, ему, конечно, предложили диван в директорской, но ночью они по очереди дежурили в аппаратной, не считая постоянного контроля приборов и снятия замеров, и ползать из одного корпуса в другой было лень. Вообще, многое стало теперь лень Рухлову. Многое стало неинтересным. Почти всё, кроме приборов и фотографий со спутников. В редких разговорах с военными и спасателями Антон замечал повышающуюся у них нервозность. Один генерал, не веря донесениям, решил сам пообщаться со старшим на станции. Выслушав сводку, он обматерил Антона и изложил мысль о том, что тот специально нагоняет панику. На что Антон, мгновенно взбесившись, сам облаял дерьмового генерала и положил трубку. За генерала извинился его адъютант. И на том спасибо.

– Антон, – это Савин Сашка прибежал с новыми снимками облачного покрова, – смотри, что тут на нас бредет.

Антон посмотрел на фотоснимки и печально сказал:

– Ну, все… Хана Питеру. Утопит, как ни погляди.

– И я о том же. Надо анализ писать и отправлять. Может, еще выведут кого… – сам себе не особо веря, сказал Александр.

– Пиши, – согласился Рухлов, не отрываясь от снимков. – И это… когда расчет сделаешь, мне дай. Хорошо?

Саня кивнул и побежал в лабораторию.

Появившийся Павленко только и спросил:

– Снимки видел?

– Да, – скривился Рухлов. – Грустно.

– Плотность оценил?

– Я и говорю – грустно все. Я в Питере родился и жил долго.

– Это пока только шторм, – усмехнулся Павленко. – Это не сам океан в гости пожаловал. Может, и отойдет вода.

– Там суток на трое затянется. А через трое суток мы получим себе еще сантиметров десять. К планете вдобавок несколько языков идет. Сегодня уже первый схватим. Но ночью. Все на Америку…

– Сообщили, что ли, из центра?

– Нет. Представляешь, они там, на радио, – Рухлов указал на магнитолу, – быстрее все узнают, чем мы.

– Откуда только? Сколько счетчик покажет? – задумался Павленко, все так же стоя в дверях аппаратной.

– Че спрашиваешь, ты у нас радиолог по второй специальности.

– Зато ты предсказатель по первой, – съязвил Павленко.

– Отстань. Тошно, – сказал Антон, проводя рукой по щетине.

– Хорошо. Слушай, Саня прогноз притащит, меня свистнете… Я на ветряке…

– О'кей… И это… ты нам сам свисти, когда ветер усиливаться начнет.

– Понял.

А что толку. Ну, получат сводку. Ну, выведут корабли в море… А берег? А здания? Это они на вид крепкие. Когда вода потоком пойдет, все новостройки повалятся. Интересно, там кто-нибудь остался? Наверняка остались. Наверняка нашлись дурачки, помнящие легенду о том, что пока стоит Петр I, стоит и град его. Именно Петра-то и затопит – не сегодня, так завтра, не завтра – так в течение месяца. И повалит его, как нечего делать. Основание не выворотит, конечно, но самого Петрушу смоет. Даром что на гранитной глыбине стоит.

– Сводка готова, – прохрипел селектор.

– Ну так тащи сюда, – ответил в микрофон Антон, стараясь скрывать свое раздраженное состояние.

Нажав две другие клавиши на панели, он сказал:

– Витя, Саня сводку несет.

– Так быстро? – удивился Павленко.

– А что там умничать, и так все ясно. Надо было только скорость рассчитать и объем приблизительный.

– Иду… – ответил селектор и с тихим треском отключился.

Они появились вместе. Саня, возбужденный и раскрасневшийся от бега, и Павленко, медленный и флегматичный, как всегда.

– Готово! – слишком громко сказал Саня.

Антон поморщился и принял расчетную карту.

– Пи…ц, – только и сказал он, передавая ее Виктору.

– Согласен… – сказал тот, возвращая ее Сане.

Антон достал сигарету и закурил. Выпустив облако дыма в сторону окна, он спросил:

– Кто желает сообщить об этом нашим любимым генералам, и в частности его превосходительству Фимченко?

– Я не буду, – сказал Павленко.

– Я по рангу не вышел, – «отмазался» Александр. – Тебе, Антон, придется. Ты же у нас начальник.

Антон снова забрал карту из рук Саши и поглядел на нее. Потушив в пепельнице окурок, он взял телефонную трубку и набрал на клавиатуре номер дежурной части МЧС. Попросил соединить с руководителем. Коротко объяснил ситуацию и слушал ответ, иногда отвечая утвердительно или отказом. Наконец Антон положил трубку и сказал:

– Они выводят почти всех своих. Оставляют только батальон. Это чтобы подбирать тех, кто выживет. Вертолеты им там не пригодятся, они выводят их под Псков. Подальше от потопа.

– Псков заденет, – уверенно сказал Саша.

– Утопит, а не заденет, – поправил Виктор.

Антон пожал плечами и сказал печально:

– Всех заденет. Всех утопит. Не сегодня, так завтра. Кстати, вы… горе-метеорологи, кто-нибудь посчитал, когда нас затопит тут?

Они промолчали, а Антон, так и не дождавшись ответа, сказал:

– Ну и правильно. Ни один предсказатель в здравом уме себе гадать не станет. Хрен с ним… давайте звонить Фимченко.

…Как обычно, мат-перемат… Антон покраснел от негодования и сказал грубо:

– Прекратите, господин генерал. А то я попрошу с вами общаться непосредственно центр сбора информации. Так вы у меня сводки будете получать с шестичасовым опозданием. Все, привет.

Расставив руки в стороны на столе, Антон начал медленно и глубоко дышать. Успокоившись, он ровным тоном сказал:

– Саша, отправляй анализ в центр, пусть перепроверяют. Может, у них там нештатный ветерок завалялся. Может, отклонит эту махину куда-нибудь.

Никто в это, конечно, не верил, но так хотелось… Саня и Виктор ушли, и Антон закурил новую сигарету. Включил радио.

– …алая жара встала на севере Тюменской области. Сорок шесть в тени. Сотни случаев тепловых ударов. Десятки инфарктов. Тысячи получивших солнечные ожоги. Даже близость с Ледовитым океаном не остужает, а, кажется, наоборот, подогревает воздух. Температура воды в акватории Обской губы достигла двадцати градусов. Небывало! Если такая жара продлится, возобновятся страшнейшие пожары в тайге. Снова окутаются дымом тлеющих торфяников нефтяные месторождения. Текущие возгорания еще подавляются силами лесхозов и парашютных бригад пожарников. Но что будет дальше?..

Новая волна Рухлова не надолго задержала.

– …ея Руси заявил о скорби по погибшим в это лето соотечественникам. Завтра будет отслужен траурный молебен в главном храме страны. Верующие будут молиться о снисхождении Господа…



«Он снизойдет… – подумал Антон. – Вот как ринется весь этот теплый воздух с Тюменской области в Арктику, вот тогда он точно снизойдет…»

– А сейчас мы передаем музыку из кинофильма «Водный мир»…

«Они еще и издеваются, – подумал Антон. – Хотя, может, подготавливают население…»

– …десятки погибли в давке, возникшей на торговой площади перед зданием правления Калужской области. Беженцы требуют, чтобы им были предоставлены места для остановки в городе. Мэр города и губернатор, в попытке объяснить людям, что места в городе и окраинах просто нет даже для еще полумиллиона беженцев, только разозлили толпу. Двинувшись на приступ здания, толпа была остановлена лишь совместными усилиями милиции и военных. Есть пострадавшие среди детей и женщин. Под нажимом президента губернатор разрешил остановиться на территории Калужской области еще тремстам тысячам беженцев. Уже сообщается о грабежах местного населения людьми, эвакуировавшимися из опасных районов.

По сообщению специалистов: в течение нескольких недель может усилиться таяние льдов в Арктике и Антарктике. Так называемый эффект лавины. Также сообщается, что новые солнечные выбросы достигнут атмосферы Земли уже к сегодняшнему вечеру. Как обычно, в таких случаях мы рекомендуем не выходить из дома, больше внимания уделить собственному здоровью. Старайтесь не конфликтовать с родными и близкими. Страдающим артериальными заболеваниями или заболеваниями сердца в эти дни следует находиться рядом с людьми, способными оказать медицинскую помощь или вызвать таковую.

Антон, не выключив радио, вышел на крыльцо центра связи. Сел на бетонные ступеньки и, прищурившись, поглядел в небо. Оно еще было светло-голубым. Раскаленным. Скоро его затянут тучи, либо этим вечером, либо следующим утром. А пока вон Виктор на вертушке загорает, хоть бы что на голову надел…

– Витя! – крикнул Антон.

– Чего? – отозвался тот.

– Спустись!

– Щас.

Он спустился, лениво передвигая ногами и никуда не торопясь.

– Че хотел?

– У тебя мать где?

– В Калуге живет, а что? Ты же знаешь вроде?

– Позвони ей. У них там беспорядки и беженцев из Ленинградской почти миллион. Пусть родственников позовет. Вместе они отобьются.

– От кого?

– Ты знаешь, что такое, когда людям нечего терять? – спросил Антон, с сомнением глядя на этого увальня. – А я знаю. Вот там скоро грабить начнут и таиться перестанут.

– Ну, ты загнул, – хмыкнул Павленко.

– Сегодня уже передавали, что случаи грабежей участились. Значит, там уже и так все хорошо с экспроприацией.

Виктор почесал затылок и сказал:

– Я от тебя звякну?

– Давай, – кивнул Антон. – И свяжись с Саньком, у него тоже вроде там родственники имелись.

Виктор просочился мимо сидевшего Антона в центр связи. Рухлов услышал переговоры по селектору и скоро увидел бегущего к зданию Сашу.

– Командир, я позвоню?

– Да, давай. Кстати, у тебя там кто?

– Сестра, – чуть сбивчиво от бега сказал Александр. – Она замужем. Муж – человек правильный, но все же хочу убедиться, что с ними все в порядке.

– Звони.

Скоро оба вышли из здания и встали перед Антоном.

– Ну что? – спросил тот.

– Нормально все, – ответил Виктор. – Нет у них там беспорядков. Пока. Но беженцы бродят где попало. Спят в парках на скамейках и просто на земле. В магазинах все скуплено. Хлеба нет вообще.

– Это нормально, говоришь?

– Могло быть и хуже.

– Да, – согласился Антон, – могло быть и хуже. А у тебя что?

– У него вообще все классно, – ответил Виктор за Саню. – Его родственники отдыхать свалили на юг к своим. На Украину. Пока не вернулись. Наверное, там и пересидят.

Саня, подтверждая, кивнул.

– Ну и хорошо. Может, все обойдется.

– А у тебя, Антон? Где родня?

– Нет у меня родни, – улыбнулся грустно Антон. – Была, да вся вышла.

– Это как?

– Что пристал, – осадил Саню Виктор. Он просто знал Антона дольше.

– Я что? Я ничего… – смутился Саша.

Антон поднялся и сказал:

– Давайте по местам. Сань, запроси снимки свежие. Нам надо смотреть в оба, а то и правда свалить не успеем.

– А мы и так не успеем, – печально сказал Виктор. – Мы ж на острове окажемся, случись что.

– Не хныкать. Если боишься, лучше езжай отсюда. Я за вертелом и сам посмотрю.

Антон, не слушая, что там залепетал Виктор, вошел в центр и плюхнулся в операторское кресло. Буквально сразу зазвенел междугородний.

– Пост наблюдения, старший на посту Рухлов, слушаю…

Звонил Батый – непосредственный начальник Антона. Он находился в центре сбора данных и звонил проверить, как у брошенных сотрудников дела.

– Все нормалек, – Антон говорил бодро и весело, стараясь не выдавать своего достаточно паршивого настроения. – Сашка вам снимки послал. Видели? Вот это штормец будет. Питеру хана. Из Финки ему в Неву столько забьют, что вода за леера перехлестнет. Сообщили флоту?

– Да. Только вот не все уйдут.

– Почему?

– Какая-то скотина взорвала на фарватере Невы баржу. Ну и утопила ее к чертям. А там застряло что-то около двадцати крупнотоннажек. Дали им приказ подниматься по Неве вверх. Но далеко они тоже не пройдут. До Ладоги и не мечтай… так что сейчас решаем, может, их закрепить по руслу как спассредства. МЧС идею толкнуло…

– А что военные?

– К батальону МЧС оставляют свой батальон. Тоже спасать собираются.

– Круто. А мне говорили, что все уже свалили, когда стрелку затопило.

– Так ее каждый год топит. Нет. Там еще много народу. Не верят, что крантец пришел. Многие по яхтам и лодкам разбежались. Многие в Кронштадт рванули. Там все-таки ВМФ торчит.

– Еще торчит? Я думал, что их на Северный флот перекидывают…

– Хотели, но Кольский залив всех не примет, да и оголять Балтику не хотят.

– Понятненько.

– Как там бойцы? Сашка и Виктор? – поинтересовался Батый озабоченным голосом.

– Нормально, – успокоил его Антон. – Виктор загорает на вертушке, Саня на приеме сидит.

– Хорошо. Не тереби их лишний раз. Кстати, не говори им пока… просто сам знай. Вы наш самый последний северо-западный пост остались. Всех остальных мы вывозим.

– А нас?

– Антон… Вы будете до последнего. На вас напрямую перекидываются флот и авиация. Оперативные сводки будете непосредственно в штабы закидывать. Есть вероятность того, что в связи с погодными условиями мы не сможем добивать до них ни через трансляторы, ни через спутники, а про телефоны я вообще молчу. А вы близко. Сможете помочь.

– То есть и шторм мы пробудем здесь… – задумчиво сказал Антон.

– И шторм, и после. Когда будут спасательные работы проводиться.

– Я понял.

– Сделаете?

– Постараемся. Сане позывные и пароли скиньте.

– Лично пошлю… Удачи, Антон. Держитесь. – Сочувствие в голосе Батыя было неподдельным. Он прекрасно представлял, в каких условиях придется работать подчиненным. Сравнить можно только с арктическими оторванными постами.

2

Алина, держа сумки под мышками, бросилась в подъезд.

– Девушка, остановитесь немедленно! – бегущий за ней солдат в оранжевом берете уже минут пять безуспешно преследовал ее. – Остановитесь! Город эвакуируется… Все должны покинуть его!

Алина еще слышала его голос на улице, когда заскочила в собственную квартиру и закрыла дверь на замок. Бросив сумки на пол, она прижалась ухом к двери и прислушалась к звукам в подъезде. Солдат бестолково тыкался и звонил в каждую дверь, пытаясь вдобавок докричаться до нее.

– Девушка! Откройте! Это не важно, что вы сделали там, в магазине. Я никому не скажу. Просто вам надо немедленно покинуть город. Там у нас транспорт. Вас вывезут. Девушка!

Естественно, ему никто не открыл. Во всем подъезде остались только Алина и Палыч – беспробудный пьяница. Они уже пятые сутки пересекаются на улице. Палыч, хитро подмигивая, тащит к себе в конуру украденные из магазинов бутылки и закуску, а Алина – сумки с провизией и вещами. Они не разговаривают. Вообще. В первые дни Палыч пытался пригласить Алину к себе и там напоить, но девушка, поняв намерения бомжеватого вида мужчины, даже не отозвалась из-за двери.

Солдатик, в сердцах ругаясь, стал спускаться по лестнице. Алина услышала хлопок парадной двери и расслабилась. Уже не торопясь взяла сумки и потащила их на кухню.

Сегодня у нее был праздник. Она попала в разграбленный ювелирный магазин и подобрала там много не захваченных грабителями симпатичных безделушек. Она выкладывала их на стол и любовалась сверканием дешевых камушков на сережках и кольцах. Цепочек получилось две горсти. Они были вперемешку – и золотые, и серебряные, и даже пара платиновых. Красиво. Десятка полтора крестиков и медальонов со знаками зодиака. Десятка два браслетов. Были и простые ниточки на запястья, а был и массивный золотой браслет, вульгарный, но не менее ста граммов весу. Ему Алина тоже была рада.

Оставив на столе, в беспорядке, драгоценности, она стала разбирать сумки с провизией. Целых две сумки с едой. Приходилось набирать много, потому что больше половины выкидывалось как испорченное. В городе, в котором стоит грозовая духота уже неделю и отключено электричество, продукты портились быстро. Очень быстро.

Если бы федералы захотели найти оставшихся в городе, они бы это легко сделали. По кучам противно воняющего мусора под стенами домов. Никто уже с месяц не заботился о чистоте и порядке. Все скидывали мусор прямо из окон. Уборочные машины куда-то пропали и не появлялись с самого начала официальной эвакуации. Вонь по городу стояла жуткая. Вода, с редкими перерывами льющая с неба, только усиливала разложение. Но этот удушающий запах, казалось, нисколько не мешал тем, кто все-таки остался в городе. Обвыклись, наверное.

Дождь шел почти непрерывно. Пелена его уже привычно застилала другие дома. И оттого они не казались такими брошенными и покинутыми.

Ночами Алина смотрела в окна и думала о том, что она одинока в этом брошенном городе. Но иногда раздавалось пение Палыча, и хоть она и не любила этого пьянчужку, все же благодарно улыбалась хриплому голосу соседа. Под его пение она и засыпала, чтобы утром опять выйти на прогулку и, может, найти что интересное среди разбитого и разграбленного в городе.

Людей на улицах было много. Очень много. Но они сразу прятались, если впереди появлялись бэтээры солдат или машины спасателей. Оставались те, кому было что терять, и те, кому, в принципе, терять было нечего, ну совершенно. Такие как Палыч. Остальные хоть и считали себя неудачниками, исправляться и бежать в более благополучные места не спешили.

Алине даже улыбнулась суровая судьба: в день, когда по радио объявили, что город практически эвакуирован, она в толпе на набережной познакомилась с милой старушкой, обладающей изумительным чувством юмора и жизнерадостностью. Они неплохо провели три часа на набережной, наблюдая, как волны плещутся о предпоследние верхние ступеньки спусков к воде. Бабушка рассказывала, как она в юности встречалась именно на этом месте со своим будущим мужем. Как они прятались от патрулей вдвоем. Он тогда еще был курсантом. Потом он стал офицером. Их отправили на Северный Флот. Но когда муж умер, она вернулась сюда. Чтобы ходить на набережную и вспоминать их юность. Алина слушала старую женщину и ее разбавленный шутками рассказ. Было в нем что-то большее, чем просто история жизни двух людей. И еще ей понравилось в старушке то, что та тоже никуда не хотела уезжать от своего прошлого, от своей памяти. «Я старая. Ну куда мне в лагеря для беженцев?» Алина ей со смехом отвечала, что она молодая, но как-то тоже не стремится в концентрационный лагерь.

Потом появились спасатели и бабушку «спасли», насильно запихнув ее в машину. А Алина смогла быстро убежать и скрыться в переулках сразу за мостом Лейтенанта Шмидта. Алина расстроилась, конечно, но все равно общение с этой замечательной бабулькой дало ей огромный заряд бодрости на несколько дней вперед.

С другими людьми она старалась не знакомиться. Даже молодые парни, которые весело праздновали свободу, играя на ступенях Казанского, ее не привлекали. Она только однажды заговорила с ними, предупреждая, что недалеко пост федералов. Они сказали, что знают, и предложили Алине веселиться с ними. Поняв, что это в основном кураж – вся их беззаботность, Алина поспешила домой. И вовремя – сзади раздались сирены и крики. Она видела, что мальчики успели попрыгать в поднявшийся канал Грибоедова и оттуда выкрикивали ругательства в адрес спасателей, которые безуспешно пытались их выловить. Нет, паники в городе не осталось. Остались Кураж и Веселье. Над спасателями не издевался только ленивый. Крики, мол, «себя спасайте!» были привычной руганью тех, кого все-таки задерживали и увозили. «Весь мир утонет!» – пророчествовали некоторые сумасшедшие, которые считали своим долгом ходить по улицам и предупреждать население. Над ними тоже смеялись. В них кидали протухшими яйцами, помидорами, шкурками бананов. Так они и ходили – грязные и безумные, пока их не забирал очередной патруль военных или спасателей.

Сегодня Алина снова посетила набережную. Вода покрыла последнюю ступеньку, и Алина простилась с ней, как с другом, с которым расстается навсегда. Она уже не верила в то, что вода спадет. Она часто вспоминала фильмы-катастрофы в эти дни. И понимала, насколько режиссеры не проникались ситуацией. Нет ничего страшного в мгновенном шоке упавшего с неба метеорита или взорвавшегося вулкана. А вот медленно прибывающая вода пугает до чертиков своей необратимой поступью. С наводнением может сравниться, пожалуй, только пожар. Он тоже не жаждет мгновенной победы. Он смакует свои жертвы. Он вселяет в души живых страх. Он беспощадно надвигается на уцелевших. Но его можно потушить. А как потушить глобальное наводнение? И нужно ли его тушить? Может, просто отдаться ему и радоваться тому, что ты уйдешь, не увидев всего того ужаса, что ждет выживших?

Достав из сумок множество коробок и упаковок с копченым и вяленым мясом, Алина стала отбирать неиспортившиеся продукты. Копченое почти все пропало. Зато, на радость ей, вяленое нисколько не испортилось. Вскрывая упаковку за упаковкой, Алина нюхала и, если не было специфического запаха, пробовала на язык. «Когда-нибудь точно отравлюсь», – грустно подумала Алина. Но надо успеть набрать провизии. Сколько ей придется прожить в осажденном водой городе, она не знала, но понимала по медленно прибывающей воде, что уходить она будет тоже долго.

Таяние льдов. Кошмар человечества. Миллиарды тонн пресной воды поступали сейчас в океаны, поднимая их уровень. Алина представила себе переваливающуюся за бортики набережной Неву и передернула плечами от страха. Нет, это не страх. Она смирилась с тем, что река ворвется в город. Тем более что некоторые каналы уже разлились. Это, наверное, отвержение страшной картины, а не самого страха. Страха нет.

Наевшись, Алина собрала остатки съедобного в бумажный пакет, а уже тот положила в целлофан. Пригодится. Несъедобное полетело за окно. Огромная рыбина со смешным звуком плюхнулась на асфальт, и Алина даже выглянула посмотреть, это как же она так приземлилась. Рыба просто разлетелась на множество частей по асфальту, целой осталась лишь голова.

Алина огляделась и увидела невдалеке, в куче мусора, молодого парня, лежащего на спине и смотрящего в небо. Может, она и посчитала бы его прилегшим отдохнуть, если бы не розовая пена на его губах и подбородке. Отравление. Или передозировка наркоты. А может, и то и другое. Уже неважно. Алина снова спряталась в комнате.

Она уже видела трупы на улицах. И зарезанных мужчин, и убитых, и изнасилованных женщин. Она еще не привыкла к ним, но ее уже и не рвало при их виде. Вчера, правда, она не сдержалась, увидев ползущего по тротуару человека. Он фактически уже был мертв, но полз и даже не стонал. А за ним медленно, раскручиваясь, ползли его кишки. Она убежала от этих невидящих глаз. Она чуть не сбила с ног однорукого калеку, что вышел из-за угла. Даже не извинившись, она побежала дальше. Только подступившая к горлу жижа остановила ее и бросила на колени. Освободив желудок, она снова, пошатываясь, встала и пошла куда глаза глядят. А недалеко бренькала гитара и кто-то звонко смеялся.

Дома она пришла в себя и приказала себе больше этого не вспоминать. Но при виде вот этого умершего парня, почти мальчика, она снова вспомнила все трупы, что видела за последнюю неделю, и чуть не выбросила из горла только что поглощенную пищу. Сдержалась. Пришла в себя и пошла умылась водой из ведра на кухне.

Еще когда только объявляли эвакуацию, Алина набрала полную ванну воды. Набрала и тазы. Все, что были в ее квартире. Она тратила теперь один таз в день на умывание. Капельки утром и весь таз вечером. Она мылась на балконе. Да, да, на балконе. Он у нее был застеклен, и только снизу, под обшитым деревом бортиком, оставалась щель, в которую и стекала вылитая вода. В ванной еще было много чистой воды. Оттуда она брала воду даже пить. А что? Она отстоялась за эти дни.



Как душевая кабина, балкон был совсем не плох. И соседи не жаловались. Ее соседи сейчас давятся где-нибудь за корку хлеба. Может, в Ярославле, а может, и в Калуге. Она слышала по радио, что там беспорядки, и про себя радовалась, что не поддалась общему дурдому эвакуации и теперь не нуждается практически ни в чем. Ей, конечно, не хватает обесточенного телевизора и друзей, что покинули город вместе с родителями, но и в эвакуации у нее не было бы ни телевизора, ни времени, да и желания общаться с друзьями. Алина догадывалась, что в голоде и холоде друзей нет и быть не может. Такова натура человека, о которой она так много узнала за свою короткую жизнь.

Вспомнив про радио, она включила маленький транзистор и вставила в уши капельки динамиков.

– …Мы практически завершили эвакуацию районов, которые будут затоплены. Если там и остался кто-то из населения, то очень не много, и мы продолжаем поиски. На сегодняшний день нами эвакуировано, или сами покинули опасные места, более пяти миллионов человек. И это только по Северо-Западному округу. Чуть меньше наше министерство эвакуировало из Приморского края. Там, по-моему, что-то около трех миллионов. По северу и по Карелии ничего пока сказать не могу. Там проводятся работы, но ввиду местных условий не все так гладко. Осложняет работу большое количество исправительных учреждений. Сами понимаете: заключенных в обычных вагонах не повезешь, а спецсоставы встали на ключевых развязках, пропуская пассажирские поезда с эвакуируемыми. Мы даже назвали Карелию краем заключенных, столько там сейчас исправительных учреждений. А на юге мы готовы полностью. Там все-таки есть и горные поселения и вообще… Проблему составляет, конечно, Причерноморская низменность. Но и там, смею вас заверить, мы готовы…

Алина хмыкнула на слова неизвестного с голосом чиновника и покрутила колесико настройки. Следующий канал тоже страдал информационным поносом.

– По нашим подсчетам, вода, в общей сложности, поднимется до отметки в четырнадцать метров.

– Это же пятиэтажный дом?

– Да. И мы, конечно, надеемся, что на этом подъем остановится.

– То есть Москве ничего угрожать не может?

– Да, Москва находится на уровне почти двухсот метров над уровнем моря. Точнее, находилась. Сейчас она, естественно, уже ниже.

– Скажите… нам поступила вот информация, что таяние льдов ускорилось. Теперь ежесуточно в среднем океаны поднимаются на десять сантиметров.

– Нет, в среднем это все-таки полтора-два сантиметра. Но не расслабляйтесь. Это очень и очень много. Помножьте два сантиметра на площадь океанов и получите гигантские цифры. Наш ледокол уже просто курсирует вдоль линии отколовшихся льдов. И это там, где раньше его две ядерные установки еле справлялись с толщиной панциря. Так что проблемы у нашей планеты нешуточные. Таяние ведь, как и прогнозировалось, из медленного процесса приобрело лавинообразный характер.

– Какие еще несчастья могут случиться?

Голос в наушниках усмехнулся и сказал:

– Да любые. Начиная от приливной волны, метров в пять высотой. Или цунами. Землетрясения. И конечно, экологические катастрофы. Вымирают от избыточной радиации некоторые виды растений. Пока самые чувствительные. Рыба буквально сходит с ума от изменившегося химического состава воды. Сколько пресной-то влилось. В реках от повышенной температуры гибнет пресноводная рыба. Плохо все, что тут говорить. Таяние только льдов Гренландии изменило среду обитания сотни видов животных. Техногенные катастрофы, конечно… Сейчас в Сосновом Бору, к примеру, идет, уже практически под водой, консервация реакторов. Это просто жутко. Они там вручную буквально заливают цементом технические и другие помещения. Там уже есть потери. И спаси нас Господь, если у пацанят, что там превращаются в героев, не получится этот подвиг. Это тот же тип реактора, что был в Чернобыле. Солнечная радиация нам покажется легким ультрафиолетом…

Алина сняла наушники и вслушалась в крики на улице. Вой сирены напомнил ей о том, что надо закрывать окна, несмотря на духоту. Но теперь поздно, с улицы наверняка заметят движение стекол.

Осторожно Алина приблизилась к окну и выглянула. Над трупом молодого человека склонился солдат в оранжевом берете и щупал пульс в надежде, что паренек еще жив. Разочарованно поднявшись, он отрицательно покачал головой, и из оранжевого внедорожника, перекрывая вой сирены, раздался голос, усиленный мегафоном:

– Ну, что теперь? Поехали! Тут еще живых много, чтобы мертвых вывозить.

Солдат подскочил к открытым дверцам и исчез внутри. Автомобиль тронулся, и сирена, надрываясь, понеслась по дворам, пугая голубей и так быстро одичавших кошек.

Алина подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Она тоже одичала. И это несмотря на то, что блюдет себя в чистоте. Дикость появилась в глазах и движениях. Такая короткая жизнь в «чумном» городе превратила ее из интеллигентной девушки, студентки третьего курса факультета палеонтологии Государственного горно-инженерного университета, в безумную, одну из многих, что наводнили город Петра. Она удивилась теням под глазами и необычной для нее худобе и бледности лица. Ярко проявились скулы, и подбородок стал, казалось, острым. Только нежные губы были прежними, лишь слегка обветренными. Сама не понимая, что делает, Алина взяла со столика губную помаду. Скоро ее красивые губы засветились яркой призывностью на усталом и изможденном лице.

Почему она не ушла? Почему не позволила солдатам вывезти ее из уже брошенного всеми нормальными людьми города? Ответ прост – она не хотела уезжать. Просто не хотела, и все. Кстати, это не новость. Многие жители Санкт-Петербурга принципиально не покидали свой город даже в летнее время. Так что Алина не была таким уж исключением. Да и общая нервозность больших скоплений людей ее совсем не прельщала. Ей не хотелось толкаться в лагерях за гуманитарной помощью. Спать вместе с пятью-шестью людьми в двух-трехместной палатке. Постоянно опасаться, что тебя ненароком забудут разбудить на утреннюю раздачу пищи. Или еще хуже – брести в неизвестном направлении только для того, чтобы везде встречать ненависть местных жителей, которых уже и грабили, и убивали обезумевшие люди, страдающие от голода и холода. Нет, она уж лучше в своем городе. В своей квартире. В своей кровати. Тут даже, наверное, умирать будет приятней, если придется.

В то, что вода дойдет до ее третьего этажа, Алина не верила, но на всякий случай приготовилась и к такому. Рядом с кроватью лежала развернутая резиновая лодка с прикрепленным к ниппелю баллоном с газом. Достаточно повернуть краник – и деление надуется. Потом еще три отсека, и она будет готова. Это замечательное плавсредство оставил ей один из ее последних парней. Уж очень тот любил рыбалку. А когда они разбегались, он великодушно подарил надувную лодку Алине. Наверное, просто лениво было на себе утаскивать шестьдесят килограммов резины. Она хотела ее если не выбросить, то кому-нибудь передарить, но теперь была счастлива, что не совершила столь опрометчивого поступка. А вот ее бывший, наверное, сейчас горько жалеет. Ну да бог с ним.

Алина подвела тушью ресницы и осталась довольна. Да, устала. Да, измождена. Зато красивая! Еще какая. Она положительно себе нравилась. Всегда меня мучил вопрос: как женщины могут думать о красоте в минуты катастроф? Есть тысячи свидетелей того, как первое, что делала женщина, выбежавшая из рушащегося или горящего дома, так это отряхивалась и поправляла волосы… Алина тоже считала, что красота поможет ей в будущем. Хотя уже и не так уверенно считала. Она часто встречала теперь на улицах, вместо залихватского присвиста себе вослед, жадные волчьи ухмылки. Но подонки еще не почувствовали до конца безнаказанности, и походы в магазин или просто к реке проходили почти без приключений. Хотя один раз она просто сбежала от трех в невменяемом состоянии мужиков, желавших, чтобы она разделила с ними трапезу, а скорее постель или вонючий матрас.

Алина вышла осторожно из подъезда и огляделась. Никого. Прекрасно, можно хоть в скверике посидеть и отдохнуть, наслаждаясь пением птиц, что очень флегматично относились к грядущему потопу.

В скверике, захламленном пустыми бутылками, смятыми пачками из-под сигарет, шприцами и использованными презервативами, сидеть не захотелось. Хотя и птички, пригревшись на внезапном солнышке, насвистывали себе, восхваляя наступившее лето, но никакие пернатые не могли заставить сидеть Алину в загаженном донельзя дворовом парке.

Она осторожно вышла на проспект. Очень далеко, в пределе видимости, проспект перегородил БТР с поднятым на антенне российским флагом. Не боясь быть замеченной, Алина пересекла четыре полосы и перелезла через забор в большой городской парк. Хорошо, что в джинсах, подумала она, спрыгивая на другой стороне. Да, в юбке или платье такой маневр не удался бы. Обязательно зацепилась бы.

В парке было тихо. Лишь в дальнем конце еле звучал магнитофон и слышались звуки веселья. Алина соскучилась по общению и направилась на шум.

3

Рома устало вытер рукавом робы лоб. Это просто невозможно вот так – уже третьи сутки орудовать лопатой с четырехчасовыми перерывами на сон. Ладно, он крепкий, а вон, Мишка тот же, уже сдыхает! Да весь взвод уже еле держится. А остальная рота как?

Их пригнали из учебной части форта «Красная горка» и поставили задачу: замуровывать входы и выходы из корпусов с реакторными установками. Одно упоминание о радиации повергло молодежь в шок. Это они потом полысеют, да? Станут импотентами… Многие поумирают от лучевой болезни. Да? Вы этого хотите? Заместитель командира роты – старший лейтенант Ханин – внятно объяснил курсантам: «Опасности нет, в реактор никто не идет. Там работают автоматы и спецперсонал. Ваша задача – замешивать со свинцовой пылью специальный водостойкий цемент и организовывать его непрерывный поток». На вопрос: «Все ясно?» – рота, конечно, ответила: «Так точно!»

Приступайте…

И они приступили. Третьи сутки они разгребали поступающие самосвалами мешки с цементом и в ручных и автоматических бетономешалках перемешивали смеси. Дальше выкладывались на конвейер результаты, и они уже уходили куда-то внутрь здания.

На следующий день приехала кавалькада машин специального назначения. На время их работы курсантов отогнали за полкилометра и уложили прямо в чистом поле на отдых. Прошло часов пять, и снова – рота подъем, построиться повзводно в колонну по трое… Кто поспал – тому повезло…

На третьи сутки иссяк поток грузовиков с цементом. Они больше не везли его, считая, что для окончания работ доставили достаточно. Теперь под стенами энергоблока работали только черные и темно-синие робы курсантов. Сотрудники АЭС преимущественно покинули станцию. Оставшийся персонал теперь занимался только заливкой внутренних помещений остановленной АЭС.

Они почти успели закончить к тому моменту, когда дежурный криком переполошил всех:

– Вода! Вода идет!

И тогда Рома увидел, что черные ручейки, перевалив через дорожную насыпь, стекают уже к подножию станции. Четыре часа потребовалось, чтобы вода залила все по колено. Ледяная вода. Вода, в которой ноги начинает сводить, нет, не судорогой – болью!

Тогда старлей Ханин отдал приказ заканчивать и уходить к недалеким дачам, стоявшим на холме. Но заканчивать – это заканчивать. И рота продолжала выкладывать смеси на конвейер.

Рома стоял в тачке, из которой выскребли уже весь цемент, и, опершись на лопату, размышлял, получили они свои дозы или нет. Скорее да, чем нет. Его напарника тошнило. Сам Роман не чувствовал никаких отрицательных симптомов, но сами знаете, от страха у себя даже СПИД найдешь. Мишка бросил лопату и сказал:

– Все, пошли.

– Куда? – удивился Роман, показывая на остатки смеси в бетономешалке.

– Отсюда, – зло проговорил Михаил и спрыгнул с перевернутого ковша, на котором он стоял, уберегаясь от воды.

– Командиру скажи! – крикнул Рома уже еле видимому в пелене дождя товарищу.

Тот только отмахнулся, широко шагая и вспенивая воду.

Роман оглянулся и попытался найти глазами старлея. Ханина не было видно. Ближайшие к Роману курсанты тоже уже побросали лопаты, и кто стоял и ждал команды на отход, а кто уже брел по колено в ледяной жиже вслед за Мишкой.

Сквозь дождь Роман услышал крики, передающиеся от человека к человеку:

– Приказ командира! Следовать к дороге! Все оставлять здесь.

Когда крик дошел до Романа, он исправно передал его дальше и, решившись, прыгнул в воду. Икры застыли мгновенно. Но, превозмогая дрожь, он поплелся к дорожной насыпи, уже скрытой водою.

Дождь усиливался. Усиливался и ветер. Придерживая пилотку на голове, Роман взобрался на насыпь к ожидающему его Михаилу.

– Ну, пошли?

– Сейчас командир подойдет, построимся и пойдем… – сказал Рома.

– Ты больной? Чем быстрее доберемся до возвышенности, тем лучше.

– Но командир…

– Пошел он в жопу, командир… Все, служба окончена! Теперь спасайся, кто может.

Не дожидаясь того, что скажет Роман, Михаил пошагал прочь по дороге. Сначала пошел, а уже через метров десять перешел на бег. Роман стоял в нерешительности. То ли бежать за другом, то ли дожидаться, пока подойдет командир, и уже всей ротой двинуться дальше.

– Рота, в колонну по трое становись! – команда, поданная командиром первого взвода, вызвала тучи брызг и гневных криков. Занимая свое положение в строю, курсанты нечаянно толкались. Кто-то даже съехал с насыпи и вновь очутился в ледяной воде по середину бедра.

– Становись! – повторилась команда.

Мимо Романа во главу строящейся колонны прошагал старший лейтенант.

Не дождавшись построения, Ханин скомандовал:

– Рота! Слушай мою команду! За мной, бегом, марш!!

Рота неуклюже двинулась вперед. Сначала шагая, но вскоре переходя на бег. Курсанты, сбиваясь с шага, толкали друг друга, но продолжали упорно бежать вперед, не отставая от своего командира. Утопая по щиколотку в грязной воде, Роман вошел в ритм бега и, устремив взгляд на ноги впередиидущего, отстранился от мира.

Недалекие холмы оказались-таки на приличном расстоянии. Роман порядком выдохся, когда начался долгожданный подъем.

Он даже не сразу заметил, что в колонну влился и Мишка, так поспешно рванувший вперед.

Мы – силы

Подниматься было тяжело. Размокшая земля на склоне холма превратилась в жижу, и ботинки курсантов проскальзывали на ней. Если бы не корни деревьев, подъем бы был абсолютно невыносимым. Шумное дыхание Михаила справа даже перекрывало шум ливня. Миша уже не дышал – хрипел. Роман, не оглядываясь, схватил товарища за рукав и потащил того вперед. Добравшись до вершины, все в изнеможении попадали. Слава богу, добрались…

– Смотрите! – закричал кто-то почти визжа.

Роман не видел, куда указывает паникующий неизвестный, но он сразу увидел то, от чего ему самому захотелось завизжать: бурная вода неслась по тому месту, где раньше была возвышенность дороги. Буруны, один выше другого, проходили над дорогой и, ударившись о склон холма, отскакивали и неслись дальше.

– Вода прибывает! – наперебой закричали курсанты.

Кто-то в ужасе пытался отползти подальше, хотя до кипящей пены и грязи было еще далеко. Кто-то просто зачарованно замер и боялся пошевелиться. Некоторые даже не посмотрели, им достаточно было услышать подтверждение своим самым страшным мыслям.

– Рота! Повзводно, становись! – закричал, пытаясь заглушить панику, старлей.

– Первый взвод, становись!

– Второй взвод, становись!

– Третий взвод, становись!

– Четвертый…

– Командирам взводов доложить!

– Первый взвод построен!

– Второй… Третий… Четвертый…

– Командирам взводов занять свои места в строю! Становись! Равняйсь! Смир-р-на! Товарищи курсанты! – охрипший голос командира надрывно обращался ко всем. – Внимание! Слушать меня! Вы сделали великое дело! Вы обезопасили второй энергоблок, и теперь тысячи людей обязаны вам если не жизнью, то здоровьем точно. Такие же, как вы, уже остановили и засыпали другие энергоблоки. Я не знаю, насколько эффективна эта защита. Не нам судить о приказах. Но то, что теперь у населения есть время покинуть территорию, – это правда.

Ханин говорил громко, с надрывом. Шумящая вода внизу и дождь, бьющий холодными каплями по одежде, заглушали его охрипший голос. Но каждый в строю все-таки слышал его и про себя радовался тому, что командир говорил уверенно и бодро.

– Я хочу сказать вам от себя лично и от командования нашей части огромное спасибо. Внимание! Всему личному составу вверенной мне роты объявляю благодарность!

Старлей еще не убрал руку от козырька, а почти сотня глоток рявкнула в ответ: «Служу Отечеству!»

– Молодцы! Молодцы, ребята, – голос старлея стал чуть тише, но все равно курсанты слышали его, напрягая слух и вытягивая шеи. – Сейчас вы должны выслушать меня.

Он прошелся вдоль строя, всматриваясь в мокрые лица уставших мальчишек.

– Слушайте. Мы в окружении. Мы окружены водой. Эта горка – наш последний рубеж. Вода не поднимется на такую высоту, но…

Старший лейтенант развернулся и, обращаясь к строю, продолжил:

– …вода может встать на несколько дней. Мы отрезаны от мира. У нас нет провизии. У нас нет связи. Нас никто в этот шторм искать не будет! Я хочу, чтобы вы это знали. Вы не маменькины сынки, и, я думаю, паникеров среди вас не найдется. Вы уже совершили подвиг. Вам осталась малость, продержаться до падения воды. Для этого мы сейчас вскроем двери вон тех строений…

Он указал рукой за спину строя.

– …и закрепимся в них. Слушайте внимательно! Если в доме находятся местные жители, немедленно доложить мне! Я договорюсь о ночлеге. Если нет, занимать здания повзводно. Если не хватает места в доме для взвода, значит, по отделениям. Не разбредаться! Командиры отделений докладывают командирам взводов, в каком здании они закрепились. Командиры взводов после расквартирования – ко мне. Все понятно? И никакого мародерства! Не позорьтесь сами и не позорьте товарищей. К домам! Бегом! Марш!

Команду восприняли хаотично и понеслись к дачным домикам кто во что горазд. Никто не окрикнул и не заставил построиться. Еще бы, замерзшие, промокшие, голодные курсанты знали только одно: в домах их ждет крыша и, возможно, еда.

Двери ломали нещадно, совершенно не заботясь о том, что это частная собственность. Третий взвод занял большое трехэтажное кирпичное здание. Особняк. Остальные ломились в соседние дома – поменьше. Вышло несколько конфликтов между отделениями, когда в занятии помещений принимали участие разные взводы. Командиры быстро разобрались кто чей, и оставшиеся без крова пошли занимать другие дома. На расквартирование ушел час. Сам Ханин немедленно обошел все взводы и отделения и лично отдал указания курсантам.

– Так… Немедленно обыскать дом на предмет съестных припасов. Все найденное складывать в одном месте! Командирам отделений проследить, чтобы собранное перенесли в здание третьего взвода, трехэтажное кирпичное. После этого провиант будет поделен, и командиры отделений раздадут пайки. Все ясно? Приступайте.

Ханин вошел в холл особняка и огляделся. Ребята из третьего взвода уже не только разобрались – по отделению на этаж, – но и зажгли камины.

– Где дрова взяли?

– Господин старший лейтенант, здесь и сложены были, возле печек.

– Это камины.

– Так точно… возле каминов.

– Молодцы. Еду нашли?

– Да, господин старший лейтенант. Сложили в комнате позади вас. Там много.

– Проводи.

Консервы, хлеб, разнообразное печенье, сушки, вода минеральная, три упаковки по шесть бутылей в каждой!

– К осаде готовились. Консервов только ящик! – сказал Ханин. – Хорошо, раздай по четыре банки на отделение. Хлеба мало, поэтому треть буханки на отделение. Бутылку минеральной воды на десять человек. Пусть по несколько глотков, но достанется. Воду надо беречь…

– Что ее беречь? – насмешливо спросил старшина первой статьи. – Вон ее сколько кругом!

– Вот и пей ее. А бойцам выдать по бутылке на десять человек, а пить дождевую воду и приливную запрещаю. И потом, вас же хрен откачаешь, удристаетесь все… Все понятно?

– Так точно.

– Выполняй. И что еще другие отделения принесут, складывать здесь и не выдавать никому до моего приказа. Ясно?

– Так точно!

– Поставь дежурного на входе обязательно.

– Есть.

– Иди.

Ханин вышел из комнаты вслед за старшиной и оглядел курсантов. Многие уже стянули с себя мокрую одежду и толкались в одних трусах и ботинках рядом с огнем, просушивая ее. Чей-то гюйс валялся на полу.

– Чей гюйс? – громко спросил старлей.

– Мой, господин старший лейтенант! – отозвался пацаненок, выскакивая из толчеи возле камина.

– Подними и не теряй!

– Есть.

Старлей поднялся на второй этаж. Здесь отделение подвинуло к огню хозяйский столик и, опрокинув его набок, развесило обмундирование.

Увидев командира, народ заволновался и заговорил разом:

– Господин старший лейтенант, тут провиант нашли, скажите, когда раздадут? Мы с утра ничего не ели. Да и утром этот сухпаек, как кот насрал…

Ханин повернулся к хаму и сказал:

– Ты как обращаешься?

Курсант стушевался и, вытянувшись, сказал:

– Виноват, господин старший лейтенант.

Ханин, пройдя мимо провинившегося, обратился к бойцам:

– Внимание. Еду уже раздают. Пусть ваш командир отделения спускается вниз и получает пайки у командира взвода. Учтите, там мало. Нам надо продержаться до конца наводнения. Всем ясно?

На третьем этаже народ оживленно спорил с командиром отделения.

– В чем дело?! – спросил подошедший незаметно Ханин.

Разом все стихло, и командир отделения доложил:

– Господин старший лейтенант! Отделение заняло третий этаж, производит чистку и сушку обмундирования. Сейчас пошлем человека за провиантом к командиру взвода, – доложил старшина второй статьи Потапов.

Ханин выслушал доклад и, обведя взглядом замерших полуголых пацанов, спросил:

– О чем спорили?

– Разрешите доложить? – смутно знакомая личность выступила вперед и сказала не дожидаясь разрешения: – Уже к вечеру здесь будет мрак. Радиация. Вода размоет еще не схватившуюся смесь и понесет «грязь» в нашу сторону.

– Отставить такие разговоры! Здание энергоблока продержится все наводнение, и заливку не размоет. Всем ясно?

– Господин старший лейтенант, зачем заливали котел, если здание такое крепкое? И главное, зачем его заливали навсегда?

– Этот энергоблок, как и вся станция, представляет собой угрозу, и ее посчитали необходимым деактивировать. Повторяю… Вам все ясно? Отставить разговоры по поводу возможной опасности. Командир, спустись вниз и получи на отделение пайки. Вперед. А тебя как, теоретик, зовут?

Курсант смутился и представился:

– Курсант Ерофеев, господин старший лейтенант.

– Чтобы ты тут народ не смущал, спускаешься вниз и докладываешь командиру взвода о том, что я назначил тебя дежурным по продскладу. Бегом. Можешь не одеваться – там форма ни к чему. Да и тепло уже. Натопили. Вперед!

Курсант побежал вслед за своим командиром отделения.

Ханин посмотрел, что все устроились, и, спустившись в холл, подозвал к себе командира взвода:

– Отбой в десять. Проследишь. Я с командиром первого взвода. Понятно?

Первый взвод, а вернее его два отделения, засел в одноэтажном домишке, и, можно сказать, устроились они вполне прилично. Тоже в тепле, да еще чайник поставили на плиту. Газовый баллон, соединенный шлангом с плитой, не внушал доверия, но хотя бы давал возможность чаю попить или даже суп сварить. И опять все почти голые и кругом туман испарений.

– Носки и ботинки не снимать! – в шутку скомандовал Ханин. – Задохнемся нахрен…

Курсанты, смеясь, приветствовали командира. Мичман Серов, командир первого взвода, приветствовал Ханина поднятой железной кружкой с чаем.

– Чай будешь, командир? – спросил он у замерзшего, но не подающего вида старлея.

– Ну, коли угощаешь…

– Все устроились? – спросил Серов, протягивая кружку с вкусно пахнущим кипятком.

– Вроде. Уже питание делят.

– Я тут своевольничал. Сказал организовать из консервов НЗ. Слушай, запасливый тут человек жил. У него полпогреба соленостей, варенья, консервов, грибов… Мрак. Он на ядерную войну, не иначе, рассчитывал.

– Там, в трехэтажке, тоже ничего запасец… Нам просто повезло.

– Да уж, везенья полные штаны, – горько усмехнулся мичман. – Мы на острове, а в километре от нас почти что ядерная субмарина тонет.

– Блин, Костя! И ты туда же?

– А что, еще кто-то есть, кто такие предположения выдвигает? – усмехнулся Серов.

– Да, но он уже в наряд пошел за них, – сказал Ханин, присаживаясь и страдая от холода мокрых налипших форменных брюк.

– Командир, ну меня-то ты хрен куда поставишь…

– Поставлю. Ночью обход делать будешь.

– Легко, – согласился Серов, словно ему что-то предложили, а не уведомили.

– Утром я тебя сменю, – сказал Ханин, вытирая мокрое лицо поданной мичманом тряпкой.

– Давай. Что про НЗ скажешь?

– Отлично. Не верю я, что эти басурманы продовольственный склад не тронут.

– Надо посты расставить… За уровнем воды следить.

Старший лейтенант посмотрел удивленно на мичмана и сказал:

– Слушай, Серов, ты что такое читал недавно? У тебя всегда так… что-нибудь вычитаешь умное и давай внедрять. Без постов перебьемся… Дневальные пусть на склон ходят – проверяют.

Мичман пожал плечами и сказал:

– Мне-то что… Мичманы и прапорщики не тонут.

Ханин ухмыльнулся, зная, с чем себя так самокритично сравнил Серов, и, поставив опустевшую чашку на стол, сказал:

– Пробегись посмотри, как твое третье отделение обжилось. Я хоть обсушусь, пока ты там порядок наводить будешь.

Мичман встал и вышел в дождь без малейшего протеста.

– Командиры отделений, ко мне! – крикнул Ханин, когда дверь за мичманом закрылась.

Подбежали двое старшин с оголенным торсом. Ну, хоть портки из уважения надели.

– Назначить дневальных на сегодняшнюю ночь. Без разрешения командира взвода дом не покидать. Ты, Кирилл, – обратился Ханин к ближайшему командиру отделения, – отправь кого-нибудь, чтобы пулей облетел все взводы и передал мои указания. Назначить дневальных и вестовых. И никому лишнему на улице не появляться. Далее, чтобы у каждого дневального были свечи на всю ночь. Свечей не тушить и выставить их на окна, ближайшие к дверям. Только пусть мне попробуют пожар устроить… лично зажарю. И пусть берут тряпье из шкафов там всяких. Короче, чтобы на полу не спали. Ясно?

Кирилл переварил информацию и кивнул.

– Давайте. Надо без эксцессов прожить этот потоп.

«Комоды» ушли.

Подперев голову кулаками и скинув мокрую фуражку на стол, Ханин сидел на маленькой кухне небольшого дома и думал грустные думы. Хрен с ним с потопом. Но застрять вот так, возле реактора! Надо внимательно следить за народом. Кто первым блевать начнет. Хотя блевота – это уже в их ситуации – смерть. Хоть бы счетчик один выдали. «Нет, не надо нагнетать излишние страхи…» – командир роты, уезжавший вместе со штабом учебной части вглубь, был категоричен и заявку на выдачу оборудования не подписал. Матерясь, Ханин погрузил роту по машинам и повез на объект. Но и здесь он не смог найти ни одного детектора! Их просто изъяли у персонала. А центральное табло показывало меньше, чем было заявлено в Москве, даже после бомбардировки солнечными выбросами. Без комментариев. Ханин четко понимал, как командовать ротой, но ни хрена не знал, что же делать дальше. А связи нет.

Со вздохом старлей встал и, с хрустом потянувшись, застонал от удовольствия, разминая уставшую спину.

– Кирюха!

– Я, господин старший лейтенант!

– Уже обежал, что ли?

– Так точно! Всем сообщил.

– Хорошо. Кипятите воду в больших кастрюлях и несите ее по другим отделениям и взводам.

– Так ведь воды-то… и нет… – растерялся командир первого отделения.

– А эта откуда? – спросил Ханин, указывая на чайник.

Кирилл пожал плечами и сказал:

– Здесь была. В чайнике.

– А в баке?

– Из бочки в ванной.

Ханин поднял двумя пальцами горячую крышку чайника и заглянул внутрь. Вода плескалась на самом дне. Вот козел, Серов! Теперь придется искать воду, чтобы напоить роту. Понятно, что начальству в ж…у ребята заглядывать не будут. Но условия, максимально приближенные к боевым, а отсюда как ты – так и к тебе. А один взвод напоить нельзя, в роте все друг на друга смотрят. И отделение нельзя… Вперед за водой.

Выйдя к расположившимся в огромной комнате отделениям, Ханин сказал громко:

– Так, караси… Хотя какие вы караси… Так, рыбы без названия. – Раздались тихие смешки. – Чаю хотите? Че, правда хотите? Я надеялся, что вы гордо откажетесь… Нет? Ну, хрен с вами, ищите воду. Открывайте краны, только тазы подставьте. Может, что и стечет. Эй, вы все в ванну не поместитесь. Стоять, сказал. Так, ты, ты и ты. Чухайте снова в подвал, ищите компоты, соки, всю эту лабуду, короче. Поднимайте наверх. Ки-рюха! – «Комод» снова подошел ближе. – Возьми пару ребят, и тихо, только чтобы это в бедствие не переросло, принесите ведро дождевой воды. Под сток поставьте. Наберите и принесите.

– Так ведь пить нельзя ее.

– Поэтому и говорю – тихо. Притащите, ставьте на плиту и кипятите. Вскипит, сразу, дураки, не выключайте воду. Чуть позже. Пусть остынет, и посмотри, что на поверхность всплывет.

– Что всплывет?

Ханин раздраженно махнул рукой и сказал:

– Хрен с ним… меня позовите, я посмотрю. Я в комнате за кухней. Понятно? Молодец. Потом всех на поиски чая и сахара. Если эта вода не пригодится, у нас есть еще что вскипятить.

Уже обращаясь ко всем остальным, Ханин сказал:

– Так… Я вижу, все поели уже? Молодцы. Всем, кто не занят, отдыхать и не мешать тем, кто работает. Ясно? И не храпеть, рыбы… меня разбудите.

Под чуть слышные смешки Ханин пошел в комнату. Главное – не переборщить в распущенности. Главное, чтобы они не забылись. Главное, чтобы он остался для них командиром. Иначе быть беде. Пойдут другие дома рушить. Сбегут на подручных средствах. Утонут к чертям. Если командир становится классным парнем – он перестает быть командиром. Старая, избитая истина. Но нельзя строить этих детей после стресса, что они пережили. После того как трое суток они срастались с лопатой. Нельзя. Ханин не мог не подбадривать их своими, иногда плоскими, шутками. Потому что депрессия еще хуже. А депрессия окружающего залитого дождем мира вообще непобедима. Значит, пусть лучше прикалываются и веселятся. Пусть спят и отдыхают. Не могут спать и отдыхать? Ханин найдет им занятия. Надо будет, пойдут дома обкапывать, на всякий пожарный. Главное, чтобы все настроения в роте были подконтрольны.

Он хотел было завалиться на кровать, но в последний момент заметил на ней неровность и понял, что под одеялом, укрывшись с головой, кто-то спит. Осторожно, чтобы не разбудить, Ханин приподнял край одеяла и посмотрел на бритую башку наглого курсанта из взвода Серова. То ли изумление может передаваться мысленно, то ли еще что, но курсант открыл глаза и, увидев мутными глазами командира, вскочил и выпалил еле шевеля губами:

– Виноват, господин стший ленант!

– Ты чего, воин, завалился без команды отбой?.. – изобразил изумление Ханин.

– Плохо себя чувствовал…

– А… А сейчас как? – ехидно спросил Ханин.

– Спасибо, хорошо.

– Как зовут? Имя?

– Михаил Хамейлянин, господин старший лейтенант.

– Забирай одеяло и иди ищи себе место. Койкой я с вами делиться, засранцы, не собираюсь. Все, вали отсюда, курсант Хамейлянин.

Благодарный, непонятно за что курсант схватил одеяло в охапку и выбежал из комнаты.

Ханин брезгливо провел рукой по простыне. Сухая. Хотя какого черта?! Он сам промокший до нитки. Ну, не раздеваться же…

Он все же разделся, позаимствовав у неизвестного хозяина тренировочные брюки и футболку. Форму он вынес к бойцам и развесил ее, подвинув висевшие по сторонам рядом с печкой на веревке робы курсантов. Курсанты, молча улыбаясь, оценили его прикид – синие обтягивающие штаны и канареечного цвета футболку. Пусть только что-нибудь вякнут. Ханин сообщил, что тогда оденет их в найденные в том же шкафу женские причиндалы. Вот пусть потом вся рота и ржет.

Кровать возмущенно скрипнула, а Ханин блаженно улыбнулся. Как мало нужно воину для счастья. Он, честно, не собирался спать, еще надо было и с мичманом переговорить… Так получилось…

4

Артур молча поднялся с табурета и сказал присутствующим:

– Слышите, короче… Надо валить из города. Вода уже, вон, Невский залила. Еще чуть, и мы потонем все здесь нахрен.

– Артист, но решили же, что остаемся! Вон, сколько барахла собрали. Не бросать же.

Артур подошел к распахнутым оконным рамам без стекла и, закурив, сказал:

– Конечно, не бросим. Ничего бросать нельзя. И мы все возьмем с собой. А если поторопимся, то и сухими свалить успеем.

– Куда? – спросила Маргарита.

– Подальше… на материк.

– Кому мы там нужны? – спросил Павел. – Нам надо здесь оставаться. Наводнение пройдет, тогда и уйдем.

– Оно не пройдет, баран! – развернулся к нему Артур. – Что, ты думаешь, они суетятся? Народ последний вытаскивают. Все, что там говорят, – лажа! Льды тают! И мы тут передохнем все, если не попытаемся выйти.

– Но солдаты…

– Насрать, прорвемся. Тем более не может их много тут быть. Даже ментов, вон, уже повыводили.

Компания замолчала, задумавшись.

– Я за… – сказала Маргарита.

– Я, наверное, тоже… – это Павел неуверенно сказал, косо глядя на Артура.

– И я, – сказала Ленка, прижимаясь к Ринату.

Ринат пожал плечами и заявил Артуру:

– Куда ты, туда и я.

Артур посмотрел на Юту, свою задумавшуюся подругу, и спросил:

– Ну, а ты?

– Я? Я тоже… за. Только надо еще машину достать, кроме твоей «Нивы». Там под окном «опель» соседский стоит. Пусть Ринат с ним повозится, и тогда мы сможем и сами уехать, и вещи захватить.

Артур кивнул Ринату, и тот, мягко поднявшись, вышел из комнаты. Скоро из коридора раздался звук захлопнувшейся двери.

– Итак, – Артур посмотрел на оставшихся. – Блин, мы как в Ноевом ковчеге… каждой твари по паре. У кого родственники есть в более сухих местах? Ну? Что, все сироты круглые? Давайте вспоминайте. Может, тетки, дядьки есть.

– У меня под Москвой, в Серпухове, сестра живет, – сказала Маргарита. – Только у нее своя большая семья. Не знаю, примут они нас или нет.

– У меня тетка под Минском, но мы же хрен дотуда доберемся, – сказал Павел.

– Почему? – удивился наигранно Артур. – Если прижмет, то доедем и до Минска. До Одессы доедем, если прижмет… Хорошо. Даже очень хорошо. В Москву и Подмосковье даже соваться нечего. Там и менты, и армия. А вот в сторону Беларуси мы, думаю, с напрягом, но пройдем.

Павел пожал плечами, ему было откровенно все равно.

– Хорошо, Лен, спустись к Ринату, пусть поторопится, и возвращайся. Начнем упаковываться.

– Прямо сейчас? – удивились Лена и Павел.

– А что ждать? – спросила Юта. – Пока мы вообще не сможем уехать?

– Ну, я думал, что мы хоть поедим. Пива попьем сегодня, а завтра с утречка и поедем. – Павел уныло потер подбородок.

– Утром тут воды по горло будет… – сказал Артур. – Надо сегодня затемно выехать – доберемся до возвышенности, там и отдохнем, и пожрем, и пива попьем.

Сам он подал пример, начав рассовывать по коробкам валяющиеся по полу аппаратуру и аксессуары. Сегодня со склада панасониковского центра они притащили пять разных видеокамер цифровых и столько же проигрывателей DVD. Там было больше, но смысла все тащить никто не увидел. Взяли там же музыкальный центр с двумя большими черными колонками и небольшой телевизор, который, как было описано, мог работать от автомобильной сети. Большие телевизоры не тронули, все равно в городе электричества не было, какой в них прок. Долго искали зарядку для аккумуляторов видеокамер, такую, чтобы в гнездо прикуривателя входила и от двенадцати вольт работала. Нашли. Погрузились и по-быстрому свалили – уже слышны были приближающиеся сирены спасателей. По ходу дела те еще и с мародерами боролись. Один раз сколотившуюся волею судьбы банду уже обстреливали, но тогда, слава богу, обошлось и никого не задело – ушли через задний ход магазина, в котором разживались шмотками.

Много всего было натаскано в квартиру Артура, но и он, и остальные прекрасно понимали, что столько просто физически не вывезти. Поэтому отбор того, что берется, а что нет, шел почти час. Наконец пересчитали коробки и сумки с отобранными вещами.

– Не влезет, – уверенно сказал Павел.

– Впихнем, – так же уверенно сказал Артур.

Открыли по бутылке пива и, оглядев еще раз оставляемые вещи, пришли к выводу, что, в принципе, и их можно запихать, правда пожертвовав местом в салоне.

Поднялся Ринат и сообщил, что карета подана. Взяли вещи и потащили вниз. Девчонки тоже таскали наравне с парнями, и уже через три ходки до второго этажа и вниз машины наконец-то загрузили.

– Бензина в машине мало, – сказал Ринат.

– Так залейте, – резко сказал Артур. – Вон, сливайте с других машин. Только смотрите, чтобы вам восьмидесятый не попался. Этот тарантас на нем никуда не уедет. С иномарок сливайте. Если закрыты баки – на слом берите. Главное – не забудьте запасные канистры наполнить.

– Нет канистр, – сказал Павел, разведя чуть руки.

– Так найди! Что, маленький, что ли?

Ринат вместе с Павлом пошли за бензином, а Артур остался присматривать за машинами. Девчонки ушли в квартиру собирать одежду в дорогу. Они скоро спустились и принесли Артуру оставленную им наверху недопитую бутылку пива. Поблагодарив, Артур сказал, что в «Ниве» поедут: он сам, его Юта, Павел и Маргарита. В «опель» пойдет Ринат и его Лена. «Нива» идет первой.

Спустя час появились наконец Ринат и Павел.

– Что так долго? – недовольно спросил Артур.

– Пока нашли канистры и шланг, пока слили… да и надо было втихаря делать. Там спасатели в трех кварталах от нас стоят. Пока сигналки отключал… они бы на уши полгорода поставили в такой-то тишине.

– Понятно… – не дал договорить Артур. – Давайте заливайте. Сейчас дождь начнется. Надо выбираться отсюда.

– Артист… Ты бы нам помог, что ли. – Павел показал на канистры в своих руках. Ему не столько было сложно залить, сколько ему не нравилось, что Артур всеми командует, ничего сам не делая. – Неудобно заливать.

– Пошли, – сказал Артур и, взяв из рук Павла одну канистру, понес ее к автомобилю.

Залили под горлышко. Завели машины. Расселись. Поехали.

Из двора выбирались осторожно. Шум двигателей и сами машины могут заметить спасатели, и тогда придется давать деру. Зачем это? Можно спокойно, медленно, не торопясь проехать до выезда и там уже рвануть.

Ехали по Загородному. Разбитые витрины, осколки стекла на брусчатке тротуара, свисающие, сорванные с кронштейнов вывески и щиты. Картина разграбления еще не разрушенного города. Вандализм. Кураж. Двери, снесенные с петель, разбитая дорогая аппаратура на крыльце магазина компьютеров и оргтехники. Труп старика в узком проходе между домов. И над всем этим грозовое небо. Небо, которое, казалось, и само было не против погубить сотни стариков и не только.

Артур внимательно всматривался в каждый поворот, в даль каждой улочки, что они пересекали. Он ожидал, что солдаты перегородили полностью центр, но то ли народа у властей не хватило, то ли еще что, но даже на Литовском, на который машины позже выехали, постов не оказалось. Только у стелы, напротив Московского вокзала, маячила одинокая оранжевая машина. Но и она исчезла сзади, когда Артур повернул направо и прибавил газу, несясь по свободному от машин проспекту.

Заторов, слава богу, не было. Город население покинуло в спешке, но организованно. Не было ни давки, ни наездов на пешеходов. Все было чинно, мирно, интеллигентно. Без паники – и это главное. Сейчас хотя бы можно было лететь по улицам, не боясь внезапной пробки из покинутых машин.

– Впереди наверняка блокпост, – сказала Юта.

– Да ну, брось… – отмахнулся Артур. – Они же не запрещают выезд, а, наоборот, стремятся всех вытащить. Не думаю, что у нас будут проблемы. А если что… Точно.

Показав следующему за ним Ринату прижиматься к обочине, Артур припарковался и выскочил из машины.

– Ты куда? – спросила Юта.

Открыв багажник, Артур достал две фирменные сумки с видеокамерами и протянул их вышедшим из машины Павлу и Маргарите.

– Мы – корреспонденты. Вы – операторы. Камеры держать наготове. Пользоваться умеете? Замечательно. Если нас затормозят, мы – сотрудники телецентра. С Чапыгина, шесть. Оставались здесь до последнего. Везем готовый материал в нашу новую штаб-квартиру в Пскове. Пока я объясняюсь с остановившими нас, вы делаете следующим образом: Марго, снимаешь из машины, а ты, Пашка, выходишь и берешь другой план. Понял? Ну, вертишься вокруг, снимая героев нашего времени.

Подошедший Ринат остановился за спиной Артура и сказал:

– Все классно. А документы? А журналистские карты? Микрофоны, в конце концов. Ведь идиоту ясно, что микрофон на камере слабый.

Артур повернулся и сказал, нависнув над Ринатом:

– Ты самый умный? Это лишь вариант на случай задержания. И у него больше шансов сработать, чем у любого другого, родившегося в твоей башке. – Артур отвернулся к Маргарите и Павлу и продолжил: – Ведите себя спокойно. Журналистов не трогают. Их там отсылают куда подальше… камеры просят выключить на крайний случай – связываться с нами никто не захочет. Понятно?

– Камеры как-то невнушительно выглядят, – засомневался Павел неуверенно. Он был смущен тем, как Артур запросто наорал на своего закадычного друга Рината.

– Ничего, наша нормальная аппаратура уже в Пскове. – Артур уже убедил себя и теперь передавал убеждение остальным. – На подъезде к посту ты, Пашка, вылезаешь из окна и снимаешь все вокруг. Неважно что, главное – снимай. С ментами и спасателями, если что, я разговаривать буду.

– Из какого окна? В твоем пепелаце задние стекла не опускаются, только выбиваются…

– Ринат, возьми этот никчемный кусок себе на борт. Он меня утомил. У тебя-то задние стекла опускаются? Отлично. Марго, а ты с нами! Куда рванула. По оператору на машину. Ясно? Ты изнутри снимать будешь. Все! По машинам.

Пашка нехотя пошел вслед за Ринатом. Расселись и снова поехали.

Несмотря на подготовку, посты не попадались, и все сказанное Артуром пока еще было не опробовано. Никто от этого не расстраивался.

Пошел дождь. Ливень. Вместе с ним поднялся довольно холодный и сильный ветер. Позакрывали окна. Музыку не включали, боясь прослушать ожидаемые сирены. Молчаливое напряжение ничем не прерывалось. И Юта откровенно была напугана этой молчаливой ездой. А Артур просто недоумевал, как две женщины в одном салоне еще не завели свою вечную болтовню.

Странно, но даже через час, когда казалось, хоть кто-то должен был попасться на дороге, трасса на юго-запад была свободна как от простых людей, так и от спасателей. Правда, скоро этому нашлось объяснение.

– Артур, – панически шепотом позвала Юта.

Водитель не услышал.

– Артур! – закричала она чересчур громко.

Хозяин машины от испуга чуть вильнул баранкой, что, впрочем, никак не сказалось на поведении машины.

– Что орешь? – сам в ответ прокричал он, но Юта на него даже не посмотрела. Она смотрела в окно и указывала туда пальцем.

Все пространство до насыпи трассы было залито еще невысокой водой. Она еще только пробралась между деревьями и стеблями травы, но и этого вполне было достаточно, чтобы напугать Юту. Артур вгляделся и присвистнул. Остановился и вышел из машины в ливень. Он стоял и смотрел зачарованно сквозь пелену, как, пока еще еле заметно, но от этого ничуть не менее пугающе, прибывала вода. Вот она подобралась к основанию насыпи и заплескалась там, вспениваемая тяжелыми каплями дождя.

К нему подбежал, прикрывая голову краем куртки, Ринат и тоже замер, наблюдая картину приближающегося потопа.

– Это пи…ц, – выругался Артур. – Надо сваливать на юг. Давай, Ринат, в машину и на первом же повороте налево. Понял? Понеслись!

«Нестись» было тяжело, и не только из-за плохой видимости. Машины вели себя совершенно непредсказуемо. Да и дороги оставляли желать лучшего. Первый асфальтированный поворот налево был аж через десять километров. Они свернули, оставляя за спинами воду, что уже подкралась к середине насыпи и медленно продолжала пожирать сушу. Не снижая скорости, Артур пролетел огромную лужу, образовавшуюся из-за дождя. Загруженная «Нива» чуть дернулась, врубаясь в это мелкое озерцо, но ничего, справилась и покатила ровно и прямо, поднимая грязные брызги и волны. Сзади, не отставая, но держа все же безопасную дистанцию, следовал «опель» Рината. Он вел машину осторожнее, так как и по загрузке, и по проходимости уступал «Ниве».

– Кто-нибудь знает, что это за город впереди? – спросил Артур, кивая на приближающиеся строения.

Ответом ему была тишина. Ничего, наверняка должна быть табличка.

Таблички не оказалось. Да и не нужна она была. Городок или поселок, безлюдный и неживой, очень быстро остался позади.

– Радио включи, – попросила сзади Маргарита.

Артур ткнул в кнопку включения автомагнитолы, но в ответ раздалось только шипение.

– Юта, найди что-нибудь, – слишком резко, не отвлекаясь от залитой дождем трассы, сказал Артур.

Юта склонилась к шкале настройки и долго крутила колесико в надежде хоть что-то найти. Наконец она услышала сквозь помехи голос диктора:

– Внимание! Всем оставшимся следовать на юг. Город Осташков готов к приему запоздалых беженцев. Вас ждут палаточные лагеря и горячее питание. Также к приему ограниченного числа беженцев подготовились Бокситогорск и… По последней информации улицы Санкт-Петербурга уже полностью затоплены. Спасатели вышли из города, уводя технику. Остались только те, кто закрепился на кораблях, вставших в русле разлившейся Невы. Вода еще не настолько поднялась, чтобы использовать плавсредства, но спасатели готовы приступить к работе сразу, как только уровень воды поднимется еще или, что мало вероятно, опустится до прежнего уровня. Согласно прогнозам, небывалый шторм в Петербурге и Ленинградской области продлится еще четыре дня. После этого вода должна отойти. Но ненадолго. Общий уровень океанов поднимется к тому времени еще на полтора метра. Да, именно на полтора метра. Очень вероятно, что еще больше. Таяние льдов по непонятным для наблюдателей причинам ускорилось. Это спонтанное ускорение приведет к непрогнозируемым последствиям. Единственное, что нам говорят в штабах МЧС, – это то, что потери среди населения будут сведены к минимуму. На фоне заявления об ускорении процесса таяния полярных шапок уже не вызывают уверенности заявления ученых о том, что Москва затоплена не будет. Уже завтра в нее ворвется ураган, что треплет сейчас Северную Пальмиру. Это грозит очередными бедствиями и так уже настрадавшимся от них жителям столицы. Москва-река не должна выйти из берегов, но и самого дождя будет достаточно для затопления и забивания канализационных стоков, а также появления на улицах города озер…

– Артур, там пост! – с трепетом сообщила Юта чуть отвлекшемуся водителю.

Выматерившись сквозь зубы, Артур множество раз легко поударял по педали тормоза в надежде, что сигнал поймет Ринат.

Сигнал поняли, и Артур вскоре увидел в зеркало, как в окно высунулся Павел, держа на плече видеокамеру. Он тщетно пытался увернуться от грязи, летящей из-под колес, вскоре вся его физиономия весь объектив были покрыты крапинками. Но дождь все же что-то смывал, и когда машины были остановлены у шлагбаума, Павел выскочил, выглядя более или менее чисто.

К машине подошел офицер в оранжевом берете и представился Артуру, открывшему окно. Марго сразу же включила камеру на запись, стирая свой любимый фильм, кассету с которым вынуждена была поставить вместо чистой. Ну не думали они, что чистые кассеты им пригодятся. А дисков для DVD-камер они вообще не нашли, и последнее слово техники бесцельно валялось в багажнике. Пользовались тем, что было. Офицер под двумя телекамерами не захотел матом обругать запоздалых неудавшихся утопленников и только вежливо поинтересовался, куда они направляются.

– В Псков, – ответил Артур. – Там вся наша группа и руководство телецентра.

Офицер вернул документы, которые ему протянул Артур, даже их не посмотрев. И сказал сочувственно:

– Псков утоплен. Весь под водой. Великая разлилась. Там раньше, чем в Питере, началось. Никто не понимает почему. Вам туда нельзя. Да и не пропустят вас в затопленный город. Вам на Валдай заворачивать надо. Он долго продержится. Может, даже весь этот кошмар выдержит. Сейчас поедете прямо и сразу на круговом повороте уходите налево. Часов этак четыре-пять, и вы доберетесь. Вода еще не дойдет даже досюда. Может, мы вас еще и нагоним.

– Нам надо в Псков. Там наши товарищи, – плаксиво сыграла Юта, с надеждой глядя в глаза офицеру.

– Девушка, – устало сообщил мужчина. – Ваши друзья и товарищи уже наверняка спасены. И более чем вероятно, что их вывозят в глубь страны. А мимо Валдая их ну никак не повезут. Так что поверьте мне и езжайте в безопасное место.

Офицер весь промок и явно хотел обратно в машину, в чем ему мешать, естественно, никто не стал. Поблагодарив, Артур повел машину под приподнявшийся шлагбаум…

5

Денис брел по колено в воде по скрытому под мутным потоком тротуару. Он уже не единожды спотыкался и падал. Это не сделало его более мокрым, дождь и так уже намочил Дениса более чем достаточно. Простой переход от своего дома до особняка Марковых теперь занимал у него вместо десяти минут целый час. И ладно, если бы он один раз прогулялся до него. Так ведь нет – Марков Семен Викторович любитель был погонять молодого человека в ненастную погоду. С самого утра Денис так и не вылезал из воды. Сначала Семен Викторович послал его в больницу – сообщить, чтобы прислали врача для его простудившейся жены. Затем Денис должен был проведать старшего сына Маркова. А это ни много ни мало через полгорода пештовать. Денис проклял все, пока добрался до Максима. Хорошо, что тридцатилетний сын Семена Викторовича был более гуманным, чем его отец. Усадил, подсушил возле пылающего камина, напоил чаем, а перед самым уходом его жена накормила Дениса супом. Зря. На теплый сытый живот Денис еще больше стал страдать от этой чудовищной погоды. Именно сытость сделала его более невнимательным к тому, через что он идет. Он часто падал не в силах удержать равновесие. Его лицо уже побелело от холода, а губы приобрели странный лиловый оттенок. Промерзшие со сжавшейся от воды кожей пальцы почти не слушались его. Он пытался и дышать на них, и прятать в карманах тяжелой, намокшей куртки. Все тщетно. Они практически не сгибались.

По дороге к особняку он заскочил в дом, где жил сам до смерти мамы. Она работала экономкой у богатой семьи Марковых, и после ее скоропостижной смерти от отека легких Семен Викторович решил, что он должен взять под свой контроль дальнейшую судьбу пятнадцатилетнего Дениса.

По ходатайству в мэрию мальчика не отправили в приют и даже разрешили жить без официальной опеки. Неофициальным опекуном был сам Семен Викторович. В принципе, Денис был только за. В большом доме Марковых ему нравилось. И он часто оставался ночевать под его крышей, с разрешения, естественно, хозяина. Чтобы мальчик не болтался без дела после школы или во время выходных, Семен Викторович поручал новой экономке использовать Дениса в несложной работе, как-то: сходить в магазин или привезти с рынка картофель или сахар, которые обычно покупались огромными мешками. Также в обязанности Дениса входило выполнение поручений самого Семена Викторовича и кормление его многочисленных питомцев. В доме Марковых был целый зоопарк, в котором можно было найти и попугаев пород двадцати, и лемуров, контрабандно привезенных из Африки, и даже длиннющего удава, что вечно спал в своем аквариуме. И если большинство обитателей зоопарка, включая различных грызунов, кормились фруктами и овощами, то вот удава кормили живыми кроликами и щенками, что рождались от двух здоровенных ньюфаундлендов. Процесс кормления питона еще ни разу не прошел у Дениса без проблем. Если сначала его открыто рвало, то после, перед тем как кормить удава, а это было не так часто, он несколько часов просто ничего не ел, и все симптомы тошноты переходили в сильнейшую головную боль и изжогу. Денис ненавидел удава. А удав ненавидел Дениса. Так тому казалось, когда он смотрел на прикрытые прозрачной кожицей глаза змеи. Страшные глаза. Смотрящие на тебя даже когда они закрыты. Такие же глаза были и у отца Семена Викторовича – глубокого старика, что жил в дальней комнате на первом этаже особняка. Тот тоже не любил мальчика и единственное, за что хвалил, так это за то, что Денис никогда не забывал покупать для него на рынке соленую рыбу, которую экономка всегда «забывала» брать для вредного старика.

Рыба. Он, Денис, сам сейчас как рыба. Даже хуже. Рыба хоть не мерзнет. Или мерзнет? Неважно. Главное, что вода для нее – родная стихия, а вот для Дениса – божье наказание.

Дверь в подъезд была снесена с петель, и даже с улицы было видно, что вода доходит практически до середины ступеней, ведущих на первый этаж.

Денис поднялся на площадку и постоял там чуть-чуть, наблюдая, как под ним мгновенно образовывается водопад, катящийся по скалам ступенек. Джинсы, намокшие и не чувствовавшиеся в воде, теперь отвратительно прилипли к ногам и довольно сильно мешали при ходьбе. На втором этаже Денис непослушными, посиневшими от холода руками вставил ключ в замок и вошел в маленькую квартиру. Прошел в комнату и сразу увидел портрет мамы на телевизоре. Такой, какой она была лет пять назад. Еще не старой и без обезображивающих ее лицо морщин. Это за последние три года она состарилась. Это последний год нервной работы в семье Марковых ее доконал. Она умерла быстро. За два дня потухла, а на третий просто не смогла вздохнуть.

На похороны денег дали Марковы. Они же и присутствовали на похоронах. Они же не пустили никого на них. Только семья нанимателя и сын наемной экономки. Она их устраивала, и они честно жалели, что потеряли такого полезного и недорогого работника. «Что ж, мальчика в дом. Не в приют же отдавать, и пусть работает, как и его мама работала. Только ему даже и денег давать не придется, ведь он же у нас питается…»

Денис прошел в комнату, где обычно спал до наводнения. Разобранная мятая постель. Плеер на подушке. Когда отключили свет, радио стало единственным источником информации. Он лежал на постели и слушал, слушал, слушал, пока не засыпал. Про Питер, про Голландию, про Черноморское побережье. Про Дальний Восток, на котором все было еще плачевнее, чем у Дениса в Пскове. Там к приливам добавились страшнейшие шторма, каковых ранее ни один старожил не видел. На Японию обрушились волны цунами. Сотни городков были просто смыты в океан. Так что обыкновенный циклон, вернее, чуть страшнее обыкновенного, и небольшой потоп были сказкой по сравнению с тем, что творилось в остальном мире. Единственной, откуда не поступали сведения о разрушениях и потопах, была Австралия. А в остальных местах везде творился водяной хаос. Но наверняка в Австралии было все не намного лучше.

Молодой человек вернулся в зал и достал из платяного шкафа большую сумку, с которой когда-то ездил на экскурсию в Москву. «Спорт», – красочно гласила надпись на ней. «Водный спорт», – написал бы Денис, если бы хотел сделать надпись более актуальной. Из того же шкафа он достал пару свитеров и теплых носков. Старые потертые джинсы тоже были изъяты и уложены на дно сумки. Семен Викторович сказал брать больше теплых вещей и сменного белья. Господи, как же ему хотелось переодеться в теплое и стащить с себя мерзкую, промокшую и пропитанную грязью одежду. И пусть потом он снова ее намочит, лишь бы пять минут почувствовать себя в тепле. Но нельзя – в особняке ждут его возвращения. Они даже еще не знают, что доктор не придет. Больницу просто подмыло, и она обрушилась, похоронив под собой и персонал, и тех, кто в ней оказался по различным причинам. Денис вздрогнул от воспоминания о перебитой руке, торчавшей из-под куска плиты. Там уже работали спасатели – мокрые и злые, они-то и отогнали мальчика подальше, сказав, чтобы он шел домой. Идиоты. Если это старинное мощное строение рухнуло, то уж панельные пятиэтажки двадцатипятилетней давности и подавно обрушатся. Сквозь шум дождя отовсюду доносились плач и крик. Денис и сам не мог там долго оставаться.

Сумку он забил вещами полностью. Даже старые кроссовки захватил. Последней он уложил в сумку завернутую в полиэтилен фотографию матери. Из квартиры он вышел бодро, готовый к очередному трудному переходу вброд до особняка. Только вот вся его решимость разом исчезла, когда он спустился на первый этаж и посмотрел на колышущуюся водную массу перед собой. А в подъезд, ко всему прочему, еще и ветер холодный задувал. Денис продрог заново, и ему стоило больших трудов сделать первый шаг и опустить в ледяную муть свои уже расклеивающиеся туфли. Нога погрузилась и исчезла, ступив на скрытую в воде ступеньку. Задержав дыхание, как перед нырком, он сделал еще один шаг. Скоро он снова был по пояс в воде, держа на плечах ставшую драгоценной сумку.

Выйдя из подъезда с сумкой на плече, он сразу почувствовал на себе как усилились дождь и ветер. Капли буквально молотили по еще сухой сумке, создавая прямо над ухом невообразимый шум. Вдвойне неприятно, что, кроме той воды, что лилась на голову Денису, с сумки ему стекал целый ручеек прямо за шиворот. Мерзко. Осторожно, чтобы не споткнуться, перебирая ногами, Денис двинулся в узкий проход между двумя пятиэтажками, что грозно стенами возвышались над ним. В проходе, кроме самой воды, препятствием ему стал неизвестно откуда принесенный и скопившийся здесь мусор. По этой пробке можно было выбраться из воды и постоять на ней немного. Скорее всего, это просто снесло мусорные баки и водой проволокло аж досюда.

Так оно и было. Денис чуть не упал, когда под ним проломился ржавый бок перевернутого бака. Осторожно переведя дыхание, Денис выбрался из завала и снова погрузился в воду. Больше всего Денис боялся ям. Он мог спокойно нырнуть и выбраться, но вот сумка и ее содержимое будут на долгое время потеряны. А так хочется добраться до дома Марковых и там, переодевшись, присесть к камину. Хотя могут и не дать присесть. Он ведь так и не нашел доктора в разрушенной больнице. Семен Викторович вполне может послать его на поиски в детскую поликлинику, а это вообще у черта на рогах. Нет, о здоровье его жены нельзя не заботиться. Простуда, Денис убедился на очень горьком примере, штука очень плохая. Татьяна Сергеевна очень мнительная женщина, но в этот раз у нее и впрямь что-то серьезное. Целыми днями этот жуткий насморк, головные боли, чихает, исторгая из своего носика толстые тянущиеся сопли. Жутковато. И противно. Как и сама Татьяна Сергеевна.

Денис замер, проходя мимо детского садика. К сетке забора потоком прибило тело девочки лет десяти. Ее посиневшие ноги были вытянуты из-под почерневшего платьица, а руки были вовсе не видны под водой. Хорошо, что она была лицом вниз, иначе эта картина была бы еще страшнее для Дениса. Увидеть широко распахнутый рот и глаза… На всю жизнь запомнить это лицо… это просто ужас. Течение уже собиралось перевернуть тельце, и молодой человек благоразумно отвернулся и побрел дальше, стараясь внимательно высматривать торчащий из воды мусор. Чтобы хоть как-то отвлечься от ужаса, вызванного потопом, он стал вспоминать прошлое лето, когда мама еще была жива и веселье практически не покидало его. Переходный период? Чушь. Он просто жил, и мама никогда не мешала ему. У них не было скандалов. Переходный период придумали взрослые, которые не хотят терять контроль над детьми. Они ужесточают правила. А подростки просто идут наперекор. И это логично. Ибо бунтарский дух во всех нас живет и здравствует. Мать не придумывала новых правил. Все было так же, как и пять лет назад. Ограничения только в помощи по дому. Не могла она со всем управиться. А Денис не мог просто сказать «не хочу» и все. Равноправие и понимание. Не было у него проблем с мамой. И у мамы не было проблем с ним. А вот теперь он вообще уже ни для кого не проблема. Грустно.

Особняк, стоящий на пригорке, обтекаемый потоками дождевой воды, вырисовался из пелены дождя и порадовал продрогшего Дениса ярко освещенными окнами. У Семена Викторовича даже собственный дизель-генератор был. И будущее тепло, как бы авансом, закралось под промокшую куртку. Денис ускорил шаг и, потеряв осторожность, снова упал. Но, слава богу, сумка в вытянутой руке даже не коснулась воды.

Чем ближе к дому подходил Денис, тем меньше становился уровень воды. Он уже по щиколотку брел в потоке и не боялся очередного падения. Подойдя вплотную, он заметил возле входа группу людей, жмущихся друг к другу под козырьком входа. Нет, это не хозяин дома с домочадцами встречал Дениса – это были совершенно незнакомые молодому человеку мужчины и женщины, остервенело кутающиеся в свою промокшую насквозь одежду. Денису стало страшно даже подходить к этим озлобленным лицам. Он остановился и замер.

Один из торчащих на входе пнул ногой стальную дверь и прокричал:

– Откройте! Впустите хотя бы женщин!

Ему не открыли, а если что и ответили из-за закрытых дверей, то Денис этого не услышал.

– Сволочи! – в сердцах крикнул мужчина. – Ублюдки!

Денис все понял. Эти люди искали прибежища, и ярко освещенные окна особняка стали для них лампочкой-манком для мотыльков. Они явно здесь уже давно стоят и молят, просят, ругаются, чтобы их пустили обсохнуть.

Денис осторожно двинулся в обход дома к черному входу. Он надеялся, что его не заметили с крыльца. Нет, Семен Викторович не альтруист и незнакомых людей в дом не пустит. В этом Денис был уверен на все сто. Хотя бы его пустил… А то в страхе, что могут ворваться другие, он мог приказать не отпирать для мальчика дверь. А прислуге-то что?

Денис осторожно постучал в дверь черного хода. К его удивлению, из-за нее сразу донесся голос: кто?

– Это я… Денис, – ответил мальчик, оглядываясь по сторонам.

– Там кто-то еще стоит рядом?

– Не-а. Никого. Люди только на парадном крыльце стоят.

Приглушенный и почти неслышный из-за дождя голос сказал:

– Сейчас, я из бойницы посмотрю и открою.

Весь периметр первого этажа был усеян узкими застекленными окнами, прозванными прислугой «бойницами». На первом этаже находились только две огромные жилые комнаты. В одной из них обитал отец хозяина дома, а вторая была для водителя. Там же на первом этаже был гараж, сауна с маленьким бассейном, кухня, столовая и собственно зоопарк. С таким ненавистным Денису удавом.

Наконец засов щелкнул, и мощная, двойная, вылитая из стали дверь тяжело отворилась. Денис уже хотел было нырнуть внутрь, но был встречен двумя стволами охотничьего ружья в грудь. Водитель Семена Викторовича чуть убрал стволы в сторону и сказал:

– Бегом, дверь закрывай!

Денис бросил сумку на пол и, поднатужившись, запер дверь. Водитель убрал ружье и похлопал Дениса по плечу.

– Извини. Мы тут все на нервах, там, уроды, чуть на штурм не пошли. Представляешь, на балкон попытался залезть.

Денис подхватил сумку и направился за Аркадием, так звали механика-водителя, а заодно и моториста дизель-генератора в одном лице.

– Ну, Семен Викторович и сказал подать ток на периметр. Крика-то сколько было. Иди к нему, я пока тебе сауну разогрею. Давай бегом.

Денис кивнул и поднялся в гостиную на второй этаж. Семен Викторович сидел перед телевизором и смотрел польский канал, принимаемый со спутника. Рядом у его ног развалились обе черные туши ньюфаундлендов. Кофе дымился на столике справа от локтя хозяина дома, наполняя комнату божественным ароматом. Только сваренный. Только поданный. И наверняка без сахара. На песке приготовленный… Денис сглотнул слюну. Семен Викторович повернулся и посмотрел на мальчика:

– Деня, не стой столбом. Я уже знаю, что больница разрушена. Давай переодевайся. Или сначала в сауну. Пусть тебе Аркаша нагреет ее. Потом подходи, будем вместе телевизор смотреть. В мире просто ужас что творится. Давай. И пусть Ирина тебя накормит. На вот, в сауну возьми.

Денис не видел, но оказалось, что Семен Викторович сидит в кресле с бутылкой коньяка и полным стаканом в руках. Крепко мужик прочувствовал тему, раз за спиртное взялся в эту минуту.

– А как же врач Татьяне Серге…

– Да пошла она, – грубо ответил Семен Викторович. – Вечно у нее то колет, то свербит. То месячные, то понос. Я с ней тридцать лет живу, так что знаю, о чем говорю. Чтобы из-за нее ты с пневмонией свалился? Нахрен. Пусть народными средствами лечится. Коньяк и лимоны. И ты иди лечись, вот тебе стакан. Лимоны на кухне по дороге возьмешь. Иди лечись, грейся и возвращайся.

Денис, который очень хотел чихнуть и терпел, с благодарностью взял стакан и, только выйдя из комнаты, отвел душу. Ну, вот теперь куртку стирать. Хотя ее все равно, как минимум, полоскать надо. На кухне сидели молодая кухарка Ирина и Поля, тридцатилетняя старая дева, которая стирала в доме Семена Викторовича. Увидев Дениса, она поднялась с пригретой табуретки и стала раздевать мальчика прямо на кухне. Ему было объявлено, чтобы он не стеснялся и быстрее снимал одежду. Ирина смеялась, глядя на то, как он краснеет, оставшись в одних трусах. Поля ушла, и кормилица, как ее в шутку прозвали хозяева, спросила:

– Кушать будешь сейчас или после сауны?

– После, замерз я жутко.

– Ну, иди.

Кожа приняла на себя раскаленный воздух сауны как открытое пламя. Не сразу, но достаточно быстро Денис стал задыхаться. Он выскочил из «жарильни» и минуту переводил дух. Для бодрости он выпил без закуски стакан конька и скривился, пряча выступившие слезы. Закусывать было нечем, и он просто беспомощно глотал воздух. Наконец, отдышавшись, он снова забрался в еще более нагревшуюся комнатку и там уже из последних сил сидел и терпел жар. Покрывшись десятью потами, с наконец покрасневшей кожей он вышел и выключил обогреватель сауны. В бассейн он не стал нырять. Там наверняка холодно, а он только прогрелся. Вымылся под теплым душем и вытерся насухо полотенцем, что висело тут же в кабинке чуть выше, чтобы не задевала вода. Мокрая сумка, принесенная в предбанник, была быстро выпотрошена, и среди промокшего за переход белья он отыскал чистое и сухое.

Наверх он поднялся уже более или менее в живом состоянии.

– Поел?

– Не-а.

– Ирина! – громогласно крикнул Семен Викторович. – Принеси сюда для Деньки поесть. Супа там, и второго тоже. И коньяку еще. С лимонами! Витамин С будем потреблять.

Устроился Деня за маленьким столиком перед экраном. Ирина быстро принесла поднос, хотя она обычно не разносила приготовленное. Вика, молодая девушка, занималась у Марковых сервировкой столов и подачей блюд.

– Ира, там Вика что делает? – спросил Семен Викторович.

Ирина сказала негромко:

– Домой побежала. Своих проведать.

Марков неодобрительно хмыкнул, но промолчал.

Денис ел долго, растягивая каждый глоток и каждый кусок. Наевшись от пуза, он собрал тарелки и спустил их на кухню.

– Наелся? – спросила Ирина.

– Спасибочки, – улыбнулся Денис.

– Ну, иди. На вот, еще коньяка захвати, а то чует мое сердце, что не последняя эта бутылка, затребованная хозяином.

Наверху уже кроме Маркова сидел еще и водитель Аркадий. Они вместе смотрели телевизор, а Семен Викторович переводил с французского:

– Затоплению подверглись районы вплоть до Тулузы. Население срочно эвакуируется в горы на границе с Испанией. Блин, это же какой уровень воды там? Это что они собираются показать? Какой, на фиг, прогноз погоды?

Семен Викторович переключил с французов на немцев. Но и тут – катастрофа за катастрофой.

– А русский есть канал? – спросил Денис из-за спины.

– Есть, только они там все пи…т. Говорят, мол, все круто, жертв не так уж и много. Всего что-то около сотни. Да у нас по Пскову больше бомжей перетонуло. Вон в Германии: только на Варнемунде более трех тысяч местных и отдыхающих. Росток утонул, как и мы. Но хочешь, давай послушаем – картинка поганая.

Он переключил канал, и Денис услышал русский язык:

– Итак, сейчас мы можем ответственно заявить, что МЧС со своей задачей справилось и будет справляться в дальнейшем. Другие министерства аналогично делают все возможное, а зачастую и невозможное, чтобы спасти людей и имущество. – Проявилась картинка: на фоне хмурого неба Москвы снующие вертолеты. – Вот, вы видите, что в совершенно невозможных условиях работают транспортные вертолеты, перебрасывающие людей из Валдайского края сюда, в Подмосковье. К сожалению, спасатели вынуждены прекратить подобные операции ввиду полного отсутствия видимости над самим Осташковом и в округе. Мы сейчас возьмем интервью у только что прибывших спасенных людей. Здравствуйте! Скажите, пожалуйста, как вы оцениваете работу спасателей?

Незнакомый голос ответил достаточно бодро:

– Вы знаете, небывалое ощущение полета на вертолете. Я вот сколько работал в Смольном, часто выезжал на проблемные участки. Но вот на вертолете прокатился впервые. Очень, очень оперативно. Нас подобрали сразу, как мы добрались до Валдайской возвышенности. Наша техника пошла дальше, а вот мы по делам государственной важности были немедленно вывезены сюда. Очень рад за подготовку наших летчиков. И конечно, очень рад за себя и свою семью. Мы здесь с женой и дочерью…

– Спасибо вам большое, что смогли дать нам комментарии после такого тяжелого перелета.

– Вот суки… – только и сказал Аркадий.

– Да ну, брось… – отмахнулся от его реплики Семен Викторович. – Он совершенно прав. Если есть возможность спастись – надо спасаться. И семью вывозить. Да и при том… я бы, например, в этих палаточных городках точно бы не остался жить.

– А куда бы подались? Если кругом вода, куда идти?

Семен Викторович усмехнулся и, выпив залпом стакан коньяка, на выдохе сказал:

– В воду.

– Не понял?

– В воду бы пошел. Лодку бы взял или отобрал. Хавки побольше – и вперед. Можно даже компанию взять с собой, только не много. Чтобы не все время жрали.

– А…

Не дослушав реплику водителя, Семен Викторович сказал разомлевшему Денису:

– Деня. Видел вон тех у дверей?

Денис кивнул. Семен Викторович не видел кивка, но продолжил:

– Вот они, вместо того чтобы идти дальше и искать себе место, будут здесь все время торчать. Спорим? Они прижались к двери, как дворняги, и ничего не хотят делать… только подачки и жалости ждут. Думают, что их просто обязаны впустить. Они забывают, что им никто ничем не обязан. А все их там выкрики, мол, гады, сволочи, и так далее – это от бессилия оторваться от моей двери. Они думают, что раз они пострадали, то теперь им все должны помогать. Кретины. Это все равно что милостыню просить, да еще требовать… и нелепо и мерзко. Они вполне могут подняться выше на холм и найти там убежище. Так нет, им, понимаете ли, мокнуть неохота. А впусти я их, так они через пять минут еды попросят. А еще через десять в мою ванну своих грязных женщин запихнут. И не дай бог им что против сказать, они еще и обидятся – как же так, такую малость попросили. В пи…у. Я уж лучше без них в своем доме помру.

Денис переварил информацию и не смог возразить. Всякие понятия как гуманизм и прочее у Семена Викторовича просто не котировались. А говорить глупости о людской благодарности не хотелось. Однако Аркадий возразил насчет слова «помру».

– Чего ты меня успокаиваешь, Аркаша? Ты не понимаешь иностранных языков, а между прочим, шведы провели исследования и получили данные о том, что вода не спадет. Она просто не успеет. Дальше общий паводок будет. Льды тают все быстрее и быстрее.

– Так, а что делать?

– Накинуться простыней и медленно ползти на кладбище. А почему медленно? Чтобы паники не создавать. – Этот анекдот Денис знал. Он был, правда, про ядерную войну, но чем сейчас не глобальная война с природой. Хотя нет, война – это когда противники воюют. А тут человечество просто избивают.

– Так вот, я не знаю, что делать в этом случае. Нет, я, конечно, знаю, что надо искать возвышенности и на них располагаться. Но, во-первых, никто не знает, на какую высоту поднимется вода, а во-вторых, не мы одни будем эти возвышенности искать. А это значит, что концентрация людей на таких островах будет неимоверная. Со всеми вытекающими последствиями.

Пока Семен Викторович наливал себе коньяк, Денис задумался и вслух ляпнул:

– Какими?

Семен Викторович, не оборачиваясь, ответил:

– Самое простое – это неустроенность. Неустроенность опустит моральный уровень. Драки, дележ куска хлеба, за женщин драки… Как продолжение – приход к власти самого сильного. Будь то командир вооруженного отряда или просто самый жестокий человечек. Это породит новую концепцию закона. Вернее, очень старую. Будут устраняться недовольные. Далее – самое интересное. В случае если вода не опустится, а даже если и опустится, все равно наступит голод. Это породит такую веселую вещь, как каннибализм. Теперь недовольных будут не только убивать, но и есть. И это будут делать все. Чтобы никто в стороне не остался. А потом будет еще веселее. Горстка каннибалов, выращивающих непонятно на чем свое человеческое стадо. Весело?

– Оборжешься… – усмехнулся Аркадий.

– Неужели так оно и будет? – спросил Денис.

На этот раз Семен Викторович повернулся к мальчику и сказал грустно:

– Будет еще хуже. Боюсь, если эти вот внизу получат подкрепление, то нас попытаются взять штурмом уже сегодня. И что они с нами сделают, я не знаю. Господин Бехтерев писал в своих работах, что вот таким, как им, достаточно дать лидера и идею. Идея у них и так есть: «все по справедливости». И тепло, и еду. Но справедливость закончится, когда они ворвутся сюда. Они захотят высшей справедливости – наказания для тех, кто их так долго держал снаружи. И нас с тобой в лучшем случае выкинут на улицу в надежде, что мы будем просить пустить нас обратно, в худшем – нас убьют, а наших женщин… И кстати, их женщины будут еще в этом помогать. Улавливаешь суть? Мы уже сейчас делимся на своих и чужих. А дальше будет хуже. Это только начало. И упаси тебя Господь, если дрогнет твоя рука, когда ты будешь стрелять в них. Второго выстрела не будет. Тебя порвут на месте.

Денис не верил в то, что говорил Семен Викторович, но убежденность в его глазах поколебала это неверие. Денис опустил взгляд, и Семен Викторович тоже отвернулся и снова уставился в телевизор.

Показывали фотографии полярных шапок из космоса. На тех же фотографиях пунктиром показали их предыдущие границы. Половина. Половина или чуть больше осталось от прежних ледовых полей.

– Успокойтесь, – сказал Семен Викторович. – Это предположение ученых, где остановится таяние. Сейчас еще и десятой части нет. О! Это карта предполагаемого затопления.

Женский голосок на немецком визгливо сообщал, что карты пугают даже вполне хладнокровных людей. Семен Викторович открыто рассмеялся:

– Кого они могут напугать? Только того, кто смотрит. А таких немного. Так, стоп-кадр. Смотрите. Это наша часть страны. Круто! Валдайский остров! Точно – Валдайский остров, соседствующий со Среднерусским архипелагом. О-бал-деть.

Восторг Семен Викторович не скрывал, чем несказанно озадачивал как Аркадия, так и Дениса.

Снизу раздались громкие удары в дверь. Крики слышны не были, но в том, что они звучат, никто не сомневался.

– Спустись посмотри, – сказал Семен Викторович Аркадию.

– Хорошо… – Аркадий поднялся и спустился вниз.

Стуки усилились. Озабоченный Семен Викторович поднялся и пошел в свой кабинет. Вернулся он с двумя пистолетами. Денис только в фильмах видел револьверы и поэтому все ручное оружие называл пистолетами.

– На, возьми… – протянул хозяин один из них Денису. – Пользоваться умеешь? Понятно. Смотри, я все сделал. Теперь ты можешь стрелять. Направляешь ствол в цель и плавно… Повторяю, плавно жмешь на курок. Не надо понтов. Не бери двумя руками. Просто направил и жми. Смотри, я снимаю с предохранителя. Ты берешь пистолет, но палец в скобу не просовываешь. Вот так, держи. Увижу, что по-другому держишь – отберу. Если что, стреляй первым. Кто первый встал, того и тапки. Сиди здесь, я к жене пошел…

6

Антон посмотрел на привязанную к забору лодку. Она будет его последней надеждой. В нее он уже уложил и закрепил провизию и необходимые вещи. Там же уже сигнальные ракеты и спасательный жилет на всякий случай. Саня и Виктор уже вдвоем примостились на его столе в дежурке и спали в ожидании своей вахты. Скоро он сдаст смену и сам пойдет на неудобный стол.

Самая мерзкая ночь. Самая бредовая ночь. Ветер ураганный. Дождь проливной. Холод жуткий для начала лета. Настроение еще то. Короче, все по максимуму. Одна надежда по минимуму.

– Внимание! – ожила рация. – Внимание, кто меня слышит, ответьте!

– Гидрометеорологический пост, слушаю.

– Здарова, пост. Это спасательный катер «Вязьма». Мы видим маяк… проблеск с трехсекундной задержкой. Знаете, где это мы встали?

– Зеленогорск. Шестнадцать километров. Что вы там делаете, спасатель?

– Спасаемся. А вы далеко?

– Еще севернее, по суше километров восемь.

– Отлично. Мы высаживаемся и идем к вам.

– Не понял?

– Мы высаживаемся и идем к вам, главное – не выключайте рацию, а то мы тут без людей совсем издохнем. У вас помещения для раненых найдутся?

– Сколько?

– Сорок два человека. Мне бы их скинуть, и я дальше пойду.

– У нас нет необходимого медицинского оборудования. Помещения найдем, а вот все остальное…

– Это неважно. Просто мне надо, чтобы корабль облегчился, помпы уже на пределе работают. Мне бы до Кронштадта дойти, и то подвиг будет.

– «Вязьма», мы эвакуируемся завтра. Как я твоих раненых отсюда вытащу? Посади их на спасательные средства и тащи на буксире.

– У меня и так караван за спиной.

– Мы не поможем.

– Вы что, не люди? Я же говорю – потонем на хрен!

– Сейчас я вызову вам помощь.

– Подожди, пост! Б…я, это не пост, это потс. Пост, это «Вязьма». Ответьте!

Антон поднялся от пульта и прошел к большой рации военного образца. Взял в руки микрофон и сказал:

– СОС! СОС! СОС! Спасательный корабль «Вязьма», экипаж и минимум сорок два пассажира на нем терпят бедствие в районе побережья города Зеленогорска. Координат не знаю. Просим помощи. Место расположения укажут стандартными средствами. Сообщил гидрометеорологический пост. Последний пост. Оставшийся. Кто принял, ответьте?

– Принял, спасательный корабль «Казань».

– Приняли, учебное судно «Альбатрос».

– Принял, борт 091. Большой десантный корабль, 37 ДМДС, порт приписки Североморск.

– А вы-то что тут делаете?

– Спасаем, – коротко ответила рация.

Антон вернулся к мобильной рации.

– «Вязьма», это пост. К вам идут три корабля. Среди них большой десантный. Все близко, судя по связи. Осветительные ракеты приготовьте. В такую погоду вас даже впритык не увидишь.

– Пост, это не то, конечно, что хотелось, но спасибо. Смешно – спасателя спасают. Я бы мог и сам подать голос… Кстати, тебе бы диктором на радио работать, пост.

– Посмотрю, может, и пойду работать на радио. «Вязьма»?

– Я просто тебя слушал. Трагично так говорил. Последний… Оставшийся… Пост?

– Как мог. «Вязьма», оставайтесь на этой волне. Как подойдут корабли и запросят, я передам тебе сигнал.

– Эх ты, пост… У меня все волны слушаются, я с Кронштадтом связь имею. Просто не кузяво получается…

Антон чуть не выматерился:

– Так ты чисто ради понтов хотел народ скинуть? «Вязьма»?

– Конец связи. Пост. И нет тут понтов. Я бы быстрее до дока дошел, и мне тут работ минут на сорок. Я бы снова на Питер ушел. Удачи тебе. Постяра. Все равно, спасибо.

Рухлов не выдержал и матюкнулся. И тут за его спиной заржали. Нагло так заржали. Издевательски. Антон повернулся и посмотрел на коллег.

– Ну, и чего смеетесь? – спросил он раздраженно.

Саня встал со стола и прошелся, разминаясь и не прекращая глупо хихикать.

– Антон, не обижайся, просто сама ситуация. Тут весь мир тонет, а этот… Да и ты тоже. Короче, смешно получилось. Жалко, запись не сохранилась для потомков. Сорок два человека стали заложниками безумно тщеславного капитана и берегового поста наблюдения. Прямо заголовок для передовицы.

Антон плюнул и вышел из дежурки в дождь.

Вода мгновенно промочила его волосы и куртку. Рухлов стоял, подставляя лицо ледяным струям, и думал, что завтра, может, земной шар пополам разломится, а люди ни хрена не изменятся. Те же «пальцы», тот же смех. Небо прочеркнула молния. Да, они должны были рано или поздно прийти. Эти стрелы Зевса. Эта кара Господня. Этот небесный огонь. Жаль, с поста моря не видно. Оно, наверное, страшное вот в таких вспышках молний. Оно, наверное, просто пугающее. Море. Оно пришло в наш дом незваным гостем, и теперь мы не можем выгнать его. Оно уселось на наш ковер и нагадило на него. Оно забрало наш свет и нашу воду, оставив только свою – солоновато-горькую. Пахнущую мазутом и водорослями. Оно оставило нам выбор: бежать или погибнуть, когда оно захочет есть. И многие ждут чего-то на своих вторых, третьих, четвертых, пятых этажах. Наверное, милости от него. Наверное, жалости его к нам, никчемным букашкам, что так незаметно исчезают в лоне Бога – моря. И Бог пришел. И возрадовались верующие, жаждущие очищения от скверны. Но забыли они, что сам человек – скверна, ибо рожден во грехе. И Бог, приняв облик и процесс моря, пожрал тела и души без суда и отсева.

И стоял Рухлов на берегу реки дождя, протянувшейся от неба до земли, и думал, что все в этом мире вечно. И глупость человеческая с наивностью, и злоба мира и природы на нас за то, что мы ее уродуем.

– Командир! Антон! Возвращайся. Мы все простим! Они еще и издеваются.

Антон повернулся и вошел в сухое теплое помещение. Скинул на печку куртку и сказал раздраженно:

– Давайте жрать, а потом я спать пойду. Ну вас, в баню.

На стол положили шматок сала. Половину хлеба и бутылку водки.

– Что это? – изумился Антон. – Вы что, мать вашу, в незалежную Украину подались? А… Это Павленко! Тоже мне – хохол. Ну, что ржете, нарезайте. Боюсь, что на вахте будут совершенно невменяемые люди.

Разлили по стаканам водку. Настругали прозрачными ломтиками сало. Нарезали хлеба и подняли тост.

– За засуху. За испепеляющую засуху. За кошмарный бред пустыни и безумный мираж песков. Ненавижу воду…

7

Алена смотрела на нескончаемый поток беженцев и не скрывала своего восторга. Столько народу она еще не видела никогда. От горизонта до горизонта под плачущим небом протянулась колонна бегущих с запада людей.

– Тим! Смотри, беременная. Блин, как она еще идет.

Тимур посмотрел на женщину в свободном сарафане и сказал:

– А что ей еще делать? Надо идти, вот она и идет. Прекрати прикалываться над людьми.

– А что мне еще прекратить? Ты лучше им скажи, чтобы перестали ходить ко мне во двор и просить хлеба, и вообще…

– Слушай, Аль… Ну, прекрати. Они голодные, они просят еды.

– Тебе хорошо, у тебя родители вдалеке от дороги живут. А я у трассы. Знаешь, как они все мою маму достали. А отец вообще хочет заколотить переднюю дверь.

Ничего удивительного. За этот массовый исход на многих заборах вдоль трассы Е95 появились таблички с надписью «Не подаем». Пеший переход до Москвы – это месяц. Для тренированного человека – это три недели. Это вам подтвердит любой спортсмен. Да и просто любой, кто ходит пешком на далекие расстояния.

Тысячи из тех, кто брел по дороге в своих стоптанных туфлях, башмаках, кроссовках, первоначально выезжали из своих домов на машинах. Но кто мог предположить, что на всей трассе разом исчезнет бензин? И останавливались обескровленные автомобили. Прижимались к обочине нескончаемым рубежом. Плакали дети, стонали старики и старухи, выкарабкиваясь с задних сидений. Море наступало. Неостановимое море. Повезло тем, кто брал с собой канистры с бензином. Они хоть и медленно, но ехали. Перегруженные чужими семьями, чужими вещами ползли блохи по веточке, соединяющей две столицы. А шедшие по обочинам с надеждой вглядывались в тех, кто ехал полупустой. Но сколько ни бросались они к этим машинам, сколько ни шли рядом с ними, моля водителей впустить их в салон – толку не было. Ведь каждый водитель знает, что чем меньше нагрузка, тем меньше расход топлива. А КАЖДЫЙ УБЕГАЮЩИЙ ЗНАЕТ: ЧЕМ БОЛЬШЕ ПРОЕДЕШЬ, ТЕМ МЕНЬШЕ ОСТАНЕТСЯ ИДТИ. Нет, не открывались двери в салон автомобилей. Даже лиц своих не поворачивали к бьющимся о стекло людям. Доходило до бреда: люди ложились на дорогу, чтобы остановить медленно идущий поток. Но этот номер тоже не прошел. Один из водителей – молодой человек просто нажал на газ и перевалил своим джипом через тело пьяного мужика, решившего прокатиться вместо ходьбы. Слух об этом пролетел по веренице пешеходов мгновенно, аж до самого Клина. Слова неслись быстрее ветра, гонящего полные вод облака. И перестали люди ложиться под машины. Испугались. Теперь они только бежали, прихрамывая, рядом с автомобилями, моля взять в салон их жен, дочерей, матерей. Но те, кто сохранил хоть капельку ума и бензина, не брали никого. Достаточно было остановиться, и сзади неслись обезумевшие сигналы клаксонов. И бежали как по сигналу к открывшимся дверям другие беженцы. И уже никуда не мог двинуться перегруженный «фольксваген», и начиналась очередная бойня. Водители следующих вплотную машин выходили с монтировками и нещадно избивали пытающихся усесться в салон людей. Освободив собрата, они возвращались в свои машины и двигались дальше. Правда, не все и не как раньше. Видя жестокость водителей оставшегося транспорта, подростки – и пацаны, и девчонки – пользовались случаем и протыкали шины идущих на запад машин. Но не останавливалось движение. Водителям было уже все равно. Едут, и слава богу. И катились через одну машины на ободках своих дисков. Мрак. Мрак, политый и сбавленный дождем и грязью.

Алена сидела со своим другом Тимуром на ветвях крепкой старой яблони и смотрела на проходящих мимо привидений.

Все в черно-белых тонах. Это свойство человеческого глаза: чем меньше освещения, тем меньше цвета. А света не было вовсе. Только мрак. И дождь, непрерывно льющий вот уже третьи сутки, только добавлял этого мрака. Само понятие темноты стало для человека и ближе и понятней. Тьма была всюду. Особенно на привалах ночью, когда удавалось выпросить кусок брезента, чтобы укрыться самому и укрыть своих детей. Тьма была в глазах обессиленных за день путников. Тьма, беспросветная тьма была на небе. Лишь изредка мерцали огни фар. Но и они замирали и тухли на ночь. И не факт, что утром в машине едут те люди, что ехали в ней вечером. Тела убитых видели все, и никто не воспринимал их. Бывает. ГАИ разберется. Но не было ни ГАИ, ни военных. Были только обезумевшие от многодневного бегства люди. Да и не менее обезумевшие нелюди. Те, кто с голоду уже жевал траву, вбитую в землю дождем и тысячами ног. Те, кто крал по ночам у обессиленных матерей детей и уходил с ними, затыкая им рот, во тьму ближайшего леса, где они и прибежавшие на запах такие же нелюди ели сладковатое мясо. Они стали волками. Ибо зверь вселился в их сердца и души. Ибо жертвы их плакали на небесах, взывая к флегматичному богу.

И стал над миром второй бог – ГОЛОД. И поклонялись ему, как Единому.

Алена сама хоть и ела мало, что свойственно всем почти без исключения подросткам, но даже она ощутила на себе, что такое нашествие человеческой саранчи. Только посаженная картошка была сметена с поля за одну ночь. И даже ее отец ничего с этим не смог поделать. У них еще была почти тонна картошки в погребе, но сажать ее в такой ситуации было бы просто глупо. Да и поздно уже сажать картошку.

Хрюнделя зарезали уже через сутки после появления потока бегущих от моря людей. Из простого опасения, что его украдут. Резал сам отец. Годовалый парась дико визжал в неумелых руках отца. Но после четвертого прокола все было закончено. Вечером дали по небольшому куску мяса на человека. Двое братьев Алены недовольно заворчали от скудности кусков, на что их отец рявкнул, что, мол, не нравится – на охоту идите. Зайцев стрелять. Братья замолчали. А Алена и так ничего не говорила – мала еще советы давать, тринадцать лет только.

Но любимой у отца была она. Не просто любимой. Все что угодно он бы для нее сделал. И если бы поддержала она братьев, несмотря на свои планы, он бы сказал жене зажарить еще мяса. Мать Алены беспрекословно слушалась отца и зажарила бы, даже несмотря на приготовления к тушенке.

Алена сидела на ветке яблони и смотрела на горизонт в то место, где брала свое начало человеческая и автомобильная река. Тимур, наоборот, смотрел на горизонт, почти скрытый дождем, где эта река уходила в небытие. Тимур любил Алену, но не мог понять, почему она так жестока к обездоленным. А тут нечего и понимать – каждый ребенок – зеркало своего воспитателя. Именно не родителя, а воспитателя. Аленины родители сочетали и то и другое. И поэтому ненависть к обезумевшим от потерь людям, бесспорно, передалась ей от них. Тимур только глянул на лицо любимой девочки и тяжело вздохнул. Его мать сама каждый вечер выносила на дорогу ведро с картофелем и раздавала по две-три в руки. И тому же – благости – учила детей. Тимур видел счастливые лица тех, кому доставалось из рук мамы. И видел горе людей, не получивших ничего. Он один раз даже плакал, глядя, как молодая мама в джинсовом костюмчике на коленях валялась перед людьми, прося хоть чуть-чуть еды для нее и ее двухлетнего ребенка. Именно вот такие – зареванные – они вдвоем и вошли в дом к его матери. Мама приняла Ксению как родную. Она согрела воды – умыться. Накормила и ребенка, и его маму и до самой ночи слушала слезы на кухне еще практически девочки, но уже мамы.

Теперь Ксения жила у них. А Тимур каждый вечер помогал ей вывешивать белье на веревку на кухне. На улице, по понятным причинам, вешать опасались.

Вообще, Тимуру открылась удивительная вещь. Он мог влюбиться в незнакомую девушку, уже маму, на пять лет старше себя, при этом не разлюбив Алены, к которой он относился уже давно не как к подруге. Он размышлял над этим уже двое суток. И поверьте, волновало его это куда больше, чем всемирный потоп.

– Смотри, Тим, смотри! Вот умора. – Алена, сидя на ветке, показала на парня, что нес на плечах явно домашнего кота. – Он несет кота! Он сам еле идет, а несет кота! Тим…

Тимур посмотрел на молодого человека, держащегося возле пожилой пары, явно его родителей, и несущего на плечах кошака, и хмыкнул:

– Я бы тоже Тима не оставил.

Дело в том, что и кота, и мальчика, его владельца, звали одинаково, над чем не переставала потешаться Алена.

– Ну, так вы тезки. Тебе его не оставить. А этот… Смотри, как тот смешно хвостом виляет.

Смешного было мало. Однако, чтобы поддержать любимого человечка, Тим тоже улыбнулся.

– Ладно, Тим, не дави лыбу. Она у тебя вымученная получается… – сказала снисходительно Алена и спустилась на землю.

Тимур пожал плечами и посмотрел еще раз на человека, несущего кота:

– Я не виноват. Просто ты их ненавидишь, а я их жалею.

Алена пробежала до забора и, повернувшись к яблоне, весело крикнула:

– Тебе не кажется, что жалеть должна именно я, а ты должен быть серьезным и суровым?

Тим усмехнулся и сказал:

– Нет. Я никому ничего не должен.

Алена, недоумевая, слишком театрально подошла бочком к Тиму и спросила:

– Даже мне?

Тим, смутившись, сказал:

– Но ведь я у тебя ничего не брал…

Алена притворно вздохнула и сказала:

– Значит, ты меня не любишь. Ведь те, кто любят, всегда считают себя должными своей любви.

Очень по-взрослому Тимур нахмурился и сказал:

– Все слышал, такого нет. Это ты сама выдумала?

– Нет, – подпрыгнула на месте Алена. – Это мне один из этих… прохожих… сказал. Когда я ему дала хлеба.

Само признание, что девочка подала хлеб нуждающемуся, заставило Тимура посмотреть на Алену по-другому.

8

Илья осмотрелся и поднялся с колен. Никого на дороге. Отлично. Поправив на плече автомат, он спустился с пригорка и направился в небольшой лесочек, стоящий особняком в поле. Добравшись до первых деревьев, солдат еще раз обернулся и посмотрел на пустую дорогу…

Тянущаяся на юго-запад бетонная полоса была мало интересна как беженцам, так и спасателям с военными. Их отделение просто блокировало направление, так, на всякий случай. Чтобы исключить возможность преступного элемента проникнуть в сопредельные государства. Глупость какая. Это надо в пяти километрах от границы с Эстонией делать. Ну, даже в пятидесяти. Ну не в ста же?! Их тут оставили просто потому, что… Почему? Да мало ли! Может, транспорта для эвакуации не хватило. Может, еще что? Может, просто необходимость была в перекрытии беженцам неправильного направления. Неважно. Главное, что их оставили. Без связи. Без приказа, когда выходить в место дислокации всего полка. Без дополнительного провианта. Сухпаек, исходя из трех суток патрулирования. Да и он был украден первым дезертиром Петькой Кравушкиным. Подонком и козлом. Забрать все припасы и свалить без следа… Урод. Серега Симонов, командир отделения, тогда сказал, что Кравушкина все равно поймают. А вот им даже в такой ситуации блокпост покидать нельзя. Пытались найти еду в окрестностях. И нашли! Несколько забытых уходящим населением кур, бесцельно бродящих по деревне. Хлеба, хоть и черствого, зато почти в каждом доме. Воды, хоть залейся – чистой, колодезной, а не этой мерзкой дождевой, что собиралась в подставленные каски и котелки. Всяких маринадов не один погреб. Хорошо с едой стало. Только вот с настроением что-то случилось. Если сначала бесхозное добро радовало солдат, то позже на них напала тяжелая депрессия от осознания, что они здесь совершенно одни. Будь у них связь или хотя бы грамотный офицер вместо сержанта Симонова, такого не случилось бы. Но связи, как я уже говорил, не было вовсе, а ближайший офицер находился в километрах пятидесяти от них. На вторые сутки, чтобы поддержать солдат и отвлечь их от мыслей о полном грядущем затоплении местности и об их неминуемой гибели, Симонов приказал отделению построиться и бежать за ним дистанцию. Тогда Веселов и сказал ему, что если хочет, пусть сам бежит, а он останется с теми двумя, что стояли на посту. Симонов повторил, что участие в пробежке обязательно. Его подчиненный пожал плечами и просто ушел в палатку. Симонову бы вести остальных на пробег, а с Веселовым уж после разобраться, но нет, сержант решил силой заставить подчиненного исполнить приказ. Произошла банальная драка, в которой победил сержант. Победил, правда, только наполовину. Избить избил, а бежать так и не смог заставить. Со сломанным ребром далеко не убежишь. Объявив Веселова арестованным, он сам содрал с него ремень, забрал автомат и, отменив пробежку, назначил охрану арестованному. Глупо все получилось. Глупо и неприятно. Сержант весь вечер мучился тем, что он сделал. А утром его нашли с перерезанным горлом…

Весельчак Веселов воспользовался сном своей охраны и, раздобыв себе нож, убил своего командира отделения. Забрал автомат, два рожка патронов и ушел под прикрытием ночи и дождя в неизвестном направлении.

Нашел сержанта именно Илья. Зайдя в палатку, он хотел поинтересоваться, почему его никто не сменяет на посту у шлагбаума. Спрашивать было не у кого.

Вскоре семеро оставшихся солдат, бросив не нужные им и ранее посты, собрались вокруг тела сержанта. Хорошо, что в такую погоду ни мухи, ни мошкара не летает. К противности растекшегося пятна крови могли добавиться копошащиеся на нем мухи.

Совершенно не представляя, что делать дальше, решили нарушить приказ и выдвигаться на восток в поисках своей части или любого другого отряда, способного передать о них весть. Сборы были недолгими: собрали палатки, вещмешки, набили патронташи рожками из арсенального ящика. Оставили непогребенным тело сержанта и ушли. Даже не взяв с собой его документов. Это было еще до обеда на третьи сутки. Уже после обеда мнения идущих по поводу направления разделились, и, недолго думая, все разошлись в разные стороны. Группа из трех человек направилась на восток, остальные четверо – на юго-восток. За три дня отделение нарушило все мыслимые и немыслимые пункты УСТАВА.

Илья шел в малой группе на восток. С ним оказались Виктор Полянский, его земляк, и его друг Ромка Гуслинский. Наверное, поэтому они так и обособились от других солдат.

Гуслинский Ромка всю дорогу пел песни, чтобы подбодрить друзей. Пел он хорошо. Звонко. Затмевая своим пением ненавистное шелестение дождя. Только и оно не могло убрать усталости от перехода и тяжести ставших невыносимыми автоматов и экипировки. Именно усталость не позволила им заметить неторопливо идущего впереди них Веселова. А он как раз услышал пение Ромки. Услышал и затаился на пригорке. Без комментариев, почему он решил, что группа из трех человек идет по его следам, чтобы арестовать или расстрелять за смерть командира отделения. Видя, что троица идет прямо на него, он, недолго думая, передернул затвор и открыл огонь короткими очередями по своим бывшим товарищам.

Красивый голос резко прервался – пуля вошла прямо в горло. Вторая пуля, не удивляйтесь кучности, вошла в глаз Романа. Вошла и вышла из уха вместе с фонтанчиком мозгов и крови. Он упал на спину и умер, даже не увидев на прощание свирепо-хмурого неба.

Илья и Виктор упали в грязь и судорожно, непривычным движением стащили с плеч автоматы. Казалось, прошла вечность, пока пальцы передвинули рычажки предохранителей акаэсов на одиночную стрельбу.

Автомат – это вещь неимоверно громкая для стрелка. Особенно непривыкшего. Ожидая выстрела, держа и уже давя на курок, человек непроизвольно напрягается. И великое искусство воина – оставаться расслабленным даже во время стрельбы. Напряжены глаз и кисти. Все остальное – неважно. Или почти неважно. Никто из оставшихся троих не был искусным стрелком. И попадание Веселова можно расценивать как удачу, фарт, халяву. Но бой – это игра разума и меткости. Фарт нужен, но он зачастую зависит от необразованности противника. Ведь вести бой – это образование необходимо. Опыт.

Веселов встал над травой и попытался попасть в лежащего в двадцати метрах от него Виктора. Виктор, уже снявший с предохранителя автомат, в ответ выстрелил, собственно, не надеясь на удачу. А ее и не было. Он промазал. Но уже открыл огонь Илья. Первая пуля вошла в бедро предателя и убийцы. Вторая вонзилась в живот и, пробивая кишки, чуть завернула и вышла из-под ребер в боку.

Это пистолетная пуля отбрасывает человека. Она оболочная и тупая. При попадании оболочка сминается и пуля превращается в блин. Отсюда и получается маленькое отверстие на входе и вынесенных полчерепа на выходе. Автоматная пуля предназначена прошивать легкие бронежилеты. Зачастую она цельная. А иногда еще и со смещенным центром тяжести. Это самая веселая пуля. Войдя в живот, она может выйти где угодно, только не из спины. Таких в рожках солдат не было. Убило Веселова трассирующей пулей. Чирк – и тело. Но она не откинула стрелка, она не сбила его прицел, хотя и дернула тело. Мертвый палец надавил на курок, и ствол автомата, задираясь вверх, выпустил все оставшиеся в магазине заряды. И первые из них вошли в голову и спину Полянского. Два – один, лидируют предатели.

Илья, трясясь, поднялся над травой и посмотрел сначала на завалившегося врага, а затем на друзей, и, не в силах ничего ни сказать, ни сделать, он просто сел обратно на траву. Автомат выпал из его рук, а он, не заметив этого, все смотрел на изуродованное лицо Гуслинского. Повернуться к Виктору он просто не мог. Он смотрел в оцепенении, как из порванной ушной раковины Ромки на траву стекала кровь, перемешанная с дождем.

Так он остался один. Он тоже не похоронил друзей. Держа за ремень автомат, он волоком тащил его почти километр. Если бы вещмешок с провиантом не был у него на плечах, Илья бы и не вспомнил о нем. Кто знает, чем бы он потом питался. Но тот свешивался сзади и был в состоянии Ильи просто незаметным. Только добравшись до трассы неизвестного направления, он пришел в себя и лег на землю, подставляя лицо каплям, падающим с неба. Его совершенно не волновало, что автомат, лежащий на земле, тоже по самое цевье в грязи и что вода затекает во все технологические отверстия оружия. Он осознал, что за мгновение увидел смерть трех человек. И сам только что убил одного из них.

Мокрый лес встретил Илью тяжелыми ледяными каплями, срывающимися с ветвей. Они били в каску, зачем-то надетую им сразу после перестрелки и гибели спутников, и громом передавались в раскаленный мозг. Не один раз спотыкнулся уставший парень о поваленные штормовым ветром толстые ветви и целые деревья. Ноги гудели и дрожали непонятно от чего – больше от усталости перехода или от страха и холода. Страх? Да, страх. Остаток пережитого. Видение убитых друзей и шок от представления самой возможности быть также глупо умерщвленным. Его мошонка, сжавшаяся в первые мгновения, только сейчас отошла от неприятных ощущений. И как бы это ни было неприятно читателю, первое, что сделал Илья, скинув вещмешок, – это сел на корточки, уперевшись руками в дрожащие колен, и, тужась, облегчил живот…

…Ушел он в лес глубоко. Над его головой уже просвета не было от крон, полных листвы. Он нашел сухое место и лег, подложив под голову вещмешок и зажав между ног холодный автомат. Так и не отойдя от мыслей о погибших, он закрыл остекленевшие глаза и уснул.

О снах не будем… Это святое.


И только зло, что ненавидит, ему светило в грозный лик.

Мы – силы

Часть вторая

Мы – силы

1

– Что ты здесь делаешь, паршивка!

Отец был зол, увидев дочь обнаженной и купающейся в пруду за домом. Алена испуганно схватила сарафан и накинула его, еле просунув мокрое тело в его узкие формы. Трусики она держала в руках, обеспокоенно глядя на отца.

– Па… Но ведь все равно никто не увидит… Я просто. Ведь воды нету дома! Ну, сколько я грязной буду ходить?

– Пошла домой. Бегом! – Отец замахнулся рукой на дочь, но не ударил. Ничто в мире не могло заставить его ударить Аленку.

Девочка побежала в дом, сверкая голыми незагорелыми икрами. Ее отец сурово оглядел все вокруг и, ничего не заметив, пошел в дом. И правильно. Нечего бродить и мешать детским играм. Хотя они вроде уже и не детские.

Тим лежал за кустами смородины и вжимался в землю. Ему было страшно оттого, что с ним сделает отец его подруги, если узнает, что он подглядывал за его дочерью. Не будет же он кричать, что она сама не против была! Она только делала вид, что не замечает его белобрысую башку с отвисшей челюстью и странно затуманенными глазами. Башку, что ну никак не сливалась с темно-зелеными от прошедшего дождя листьями смородины.

Когда суровый родитель ушел, Тим вздохнул облегченно и, сам того не замечая, начал хихикать. Это тоже проявление последствий страха. Ничего удивительного.

Тим осторожно поднялся на четвереньки и не разгибаясь начал пробираться к сетчатому забору, в котором еще в прошлом году огородные воры проделали достаточно большую дыру. Вылез на тропинку, бегущую мимо участков, и быстро пошел по ней вверх, направляясь к своему дому. Он скрылся из виду, а спустя минут пять из той же дыры на тропинку вылез заросший грязной бородой неопределенных лет мужчина. Он держал в руках полиэтиленовый пакет с морковкой и редисом и тоже глупо хихикал, наверняка так же не понимая, как выглядит. Мужчина, несколько раз оглянувшись, поспешил вниз по тропке.

Спустя минут пятнадцать он ввалился в хату на окраине придорожного села и оживившимся присутствующим сообщил:

– Там девица гарная. Просто прелесть. Грудки небольшие, в ладонь поместятся. Бедрышки – прелесть. Вся такая нежная…

Народ в прокуренной избе загомонил:

– Где ж ты такую видел? Как звать? Где живет? Сколько ж ей лет?

– Годов пятнадцать, – преувеличил мужчина. – Только расцветает.

– Ты ее жрать собрался или что? В самом соку… – ехидно спросил маленький старый человечек с печки.

– Тебе бы тока жрать… – усмехнулся мужчина, но осекся под взглядом старика и поспешно вывалил на стол грязную, всю во влажной земле морковку. Редис, выпавший следом, покатился по столу. Но упасть многим редискам не дали. Жадные руки не менее семи человек похватали разбегающиеся овощи и жадно вцепились в их немытые тельца. Морковка тоже пожиралась без помывки.

– Спасибо, Кондрат! – удосужился кто-то поблагодарить принесшего, хоть и немного, еды мужчину.

Кондрат, уже наевшийся на самом огороде, расслабленно присел к теплой печке на скамью и сказал:

– Надо дальше идти. В этой деревне уже и брать-то нечего. Да и люди подались отсюда. На все дома семей восемь осталось.

– Ничего, – кряхтя сказал старичок, спускаясь с печки на скамью, – неделю здесь прожили и еще поживем.

– Сколько? – спросил Кондрат. – Неделю? Две?

– Пока вода досюда не доберется… А потом – да, пойдем дальше. Еды нам, с горем пополам, хватает, тепло есть, вода тоже. Что ты еще, Кондрат, хочешь?

Кондрат посмотрел на старика, нависшего над ним, и сказал:

– Не поверишь, Старый, по людям соскучился.

Старик усмехнулся и сошел со скамьи на холодные половицы:

– На киче на них не насмотрелся?

Кондрат пожал плечами и сказал:

– Где люди – там и еда, их и гуманитарная помощь. Мы там растворимся, как нечего делать.

– Молод ты еще, Кондрат. Мы нигде не растворимся. У нас на лбу нарисована наша профессия. И менты… А где твои люди, там и менты. Запалят нас, как пить дать. Ты обратно в тюрьму захотел? Сколько тебе еще за побег накинут? То-то… Так что пока могем, будем сидеть здесь. Мне природные чудеса Карелии вот где уже, – выразительно провел старик ладонью по горлу.

– Долго мы так высидим… – буркнул под нос Кондрат.

– Долго… – сказал старик и подошел к столу.

Какие бы голодные ни были мужчины в хате, а старику долю они оставили. Старик сел на лавку и задумчиво откусил от небольшой моркови. Пожевал и, проглотив, сказал:

– Ты, Кондрат, не суетись. Суета, она ни к чему. Ты лучше за семьями оставшимися понаблюдай – у кого погреба потолще. Кто, например, готовит много и что. Оставшиеся здесь не просто так задержались. Им есть что терять. Наверняка запасы с прошлого года сохранились. Вот и разведай. Да мне сообщи. А уж я придумаю, как сделать так, чтобы ты как крадун по огородам на пузе не ползал, а сидел чинно за столом и ложкой ел суп.

– Да что за ними наблюдать да высматривать. И так я знаю, что у кого есть. Бабка эта, что с мальцом и девкой с младенцем в соседнем доме живут, и так все пораздавала. Ну, не все, но и брать там особо нечего. Те, что у дороги живут и морковку сажают, – вот у них да. У них и мясцо запасено, и картошки полный погреб, и соленьев да вареньев немерено. Еще семья возле горки живет, но так про них я не знаю ничего. Они как закрылись у себя, так и теперь только за водой к колодцу бегают. Остальные – кто как. По-разному. Но хуже, чем те, у дороги.

Старый посмотрел довольно на Кондрата, прижавшегося к теплому боку печи, и улыбнулся:

– Ай, да молодец, Кондрат. Ай, умница. Вот и пойдем к ним в гости ночью этой. Сколько их там?

– Мать, отец, трое детишек. Дочь и два сына.

– Сыновья взрослые?

– Да ну, куда там… годов по шестнадцати будет.

– Это взрослые. Жаль, резать придется.

Кондрат разлепил веки и сказал:

– Зачем резать? Просто возьмем и заберем, что приглянется, да и уйдем.

– Нет, родной. Резать придется. Ограбление все-таки, и рано или поздно власти вернутся. Тогда-то нас всех и покажут. А могут и своими силами отомстить. Вот так-то, Кондрат. А мертвые ничего не скажут, ничего не сделают.

Небритый Кондрат закрыл веки, не воспринимая слова старика всерьез, и, пригревшись печным теплом, Уснул. Ему было все равно, что будет с семьей той девчонки, что повеселила его с утра.

2

Ханин проверил посты и вернулся в особняк. Дневальный приветствовал его и доложил, что за время его дежурства происшествий не произошло. Типа обстановка о'кей и все такое. Ханин оставил дневального и поднялся на второй этаж. Нашел командира отделения, дежурившего этой ночью, и задал ему вопрос:

– Так что ночью-то было?

Старшина второй статьи пожал плечами и ответил в своей манере:

– А чего только не было. Огни на горизонте. Вертолет прошел низко над нами, сигнал подать успели. Должны, по идее, вернуться.

– А люди?

– А что люди? Ну, слышали голоса. Попытались докричаться в темноту. Ни хрена. Видно, на плоту или лодках шли. Им не до нас было. Да и я бы, честно говоря, на наши крики из гранатомета шарахнул, но к берегу не подошел бы.

– Значит, говоришь, все-таки были?

– Были, были… Тока вот мы их не увидели.

– Как считаешь, имеет смысл огни на склоне разжигать?

– Да, господин старший лейтенант. Если хотите еще десятка два ртов набрать на остров.

– А ты не хочешь?

– Честно? Нет.

– Почему?

– Как почему? У нас провианта, как господин мичман сказал, на трое суток осталось. А с лишними едоками и того меньше будет. А кто знает, когда нас вытащат отсюда. Да и вытащат ли вообще.

– Логично… Ладно, когда в следующий наряд?

– По графику через трое суток. Как раз когда за НЗ возьмемся.

– Давай спать заваливайся. Посмотрим, может, НЗ еще и не тронем.

Старший лейтенант спустился вниз и вошел в охраняемый продсклад. За неделю провиант, набранный по соседним домам, почти истаял, но мичман прав – трое суток продержаться можно. Одна надежда на вертушку, что заметила их.

Выйдя в зал, Ханин посмотрел на расслабленных бойцов и сказал, глядя, что половина читает:

– Эй, господа, книги после прочтения извольте на место ставить. И если увижу, что кто-то страницы рвет на туалет, сам ему наждачкой жопу вытру. Ясно?

Сквозь смешки послышалось: «Ясно». Ханин вышел на улицу. Хмурое и холодное небо приветствовало его снова заморосившим дождиком. Мата на эту погоду уже не хватало. Дождь. Неделю уже дождь. Неделю не видно даже проблеска солнца – и это июнь. За неделю рота расслабилась, даже несмотря на постоянные наряды и вахты. Служба стала простой переменой места для ночного отдыха. Обходы, что постоянно совершали Ханин и мичман Серов, приводили только к тому, что курсанты хмуро вскакивали и, разлепляя глаза, выдавали накрепко заученную фразу: «…происшествий не было». Мичман смеялся, говоря, что еще рота в боеспособном состоянии, раз бойцы могут спать даже стоя. Вот когда они на посты потащат раскладушки, вот тогда их придется заново муштровать. Ханин улыбался, но понимал, что если спасатели не придут, то будет просто не до муштры. Голод – это, наверное, единственное, что способно в короткие сроки деморализовать отряд и привести его в скотское состояние.

Ханин сплюнул под ноги и вошел в дом, в котором поселился с двумя отделениями первого взвода. Мичман поднялся с койки, когда увидел старшего лейтенанта. Отложил книгу и спросил:

– Ну, что придумал командир?

Ханин скинул куртку и фуражку. Сел за стол и сказал:

– Слушай, чаю пусть поставят.

Мичман позвал дежурного по столовой и передал просьбу старшего лейтенанта. Вернулся и сел напротив хмурого Ханина:

– Че, надумал?

Старший лейтенант помял немного сигарету в руках и, закурив, сказал:

– Если через три дня ничего не изменится и нас не начнут вытаскивать отсюда, разберем деревянные избы и сделаем плоты.

Серов покачал головой и сказал:

– И куда поплывем?

– В море. В Кронштадт. Хотя мы хрен туда доберемся при таком ветре и таком течении. Но там сейчас много кораблей бродит. Должны нас в море подобрать. Тем более видишь, вертолеты шныряют. Заметят, обязательно заметят.

– Да, наверное, ты прав, – неуверенно сказал Серов, поглядывая на погоду за окном.

Ханин снова затянулся едким дымом и посмотрел в темно-серое небо.

– Да, наверное… – сказал он и попросил: – Будешь на обходе, присмотри строение на разбор.

– Хорошо.

Мичман принял чашки из рук курсанта и поставил перед Ханиным дымящийся напиток.

– Спасибо, – сказал он курсанту, и тот ушел.

Отпив глоток, мичман сказал:

– Слушай, командир. Я тут в последнем доме лодку резиновую нашел. К нам перетащил и спрятал, чтобы никто сдуру не сбежал. Так я… что думаю. Можно отправить человека три посмотреть – далеко ли суша нормальная. Или хотя бы за провиантом до других холмов.

Старший лейтенант посмотрел на Серова и сказал:

– Дельная мысль. Подумай, кого можно отправить, и давайте сегодня уже первую ходку сделайте. Коли найдете что, я тебя расцелую. В третьем взводе командиры отделений уже подумывают о НЗ. Новая партия провизии успокоит всех и, главное, меня. И знаешь что? Давай с ними сходи. Мало ли, если местное население попадется, чтобы не курсанты там отдувались. Хорошо?

– Давай, – пожал плечами мичман.

– Когда сможете пойти?

– Ну, сейчас чай допьем и пойду надувать, – сказал, как всегда, ко всему готовый Серов. – Насос, слава богу, при лодке имеется.

– И, Серов, будь добр, найди оружие. Ножи крепкие, винтовки…

Мичман присвистнул:

– Где ж я тебе винтари найду? Их наверняка позабирали с собой хозяева. Ножи ладно… А вот огнестрельное, фиг знает…

Отхлебнув кипятка, Ханин поморщился и сказал:

– Ты постарайся.

– Зачем это надо?

– Сердцем чую, пригодится.

Мичман посмотрел на старшего лейтенанта как-то странно и сказал:

– Ты че, думаешь, что на нас кто-нибудь нападет? На сотню рыл в форме? Я таких больных не знаю…

– Нет, я не думаю, что на нас нападут. Я боюсь, как бы не пришлось… Ну, это, если ты еду не найдешь. А коли найдешь, тогда… Тогда, думаю, все обойдется.

Серов понял, о чем говорит старший лейтенант, и сказал:

– Я постараюсь найти. Может, сейчас уже карцер придумать?

– Нет, рано, – качнул головой Ханин. – Да, а если что… вон в погребе запрем тех, кто бунтовать начнет.

– Хорошо. – Серов одним глотком допил чай и сказал: – Пойду лодку готовить. Я Кира и Леху с собой беру на весла.

– Бери. Только аккуратно там. А то всякое… Не скажу что, плавает…

Когда мичман ушел, Ханин залег на еще не остывшую кровать и закрыл глаза в надежде уснуть. В голове стояла одна мысль: что дальше? Можно, конечно, и правда наделать плотов и уйти в море. Но это риск. Это авантюра. Ханин знал море. Оно может разом с плота все слизнуть даже в маленький шторм. А уж в такую погоду и подавно. Плоты – это шаг обреченных. Можно вплавь, конечно, пробираться от островка до островка. От холма до холма. Но и тут много против. Они в районе потенциального радиоактивного заражения. Да и этим методом далеко не уползешь. А сидеть на месте тоже нельзя. Персонал, что оставался на станции, наверняка уже ушел. Может, тот вертолет, что видели караульные, именно их и забирал. А может, и правда разведчик-поисковик-спасатель. Кто его знает. Итак, только трое суток есть в запасе до критического момента. До того времени, когда уже надо четко знать, что делать дальше. Плоты – это не выход. Выход в море на них – это шаг обезумевшего. Что тогда? Все-таки от острова к острову и дальше на сушу. Да, наверное, придется так.

– Дневальный! – позвал Ханин.

Вбежавший курсант встал по стойке смирно и ждал указания.

– Вольно. Найдите радио. Там вроде в третьем взводе у кого-то было. Скажи, что это мне. Верну позже.

«Есть», – ответил курсант и исчез.

Миниатюрный со спичечный коробок приемник с наушниками принесли буквально через пять минут. Дневальный показал старшему лейтенанту, как включать и настраивать, и вышел из комнатки. Ханин стал крутить колесико в надежде хоть кого поймать. Получилось. Передатчик в Калище транслировал передачи «Эхо Москвы».

– …Как мы и предупреждали, вода не спала, а, наоборот, все прибывает и прибывает. Уровень Мирового океана поднялся в среднем уже на три метра. От наводнений, связанных с огромным количеством осадков, уже пострадала половина Европы. Наши территории тоже понесли огромный ущерб. Затоплено более тысячи городов и поселков. Ущерб просто никто уже не измеряет. Правительство в тихой панике. Армия и флот деморализованы. У каждого есть родственники, о которых ничего не известно. Каждый думает сейчас о тех, кто ему ближе. Еще борется с паводками МЧС. Ранее разработанные программы по эвакуации населения трещат по швам. Уже не в силах без поставок прокормить свое население Москва. И не забывайте, что к многомиллионной Москве и области прибились более трех миллионов беженцев с запада, которые остались в области вопреки запретам и приказам следовать дальше на восток. Мэр Москвы и губернатор Московской области постоянно проводят совместные совещания. Постановлением чрезвычайного совета по этим округам будут введены продовольственные карточки для населения и временных жителей. Как это все похоже на дни Великой Отечественной войны. Только вместо бомб на головы жителей летят все новые и новые осадки. А теперь о погоде. В Москве и Московской области без перерыва будут идти дожди. Еще, как минимум, четверо суток. Огромный циклон, что пришел следом за первым, так и не истощил свои водные запасы над затопленными западными территориями…

Еще одна волна, так и не распознанная Ханиным, сообщала о положении мире:

– Японские острова подверглись затоплению прибрежных территорий. Население городов перебирается в горы. Такая же обстановка в Китае. Горные провинции просто переполнены. Правительство Китая ввело высшую меру наказания для грабителей и мародеров. Расстрел на месте. Тысячи трупов сбрасываются сейчас в Желтую реку. Их даже не хоронят, а отдают на корм рыбам. Тела спускаются до самого океана, и там их останавливает встречное течение. Страшные заторы тел, жуткие отмели, усыпанные разбухшими, изуродованными, объеденными трупами. Смрад стоит над устьем Желтой реки.

В Европе дела намного лучше, хотя затоплению подверглось более тридцати процентов общей площади Европейского союза. Организованные колонны беженцев сейчас перемещаются в швейцарские горы. Все самые известные курорты забиты палаточными городками и другими временными пристанищами для обездоленных людей. Известий, по непонятным причинам, пока не поступает с африканского континента и из Южной Азии. Многомиллионная Индия тоже не распространяется о своих проблемах. Мы не располагаем даже снимками из космоса, чтобы оценить нанесенный ущерб. Облачный покров такой плотный, что сквозь него не просматриваются даже очертания континентов. Ученые во весь голос предупреждают о первых признаках парникового эффекта. Температура будет повышаться и вскоре достигнет небывалой величины для любого времени года. Есть вероятность, что на Новый год в наших северных областях вместо снега будет идти дождь. Самое плачевное в данной ситуации то, что под воздействием этого эффекта будет продолжено таяние льдов на полюсах и в Гренландии. Уже сейчас немногочисленное оставшееся население этого сурового острова покидает его и перебирается в континентальную Канаду. Многокилометровые оползни сопровождают таяние льдов. Уже есть информация, что несколько небольших городков были начисто сметены в подступающее море. А будет, по предположениям ученых, еще хуже. Однако, по заявлению АН России, уровень воды все равно не сможет подняться выше отметки двадцать метров. Но не стоит расслабляться. Дожди. Именно они стали теперь основным врагом человечества. Дожди всюду. Реки переполняются и выходят из берегов, смывая прилежащие поселки и городки. Уже известен факт изменения русла некоторых рек. Так, в частности, переполненная Лена пробила себе еще одно русло. Это помогло избежать смытия поселений с берегов, но спасатели не успели предупредить о катастрофе жителей одного из городков, вставших на пути новой реки. Городок погрузился под воду, и теперь идут работы по эвакуации немногих оставшихся в живых. Таковы новости на этот час. Следующий информационный выпуск вы услышите на нашей волне через тридцать минут. А сейчас перед вами выступит член комиссии по чрезвычайным ситуациям при Правительстве РФ, академик Т…

Ханин покрутил колесико, но остальные каналы не несли ничего, кроме шума от помех. Только два на весь эфир. Мрачно.

Он поднялся и вышел в прихожую. Отдал дневальному приемник и сказал: «Спасибо». Вернувшись на кухню, он допил остывший чай и снова завалился на кровать. Вскоре в коридоре послышался шум, и в комнатку через кухню прошел Серов:

– Ну, мы пошли. Лодка накачана. Пацаны уже в ней.

Ханин поднялся и пожелал мичману удачи. Он вышел вслед за ним и спустился по скользкому размытому склону прямо к мутной воде. Рядом с отправляющимися стояли человек десять и шумно веселились, глядя, как сидящие в лодке пытаются удержать ее у загаженного мусором берега.

Лодка подошла ближе, и Серов шагнул в нее. Осторожно согнулся и сел на резиновую надувную подушку.

– Принять концы на борт, – весело сказал он двум гребцам, сидящим в тесноте прямо посреди лодки и держащим каждый свое весло. – Полный вперед.

Ханин с ухмылкой смотрел вслед уплывающим к недалекому второму «острову», увенчанному несколькими строениями.

Не став задерживаться на берегу, он поднялся с трудом наверх и пошел в свое пристанище. Надо было вздремнуть. Эта ночь его обходов.

3

Алина тяжело поднималась, держась рукой за перила. Девятый этаж, десятый… Ей до крыши еще пять этажей. Она хотела взглянуть на Питер с такой высоты. Пусть, даже если из-за моросящего с самого утра дождя она увидит очень мало.

Люк был не закрыт, и она осторожно поднялась по последним ступеням чердака и вышла на крышу. Ветер сильный, сырой и плотный ударил ее в лицо и грудь, пробирая насквозь ее тельце. Сделав несколько шагов к краю, Алина осмотрелась. Антенны, торчавшие и закрепленные растяжками, выстояли-таки в шторм и теперь слабо колыхались и вибрировали под напором порядком ослабшего со вчерашнего дня ветра.

Вцепившись пальцами в стальные леера, ограждающие плато крыши, Алина взглянула вниз на улочки, что грязным узором переплетались под ней. Везде вода. Хмурая, мутная, наполненная домашним мусором вода. Но на крыше Алина не чувствовала запаха канализации, что наполнял воздух, она чувствовала только морскую свежесть, принесенную буйным ветром в побежденный город. Чуть слышно сквозь ветер играла музыка в соседней пятнадцатиэтажке. Там, наверное, еще кто-то живет. А может, просто забытое радио орет. Хотя нет. За последнюю неделю батарейки уже должны были сесть. Алина сама уже не первую пару поменяла. Благо что батареек в городе хоть отбавляй. Жить под светом фонаря стало уже делом привычным для многих, но на батарейках ни суп не сваришь, ни еду не подогреешь. Запасы мясных продуктов в городе испортились почти все. Теперь Алина перешла на консервы и черствый хлеб с водой. Раз в день она баловала себя горячим чаем и теплым душем. Просто кипятила на костре, на верхнем этаже, ведро воды и тащила его вниз – к себе в квартиру.

Она осталась совсем одна в доме. Вечно пьяный Палыч исчез три дня назад. Алина решила, что он напился и утонул. Она не стала заходить в его незапертую квартиру и проверять. Если он умер у себя дома, то запах скоро уже должен будет почувствоваться, а если и правда утоп, то что ж… ему просто повезло. Сама Алина о суициде не думала и, даже забираясь на крыши домов, вела себя предельно осторожно, чтобы не свалиться или не быть сдутой ветрищем. По улицам Алина передвигалась в комбинезоне химзащиты, найденным ею в брошенной спасательной машине. Она и противогаз забрала, правда, совершенно не знала, пригодится он ей или нет. На всякий случай.

На крыше было хорошо. Не чувствовались запахи разложения и отходов, вымытых из забитых канализационных труб. Она хотела даже поселиться на чердаке своего дома, но это оказалось так неудобно. Алина осталась в квартире. Засыпала она в районе двенадцати. Белые ночи даже сквозь почти непроницаемые облака сказывались потерей ориентации во времени. Пришлось начать таскать часы, чего раньше Алина никогда не делала. Правда, теперь у нее были часы, которые никогда у нее не появились бы раньше. Золотой браслетик приятно обнимал запястье, а маленький циферблат был усыпан крошками брильянтов. Приятная игрушка, полезная вещь. Приемник Алины каждый день давал ей порцию информации о происходящем в мире. Только теперь она слушала его не в наушниках. Найденные в разбитом киоске небольшие неактивные колонки девушка без труда подключила к приемнику. Теперь она привлекала звуками голубей, соскучившихся по городскому шуму. Она, конечно, боялась привлечь внимание не совсем добрых людей, но и находиться в полной тишине она больше не могла. Теперь в ее доме постоянно звучало радио «Европа плюс». Она знала, что ребята радио тоже не покинули. Подключили найденный ими в магазине «Для сада и огорода» генератор и постоянно держали эфир. Это они сами так в своем сообщении сказали. Теперь в промежутках между выпусками новостей неслась музыка известных рок-музыкантов. Поразительно, но часто стали крутить Шевчука и «Арию». Алине нравилось.

С крыши она спускалась не меньше, чем поднималась. Она не хотела бежать по ступенькам. Мало ли, ногу подвернет. Кто тогда поможет? А если еще хуже? Сломает? Все. Доктора кончились… Единственные медики сейчас были только на кораблях, стоящих возле затопленного, но разведенного Дворцового моста. Там был временный штаб спасателей. Именно оттуда они, медленно пробираясь на катерах по засоренным и уже невидным каналам-улицам, каждый день объезжали город. Туда же и возвращались с иногда найденными ими людьми, но чаще без. Кто остался – уже научились не попадаться на глаза спасателям. Исчезли, правда, тусовки молодых и веселых ребят. Последнюю компанию, к которой она было прибилась в одном из парков города, повязали военные и вывезли на теплоход «Поморье». Раньше он катал людей на Валаам, а теперь стал домом для нескольких сот людей, привезенных на него спасателями. Алина успела убежать. Она надеялась, что кто-то еще остался из тех шумных парней и девчонок – студентов университета авиакосмического приборостроения, как они сами сказали. Алина никого не нашла за всю неделю. Она даже три раза ходила в тот парк, но тщетно…

Без промедления Алина спустилась в воду и побрела, прощупывая ногами дно. Выйдя из подъезда, она оглянулась и заметила, что с балкона соседнего здания на нее смотрят двое пожилых мужчин. Один из них приветливо помахал девушке, и оба они улыбнулись. Алина, тоже улыбаясь, поприветствовала решивших не уезжать из города и, продолжая улыбаться, побрела дальше. На этот раз уже в сторону дома. Загулялась она сегодня, а ничего полезного так и не сделала. Полезным Алина считала найти пищу, батарейки и просто красивые или нужные в хозяйстве вещички. Ее дом уже и так превратился в кладовую всякой всячины. Она собирала все: и нетяжелую видеоаудиотехнику, и драгоценности, найденные ею в разбитых магазинах или оставленные в домах убегающими жителями. Она даже в банк пробралась, но в хранилище так и не попала. Стальная дверь не пустила ее туда. Зато она результативно пошерстила банковские ячейки. Сейчас она была самой богатой невестой города! Сто пятьдесят тысяч долларов, несколько тысяч евро и фунтов, восемь килограмм драгоценностей. Она – богачка! Жаль, что применить свое богатство негде.

Улыбнувшись еще раз этой мысли, Алина вошла в разбитый продуктовый магазин. Многие, видно, в нем побывали до нее, но девушка по опыту знала – сколько бы они ни набрали, а остается всегда еще очень много неизъятого. К примеру, детское питание никто не брал. А Алина с поразительной точностью находила коробки с ним и отбирала наиболее полюбившиеся ей яблочные и грушевые пюре. Алкоголь почти всегда уносили из магазинов в первую очередь, но Алине он был и не нужен. Несколько бутылок хорошего вина она все-таки принесла домой, но и они стояли нераспечатанными. Очень Алина хотела найти неиспорченного мяса, чтобы зажарить, но все, что она находила, было безвозвратно уничтожено водой и теплом. Пару раз она, правда, находила в огромных морозильниках на верхних полках плоские картонные ящики с куриными окороками, влипшими под прессом в друг друга, но последние, что она готовила, уже попахивали, и она не стала больше брать мясо, боясь отравиться. Колбаса, как и мясо, – нормальная отсутствовала. А как всегда, чего нет – того больше всего и хочется.

В этот раз Алина сняла с полок маринованные огурчики, лечо и сухой (точнее, чуть влажный) порошок картофеля. Дома она согреет воды и, разбавив порошок, получит прекрасное пюре. Эту марку она уже брала, и ей понравилось. Взяла также две пачки яблочного сока и бутылку тархуна. Сок наверняка уже забродил, но с тархуном ничего не должно было случиться. Это на вечер, когда она ляжет в кровать, нагреет ее и будет при свете фонарика читать найденный последний роман из известной серии. Страницы у него были подмочены, и некоторые строчки внизу каждой практически не читались, однако это не портило впечатления от прочитанного. Жаль, что сейчас людям не до чтения, думала Алина. Книга ей нравилась.

Все собрав в рюкзак, что болтался у нее за спиной, Алина выбралась из магазина. Не обращая внимания на неожиданное течение, она перешла улицу и направилась к уже виднеющемуся своему дому.

Вода стала выше по сравнению со вчерашним днем. Она уже доходила ей до живота. Холод пробирался сквозь нетолстый материал комбинезона и приносил массу неудобств. Осторожно переступая, девушка старалась двигаться быстрее, чтобы просто не промерзнуть. Водонепроницаемый мешок за спиной, который Алина называла рюкзаком, чуть касался воды. Не оглядываясь, Алина преодолела еще один квартал. Почти у самого дома она вздрогнула, услышав обращенный к ней голос:

– Девушка! Постойте, девушка?

К ней наперерез направился молодой парень. Вспенивая воду, он чуть не падал, но, помогая балансировать руками, шел упрямо к девушке. Он подошел достаточно близко, когда Алина сказала:

– Стой там. Не подходи. Я вооружена.

Парень остановился и дрогнувшим голосом сказал:

– Я ничего плохого не хотел…

Молодой человек явно замерз, и его влажное от дождя лицо приобрело беловатый оттенок. Как он ни пытался скрыть дрожь, иногда все же непроизвольно стучал зубами от холода. Губы его отдавали лиловым, и вообще было видно, что в воде он пробыл очень долго.

– А что ты хотел? – спросила Алина, не обращая внимания на жалкий вид парня.

– Просто… Я здесь один… Мой дом обвалился ночью. Я еле выжил.

– И что?

– Я подумал, что, если вы одна, мы могли бы вместе…

– Что вместе?

– Ну, быть вместе… ведь выжить вдвоем легче.

– Глупости… – отрезала Алина.

Парень смутился и, не зная, что еще сказать представился:

– Меня Алексеем зовут… Друзья Дантесом кличут.

– Замечательно, – Алина посмотрела на Дантеса и покачала головой. Узник замка Иф был слишком худ и замучен.

– Вы не хотите знакомиться? – спросил Алексей.

– Не-а… – просто ответила Алина. – Одной проще.

Дантес разочарованно опустил голову и, уже ничего не сказав, развернулся и пошел по улице в ту сторону, откуда пришла Алина.

Она стояла, смотря вслед промерзшему пареньку, и думала, что тот обязательно заболеет, если не обсохнет и не обогреется. А может, уже заболел. Ну, а ей-то какое дело до этого ученика аббата? Нож, зажатый в руке и спрятанный под водой, снова занял свое место в ножнах в кармане комбинезона. Парень обнял плечи руками, пытаясь хоть так согреться. Он был слишком жалок, чтобы Алина не окликнула его:

– Дантес? Так тебя кажется?

Паренек обернулся на ее голос, и жалкая улыбка посиневших губ еще больше растрогала Алину. Он подошел к ней метра на три и посмотрел ей в глаза. Так они замерли на мгновение – мокрые, замерзшие неудачники.

– Ты есть хочешь?

– Спасибо. Я ел сегодня в этой… в кондитерской… здесь не далеко. Но, если есть где согреться, я буду очень благодарен. Мои спички испортились, зажигалка намокла, кремень не искрит. А в квартирах этого дома, – он указал назад, – все двери закрыты. Ну не ломать же их…

Алина хмыкнула и спросила:

– Почему не ломать?

– Хозяева вернуться, что подумают? – как-то слишком наивно сказал Алексей-Дантес.

– Да брось ты… – сказала девушка и добавила немного грустным голосом: – Никто уже не вернется. Пошли греться.

Алина, повернувшись лицом к дому, подумала, что она зря взяла парнишку с собой. Ей и одной было неплохо. А теперь: накормишь его, напоишь, обогреешь, так он и не уйдет никуда. Что потом с ним делать? А если приставать начнет? Вообще-то слаб он для приставаний, подумала Алина и потрогала на всякий случай внешний карман на штанине. Нож, а скорее кортик, был на месте.

Войдя в подъезд, Алина обернулась и позвала Алексея за собой. Молодой человек последовал безропотно во тьму парадного входа. И конечно, спотыкнулся о первые ступени. Он весь с головой погрузился в воду, создав столько шума, что Алина невольно поморщилась. Она уже отвыкла от шума. Да и множество брызг в лицо ей тоже не особо понравились.

Дантес с трудом поднялся, вытер мокрыми руками лицо и, проведя по волосам ладонью, извинился.

– Бывает… – флегматично ответила Алина и пошла, аккуратно ступая наверх. Добравшись до квартиры, она не остановилась, а продолжила подъем.

– Ты на самом верху живешь? – спросил сзади Алексей.

Алина не удостоила его ответом, а парень не рискнул переспрашивать. Он заметил торчащую из кармана на бедре ручку ножа и был удивлен, хотя она его и предупреждала о том, что вооружена. Алина в своем комбинезоне химзащиты элегантно не выглядела, да и не старалась. На кого производить впечатление в пустом городе?

Они поднялись на пятый этаж, и девушка зашла в одну из квартир. Здесь она жгла мебель и подогревала на огне себе воду.

Недолго думая, она склонилась к пепелищу возле окна и стала раскладывать костер.

– Ты здесь собралась жечь? Да мы угорим на хрен… – стуча зубами, сказал Алексей.

Алина подожгла страницы ненужной книжки под переломанными ножками стульев и сказала:

– Нет, не угорим. Я не первый раз так делаю. Вон, видишь, собиратель в углу? Принеси.

Алексей взял в руки прямоугольный кухонный собиратель, в свое время с трудом отломанный Алиной от стены над плитой в кухне и протянул жестяную конструкцию. Алина закрепила его на подоконнике, привязав концы проволоки к ручкам на раме, и натянула на воздуховод алюминиевую гофрированную трубу. Второй конец подвижной трубы она, забравшись на подоконник, закрепила к раме снаружи форточки.

– Хитро… А помогает?

– Не очень… – честно созналась девушка. – Но и в дыму не задыхаешься.

– Понял, – сказал Алексей, подсаживаясь к разгоревшемуся пламени. – Спасибо…

Пожав плечами, Алина ответила:

– Пожалуйста. Ты сохни сиди. А я сейчас еду отнесу, – она вздернула рюкзак на спину, – и вернусь. Не смотри такими голодными глазами. Тебе тоже что-нибудь принесу. А говорил ел. Грейся.

Алина вышла из квартиры, оставив паренька одного наедине с костром. Она еще не решила, как относиться к тому, что она привела его в свое убежище. Может, это плохо? Но с другой стороны… хоть одна живая душа. Может, это хорошо? Но его вот ведь тоже кормить надо. Да и барахло куда-то надо припрятать. Мало ли крыша поедет, и из-за побрякушек пришибет ночью. Нет, это все-таки геморрой. Не надо его пускать в квартиру. Пусть там вон живет, наверху. Пусть себе сам пищу ищет. Она ему не нанималась. Вот один раз, так и быть, накормлю, и все… Хорошего понемножку. Не фига баловать…

Алина дома выгрузила добытый провиант и оставила в рюкзаке только банку огурцов, несколько банок детского питания, пачку сока. Положила в него батон из своих давешних запасов. Он был черствый, но не плесневелый. Ничего, ей такой больше нравится, а парень если не хочет, пусть не жрет. Тем более он сказал, что ел уже в кондитерской. Тогда что он так на меня посмотрел при слове «еда»? Ну да ладно… пусть поест.

Девушка тяжело подняла ведро со скопившейся дождевой водой наверх и прошла в «каминную», как она ее называла. Подошла и поставила с громким звуком ведро рядом со стоящим на корточках возле огня Алексеем.

– Сейчас воду вскипятим – чаю попьем. На, пока ешь… – Она протянула ему рюкзак, но он только поставил его на пол и сказал:

– Ты и так геморроишься со мной, – словно он слышал мысли Алины до этого. – Да и ел я уже сегодня.

Алина посмотрела на Алексея и, ничего не сказав, поставила в угли железный каркас от маленькой странной табуретки, найденной ею в этой квартире. На каркас она водрузила ведро и чуть покачала, проверяя, прочно ли он стоит. Ведро стояло прочно, и Алина подкинула заранее наломанную мебель между ножек. Огонь разгорелся еще жарче. Скоро от ее костюма и от одежды Алексея пошел пар.

Опасения девушки, что парень окажется болтливым, не оправдались – он только молча сидел и смотрел на пламя. Она даже удивилась его молчаливости. Алексей уже не стучал зубами, а его губы и лицо начали приобретать нормальный цвет. Волосы высохли и теперь торчали беспорядочной копной. Сама Алина вытерлась и расчесалась еще в своей квартире. Минут двадцать спустя закипела вода, и Алина зачерпнула две железные кружки кипятка. Парень хотел помочь, но девушка отстранила его и опустила кружки на пол. Достала заварку и сахар. Наложила и того и того щедро. Аромат разнесся по комнате, перебивая запах дыма. Обмотав руку тряпкой, Алина сняла ведро с «плиты» и пошла с ним вниз. Она не позволила почти просохшему Алексею ей помочь, ведь тогда его придется впустить в квартиру.

Крикнув, что скоро вернется, она заперла дверь и пошла на балкон, где был ее душ и стояли наготове еще два ведра холодной дождевой воды. На умывание и переодевание у нее ушло около двадцати минут. Натянув узкие джинсы, чуть расклешенные книзу, и на голое тело топик, она уже было вышла из квартиры, но вернулась и вынула нож из кармана костюма. Так вот, держа открыто в одной руке нож, она поднялась к уже обсохшему Алексею.

Он пил чай. Пил и жмурился от удовольствия, как кот, растянувшийся на солнышке. Она прошла к нему, взяла свою чуть теплую кружку и, сев с ногами на диван, стала медленно пить. У нее было очень удобное положение для наблюдения за молодым человеком. Он не мог ее видеть, не повернувшись.

– Спасибо… – сказал он вдруг ни с того, ни с сего, не оборачиваясь.

Алина пожала плечами и ответила:

– Пожалуйста.

Опять молча слушали треск мебельного лака, сгорающего в костре, и шум дождя, стучащего по жестяному подоконнику и трубе.

Алина смотрела на взъерошенный затылок Алексея и думала, что жалко будет выгонять парня, если он начнет всякие глупости говорить или делать. Он казался ей каким-то бесконечно огорченным. Как тот же котенок, брошенный и забытый всеми. И это несмотря на то, что по виду он как минимум на год был старше ее.

– Тебе сколько? – спросила она, поправляя задирающийся топик.

Алексей повернулся и на мгновение засмотрелся на расслабленно растянувшуюся Алину.

– Девятнадцать, – ответил он, спохватившись.

«Я ж на два года старше! Тоже мне, младенец-подкидыш… «– подумала Алина и про себя улыбнулась.

– А что не уехал-то? Сейчас бы не мерз. Там теплее – на юге и на востоке.

Видно, что парень не хотел отвечать… Но она была хозяйкой и не ответить – значит так или иначе обидеть ее. Пересилив себя, он сказал:

– У меня мать больная… была. Ее завалило сегодня ночью. Я до утра пытался раскопать ее. Раскопал. Потом закапывал. Ее перерезало пополам.

Алина неискренне сказала:

– Сожалею…

– Она так и так бы умерла скоро… – сказал он с грустью. – У нее опухоль мозга неоперабельная была. Врачи еще до наводнения говорили, что ей пару месяцев максимум оставалось жить. Пока могли, приезжали, морфий кололи, а как это все началось… Она постоянно стонала и кричала. Она просила ее убить. Но я не мог… Если бы у нас эвтаназия не была запрещена, она бы так не мучилась…

«Жутко…» – подумала Алина, представив себе, какие страдания должна была испытать женщина.

– Я, правда, сожалею… А ей сейчас, поверь, лучше, чем нам здесь…

Алексей передернул плечами и сказал:

– Да, я знаю… Но… Я боюсь… Я сам хотел сегодня того… за ней… Не получилось. Представляешь, прыгнул с пятого этажа и только воды наглотался… Там грунт на метра три размыло. Только головой больно ударился и все.

Алина хмыкнула. Только истерика она и жаждала увидеть. Сопляк. Что поделаешь.

Опять, словно прочитав ее мысли, паренек сказал:

– Ты не думай, что я того… Просто я все обдумал, взвесил… Решил… Ну, куда мы? В лагеря? На трехразовую кормежку? Где каждый каждого придушить готов? А у меня-то еще вдобавок и родственников нет. Друзья тоже… неизвестно где сейчас. Так что, я правда решил…

– Так что не доделал? – спросила спокойно Алина.

– Знаешь… я, когда выплыл… там течение было. Я сел на берегу… тьфу, что я говорю. На крыши гаражей забрался… Я подумал… Значит, так и надо.

– Ты в бога веришь? – спросила быстро Алина.

– Скорее да, чем нет, – неуверенно сказал Алексей.

– Даже после всего этого? – Алина кивнула на окно.

Алексей тоже посмотрел в хмурое небо и медленно ответил:

– Именно после всего этого. А так бы и не верил никогда.

Они замолчали, глядя за окно. Алина снова подобралась вся и сказала:

– Я не хочу, чтобы ты мне мешал… Понятно?

– Я уйду, – честно сказал Алексей. – Это твой дом… Я не буду мешать. Ночь пережду и пойду. Я просто устал.

Алина посмотрела в его глаза и кивнула:

– Я дам тебе в дорогу лодку и еды.

Он улыбнулся благодарно:

– Спасибо.

– Не за что. У меня еще одна есть, в магазине спортивном случайно нашла. Все удивлялась, как ее никто не прибрал раньше к рукам… А ты греби на юг. Или на юго-восток. Может, там найдешь и друзей, и…

– Спасибо… – еще раз сказал Алексей, видя, что Алина не собирается договаривать.

Она поднялась и сказала:

– Ладно, спи здесь. Я тоже пошла спать. И кстати, уже десять часов. Ты не смотри, что светло.

Все так же держа в руках нож, Алина вышла за дверь, оставив в одиночестве и без того одинокого человека.

4

Антон посмотрел на спящих Виктора с Александром и решился их будить.

– Что случилось? – спросонья залепетал Саша.

– Только что поступила информация с юга, что ветер поменялся. Теперь он дует на север.

– И? – спросил Виктор.

– Нас затопит приливом.

– Ты бредишь. Восемь километров? Не верю…

Рухлов пожал плечами и сказал:

– Мне все равно, веришь ты или нет. Вы берете с собой еду и уходите на север.

– А ты?

– Я остаюсь.

Смешок. Да, героизм нынче не в почете.

– Что ржешь?

– Я тогда тоже остаюсь. Мог не будить. Кстати сколько времени? Эй, блин, Санек, а ну башку подними, через пятнадцать минут твоя смена.

– Знаю, дай поспать спокойно.

Антон раздраженно сказал:

– Смен больше не будет. Я все сказал. Поднимайтесь и уходите. Собирайте вещи и валите на хрен отсюда.

Саня открыл глаза и вместе с Виктором удивленно посмотрел на Антона.

– Через десять минут чтобы вас тут не было. Ясно?

Не дожидаясь ответа, Антон вышел под дождь и направился на вертушку снимать показания. Ветер усиливался. И он был южный. На целых полградуса теплее, чем северный и недавний западный. Антон грустно улыбнулся…

Виктор приподнялся на локтях со стола, на котором спал, и посмотрел на продирающего глаза Санька.

– Что на него нашло? – спросил Павленко.

Александр отмахнулся. Пытаясь прочистить горло, он только хрипел. Наконец он поднялся со своего стола и сказал Виктору:

– Пошли, что ли?

Виктор тоже опустил ноги на пол и, посмотрев на товарища, спросил:

– А Антон?

– Так к нему и пошли, – пояснил Саня.

У Антона в аппаратной его подчиненные тщетно пытались изобразить бунт. Рухлов был непреклонен и даже несколько грубоват. Когда его допекли «правильными» словами, он просто обматерил сотрудников и сказал, что они ему будут тут только мешать. В чем и как мешать, он не вдавался в подробности. Немного обиженный Саша вышел из аппаратной. Павленко, сказав только «Зря…», тоже покинул начальника.

Скоро они оба вернулись со своими заранее подготовленными наплечными сумками и сказали, что готовы.

Рухлов сказал им забирать сложенную резиновую лодку и убираться с глаз долой на север.

– Может, выйдешь, попрощаешься с нами? – спросил Павленко. Саша просто молча наблюдал за склонившимся над снимками начальником.

Рухлов очень желал просто отмахнуться, мол, идите и не мешайте. Но он пересилил себя и вышел с ними на улицу. Ветер и ливень одновременно ударили по замершим в хоздворике людям. Не зная, какими словами проводить товарищей, Антон сказал:

– Дождь в дорогу… Хорошая примета.

Саня нервно хихикнул. Он просто представил, сколько людей сейчас отвергли эту примету.

Выйдя за сетчатые ворота поста, Саня поправил свою сумку на плече и поудобнее схватил лямку мешка с лодкой, которую они несли вдвоем.

– Блин, – сказал он, мотнув головой. – Так же нельзя. Ну, нахрена мы, спрашивается, тогда вообще оставались?

Пожимая свободным от сумки плечом, Павленко сказал:

– А ты что, рассчитывал тут героически погибнуть? Рано или поздно все равно бы уходили.

– Я понимаю. Только почему не все вместе? Почему Антон остался? Оставались втроем – надо было и уходить втроем.

Павленко, который не хотел продолжать бесполезный разговор, сказал немного грубо:

– Слушай, не парь меня, а? Ну, решил он, что ему будет проще без нас. И слава богу. Все, теперь мы свободны. Сейчас дойдем до поселка и там уже будем думать, что дальше делать. А пока тащим ее… – он дернул ручку мешка с лодкой, – и не загаживаем друг другу мозги.

Саня насупился и довольно долго следовал молча. Только когда они остановились, чтобы переменить руки на лямках лодочного мешка, он сказал:

– Слушай, а у него хоть еда осталась?

– Угу, – промычал Павленко, поудобнее берясь за ремень.

– Хорошо. А то если бы мы все забрали, я бы вообще себе места не находил.

Павленко поджал губы и сказал приятелю:

– У тебя как? Все нормально? Ты вообще как? Что за словечки такие? Места себе находить не будешь? – передразнил Виктор. – Что за инфантильность такая?

– Чего? – не понял Саня.

Покачав головой, Павленко сказал:

– Ничего. Времени жалко. Пока я тебе объясню, что такое инфантильность, нас тут затопит точно. Шагу прибавь… Не видишь, что отстаешь? Ладно лодку… но тебя вдобавок я тянуть не буду.

– Ты не спеши. Тяжело же, – сказал Саня. – И неудобно.

– Надо спешить, – только и сказал Павленко.

Спустя час они ступили на улочки большого поселка городского типа и сквозь ливень с удивлением рассматривали тусклый свет в некоторых окнах пятиэтажки.

– Со свечками сидят, – сказал Александр.

– Им бы бежать отсюда… – шмыгая носом и утирая воду с лица, сказал Павленко. – А они со свечками непонятно чего ждут.

– Может, они не знают?

Павленко посмотрел на спутника как на полоумного и сказал:

– О том, что Карелию затопит напрочь, все знают. Эти, видно, принципиалы. Выезжать никуда не хотят.

Они прошли мимо пятиэтажки и мимо еще одной и присели под крышей остановки автобуса.

Они не транспорта, естественно, ждали. Просто от неудобных ремней лодочного мешка сильно пережимало ладони, и они, отдыхая, разминали пальцы.

– Уже час идем, – сказал Виктор, поглядев на часы. – Сейчас уже прилив начался. Интересно, через сколько накроет Антоху с нашим постом.

Саня, который до сих пор чувствовал себя дезертиром, ничего не ответил, угрюмо ища что-то в своей сумке.

– Идем до девяти вечера, а там ищем место для ночлега. Дороги не освещены. Нечего по темноте ползать, – сказал Павленко, доставая сигареты из внутреннего кармана куртки. – Намокли… ну вот ведь. Специально положил поглубже, чтобы не отсырели. Карман насквозь промок, прикинь?

Саня протянул из сумки пачку своих сигарет и зажигалку. Виктор угостился и, пока раскуривал сигарету, спрятал сырую пачку в глубь своей сумки.

Они только докурили, когда сквозь шум ливня услышали сперва тихий, а затем все более мощный гул мотора. Выйдя из-под козырька посмотреть, что это такое, они были сильно удивлены. Разрывая пелену дождя, по улице несся БТР. Оба спутника и представить себе не могли раньше, что эти чудовища могут передвигаться так быстро.

Расплескивая лужи, БТР подлетел к ним и резко остановился, от чего показалось, что он словно клюнул носом. Верхний люк раскрылся, и появившееся молодое лицо крикнуло им язвительно:

– Если надоело ждать автобуса, забирайтесь к нам.

Створка заднего люка отворилась, и кто-то, выскочив из машины, помахал Александру и Виктору рукой.

Внутри боевой машины пахло соляркой от канистр, что были буквально уложены на пол и по которым пришлось пробираться в глубь корпуса. Кроме двоих метеорологов, в салоне оказались семья – мужчина и женщина прижимали к себе девочку и мальчика, не давая ударяться при сильной раскачке, молодой человек, лет двадцати, с бритым черепом, именно он открыл новеньким створки, и пожилая одинокая женщина, что все время чихала и вытирала нос, даже когда пыталась разговаривать.

Вообще, внутри оказалось слишком шумно, для того чтобы говорить. И потому, обменявшись приветствиями и легким знакомством, спасенные умолкли, прислушиваясь к своим чувствам и мыслям.

Несмотря на то что БТР страшно раскачивало и Александр несколько раз больно ударился плечом о какой-то выступ, он все же смог занять удобное положение и, не обращая внимания ни на запах, ни на шум, уснул.

Позавидовав своему товарищу, Павленко тоже пытался хотя бы вздремнуть, но усталость была такой, что сон не приходил. Болели глаза, мышцы, ныла поясница, да еще и в голове был полный бардак. Так и не сомкнув глаз, Павленко просидел часа три, пока БТР не остановился в лагере для беженцев на новоочерченном берегу Ладоги.

5

– Ну что стали? – требовательно воскликнул Артур.

– Все, накрылась машина… – спокойно ответил Ринат, приглаживая свой короткий «ежик» на голове.

– Что случилось?

– Загляни вниз…

Артур присел на корточки и посмотрел под бампер. Присвистнул и, поднявшись, взглянул на Рината:

– Что делать будем? И как вы так выломали-то?

– Не знаю… Вроде просто ехали. На камень заехали, может. А может, шаровая и до этого негодная была, на соплях держалась…

– М-да… – произнес Артур и повторил: – И что теперь делать?

– Не знаю, – пожал плечами Ринат.

– И я не знаю… – проговорил Артур, распрямляясь и оглядываясь. Всматривался в лица спутников, словно искал ответа.

Остальные «журналисты» тоже не знали, что делать, и поэтому, сгрудившись, молча стояли у «Нивы», не приближаясь к «подбитому» автотранспорту.

Артур выматерился в темное, еще не полившее небо и сказал остальным:

– Натягивайте навес. Привал устроим. А ты, Пашка, ползи дальше по дороге и смотри – может, транспорт брошенный найдешь. Пусть без бензина, но все равно. Вообще, подожди… Юта, возьми ключи и езжайте вместе. Если что увидите, на буксир – и сюда. Поняла, малышка?

– Да, только… Как далеко ехать искать? – спросила Юта озабоченно.

Артур подумал и сказал:

– Если за десять километров ничего не попадется, то возвращайтесь…

Юта села за руль, подождала, пока выгрузят из машины все необходимое и в нее заберется Павел, махнула рукой любимому и тронула машину с места.

Навес растянули, зацепив шнуры на стволах деревьев в близком лесочке. На мокрую, размытую почву бросили брезентовый чехол для машины, найденный в «опеле». Разожгли костер после трудных поисков хоть чуточку сухого дерева. Сидели, грелись, с тоской смотря на готовое прорваться потоками осточертевшего дождя небо.

Ринат и Ленка о чем-то тихо шептались. Ринат накинул на нее свою куртку и пошел к машине за котелком, треногой и водой. Вернувшись, он расставил треногу над огнем и, налив полный котелок воды из пластиковой канистры, подвесил его на уже успевший мгновенно нагреться металлический крюк.

Артур и правда не представлял, что делать, если его девушка и Павел не найдут машины. Все вместе на его «Ниве», да еще с грузом, они, естественно, не уедут. Что бросить, он не знал. Конечно, неплохо бросить Павла и эту его Марго. Вон, сидит крокодил, воду гипнотизирует. Но даже если брать груз и Рината вместе с Ленкой, все равно ни хрена не получается. Что бросить? Технику? Камеры и видаки? Деньги? Золото? Бред… Ну, оставят они здесь навес и котелок. Чтобы Павел с Маргаритой могли себе что-нибудь приготовить. Но все равно не получается. Вот ведь затарились, блин. Артур с досады плюнул себе под ноги.

Из котелка, когда вода закипела, налили чаю, а в оставшееся бросили содержимое одного из пакетов с ассорти для супа. Рис, морковка, грибы, кукуруза и многое другое быстро сварилось, и после этого добавили бульонные кубики, перец и еще немного соли. Вот вам и супец.

Ели жадно. Из одного котелка. Хорошо, хоть ложки у всех были. Хлеб предложили тоже покрошить в суп, но Артур запретил. Когда доели, вспомнили, что скоро вернутся Юта и Павел. Артур бы и ничего не сказал, если бы приехал только один Павел. Тот ему просто уже надоел, но он сам отправил с этим придурком свою подругу. Так что придется и его кормить.

– Помойте котелок, девчонки, и залейте водой. Пусть кипит. Будем все равно еще чай пить. А что останется, то и на суп для них пустим. Просто пакет оставьте с этими… овощами.

Котелок вымыли, и Ринат снова наполнил его чистой водой из канистры. Вот, кстати, воду можно оставить, подумал Артур. Он все еще крутил в голове, как можно с меньшими потерями уехать на одной машине. Не получалось… Голова жутко болела от такой долгой езды. Но ничего, они уже почти проехали стороной Валдай. Чуть-чуть, и пойдут территории, не тронутые ни стихией, ни беженцами. А пока они по дороге встречали только брошенные полностью или частично поселения и редкие в этой стороне группки беженцев. Те разве что под колеса не бросались. «Не видят, что ли, и так перегруженные идем?» – возмущался Артур всю дорогу.

Через час после того, как они поели, на дороге у замершего, загруженного добром «опеля» остановился зеленый джип с оранжевыми «спасательскими» полосами по борту. Из джипа вышел мужчина в военной форме и, обойдя «опель», направился к вставшим привалом молодым людям.

– День добрый, капитан Конев. Я бы хотел посмотреть ваши документы.

– А я – ваши… – резко ответил Артур.

– Прошу, – протянул красную «корочку» капитан. Артур прочитал и сказал, возвращая документы:

– Спасибо, капитан. Знаете, на дорогах сейчас столько всего творится. Извините за грубость. – Артур протянул свои водительские права вместе с паспортом. Ринат тоже.

Капитан улыбнулся и сказал:

– Да ничего, я понимаю. Из Питера? – удивился он.

– Да, бежим от потопа.

– А что сюда? Умные люди сказали, что и здесь затопит. Озера и реки из берегов повыходят.

– Так мы дальше, – неопределенно махнул рукой Артур.

– Вам на Валдай бы надо, – покачав головой, сказал капитан. – Там всех беженцев собирают.

– Вот именно, что собирают. А нам не нравятся концентрационные лагеря, – высказалась Марго, словно к ней кто-нибудь обращался.

– Ничего не поделаешь, в стране чрезвычайное положение введено. Вам тоже придется подчиниться приказу.

Артур нахмурил брови:

– Какой приказ?

– Ах, да, вы же из Питера… – сказал он, спохватившись. – И радио наверняка не слушаете. Приказ о недопущении входа беженцев за границы отведенных для них мест. Это в связи с увеличением числа разбоев. Так, правда, лучше для всех – и на беженцев не нападают, и они никому зла причинить не могут. Сидят, ждут, когда закончится наводнение.

– А если оно не закончится?

Капитан улыбнулся:

– Надо радио слушать. Наши ученые доказали, что бедствие прекратится зимой. Да и в лагерях сейчас все нормально. Питание хорошее, горячее дают. Полевые кухни стоят. Так что вам там нормально будет. Я вас проведу. Садитесь в машину и следуйте за мной…

Последовать сейчас всем за капитаном? Добраться до лагеря беженцев. Пройти наверняка обязательный досмотр? А потом что? Рассказывать сказку про журналистов с Чапыгина, шесть? Бред. Артур лихорадочно соображал. Наконец он произнес, указывая на машину:

– У нас поломка.

– Что-то серьезное? – спросил капитан.

– Да, можете сами взглянуть. И наша вторая машина за помощью пошла. Их-то надо в любом случае дождаться.

– Вторая машина?

– Да, – кивнул Артур.

– А там много народу? – озаботился капитан, поглядывая на свой джип.

– Двое. Чтобы не скучно было, вместе направились, – пояснил Артур.

– Ну, ладно. Пойдемте посмотрим, что у вас, а то, может, мой помощник вам все сделает на месте. А если не сделает, так на прицеп возьмем.

– Хорошо, пойдемте, – кивнул Артур.

– Я ваши права и ваш паспорт пока у себя оставлю, молодые люди, – сказал капитан, пряча документы у себя в нагрудном кармане.

– Да ради бога. Только вернуть не забудьте, – сказал Артур, тщательно скрывая за улыбкой бешенство.

Они встали и направились к машинам. Офицер чуть впереди, а два друга сзади. Артур своей больной головой уже ничего не соображал. Само понимание, что все обломалось, что теперь их загонят в концлагерь и будут там держать до зимы, было для него трагедией. В таком же подавленном состоянии рядом шел Ринат. Он посмотрел в лицо Артуру с немым вопросом: что делать? Артур пожал плечами: я откуда знаю. И тогда Ринат сделал жест, как будто нажимает курок пистолета. И хоть никакого оружия у них не было, они прекрасно поняли друг друга. Артур еще раз представил, как их привезут в лагерь, запишут в гроссбух и начнут задавать вопросы типа: откуда у них не принадлежащая им машина и такое количество техники… И решился. Медленно, чтобы понял только Ринат, он кивнул и также незаметно сделал жест – указал на капитана и на себя: этот мой. Ринат кивнул и весь подобрался.

Подойдя к машинам, офицер задал вопрос:

– А документы на эту машину у вас где?

Артур нашелся сразу:

– Они у ребят, что поехали за помощью. Один из них ее хозяин.

– Это хорошо. Сейчас всех на въезде на возвышенность проверяют на наличие всех документов. Очень, очень много преступников. Угонщиков, воров, убийц…

Из машины вылез водитель и поздоровался с молодыми людьми.

– Посмотри, Игорек, что там с «опелем», ребята говорят, что крепко встали.

Игорь прошел к машине, и Ринат последовал за ним. Обойдя ее, они нагнулись к переднему бамперу и скрылись с глаз капитана и Артура.

– Сейчас он посмотрит, чем можно помочь, – сказал капитан, открывая дверь в джип.

И тут над капотом поднялся Ринат. Он просто кивнул, и Артур понял, что тот уже справился со своим противником, тихо и незаметно. Не теряя времени, Артур ухватился за воротник капитана и дернул на себя, не давая тому забраться в машину. Капитан потерял равновесие и упал, смешно взмахнув руками. Тяжелым ботинком Артур ударил капитана по лицу. Тот не успел заслониться руками от удара, и его голова беспомощно мотнулась из стороны в сторону несколько раз. Еще один удар, срывающий кожу с брови и скулы. Лицо капитана окрасилось грязью и кровью. Он попытался сжаться и закрыть руками лицо, но было поздно… Тяжелая подошва беспрепятственно разогналась и ударила в шею несчастному капитану. Хрустнули позвонки, и капитан обмяк, укоризненно смотря одним глазом на своего убийцу.

Артур отдышался и подошел к Ринату. Его противник лежал ничком, и из его уха торчала рукоять длинного шила.

Тела оттащили и сбросили с дорожной насыпи. Затем спустились и накрыли их куском брезента из багажника джипа. Не найдя ключей, они опять вернулись к убитым и принялись их обыскивать. Нашли и свои документы, о которых не сразу вспомнили после схватки.

Все, что находили, складывали на чуть просохшую траву. Ключей было много, среди них нашелся только один от машины. Также они забрали у капитана пистолет и деньги. Зачем им понадобился его кошелек – непонятно, у самих было денег – не потратить.

Подумав, они стащили с убитых форму и прибавили к ней удостоверения. В итоге получился из Артура капитан, а из Рината – сержант. То, что на фотографиях были изображены другие лица, уже не волновало. Форма пахла незнакомо, но это не огорчало Артура, скорее наоборот. Подобрав все выложенное на траву и свою одежду, они сели в джип и осмотрели его.

К радости Рината, он нашел на заднем сиденье автомат Калашникова и засел его рассматривать. Вынул, вставил магазин, оттянул недалеко затвор, заглянул в ствол. Тоже мне, игрушку нашел.

Артур заглянул в бардачок и вытянул оттуда кобуру с еще одним пистолетом.

– Круто, – сказал Ринат взбудораженно. – Мы теперь при оружии.

– Что радуешься? – раздраженно сказал Артур, указав на рацию. – Вот это видишь?

Ринат пожал плечами и сказал:

– Ну, выкини ее. Пока ты на связь не вышел, тебя и запеленговать не могут. Я не думаю, что на машине маяк установлен.

Артур рассудил, что Ринат прав, и выдернул блок рации из «торпеды». Сам микрофон головой змеи на тонкой шее свалился на пол и поволочился за Артуром, вышедшим, чтобы ее зашвырнуть подальше.

Вернувшись, он сказал:

– Вот теперь у нас и машина есть. Кстати, перебирайся в мою «Ниву», а я на этом тарантасе поеду. Давай зови девок, пусть помогают перегружаться.

– Может, трупы уберем?

– На хрена? Не нравится им, пусть не смотрят. Черт, как голова-то болит. Посмотри, может, у них есть в аптечке что-нибудь от головы?

6

Денис снова был по горло в воде. В одной руке над головой он держал пистолет, данный ему Семеном Викторовичем, а в другой – сумку со стилизованной надписью «Спорт». Второй пистолет лежал в сумке над головой. Только бы в патронах не замокли и не отсырели капсели. Это последние патроны. Больше нигде он найти не сможет.

Эх, Вика, Вика. Дура. Зачем ты согласилась помочь этим умалишенным на улице. Откажись, и ничего бы этого не было…

…Первый заряд двустволки Аркадия достался именно ей. Второй – снес пол-лица кинувшемуся сквозь черный ход мужику. Перезарядить Аркадий не успел. Огромным ножом, какими в магазинах рубят мясо, ему срубили шею. Голова откинулась в сторону и назад на остатках кожи и мышц, позвонки таки этот топор перерубил, и тело упало сначала на обмякшие колени, а затем и вовсе на живот. Уцелевшие ткани не выдержали, и голова покатилась вперед под ноги вошедшему здоровенному детине. Этот же детина первым поднялся наверх – в комнату, где сидел Денис. Не обратив на мальчика внимания, гигант пошел выше, где на время потопа была комната Семена Викторовича и его жены. Буквально через полминуты Денис услышал громкое рявканье оружия. Детина скатился на широкую площадку второго этажа. Не обращая внимания на поверженного лидера, вверх, словно не замечая сжавшегося Дениса, ползли новые и новые мужчины. Их было много. А у Семена Викторовича оставалось всего три патрона. Может, если бы данный Денису пистолет был у него, он бы и отстрелялся. Но еще шесть патронов спали в дрожащих и безвольных руках мальчика. Сверху раздались последние три выстрела, и Денис услышал выкрики ликования и страшный женский крик. Денис поднял руки к голове и попытался закрыть уши. Зажатый в кулаке револьвер не дал этого сделать, и он слышал все до конца. До того момента, как крики наверху не стихли.

В комнату ворвался страшно всклокоченный мужик. С него текло, но вода не остужала разогревшейся крови. Он увидел Дениса и начал наступать на него, ехидно улыбаясь и шевеля пальцами на растопыренных руках, словно мультипликационный злодей. Денис еще больше вжался в кресло и не мог оторвать своих глаз от безумного лица мужчины.

– Маааальчик, хороший маааальчик. Мааааленький мальчик. Положи револьвер на пол и отойди. Дядя Сеня позаботится о тебе. Будь хорошим мальчиком.

Если бы он не заговорил, Денис, может, и не выстрелил бы. Просто зажмурился бы и ждал, пока это дурное наваждение пройдет. Но этот голос… этот вид умалишенного, с всклокоченными волосами мужчины вызвал в Денисе больше чем страх – панику! Денис выстрелил два раза. Не целясь особо. Нажал на курок и оглох. Человек упал навзничь. Из его левой половины груди маленькими толчками выплескивалась кровь.

Видя все это, Денис побледнел и встал на дрожащие ноги. А с третьего этажа уже спускались победители, таща на руках мертвые тела Семена Викторовича и его жены.

Денис, сам того не замечая, замер на их пути с расставленными ногами и опущенным вниз стволом оружия.

А уж когда его попросили положить револьвер, у него словно в мозгу щелкнуло. Он выстрелил все оставшиеся четыре патрона. Три тела плюс изуродованные тела хозяев дома повалились на лестницу и замерли. Остальные шарахнулись наверх.

«А патронов-то больше и нету», – пронеслось в голове мальчика. Он отступил, держа в вытянутой руке оружие с пустым барабаном. Денис заперся в кабинете, что сразу за гостиной, и стал вскрывать ящики стола Семена Викторовича. В центральном, прямо под столешницей, он нашел еще патроны и, собирая их горстями, стал выкладывать на стол. Он недолго разбирался, как открывается барабан. Потянув за декоративный пыж под стволом, он таки добился своего. Пустые гильзы посыпались на пол. Трясущимися руками мальчик стал заполнять пустующие гнезда. Барабан встал с легким щелчком на место, и мальчик почувствовал себя более уверенно. Раскидав по карманам оставшиеся патроны, он прижал руку с револьвером к боку и осторожно приблизился к двери. Повернул колесо замка и распахнул ее.

Гостиная была пуста. Сверху и снизу слышался шум, но на втором этаже все было тихо. Денис опять подошел к лестнице и стал осторожно подниматься наверх, брезгливо огибая тела. Над трупом Семена Викторовича он замер и попросил прощения… Сам не поняв за что.

На третьем этаже он сразу увидел еще два тела и спрятавшихся за стойками с растениями летнего сада Татьяны Сергеевны четверых людей.

– Эй, пацан, не дури, – раздался голос из зарослей. – Мы только хотели погреться.

Денис со злости сжал зубы. А хозяев дома убили, чтобы они не мешали? Или просто теперь убийство – это такая обыденная вещь? Ах, не обращайте внимание… Хотя Денис почему-то спокойно относился к тому, что только что сам убил четверых человек.

Он выстрелил на голос. Промазал. В кустах раздался мат и проклятья в его адрес. На этот раз он не стал стрелять, боясь очередного промаха. Но, заметив перебегающего по саду человека, он не удержался и, подняв руку, плавно спустил тяжелый курок. Барабан провернулся, и снова его оглушило, а в нос забился едкий пороховой дым. Промах. Молоко… ушел бегун.

– Слышишь, у тебя осталось четыре выстрела, и ты понимаешь, что промажешь хоть один раз, мы тебя не пожалеем, если ты хоть кого из нас заденешь. Ты понимаешь?

Денис промолчал.

– Бросай револьвер, пацан, и уходи, если нам не веришь… хотя мы готовы простить тебе этих на лестнице. Я лично их вообще не знаю. Прибились к нам, когда мы на крыльце жались.

Денис молча сжимал задеревеневшие губы.

Другой голос тихо сказал:

– Давайте, на три-четыре…

Громкий шепот: «Три-четыреее…» – и они дали. Они появились из зарослей именно оттуда, откуда и ждал их Денис. Ноги-то под стойками видны…

Первый повалился прямо на неизвестное вьющееся растение, снеся своей массой и его кадку, и соседние. Второй был откинут назад прямым попаданием в центр груди. Третий, заходящий сбоку, получил пулю в плечо и с проклятиями и воплем скрылся обратно. В замершего четвертого Денис целился почти секунду. Тот уже открыл рот, захотев попросить пощады, видя полное фиаско их затеи. Но курок плавно провалился, и пуля, вместо того чтобы войти в лоб, прошла в череп сквозь нос. Он тоже завалился без звука.

Мы – силы

Четыре выстрела. Три трупа, один раненый. Пустой барабан. Значит, все-таки шесть выстрелов с теми же результатами. Любой боец спецназа скажет, что для первого боя одному уложить восьмерых за карательную акцию – это почти подвиг. Хотя они же были не вооружены… Но и перед ними был не спецназ. Хотя, в который раз можно убедиться, что человек со стреляющей палкой всегда прав.

Уже знакомым движением Денис раскрыл барабан и, как во сне, наблюдал, как падают и катятся по полу горячие гильзы. Патроны входили в ячейки легко и как бы радуясь. Щелчок – и барабан на месте. Денис сделал шаг в павильон третьего этажа. Он шел на стоны.

Слишком поздно заметил раненый подступившего мальчика. Слишком поздно стал просить прощения. И уж совсем зря раскричался на него, в безмолвии замершего над ним с протянутым вперед оружием.

– Стреляй! Стреляй, козел. Мы только для наших жен старались и для детей. Стреляй, что ждешь? Пацан, только женщин не трогай…

Боясь раскиснуть и поддаться на уговоры, мальчик три раза резко нажал на курок. Две из выпущенных пуль раздробили доски садков рядом с головой сидящего мужчины. А третья разбила в крошку передние зубы раненого и вошла тому в глотку. Человек непонятно от чего, умер. То ли захлебнулся кровью, мгновенно полившейся из его рта тонкой струйкой, то ли пуля задела позвоночник… Скорее, позвоночник.

Мальчик перевел взгляд на остальные тела и чуть не заплакал от содеянного. Нет, он не жалел о том, что убил убийц. Он жалел, что никогда не сможет забыть этого.

Повернувшись к входу, он увидел стоящую на последних ступенях мокрую женщину с налипшими на лицо волосами и, честно говоря, вздрогнул от испуга. А она, зажав ладонью рот, быстро скатилась по лестнице. Снизу мгновенно до Дениса донесся крик:

– Он убил Стаса! Он и Мишку убил! Он их там всех убил!

Денис достал патроны из кармана. Пока бьющаяся в истерике женщина объяснила тем, кто остался внизу, что произошло в летнем саду, он успел вынуть ногтями три пустые гильзы, и их место заняли новые, со злобным блеском меди наконечников пуль, патроны.

И вовремя… Только встал на позицию барабан, как лестница завибрировала под множеством решительных ног. Они шли его убивать. Они бежали его убивать. Они рвались его убить. Они хотели его крови. Мести.

Денис преодолел свои сопли и вышел на лестницу. Первая женщина просто остановилась, получив пулю в живот, и, истошно завопив, повалилась на пол, где ее скрюченное тело мешало другим. Вторым оказался боров-мужик. Он получил аж две пули и все в грудь. Третья женщина уже не хотела нападать, но ее теснила толпа, и пуля вошла ей в спину, скользнув по ребрам, она в прямом смысле разбила ей сердце. Спотыкнувшийся мужчина повалился и даже не попытался встать из-под мгновенно навалившихся на него тел. В эту кашу вошла еще одна пуля – наугад – кому достанется.

Барабан откинут, гильзы на пол, патроны в пустоты. Кажется, вместе с пустыми вылетел еще один неиспользованный. Ну да не беда.

Каша медленно скатывалась назад. А Денис так же медленно наступал по убитым и раненым. Женщина с пулей в животе, вопившая вначале, затихла, но ее голос стоял в ушах, будто и не стихал. Это и мешало, и помогало. Вдруг все показалось Денису таким нереальным. Словно в компьютерной игре, где твоя задача – мочить ботов, и уж если кто тебя подбил, то не обессудь, жми пробел, заново в бой с потерей очка.

Денис наступал, держа под прицелом руки, ноги и головы, что мелькали перед ним. Наконец они разобрались, и кто на карачках, кто в полный рост покатились вниз. Денис, вернувшись, оглядел гостиную и часть кабинета. Здесь никто ничего не порушил. Не успели. Только мертвое тело мультяшного злодея. Да и под ногами здоровенный торс убитого атланта – мясника. Еще вниз. Черт, не видно кухню.

Денис спустился на этаж и теперь оглядел кухню полностью. Лучше бы и не видел. Ирина – кормилица – лежала с отрубленной рукой. А перед ней с вонзенным в грудь хлебным ножом лежал обросший мужик лет так сорока. Ира, без сомнения, была мертва – половина пола кухни покрывала ее кровь. В зоопарке никого не оказалось. Лемуры забились в угол вольера, а удав, распластавшись по своему аквариуму, внимательно наблюдал за входом. И только попугаи безумно орали, в чем-то подражая человеческому крику. В комнате отца Семена Викторовича на кровати лежал его труп. Ему воткнули что-то в глаз и вытащили. Им, кажется, тоже не понравился взор старика.

Задняя дверь на улицу была открыта, и Денису пришлось, закрывая, навалиться на нее всем телом. Литой металл ударил в стальной каркас, и засов с шумом встал на место.

Денис еще раз обыскал дом. Из убийц больше никого не было. Вернее, был один – сам Денис. И двадцать два трупа. Хорошая компания. Мальчик в прострации сел на ступеньку и сидел так очень долго, пока не почувствовал, что его джинсы намокают от стекающей по лестнице крови. Но, даже почувствовав это, он не смог сразу встать. Только утерев неизвестно откуда взявшиеся слезы, он поднялся и, размазывая кровь тапками, оставляя кровавые следы, поднялся на второй этаж. Забрался в кресло и, свернувшись там калачиком, не переставая дрожать, отключился от реальности. Уснул. Он даже не слышал полночи доносившийся женский вой под его окнами.

Проснулся он от холода. Генератор в подвале шумно работал, электрокамин тоже, свет был… Он просто не услышал, как было разбито огромным булыжником трехметровое окно в гостиную. Булыжник валялся недалеко от кресла. Стекла повыбивали почти во всем доме. Не тронули только «бойницы» с пуленепробиваемыми стеклами и верхние комнаты, чьи окна закрывали снаружи жалюзи. Денис поежился и посмотрел на лестницу. Его чуть не стошнило. Она вся была залита кровью, так же в крови «плавал» и мощный парень, что так удачно отрубил Аркадию голову. Мужчина, любящий слово «маааааальчик», валялся в прежней позе. Кровь, растекшаяся под ним, уже подсыхала. Выпавший ночью из рук револьвер Денис поднял и проверил патроны. Нет, после перезарядки он больше не стрелял. Все на месте.

Медленно всплывали в памяти перекошенные лица убитых Денисом людей. Его подташнивало, когда он поднимался по засыпанной телами лестнице наверх. Особенно при виде женщин.

Чтобы отвлечься от тошноты, он начал размышлять о том, что делать дальше, и ничего не придумал лучше, как начать приборку в доме.

Из летнего сада он вытащил тела на лестницу и сложил их по одному в колодец лестницы. Тела падали неуклюже, делая максимум пол-оборота, и падали плашмя, создавая неприятный шум. Так же он поступил и со всеми занявшими лестницу. Только тело Семена Викторовича он спустил аккуратно, почти держа того за руки и подтягивая его за собой.

К концу сбора можно было готовить братскую могилу. Как ни старался Денис положить всех отдельно, все равно получилось в «два этажа». Ирину, Аркадия и его голову, Семена Викторовича и прачку он положил отдельно, в проходе к парадной двери. Взяв на кухне непонятно для чего приготовленное ведро с водой, он поднялся на третий этаж и, по чуть-чуть поливая, стал оттирать надетой на ногу щеткой для мастики высохшую кровь. С чистящим средством дело пошло быстрее. Одно ведро еще не кончилось, а от крови остались темные пятна в трещинках пола и под плинтусами.

Денис, вымыв руки, пошел в гостиную и, открыв бутылку коньяка, налил себе полный бокал. Подошел к окну, ступая тапками по хрустящим осколкам, и выглянул наружу. В полусумраке он заметил людей, держащихся на самой кромке воды, лишь бы подальше от особняка. Денис демонстративно поднял бокал и выпил за здоровье себя любимого.

Его стошнило прямо через подоконник.

Он таки вдавил в себя и остатки этого, и следующий бокал. Но даже после того, как он выпил полбутылки, коньяк не принес ему долгожданного опьянения.

Он тупо смотрел в невключенный телевизор и пытался сообразить – что дальше-то делать. На ум приходили бредовые идеи, включая – повеситься или для безопасности пойти перебить засевших невдалеке людей. Ни того ни другого он не сделал. Он просто снова уснул.

Следующий раз он проснулся уже от голода. Но спускаться вниз не рискнул. Там трупы, и не факт, что он удержит в желудке то, что проглотит на еще не отмытой от крови кухне. Нашел крекеры на столике под старыми глянцевыми журналами и съел весь пакет, запивая их ледяным кофе, так и не выпитым хозяином. Потом выпил стакан коньяка и снова уснул.

Проснулся он только на следующий день. Генератор работал. Это удивило Дениса, но немного. Он не знал, на сколько эта штука рассчитана и сколько вообще там топлива осталось. Засел смотреть телевизор. Все каналы показывали плохо. Может, в антенну попали камнем? Кто их знает. Из тридцати девяти лучше всех показывал, как на смех, именно отечественный первый канал. Все время у него была плохая картинка, а вот теперь, когда остальные накрылись, он стал просто прелесть как казать. Передавали репортажи из затопленных районов Ленинградской области. Съемки с вертолетов, любительские съемки. Потом показали бородатого мужика, который, брызгая слюной, требовал свободы передвижения для тех, кто был вынужден покинуть свои дома. Все время ссылался на какое-то антигуманное постановление правительства. Из сказанного Денис понял лишь то, что беженцев заперли в их лагерях и хотя условия в них терпимые, но это не способ сократить возрастающий уровень преступности среди населения. Про Псков ничего не говорили. Про ужасы, что творились повсюду, заметили лишь мельком, сказав, что МВД заведено несколько уголовных дел по факту людоедства и убийств. Московский мэр приказал приступить к расконсервации бомбоубежищ, куда намечалось перевести эвакуированное население на зиму. Также он дал приказание произвести инвентаризацию на складах стратегических запасов питания. Москва готовилась к тяжелым временам.

«Начал повышаться уровень Каспийского моря. Возникла угроза экологической катастрофы. Нефть, добываемая многими странами, служила причиной этой угрозы. Принимались меры. Жители низменностей начали вывозить имущество и семьи в северные области.

Западнее Грузия по просьбе правительства РФ отказала в приеме беженцев из Краснодарского края. Грузии самой не очень хотелось возиться с чужаками. Сама она пострадала исключительно из-за схода селевых лавин. Но и то не сильно. Население из прибрежных районов бодро перебиралось в горы. Там даже, судя по сообщению синоптиков, светило солнце. Только вот купаться в мутной и загрязненной воде никто не рисковал.

Из Петербурга поступали сообщения о дальнейшем, хоть и замедлившемся, подъеме воды. Она так и не сошла.

Чрезвычайная новость. Ледокол «Арктика», по пока еще не расследованным причинам, затонул. Достоверно известно, что люди с него почти все спасены, сколько и кто именно погиб – уточняется. Сейчас спасенные находятся на канадском частном исследовательском судне «Приорити» и следуют в район Обской губы. По сведениям на данный час, радиационная обстановка в районе затонувшего судна нормальная. Напомним, что на борту ледокола «Арктика» находились две ядерные двигательные установки.

Президент РФ вылетел в лагерь беженцев на Валдай, чтобы поддержать потерпевших. Вместе с ним везут подарки для детей ко Дню независимости России. По неофициальным данным, президент пробудет около трех часов в лагере, слушая просьбы и пожелания. Потом он встретится с представителями местного самоуправления, на плечи которых легла тяжелая ноша обустройства потерпевших. С визитом президента связывают множество надежд, особенно противники известного постановления о запрете передвижения граждан, потерявших жилье в затопленных районах».

Денис поморщился. Он осознал, что если его спасут и вывезут на «землю», то на очень долгий промежуток времени запрут за стенами лагеря. И неизвестно, сколько будет длиться это «долгое время».

На следующее утро генератор сдох. А к обеду Денис собрал вещи в сумку, положил в нее из холодильника как можно больше провизии, забрал с собой флягу, наполненную коньяком, и оружие. Теперь два пистолета.

И покинул пропахший запахом разложения дом. Напоследок он с трудом поджег в гостиной отсыревшие шторы. Уйдя далеко в город, он увидел сквозь морось пылающий особняк.

Два дня он прожил в квартире мамы. Было почти не холодно. Только спать Денис все-таки укладывался одетым. Он много вспоминал, что же такое сотворил в доме Семена Викторовича. Он не смог до конца поверить, что именно он убил так много народу. Его состояние полусна-полубодрствования не прошло даже тогда, когда разум приказал собраться и уходить из города, затопленного и разрушающегося.

Уходя, он видел много поверженных в горы мусора панельных домов. Не рассчитаны они оказались на наводнение.

Денис долго выбирался из страшного лабиринта улиц. Иногда ему кричали из окон, пару раз он видел людей на резиновых лодках. Но все встречные скоро убирались с пути мальчика, заглянув тому в пустые глаза и увидев зажатый в руке пистолет.

Деня стал очень плохо себя чувствовать, еще когда только вернулся в материнскую квартиру. Кашель будил его ночью и заставлял прикладываться к коньяку, чтобы хоть как-то смягчить его приступы. Грудь болела прямо-таки вся. Плюс к этому добавились температура и головокружение. А насморк не покидал его с самого начала потопа.

Но, несмотря ни на что, к вечеру он вышел из города и устроился на ночлег в старинном разрушенном здании, возвышавшемся на холме. Кроме него, в доме с выбитыми стеклами и сквозняком, гуляющим по коридорам, ночевали и дневали которые сутки несколько семей. Они приняли с радостью мальчика. Тем более что он принес хлеба и несколько копченых окороков, не успевших испортиться. Мужчины с удивлением смотрели на вооруженного пацана, но вопросов практически не задавали. Там Денис провел свою последнюю ночь в родном городе. Наутро больной пневмонией, практически ничего не соображающий от страшного головокружения и боли в груди, горле и голове, он спустился в воду и пошел дальше.

Его провожали все запертые на островке люди долгими сочувствующими взглядами. Интересно, если бы он рассказал им, скольких убил, они сочувствовали бы ему? Хотя им-то он ничего, кроме еды, не принес. Ни горя, ни смерти.

Не знаю. Но уверен и в том, что нашлись бы люди, оправдавшие его.

Денис, весь промокший и ничего не соображающий, пробился через затопленный лес до гряды холмов уже к обеду и был практически не удивлен, наткнувшись прямо на подъеме на милиционера в форме… Что в бреду не привидится.

7

– Кондрат, просыпайся! Слышишь, Кондрат! Вставай. На дело пора.

Будил его такой же небритый, как и он сам, Матвей.

– Отстань, Короб. Встаю.

За квадратное телосложение Матвею еще в первую ходку дали кличку Короб, и так он с ней никогда и не расставался. Впрочем, как кого зовут, в сбившихся нынче по всей стране бандах мало кого интересовало. Все чаще звучало: «Эй, слушай…» и т. д.

Кондрат с кряхтением поднялся с лавки и прошелся по комнате.

Старик стоял перед окном и пожевывал сигарету в плотно сжатых губах. Остальные – кто где. Всего в доме было семь человек, причем настоящих бандитов было трое, остальные так, шушера. Один комерс, залетевший на даче взятки, один дилер наркоты из Екатеринбурга, «мужик», севший за нечаянное убийство. И собственно, парень, неизвестно за что сидевший, в неизвестно какой колонии. С ним никто, кроме Старого, не разговаривал. Он и сам не стремился к общению, и среди бежавших заключенных о нем сложилось нелестное мнение как о неправильном человечке. Сам Старый был вором-рецидивистом. Он уже ходку шестую делал, когда подфартило утереть нос конвою, сопровождавшему колонию на новое место из затопленного нынче карельского поселка. Короб был убийцей, только по идиотскому стечению обстоятельств и милости присяжных не получившим пожизненное. Сам Кондрат слыл вором, хотя душа его тянула чаще к разбойным нападениям со стрельбой, шумом и понтами. Только общение со Старым делало его более уравновешенным. Кто знает, что он бы уже натворил, следуй один в бега. То, что он услуживал Старому, не было показателем его низкости. Просто Старому старались угодить все, и он в том числе. Старый тоже меру знал. На глупые задачи Наркотиллу запускал, все остальное поручал Мужику и Комерсу. А вот где надо было посмотреть опытным глазом, оценить место и состояние, он поручал Кондрату. Для каких целей был Короб – понятно без слов.

– Ну что? Пойдем покалякаем с хозяевами? А может, и так все отдадут, не будут голодом морить честных гостей?

Сказанное Старым вызвало смех среди уголовников. Но все поднялись и подтянулись. Даже Наркотилла заправил свою рубашку в штаны.

Вышли в моросящий дождь и не спеша пошли через всю деревню, не таясь и не скрываясь от немногих любопытных глаз. И до них очередь дойдет.

К дому подошли с заднего крыльца и без стука завалились внутрь.

Оставляя Старого на пороге, вся банда ломанулась по комнатам, выискивая хозяев. Поднялся шум, крики, ругань и девичий визг. Старый вошел в помещение и замер на пороге, наконец закурив сигарету с совсем сжеванным фильтром. Он еще не успел сделать и трех затяжек, как его ребята повязали хозяина и притащили в большую светлую комнату, служившую явно залом для семейных обедов. Раз так, то и всю семью привели туда же.

Запуганная Алена жалась к не менее запуганной матери. Под их ногами лежал со связанными руками их отец и муж. Двое братьев бились в руках Короба и Мужика.

– Здравствуй, хозяин, – сказал Старый, входя в зал и выпуская струю дыма. Он, как обычно, улыбался, и не было в этой улыбке ничего страшного. Были только располагающая доброта и ласковость.

– Мы что заглянули-то… – продолжил он от порога. – Тут люди голодны, а в твоих погребах полно еды. Нехорошо быть таким жадным. Ты бы уж поделился с нами.

Отец Алены понял все быстро и дословно.

– Бери, что хочешь, только не калечь ни меня, ни моих… Я еще наращу. А вам, видно, и правда нужно, раз на такое пошли.

Сигарета упала на пол и была затушена черным хромовым.

– Молодец, все понимаешь. Только нам вот еще и хата твоя нужна. Ну, не понесем же мы все твое барахло через деревню. А так мы у тебя поживем, постолуемся. Как ты?

Хозяин ничего не ответил. Слегка подпихнув того под ребра, Кондрат заставил его заговорить.

– Живи. Столуйся.

– Тоже хорошо. Дом у тебя большой… Всем места хватит…

Бессильно отец кивнул.

– Вот замечательно. А чтобы ты не глупил, посидишь взаперти. Согласен? Умница. Вот как мы быстро все решили. Твоих отпрысков, наверное, тоже надо запереть…

8

Роман сидел на перилах, неловко балансируя ногами. Руки его были заняты зашиванием рваной дыры на фланке. Получившийся шов казался каким-то ненадежным, временным. Но хотя бы так. Не с дырой же на плече ползать. На неудачном гвозде не он первый уже рвал одежду. До него Михаил там же зацепился гюйсом и теперь был вынужден ползать без него. Это же надо, в косяк двери, ведущей в туалет, вбить десятку. Над тем, зачем она там, ломал голову весь третий взвод. Выдернуть никто не осмелился. Не хотелось заморачиваться, да и крепко он был вбит. Сквозь дерево гвоздь уходил в кирпич. Это наказание просто загнули к косяку, и теперь оно только злобно поблескивало на каждого проходящего к нужнику. Натянув фланку, Роман встал с шатких перил третьего этажа и прошелся босыми ногами до камина. Уже третий день топили мебелью. Старлей разрешил использовать стулья и столы. Кровати и шкафы велел не трогать ни в коем случае. Народ у огня подвинулся и пропустил в свой ряд Романа. Сев на постеленный на пол и свернутый в несколько раз ковер, он протянул ноги к камину и с наслаждением пошевелил пальцами. Какой-то грибок он все-таки подцепил в учебке. А постоянное пребывание в сырости лишь развивало жжение между пальцев. Сначала он подумал, что это чесотка, но фельдшер сказал ему, что это не так. Дал мази какой-то и сказал, сколько раз в день мыть ноги и сколько намазывать. Где теперь эта мазь? В учебке, плавает среди тумбочек и матрасов.

Серега читал вслух анекдоты из найденной среди прочих книжки. Народ изредка вздрагивал хохотом, но быстро успокаивался. Как-то вообще были не смешны анекдоты из той, прошедшей гражданской жизни. Даже, наверное, не прошедшей, а погибшей. У Романа никто из родственников рядом с морем не жил, и он, в принципе, был спокоен за родных. А вот многие довольно сильно пригорюнились, вспоминая о доме, скорее всего потерянном.

Мичман, делавший каждый день обходы роты, иногда подбадривал их информацией о том, что происходит в мире. Мол, потерь мало, почти все вывезены. Он конфисковал приемники и плееры у всех, у кого их нашел. И теперь в третьем взводе остался только один маленький транзистор – во втором отделении, у Рыжего. Оттуда поступала более страшная информация. Дожди, селевые потоки, таяние льдов на горных склонах, сокращение ледовых полей на полюсах, развившийся бандитизм, людоедство, голод, насилие. Заперли лагеря беженцев, окрутив их тремя рядами колючей проволоки. Отлавливают тех, кто пытается пробиться на восток дальше. Есть случаи массовой гибели, когда целые автобусы проваливались вместе с подмытыми мостами. Пожары в затопленных городах. Пожары в поселениях. И никакой дождь их не тушит. Сообщили, что «Арктика» утонула. Радиации нет. А у них под боком полузатопленная АЭС, и они не знают ничего о радиационной опасности. Может, они уже все трупы. Может, именно в этот момент обваливается стена блока и наружу потоком гамма-излучения рвется смерть. Страшно. Страшно больше не увидеть мамы и отца. Страшно умереть в неизвестности.

Роман передернул плечами и хмуро спросил сколько времени. Кто-то ответил, что половина восьмого. Плюнув на угли, Роман поднялся и прошлепал к огромной кровати, на которой спал Петров.

– Эй, комод, вставай. Тебе через полчаса на вахту.

Парень, командир отделения, в котором были и Мишка и Роман, подорвался на месте и расстроенно стал протирать глаза.

– Угу, – только и ответил он. Роман сам завалился на еще не остывшее место и, укрывшись с головой одеялом, зажмурил глаза. Надо уснуть. Чем больше спишь, тем ближе дембель. Надо спать. Во-первых, уже поел, во-вторых, занял место с краю, чтобы ночью не ползать через туши товарищей, когда захочется в гальюн. В-третьих, с краю можно курить ночью, сбрасывая пепел в стаканчик из-под йогурта. Крайним быть в кайф. Только вот не тогда, когда другие начинают бегать по своим маленьким делам.

На огромной кровати на ночь вмещалось шесть человек. Остальные четверо спали на ковре около камина. Они не мерзли. А вот вахтенный мерз. Ромка уже один раз стоял дневальным. Ноги поутру окаменели – так сильно дуло рядом с дверью. Да и не поспишь толком на посту. Что старлею, что мичману, видно, делать нечего, вот и ползают, проверяя посты. Боятся возгорания. Что они, дети, что ли? Понятно, что не надо бросать бычки где попало, что не надо угли из камина вытаскивать. Что за постоянные проверки? Кошмар каждый час. Не два, не три, не четыре… Каждый час ходят и проверяют. Ромка брал с собой книгу, читать на вахту. При свечке читать тяжело, но можно. За одну вахту он осилил «Ночь над Бомбеем» и «Слезы» – две толстенные, по его меркам, книги. Вахты длились по шесть часов вместо четырех. Так что вставший на ночь стоял до утра. И будил сменщика за два часа до подъема. Вставали в восемь – командир разрешил. Сначала он хотел порядок, как в учебке, ввести, но потом просто понял, что курсанты болтаются без дела, и разрешил спать до восьми. Правда, он ввел утреннюю пробежку по периметру окруженного водой холма. Бежать по скользкому склону было еще то развлечение, но никто не жаловался. Во-первых, привыкли, а во-вторых, и правда, себя по-другому чувствуешь после нее. Не сразу наваливаются мысли о доме. Не сразу опять погружаешься в грустные думы. Проходит довольно много времени, прежде чем ты отдышишься, не говоря о том, чтобы заговорить. Бегали, по прикидкам командиров отделения, километра три. Бегали строем. Самый увлекательный бег. Когда привыкаешь, то это хорошее место поболтать в начале дистанции.

Роман всегда бегал с Мишкой, слева в ряду. Они не разлучались с той поры, как тот попытался смыться от энергоблока. Михаил, присоединившийся незаметно к роте, теперь стал молчаливым и грустным. Его семья жила в затопленном Зеленогорске. Он не то чтобы там орал или рвал на себе волосы, или ревел. Нет. Он тихо и молчаливо забивался в кресло, которое сам же не дал сжечь, и, натянув пилотку на лицо, сидел так помногу часов. Он стал другим. И даже не то, что он ходил без гюйса, делало его заметным. А то, как он ходил и смотрел на людей. Зло он смотрел и тяжело ходил. Невысокий и тонкотелый, он стал похож на хищника, что крадется неизвестно куда. Хищника, который имеет обыкновение прятать глаза под пилоткой.

– Я тоже спать… – сказал Сява, и Роман почувствовал, как содрогнулась кровать, и услышал скрип пружин с другого края.

Еще кто-то забрался на кровать и сказал:

– Все! Все остальные идут лесом… Здесь, вон, и втроем тесно…

– Щас… сам лесом пойдешь…

– Куда щемишься?

– Отвали! И отвернись, у тебя изо рта воняет.

И так каждый вечер…

– Народ, а построение будет? – спросил только улегшийся Сява.

– Вряд ли… – ответил с зевком командир отделения. – Опять всех по головам посчитают. Куда тут денешься с подводной лодки?

– А я бы ушел, – неожиданно заявил Мишка.

– Куда?

– У мичмана лодка есть. Я бы точно ушел отсюда, если бы была возможность.

Роман слушал приглушенные одеялом голоса и подумал, что Мишка уйдет, даже если возможности не будет. Он очень боялся за мать и отца. А может, его пугала только АЭС под боком.

– Ну, так стырь и плыви… – пошутил комод, уже собравшийся на вахту и теперь согревающийся у камина.

– Обязательно… – непонятно ответил Михаил.

Ханин ничего этого не слышал. Он сидел на кухне другого дома и пил чай, слушая рассказ вернувшегося Серова.

– …Там четыре дома, один почти разваливается. Обыскали все – от подвалов до чердаков. Провизии достаточно. Правда, есть подпорченное, но баталеры разберутся… И главное, что там катер на прицепе стоит. Большой. Мотор тоже есть и бензин в канистре. Прямо переворачивай, спускай на воду, цепляй движок, заливайся и иди куда хочешь. Я пацанят попросил молчать об этом. Сам видел, до него не далеко… Можно и переплыть, да и вброд, наверное, можно пройти.

– Оружие?

– Только две винтовки, что я в комнате поставил, и полсотни патронов к ним. Охотник один оказался. Может, обрежем?

– Не надо. Таскай так. Теперь чтобы все время с ружьем ходил. Ясно?

– Зачем? Это же демонстрация оружия. Да и провокация на нападение.

– Таскай. Только будь осторожен.

– Ты кого боишься? Этих карасей?

– Неважно… Я сказал.

– Ладно, командир.

– Что еще там нашли?

– Да много чего. Кстати, там забор деревянный в метра два высотой. Это на случай, если ты от плотов не отказался.

– Посмотрим. Еще?

– Дома там хуже, чем здесь. Так что лучше провизию сюда переправить, чем самим туда перебираться.

– Понял. Давайте займитесь. Завтра с утра и начинайте. Вода там есть?

– Воды нет. Только дождевая, в бочках под стоками.

– Этого и у нас до черта. Хорошо. Спать хочешь?

– Нет, сейчас радио послушаю, пойду по кубрикам пройдусь, расскажу, что в мире происходит.

– Только хорошее. Только обнадеживающее. Только чтобы они думали, что скоро и до нас черед дойдет и нас спасут.

– Знаю, командир. Только на самом деле…

– Лучше молчи.

– Боюсь, нам просто некуда возвращаться будет… Поляки передали, что у нас на Урале бунт. Резня идет.

– Они-то откуда знают?

Мичман пожал плечами:

– Говорят, военные власть захватили.

– Кто?

– Сапоги. И милиция на их стороне.

– Веришь?

– А почему бы и нет.

– Вот и молчи об этом. Что правительство?

– Всех в загон и под пулеметы, чтобы не разбежались…

– Круто. Принеси мне приемник, я тоже послушаю.

– Хорошо…


Ведомый собственной звездой, он в ад вошел…

Мы – силы

Часть третья

Мы – силы

1

Денис проснулся в подвале и осторожно огляделся. С ним вместе в подвале уже третьи сутки ночевали некий Олег Николаевич, седой старик, и Петр Игоревич, человек предпенсионного возраста. Все они были задержаны при попытке покинуть затопленный город. Ввиду особого распоряжения правительства передвижения беженцев по стране запретили, и МВД было предписано задерживать их и доставлять в палаточные городки за колючей проволокой. Но тут сложилась казусная ситуация. Наряд милиции сам был отрезан от большой земли разлившейся Великой и не мог передать задержанных людей в руки охраны лагерей. Поэтому, во исполнение постановления, всех задержанных поместили в подвалы, чем ограничили их передвижение.

Правда, у Дениса дела были совсем плохи. У него отобрали оба пистолета, и был составлен протокол задержания. Деня, почти не соображая от горячки, просто сидел и просил воды. Он не отвечал ни на один вопрос.

Его жестоко избили. И может, продолжили, если бы он не закашлял кровью. Выплевывая розовую слизь, он пытался откашляться, чем разрывал себе легкие еще больше. Милиционеры смутились и, чтобы подросток не загнулся, позвали старика Олега, оказавшегося в прошлом врачом. Он констатировал запущенную форму пневмонии. Менты перепугались. И естественно, отстали от пацана, перепоручив его задержанному Олегу Николаевичу. Доктор попросил вернуть изъятые у него лекарства и вещи. Все было немедленно выдано, и Денисом занялись плотно. Уколы строго по часам производил лично Олег Николаевич. Многих таблеток в его саквояже просто не оказалось, и пришлось просить милицию, чтобы они поискали в соседних домах. Что-то нашли, без чего-то решили обойтись. На третьи сутки температура спала и бред прошел. Денис впервые оценил ситуацию, в которой оказался.

Они жили в утепленном погребе. Сырость даже не чувствовалась. Здесь была печка, а милиционеры снабжали их необходимым запасом дров. Поднимались наверх и Олег, и Петр беспрепятственно, единственно, что под надзором сержанта. Сам Денис в первый день, как пришел в себя, подняться не мог, да и Олег Николаевич не рекомендовал вставать. Дениса покормили куриным бульоном и размятой картошкой. Тепло, разлившееся по телу, сразу усыпило мальчика, и он снова очнулся только глубокой ночью. В свете печки и ощупью он изучил обстановку вокруг.

Рядом с железной кроватью стоял тазик, явно вместо утки, но Денису было неприятно делать туда, и он, пошатываясь, встал на доски настила погреба. Добрел до крутой лестницы и, поднявшись, попытался приподнять люк. Тот не поддался. Тогда Денис слабо постучал. Еще раз и еще… только отбив руку, он услышал скрип половиц сверху. Милиционер в одной тельняшке склонился над ним и очень удивился, разглядев пацана.

– Ты куда?

– В туалет.

Милиционер пропустил еле выбравшегося Дениса и, проводив его до кабинки, дал свечку и пожелал, с улыбкой, удачи. Спертый запах мочи наполнял туалет. Хорошо, что хоть по-большому туда не гадили, а выходили во двор. Воды не было, и, естественно, это все не смывалось. Сделав дело, Денис, стараясь не дышать, выскочил из туалета. Отдал свечу сержанту и побрел впереди того к люку в погреб.

Спустившись, он, не оглядываясь, пошел к своей койке. Сзади чуть стукнул, закрываясь, люк. Движение защелки и скрип половиц под уходящим человеком. Денис лег на кровать и закутался в одеяло. Прогулка его утомила, и он почувствовал озноб.

Во тьме зазвенел будильник. Петр недовольно заворчал, а вот Олег Николаевич, зевая, поднялся с кровати и, чиркнув спичкой, зажег свечу. Подвал осветился, и Денис заметил, что койки мужчин стоят поодаль от него – метрах в четырех. Он смог рассмотреть помещение, пока огонек свечи в руках доктора приближался к нему. Серые бетонные стены, кое-где прикрытые деревянными панелями. Четыре железных кровати, явно собранные уже здесь. Причем четвертая кровать не застелена. Стол, сколоченный из куска стенной панели и двух стульев, развернутых друг от друга так, что на них еще и сидеть можно было. На самом столе были разбросаны шприцы в упаковках, пачки с ампулами, коробочки с таблетками и стояло ведро с водой. Именно оттуда ему черпали и давали пить, вспомнил Денис.

У стола огонек задержался. Олег старой морщинистой рукой взял приготовленный с вечера шприц и ампулу. Отломил стеклянный кончик и бросил его в урну. Наполнил шприц и направился к кровати неспящего Дениса. Поставил свечку на табуретку и откинул одеяло.

– Не спишь? – нисколько не удивился он. – А зря. Тебе спать надо.

– Я еще усну.

– Помнишь, как меня зовут? – спросил он.

Денис кивнул.

– Хорошо. Значит, не все время в бреду провел. Сейчас укол сделаем, и спи дальше.

– Я долго еще болеть буду?

– Еще семь дней процедур. А там посмотрим.

– Так долго?

– Это еще мало. В больнице я тебя на три недели бы задержал и еще снимки заставил бы сделать.

Денис перевернулся на живот и стянул трусы. Олег Николаевич был хоть и стар, но рука у него была крепкой. Игла вошла быстро, и он медленно надавил на поршень.

– Это антибиотики с новокаином… Больно? – спросил он, выдергивая иглу.

Денис кивнул.

– Терпи. У тебя еще их столько впереди, что только лежать и стоять сможешь. Уж никак не сидеть. Есть хочешь?

Денис, страдая, натянул трусы и, перевернувшись, отрицательно помахал головой. Олег Николаевич укрыл его одеялом и пожелал спокойной ночи. Вернувшись к своей постели, он завел заново будильник и, затушив свечу, лег спать дальше…

Утро порадовало его еще лучшим самочувствием. Правда, огорчило тем, что на обед назначили допрос по поводу отобранного у него оружия.

Денис погулял по двору до обеда, потом поел с неохотой вместе Олегом Николаевичем на маленькой кухне дома, а затем был вызван в другую комнату.

В ней он уже был в тот день, когда был задержан. Из нее-то его и унесли, ничего не соображающим, вниз.

За письменным столом возле окна сидел капитан, и, обернувшись, он пригласил присесть Дениса рядом на стул.

– Фамилия?

– Ветряков.

– Имя?

– Денис.

– Где твои документы?

– Дома остались. Паспорт и свидетельство о рождении.

– Сколько же тебе лет?

– Пятнадцать исполнилось. Год назад получил паспорт.

– Понятно. Откуда оружие?

– Это длинная история.

– Я внимательный слушатель, и у меня времени много.

– Там очень много такого, о чем бы я не хотел рассказывать.

– Слушай, пацан… Если ты не расскажешь, откуда у тебя два револьвера и шесть патронов, я тебя арестую и посажу в другой подвал. Там не так тепло. Да и компания там другая. Много тут уродов шлялось.

Денис наклонил голову и сказал:

– А если я расскажу, то вы меня тем более посадите.

Капитан отложил ручку и сказал:

– Пацан, я что тебе хочу сказать. Рассказывай или иди в погреб к задержанным. Я не хочу к тебе прикладываться. У тебя и так полный состав преступления.

Денис пожал плечами и рассказал. Медленно, с толком, с чувством, с расстановкой. Чем дальше он углублялся, тем хмурее становился лик капитана. Тем недоверчивее глядели на Дениса его глаза.

Заканчивая рассказ, Денис спокойно смотрел в глаза милиционеру и даже не чувствовал тошноты от воспоминаний.

– М-дааааа… – только и высказался капитан. – И это все – правда?

– Полная.

– Да ты убийца?

– А я вам что говорил?

– Классно. И что, ты будешь говорить, что всех убил в целях обороны?

– Да. Только вот я не помню точно, сколько пуль выпустил. Но количество трупов точное.

– Ты так спокойно об этом говоришь… Мне кажется, что ты обманываешь меня.

– Зачем?

– Ну, не знаю. Может, ради крутости… а может, и по болезни. Может, у тебя еще бред.

Денис пожал плечами и сказал:

– Сами понимаете…

Капитан махнул рукой на Дениса и громко позвал:

– Саян!

В дверях возник ночной провожатый Дениса в форме и с погонами сержанта:

– Да, Олег.

– Знаешь, возьми Николаева и сплавайте на лодке в город вот по такому адресу. – Капитан черкнул на листке несколько строк. – Там должен быть сгоревший особняк. Обыщите его, сделайте описание места преступления и попробуйте найти кого рядом. Снимите показания с них. Когда, где и по каким причинам он загорелся. И слышали ли они до этого за сутки или двое стрельбу в особняке.

– Хорошо, Олег. Мы автоматы берем с собой.

– Берите. Только тихо там. Не пугайте еще больше население.

Сержант вышел и прикрыл за собой дверь.

– Сейчас иди вниз и отдыхай. Вернется Саян, тогда посмотрим, что с тобой делать.

Денис спустился в погреб и завалился на кровать. Скоро пришел с осмотра других задержанных Олег Николаевич. Милиционеры решили использовать старика на полную. С утра тот обходил подвалы нескольких домов, проверяя, как себя чувствуют люди. Он общался и с задержанными мародерами, и с простыми гражданами, которые пытались выбраться из города. Многие простудились. Многие серьезно заболели. Им доставали правдами и неправдами лекарства и лечили. Наверное, не менее трех человек были обязаны доктору жизнью. А человек десять – быстрым выздоровлением от бронхита и пневмонии. В том числе и выздоравливающий Денис.

Доктор подошел к мальчику и «обрадовал» его необходимостью очередного укола. Процедура хоть была и болезненной, но терпимой и быстрой. Доктор, замаявшийся за утро, выкинул использованный шприц и ватку и тоже прошел к себе на кровать. Там он повернулся лицом к мальчику и спросил:

– То, что мне капитан рассказал, правда?

Вот, уже и старик знает. А как же тайна следствия?

– Да, – коротко ответил Денис. – Так получилось.

Доктор подумал и сказал:

– Дай бог, чтобы так больше не получалось.

Под вечер вернулись уставшие и голодные сержанты. В лодке, кроме них, сидела женщина, которая видела Дениса в особняке на третьем этаже. Видела его, стоящего над телами убитых мужчин.

Им устроили очную ставку. Все как полагается.

– Ты узнаешь эту женщину?

– Да. Она поднялась, когда я только убил тех, что убили моего опекуна и его жену.

– Это неправда! – взвизгнула возмущенная женщина. – Он убил их всех сам. И опекунов своих, и остальных.

Капитан поморщился и спросил женщину:

– Как вы попали в дом?

Женщина нашлась мгновенно:

– Нас девушка повела. Она возвращалась от своих родителей, и, я так понимаю, работала у хозяина особняка. Да, точно, она так и сказала. Она пообещала, что поговорит с хозяином и тот обязательно пустит нас. Мы к тому времени уже совсем умирали от холода. Но этот, нет, вернее, там еще другой козел был, убил прямо на входе эту девушку.

– Зачем?

– А я почем знаю? Убил, и все. Потом он еще убил человека. Он еще хотел убить кого-то, но Коля успел увернуться и ударить его. А дальше мы пошли в кухню, а почти все мужчины наверх.

– Как ударил ваш Коля?

– Он не мой… Не знаю я, не видела я. Я почти последняя была.

– Вы видели труп того; кто стрелял в девушку?

– Не помню я. Я от холода почти ничего не видела. Вроде валялся он там… Но труп или не труп, я не знаю.

– Вы не знаете труп или не труп человек без головы?

– Я не видела, с головой он или без.

Капитан с сомнением посмотрел на Саяна. А тот тихо что-то прошептал ему. Капитан кивнул и спросил дальше:

– Что вы делали на кухне?

– Грелись, что еще? У них же, кроме каминов, везде еще и кондиционеры включены были. На обогрев.

– Вы видели, кто убил некую Ирину Савинову? – прочитал капитан из показаний Дениса, что лежали перед ним.

– Никого там не было, – соврала женщина.

– А вот есть свидетель, который утверждает, что там был труп мужчины и женщины с отрубленной рукой. Это не здесь присутствующий Денис Ветряков. Это совершенно другой человек, тоже спасшийся из особняка.

Денис встрепенулся настороженно. Что за бред? Женщина нервно усмехнулась и сказала:

– А мне все равно, что он там говорит.

– Я вам объясню… чтобы вы не заблуждались, – медленно сказал капитан. – Вы обвиняетесь в соучастии в убийстве с целью захвата имущества. По последнему решению правительства, мораторий на смертную казнь снят. В наших условиях, если вы не согласитесь чистосердечно признаться во всем, что произошло в особняке, ваша вина будет доказана, и суд, а он у нас тоже есть, вынесет вам смертный приговор. Я лично приведу его в исполнение. Вам ясно?

Тихий и спокойный голос капитана вверг женщину в шок, и ее спесь поубавилась.

– Итак… – продолжил капитан. – Видели ли вы на кухне труп женщины и мужчины?

– Да, – сказала женщина с секундной задержкой. – Но там так получилось. Эта женщина ударила ножом в грудь Олиного мужа, Федю, и Ольга ее сама убила. В состоянии аффекта, прошу заметить.

– Это не вам судить, – грубо сказал сержант, – в каком состоянии она совершила убийство.

А капитан спросил:

– Как она ее убила?

Женщина помялась и сказала:

– Ударила ножом сбоку, а когда она упала – топором отрубила руку, которой та убила ее мужа.

Капитан поморщился, что-то прочитал в показаниях молчавшего Дениса и спросил:

– А кто убил пожилого человека в одной из комнат на первом этаже?

– Вот уж не знаю. Я с кухни пошла наверх. Там стреляли.

– Что вы увидели, когда поднялись?

Женщина выдавила слезы и сказала:

– Там везде кровь была. Я просто в шок вошла. Меня тошнило. На втором этаже лежали Коля и Максим. Убитые. Вам бы такое увидеть. Я поднималась по лестнице, а она вся была трупами усеяна. Там были те мальчики, с кем мы на крыльце познакомились, когда умоляли впустить нас погреться. А эти сволочи…

– Продолжайте по делу… – сухо перебил ее капитан.

Женщина смутилась, вытерла грязной рукой лицо, чем еще больше размазала и без того размытую тушь.

– Я поднялась на третий этаж и увидела его, – грязный палец указал на Дениса. – Он добил Ритинова мужа. Тремя выстрелами в голову. Вы понимаете, что он – хладнокровный убийца. И бесчеловечный тип. Он, когда уходил из дома, вместо того чтобы нас пустить внутрь, поджег его. Он нас оставил умирать от холода в воде.

– Прекратите… Говорите, что дальше было.

– Я вниз спустилась и рассказала всем, что этот подонок сделал. Они, естественно, захотели поймать засранца, чтобы он предстал перед судом за убийство.

– Перед каким судом?

Женщина поняла провокацию и ответила убежденно:

– Перед нормальным… с судьей.

– Понятно, и что получилось?

Женщина опять всхлипнула и, указывая рукой на мальчика, сказала:

– Он убил всех. Всех, кто не успел убежать. И женщин не щадил, и мужчин убивал.

Капитан хмуро смотрел, как женщина, давясь слезами, рассказывает о том, как они два дня ночевали без крыши над головой. Под дождем. В холоде и голоде.

Женщину увели. Дениса оставили.

Капитан, помешивая ложкой чай, сказал:

– Ты крут пацан… Убийца. Если тебя потом не осудят, то в психушку точно посадят на проверку – не понравилось ли тебе убивать? Все сошлось с твоими показаниями. Единственный нюанс, к которому придерутся обязательно, – это добивание раненого. Тут ты хрен отмажешься. Но посмотрим…

Денис слушал спокойный голос капитана и про себя понял, что тот, по неведомой причине, встал на его сторону. Пожал плечами и ничего не ответил.

– Хотя тебе пятнадцать лет… Оружие простят да и… Нет, ты уже несешь ответственность за убийство. М-дааааа. Ужас. Саян, что там на месте?

Сержант подал рапорт в руки капитану. Тот прочитал его и положил в папку.

– Нет, я имею в виду, что там еще примечательного?

– Дом сгорел полностью, только бетон остался. В коридоре уцелели остатки тел. На некоторых следы… поедания.

– Чего?

– Ну, жрали их эти. Она не созналась, но по ней видно, что тоже прикладывалась.

– День, ты же говорил, что они разлагаться начали?

Денис, еле сдерживая тошноту, кивнул.

– Они же прожарились хорошо, – пояснил сержант. – Так что вполне съедобны были.

Капитан крякнул и сказал брезгливо:

– Да ты гурман… Денис. Сколько их оставалось там, возле дома?

Мальчик пожал плечами и сказал:

– Я не помню. Я их сквозь дождь видел. Да и не в том состоянии был, чтобы вглядываться.

– Верю, – сказал капитан и спросил сержанта: – Там еще кого видел?

– Да. Только они сиганули в воду, и мы не стали за ними гоняться. А эту дуру мы в доме сгоревшем нашли. Она в пепле копалась на третьем этаже. Они там все обезумели. Выли, плакали, смеялись. С ума посходили, короче.

Капитан покачал головой и закрыл папку:

– Куда ты ее отвел?

– Отдельно в ванне запер. Пусть умоется и посидит, я ей ведро оставил с водой… Ну не к халявщикам-мародерам же ее сажать. Оттрахают, как пить дать.

Капитан показал на Дениса и сказал:

– Ты со словами поосторожнее.

Сержант усмехнулся:

– Он полвзвода завалил, Олег… Я думаю, что слова ему все равно…

2

Ночью Алину разбудил страшный скрежет. Она перепугалась не на шутку. Рассказ ушедшего Алексея глубоко запал ей в душу, и она стала бояться того, что и ее дом может обрушиться. Закутавшись в одеяло, она выскочила на балкон. Дождя не было, но сырого, холодного ветра вполне хватило бы вместо ливней. Хорошо, балкон застеклен. Девушка открыла секцию окна и выглянула наружу. Хоть глаз выколи. Белые ночи… Какие к черту белые ночи при такой облачности! Внизу журчала вода. И больше никаких звуков. Страшно. Озноб прошиб Алину. Она заскочила в более теплую комнату и закрыла балконную дверь. Залезла в кровать. Будь, что будет. Если до утра дом не обвалится, то утром она подумает о том, чтобы либо уйти из города, либо переселиться в безопасное место. Утром она решит. Утром.

Утро проморозило Алину до костей. Откуда такая холодрыга? Аж пар изо рта идет. Нет, это не минус, но очень прохладно. Как это у ученых язык о парниковом эффекте поворачивается говорить. Даже дети знают, что при облачности плотно закрывающей землю зима может легко начаться.

Одевшись, Алина побежала с ведром наверх и разожгла там костер. Пока кипятилась вода, она и сама согрелась. Нет, просто ужас какой-то. Холодно! Тоже мне, июнь.

А как там, интересно, Дантес? Наверняка на спасательные корабли подался. Там – тепло. Там – народ. Там – еда. Может, и ей сдаться на них? Тогда зачем бегала от спасателей? Нет, не пойду, решила она и стала думать о том, что же делать дальше. Переселиться? Что толку? Ей уже основательно надоели затопленные улицы. А самое главное – вода прибывала! Где раньше она ходила по пояс, сейчас она пробиралась на цыпочках с водою по грудь. Надо выбираться. Только куда? И что, бросить все здесь собранное?

Алина думала недолго. А что тут долго думать. Она просто сплавает сначала на разведку до ближайшей суши, а там уже решит: оставаться, возвращаться или вернуться только за вещами. Что может понадобиться в разведке? И сколько она продлится? День? Два? Неделю?

Чай с печеньем наполнил ее новой порцией тепла, и ей сразу захотелось действовать. Хоть что-нибудь делать. Это женщины. Уж если что в голову вобьют, хрен выбьешь…

Натянув костюм химзащиты, Алина набила припасами рюкзак и положила в карман нож. В карман на вещмешке она сунула пригоршню золота. Как валюту в случае чего.

Лодка была свернута. Просто пока она лежала под ногами – очень мешалась. Взяв весла и тяжелый мешок с лодкой, Алина вышла на лестницу и закрыла ключом дверь. Хотя она и не сильно верила, что кто-то решит заплыть в ее дом и тем более шерстить его, такой непрезентабельный и мрачный на фоне недалекого красивого и богатого соседнего высотника. Спустившись на первый этаж, Алина воочию убедилась, что вода еще поднялась. Ее передернуло только от мысли, что придется в нее входить, хотя бы для того, чтобы забраться в лодку. Отвлекаясь от этой мысли, Алина вытряхнула лодку из рюкзака и, расстелив ее на лестничной клетке, места как раз хватило, подсоединила ножной насос и стала ритмично накачивать камеру.

Довольно быстро двухкамерная лодка была готова. Времени пожалеть, что отдала другую лодку, с баллоном для надувания, Дантесу, у нее не оказалось. Приподняв лодку за шнуры, тянущиеся вдоль всего борта, Алина потащила ее в воду. Вытолкнув лодку из подъезда, она вернулась за веслами и рюкзаком с запасами. Догнав лениво удаляющуюся лодку, девушка закинула в нее груз и, с трудом перевалившись через борт, запрыгнула сама. Села, с брезгливостью посмотрев на воду, попавшую на резиновую плоскость дна и там переливающуюся при каждом ее движении, и вздохнула. Вставив весла в резиновые кольца уключин, она попробовала погрести. Лодка, легкая и верткая, была сложна для девушки, и Алине пришлось долго приноравливаться к тому, чтобы руки двигались синхронно или, наоборот, когда надо было совершить тот или иной маневр.

Но, несмотря на почти полное отсутствие опыта, Алина смогла-таки, ни за что не зацепившись и не порвав лодку, выбраться из двора через арку на проспект.

Достаточно психоделическая картина открылась девушке: водная улица с торчащими из ее «мостовой» стебельками фонарей и пятнами листов кувшинок – крыш автомобилей. Мусор, плавающий странным ковром-планктоном, создавал ложное впечатление упругости, способной выдержать вес человека. Алина, сидевшая лицом к носу, слегка побледнела, увидев через какую кашу ей придется пробираться. Но один гребок, второй, и Алина, проминая себе дорогу среди пустых пластиковых бутылок, бумаг, остатков мебели и просто нелицеприятной неопределенного цвета жижи, бодро стала продвигаться вперед вдоль проспекта, идущего на юго-восток.

Вы никогда не пробовали плавать в киселе? Поверьте моей фантазии – редко утомительное занятие. Боюсь, скорость будет не намного больше черепашьей. Скорость «плаванья» Алины была приблизительно такой же. Однако вскоре она заметила, что вся эта каша движется в нужном ей направлении. Девушку это несколько обрадовало. Рассчитывая, что, когда устанет – отдастся течению, она продолжала грести, не забывая поглядывать на препятствия впереди и на унылое обрамление проспекта, нависавшее над ней хмурым укором справа и слева.

Ей отчего-то показалось, что город обиделся на нее, словно она собиралась его покинуть. Нет, не думайте, что Алина попыталась объяснить духу города, что это только разведка. Такие разговоры даже в одиночестве до добра не доводят. Точнее, в одиночестве они обязательно до добра не доводят.

Преодолевая слабое сопротивление, Алина продвигалась квартал за кварталом, чутко вслушиваясь и всматриваясь в окружающее. Пару раз ей показалось, что она слышала сквозь шелест мусора о борта человеческие голоса. Хоть она и не собиралась искать людей, но понимание того, что она не одинока в этом кошмаре наркомана, придавало ей несколько уверенный вид. Она ритмично поднимала и опускала весла и вскоре добралась до места, где по одной стороне ряд домов сменился забором, ограждающим погруженные в воду деревья парка, в котором она еще недавно проводила время. Так и прошел бы миражом этот парк, такой цветущий в солнечные дни конца весны и начала лета, если б оттуда не донесся тихий писк неизвестного зверька. Алина, лишь мгновение уделив этому звуку, мало ли домашних зверей попало в беду вместе с человеком, продолжала грести дальше. Писк стал чуть слышнее, и неожиданно она заметила среди нижних ветвей ближнего к забору дерева светлое пятнышко. Котенок. Максимум месяц от роду. Алина, продолжая грести, всматривалась в сжавшееся тельце котенка и, как ей ни было жаль это живое существо, решила не останавливаться. Ну не дед Мазай же она.

Она почти миновала застрявшего на необитаемом дереве зверька, как вдруг ей представилась неприятная картина, что вот, наступает ночь, и Алина, высадившись на сухое место, готовится ко сну. Ужинает и укладывается на обсохшую лодку, перевернутую верх днищем, укрывается взятым из квартиры теплым одеялом и проваливается в сон. А над темным, без единого огонька проспектом продолжает нестись жалобный плач ни в чем не повинного котенка. Уже охрипший, больше похожий на карканье вороненка, но такой же полный надежды на спасение. Но к утру надежда в его писке затихает вместе с голосом, и котенок с отчаяния прыгает в воду и тонет.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, какие эмоции вызвала эта картина в голове девушки, которая сама осталась одна на всем белом свете. Остановив лодку, Алина осторожно развернула ее и направила нос к забору, за которым виднелось дерево. Котенок давно заметил ее и поэтому заливался таким жалобным плачем, а уж увидев, что разжалобил человека, вообще перешел на непрерывный «мяв», перебирая лапками под грудью, с нетерпением и страхом.

Алина приблизилась к забору и стала думать, как ей перебраться на ту сторону. Прутья железной ограды были настолько часто расставлены, что сквозь них не проходила даже голова Алины. Посмотрев вперед, девушка заметила раскрытые, погруженные в воду, как и весь забор ворота, ведущие в парк. Не медля, Алина направила лодку туда, почти касаясь веслом прутьев ограды. Котенок, решив, что человек передумал, попытался, не переставая реветь, перебраться на другую ветку – ближе к забору. Чуть не сорвавшись, он на мгновение со страху замолк и, только восстановив равновесие, продолжил надрывно звать спасительницу. Алина и так спешила, как могла. Наконец она миновала ворота и вплыла в парк. Разгребая мусор и уже не стряхивая с весел мерзость, на них налипшую, она подплыла к дереву. Котенок мялся и суетился на ветке, не решаясь преодолеть метровое расстояние до палубы. Поступив по-настоящему по-хамски, а именно приземлившись сначала на голову Алины, а уж после на резиновую палубу, он достиг спасения и немедля попытался скрыться с глаз спасительницы за рюкзаком, уложенным на носу. Протиснувшись между поклажей и упругим бортом, он затих. Алина, шипя и морща носик от боли, причиненной маленькими коготками ее голове, остервенело терла царапины. Она крепко пожалела, что решилась на столь доброе дело, как повторить подвиг Мазая. Там были зайцы, говорила она, ругаясь, а они не царапаются… Или царапаются? Да какого черта? Спасай их после этого! Алина вытянула за задние лапы котенка, рискуя тем, что тот, сопротивляясь, расцарапает резину и пустит ее «корабль» ко дну. Ну, не ко дну, но наполнит его водой. Котенок перестал сопротивляться, только когда повис, подхваченный за ключицы, прямо перед лицом своей недовольной спасительницы. Страх в его желтоватых глазках несколько смягчил девушку, а прижатые к черепу уши и вовсе успокоили ее. Чего пугать того, кто и так напуган.

– Кто ты? Мальчик или девочка? – серьезно спросила она, будто тот мог ответить. – Черт, не видно. Ну, будем надеяться, что ты, это… мужчина.

Алина посадила котенка на колышущийся пол, который еще был сырым. Котенок брезгливо поднимал лапы и поочередно отряхивал их, забавляя взявшуюся за весла Алину.

– Будешь Мурзиком, – постановила Алина, и обретший имя котенок забрался подальше от воды на рюкзак.

Девушка не знала, голоден ли зверек, но про себя решила, что останавливаться на кормежку не будет.

Когда она захочет есть, тогда они вместе и перекусят. И если, друг, тебя кормили раньше «кити-кэтом», то ты попал. У меня, молча объясняла Алина, ничего, кроме консервов и всякой другой мелочи, нет.

Выплыв из парка, Алина продолжила свое путешествие среди ошметков цивилизации. Грести было не тяжело, но все равно она зверски утомилась уже к трем часам дня, только достигнув Обводного канала. Точнее того, что раньше было Обводным каналом, а нынче стало обводной речкой. Мусора стало меньше, и теперь все чаще и чаще появлялись большие просветы в мусорных кучах, которых оставалось все-таки еще много.

Подыскивая место для отдыха, Алина направилась к крыше непонятного одноэтажного строения, примыкавшего к большому заводскому корпусу. Подплывая поближе, Алина вслушивалась и всматривалась с утроенным вниманием. И если бы хоть что-то сказало ей о присутствии человека, она немедленно отошла бы назад. Но ничего не встревожило ее, и уже через несколько минут она сидела на покрытой смолой крыше, а лодка была привязана к электрическим проводам, тянущимся к лампочке на арматуре.

Пока Алина, не теряя времени, раскрывала рюкзак, котенок, тоже закинутый на сушу, обследовал каждый сантиметр плоскости. Он не нашел ничего лучшего, чем на самой середине взять и нагадить.

– Ты не Мурзик, ты Мерзик. А точнее, редкий мерзавец. Ты умеешь аппетит портить.

Стараясь не поворачиваться в ту сторону, Алина достала из сумки рыбные консервы, лимонад, хлеб и сказала:

– Ну, прошу к столу.

Привычными движениями она вскрыла банку и отвалила котенку неплохую порцию. Котенок словно обезумел, набросившись на еду с рычанием. Алина даже не предприняла попытки погладить зверька. Пусть ест. Не обращая больше внимания на котенка, она принялась за еду.

Разделавшись с рыбой, Алина еще несколько минут дожевывала хлеб, запивая его лимонадом. Закрыв бутылку и убрав ее в рюкзак, она прибавила опустевшую банку к мусору, плавающему вокруг, и, потянувшись, спросила у котенка:

– Ну, что, покатили дальше, Мерзавчик?

Котенок настороженно смотрел на воду внизу, словно спрашивая, а стоит ли?

– Пошли, пошли, нечего тут рассиживаться, – с этими словами Алина без промедления скинула мелкого в лодку и осторожно спустилась сама.

Стараясь придерживаться прежнего направления, Алина продолжила грести, легко преодолевая препятствия в виде островов мусора, плавающего вокруг.

Спустя час или более выглянуло солнце и разукрасило серый пейзаж в совершенно немыслимую палитру. Грязь сочеталась с яркими обрывками рекламных щитов. Серые и желтые производственные корпуса – с мгновенно очистившимся и проникнутым темной синевой небом. Палитру, где рядом были цвета, столь противоречащие друг другу и от этого добавляющие безумия всей картине целиком. Палитра могла бы озадачить любого художника.

Алина гребла теперь несколько медленнее. Сказывались и усталость, и с удивлением обнаруженная боль в ладошках. Подозревая, что это уже проявились мозоли от весел, Алина искренне боялась посмотреть на руки. Ведь ей столько еще грести.

Но любую боль пересилит страх. И Алина забыла и об усталости, и о мозолях на ладонях, когда из достаточно далекого от нее проулка впереди появился белый катер с оранжевой полосой. Напрасно она налегла на весла, стараясь сначала прижаться к стенам домов, а потом нырнуть в любую щель между ними. На катере кто-то оказался достаточно зорким, чтобы заметить ее и направить к ней судно. Малым ходом катер приближался так быстро, что Алина испугалась, как бы они не задавили ее.

Со злости она бросила весла, видя, что не сможет уйти, и даже попыталась привстать на шаткой резине дна. Котенок по своим причинам спрыгнул с рюкзака и забился под навес надувного борта.

– Эй, девушка… Что вы тут делаете? – крикнул человек, пока еще не видимый Алине.

– Вам-то какое дело? – спросила Алина так, чтобы отбить у спасателей любые идеи по поводу ее особы.

– В городе находиться нельзя, – на этот раз голос был другим, и Алина призадумалась, сколько же пассажиров на катере.

Катер вырубил скорость и по инерции подкатил к борту Алининого плавсредства. Тут она разглядела двух мужчин, находившихся на катере за ветровым стеклом. Первый, ближний к ней, оказался лет тридцати с довольно приятной внешностью, однако особо ничем, кроме улыбки, не запоминающийся. Русые волосы, круглое лицо, живые глаза. Зато улыбка человека была просто замечательной. Он улыбался так искренне и по-доброму, что она подумала, что не стоит ему все-таки грубить лишний раз. Второй, казалось, был полной противоположностью – хмурый, чем-то озадаченный и постоянно нервно легко подергивающий ручку скоростей. Он даже не смотрел толком на Алину, так, только скользнул взглядом, и все. Мол, еще одна утопленница недоделанная. Что удивило Алину, так это то, что спасатели были одеты в хаки без шевронов и нашивок и без оранжевых с синим курток спасателей, к которым она так привыкла за недели прошедшей катастрофы. Но задуматься над этим ей не дали.

– Куда путь держите, барышня? – спросил улыбчивый.

– По делам, – гордо ответила Алина.

– Тогда все ваши дела закончились здесь. Пересаживайтесь на катер. Слышите меня, барышня? Мы обязаны доставить вас в безопасное место.

– И не подумаю.

– Тогда мы вас силой пересадим.

– Только попробуйте… – сказала Алина и собралась уже оттолкнуться от катера ногой.

Хмурый повернулся и уже с интересом посмотрел девушку.

– Не выпендривайся, дурочка. Давай к нам. Мы отвезем тебя на землю.

Переход на «ты» так не понравился Алине, да еще такой переход, что она оттолкнулась-таки от катера и чуть не свалилась в воду. Это было неожиданно для улыбчивого парня до такой степени, что улыбка наконец отклеилась от его рта.

– Вить, дай багор, я ее достану, – обратился он к водителю катера.

Тот, которого назвали Виктором, повернулся назад и, подняв багор за конец, передал его своему напарнику. Алина, видя, что либо ее зацепят, либо порвут лодку, упала на скамью и, схватившись за весла, стала судорожно грести от катера к четырехэтажному дому за спиной. Взлетел и с всплеском упал багор. Ничего, кроме полиэтиленового пакета, парень не поймал, чем был несказанно разозлен.

Алина догребла до парадной, прежде чем Виктор завел и развернул в ее сторону катер. Чуть подгазовывая, он приближался. Девушка схватила рюкзак, совсем не заметив спрятавшегося за ним котенка, спрыгнула в воду и, разбивая грудью толщу мусора и воды, вошла в подъезд. Поднявшись на лестничную площадку, она прибавила ходу и полетела вверх по ступеням. Она была уже на третьем этаже, когда услышала снизу дробный топот и гулкие призывы, обращенные к ней.

А чердака-то и нет…

А квартиры все заперты…

Алина остановилась наверху и с тоской посмотрела вниз на приближающихся спасателей. Перехватив руками рюкзак и держа его перед грудью, она приготовилась. Первым поднялся на площадку прямо перед Алиной тот, кто так неудачно орудовал багром. Он только на мгновение остановился, увидев замершую Алину, и тут же бросился к ней, широко расставив руки. Зло улыбнувшись, Алина ринулась на него. И то, что Алина бежала вниз, и то, что с рюкзаком она стала весить больше, при столкновении принесло свои плоды. Откинутый и подмятый парень ничего не успел сделать. А Алине даже настолько повезло, что она не споткнулась об упавшее тело и раскинутые в разные стороны руки и ноги. Но на этом, собственно, везение и кончилось. Поднимавшийся следом Виктор поймал в свои объятия и Алину, и ее рюкзак. Скорости не было и оттолкнуть его, как предыдущего, не получилось. Алина затрепыхалась в жилистых руках, но безуспешно.

Воспользоваться ножом против людей в форме Алина даже и не подумала. Ну не бандиты же они. Как многое она передумала, когда вставший сзади улыбчивый парень со всей своей тридцатилетней дури ударил ее по почкам.

Боль, казалось, пронзила все ее тело, а не только спину и живот. Даже в шее отдалась эта острая и непереносимая боль. Алина закричала. Она задохнулась криком. Она рванулась, но не смогла вырваться из сцепленных рук Виктора. Второго удара она почти не почувствовала, лишь на несколько мгновений потеряла сознание и перенесла эту боль, слившуюся с предыдущей.

– Хорош. Убьешь ее, – коротко сказал Виктор и развернулся вместе с Алиной.

– Да я ее, суку! – бросился он еще раз, но наткнулся только на спину напарника. Тот выронил рюкзак и, не отпуская корчащуюся в его руках девушку, начал спускаться.

– Возьми рюкзак! – сказал Виктор. – Мало ли там что.

Алина не чувствовала ничего, кроме ужасной боли. Даже когда ее, выгнутую рыбкой, бросили на «рыбины» на дне катера, она этого даже не поняла. Застилавшие ее глаза слезы не давали рассмотреть ничего даже вблизи. Улыбчивый садист попытался ударить ее мокрым ботинком в выгнутый живот, но друг остановил его:

– Успокойся, Том. Отстань. Ты ее что, убить хочешь? Тогда нахрена мы за ней как два идиота в воду лезли?

Ну, вот мы и узнали кличку веселого малого. Том. Это не имя, а сокращение, как узнала Алина значительно позже, от фамилии Томин.

Томин уселся рядом с Виктором Сельским по кличке Сало и, не удержавшись, все-таки пнул Алину, но не в живот, а в ногу.

– Ну, я этой суке задам.

– Задашь, задашь… Лодку ее привяжи сзади, пригодится, мля буду. Рюкзак осмотри и ее обыщи. Только ударишь, я тебя за борт выкину. Я из-за нее весь вымок, а ты мне ее в бифштекс превращаешь. Если у меня на нее не встанет, я тебя трахать буду.

– Пошел ты… – ответил Том, но, обыскав Алину, даже не ударил ее… так, по лицу, искаженному гримасой боли, скользнул мокрой ладонью.

– Смотри, что у нее… – сказал он, протягивая Виктору найденный у Алины нож.

– Радуйся, что она им не воспользовалась.

– Да я бы ей тогда…

– Уймись. Лодку привяжи.

Алина, уже чуть пришедшая в себя, почувствовала, как катер тронулся и с легким покачиванием и вибрацией стал набирать скорость. Приподнявшись на локте, она посмотрела назад и увидела, что ее лодка скачет в кильватерной струе, а котенок, так почему-то никем и не замеченный, носится по ставшей такой неспокойной «палубе». Она пожелала ему про себя, чтобы он не вывалился за борт, а сама осмотрела пространство вокруг. Обнаружив, что она лежит между мешками и коробками, у нее вконец утвердилось мнение, что она у бандитов в руках, а не у спасателей. Охватившее ее отчаяние от предчувствий было, пожалуй, даже сильнее боли. Она на локтях подтянулась к краю, уже ухватилась за него, но в этот момент Том, повернувшись позлорадствовать, увидел ее движение и шагнул к ней. Вытащив из камуфляжных штанов ремень, он бесцеремонно стянул локти Алины за ее спиной. Девушка вскрикнула от боли, чем привлекла внимание Виктора. Но тот, на мгновение оглянувшись, не остановил напарника и продолжил смотреть вперед.

Страдая от боли во всем теле, Алина молила Бога послать ей на помощь настоящих спасателей. Ну, пусть они ее заберут на свои баржи. Пусть отправят в концентрационный лагерь. Пусть. Но там не будет этого! Этих… Садистов и насильников. Пожалуйста, Боже! За что?! За что ты посылаешь меня на эту казнь?!

Она лежала и молила Господа в лодке, наполненной украденным и награбленным добром, связанная и с лицом, залитым не только брызгами из-за борта, но и самыми горючими слезами, которые она когда-либо проливала. Рук она уже не чувствовала, когда лодка стала сбавлять скорость. Глаза ее припухли от слез, но она смогла разглядеть, что они подплывают к какому-то зданию. Скоро нос катера мягко ударился о что-то, и Виктор окончательно заглушил двигатель.

– Ты решил здесь, что ли?

– Да. Смотри, сейчас ливень начнется. Потемнеет. Не хрен по темноте ползать. Тут столько дерьма плавает, что, я думаю, надо оставаться. Завтра будем из города выбираться. Катер и так забит.

Действительно, над зданием уже появился край пугающе темного облака. Алина, увидев его, все равно не испытала никаких эмоций, зато Том согласился с напарником и стал проворно выгружать вещи куда-то за борт. Вскоре и ее, Алину, он приподнял и поставил на ноги. Она увидела прямо перед собой козырек подъезда. Это значит вода уже до сюда поднялась, отметила она про себя без особого интереса. Ее заставили перешагнуть на козырек, а потом и войти сквозь разбитое окно в подъезд. Прислонив ее, безвольную и апатичную, к стене, два мародера и бандита стали перегружать вещи с козырька на пол лестничной клетки. Вода только чуть не дошла до нее, и бандиты решили не рисковать, вещи, перекинутые в дом, они подняли на этаж выше. Потом Томин выбрался на козырек еще раз, проверил привязь к газовой трубе и вернулся в дом. Квартиру, в которой остановиться, нашли быстро. Просто выломали первую попавшуюся деревянную дверь и, войдя сами, затащили потом туда и Алину. Бросив девушку на диван, даже не развязав, Том и Сало отправились готовить ужин.

Спустя неопределенное время, Алина не заметила, сколько прошло, так она была поглощена своими горестными мыслями, бандиты вошли к ней, и пока один развязывал ремень на затекших руках Алины, другой пихал ей в рот тушенку из ее собственных запасов. Руки, повисшие плетьми вдоль тела, совсем ничего не чувствовали, но Алина понимала, что когда они начнут отходить, то еще одна невыносимая боль пронзит ее. Хоть Виктор и разжимал ложкой ее стиснутые зубы и вкладывал ей в рот кусок за куском, она все равно не могла ничего проглотить.

– Жри давай, сука! – не выдержал Том, видя безуспешные попытки Сала накормить Алину. – Щас как…

Алина инстинктивно отдернулась, и очередной кусок тушенки, сорвавшись, упал на кровать. Сало терпеливо подцепил его ложкой и втолкнул-таки в уже набитый рот Алины. Под угрозой быть избитой Алина сделала судорожный глоток, и непрожеванная масса застряла в ее горле.

Видя, что девушка сейчас задохнется, Виктор стукнул ее по спине и потом протянул бутыль. Ту самую, с лимонадом, что она пила еще сегодня в обед. Так как руки не слушались и она не могла сама взять бутыль, Сало был вынужден держать ее, пока она не напьется. Наконец у нее потек лимонад из уголков рта, и Сало отнял бутылку от ее губ. Легонько толкнув ее на диван, от чего она, безрукая, опрокинулась на спину, он без промедления содрал с нее комбинезон химзащиты, оставив в одних теплых черной шерсти колготках и вязанном свитере.

– О… Дельная мысль! – сказал Том, пожевывая нижнюю губу.

– Иди… – коротко сказал Сало, указав на дверь.

Томин вышел на кухню, где они только пять минут назад сами ели и выпивали захваченный с собой коньячок. Плеснув себе в чайную кружку из початой бутылки, он прислушался. Когда первый сдавленный крик достиг его ушей, он улыбнулся, чувствуя возбуждение от предстоящего, и выпил залпом. Вдохнул и, улыбаясь, стал ждать своей очереди.

3

– Я ухожу. – Мишка в темноте был практически не виден, только его глаза поблескивали, отражая слабую красноватость углей в камине.

– Ты идиот? Куда ты пойдешь? – Ромка проснулся мгновенно. Видя состояние Михаила за последние дни, он был готов, в принципе, что тот что-нибудь откаблучит, но не такое же!

– Куда угодно, только подальше от АЭС и поближе к тем, кто может мне рассказать о моих…

– Придурок, иди спать! Вода кругом.

– Не хочешь, не иди со мной. Но я после этого тебе не друг. Я и один дойду. А ты вот сдохнешь здесь со всеми вместе, когда вода корпуса размоет.

Он решительно отошел от кровати, где с краю спал Роман. Он даже не боялся никого разбудить. Ни дьявол, ни вся бесовская рать не могли его остановить в тот момент. Решительность у него разве что из ушей не лезла. Рома поднялся осторожно подошел к Михаилу и сказал:

– Ну, что ты дурью маешься. Нас скоро вытащат отсюда. Представляешь… Ну, сбежишь ты. А на следующий день за нами придут спасатели и вывезут нас. Вот тебе будет обидно, что мы в тепле, а ты непонятно где и как. Может, ты там помрешь от пневмонии или доплывешь да наткнешься на что-нибудь. Кто тебе поможет?

Ответ был как парирование шпаги:

– Если не ты, то никто… Я иду, несмотря ни на что.

– Да у тебя даже лодки нет!

Видно, Роман слишком громко сказал последнюю фразу и с кровати кто-то сквозь сон сказал:

– Эй, вы, блин… Хотите бежать? Бегите! Но спать не мешайте.

Михаил выразительно посмотрел на Романа и направился к лестнице вниз. У перил он поднял какой-то узел и еще раз обернулся к Роме.

Тот замер, не зная, на что решиться. Я не буду утомлять читателя теми душевными муками, которые испытывал Роман. Скажу лишь их последствия: медленно, словно оттягивая последние мгновения, он стал натягивать на себя робу. Миша подошел и сказал, на этот раз шепотом:

– Я все взял на нас двоих. Ничего не бери. Только одевайся.

– Одеваюсь… Одеваюсь…

Спустившись на первый этаж, они обнаружили дневального, спящего рядом с огарком свечи. Пройдя мимо него, молодые люди замерли возле двери. Рывком отворив ее так, что та даже не успела предать их побег своим скрипом, курсанты вышли в прихожую.

Ночь была звездная и прохладная. За мгновения она вытерла с лица дезертиров остатки казарменной сонливости. Нырнув сразу от входа вправо за угол дома, они прошли невспаханным огородом и вскоре спустились к самой воде, тихо, почти бесшумно омывающей берег острова, ставшего тюрьмой для роты курсантов.

– И дальше что? – спросил Роман, который в душе надеялся, что их заметит хоть кто-нибудь и остановит.

– Иди за мной.

Роман последовал за Мишей, постоянно оскальзываясь на склоне. Очень резко Миша затормозил и сказал:

– Вот здесь под нами дорога, точно, я помню ее. Вот… она идет вон до тех зданий, а там наши нашли лодку.

– Ты с ума сошел? Вплавь?

– Нет, вброд. Иди за мной. – И он отважно пошел в холодную воду, даже не ожидая Романа.

Вот он погрузился по пояс, грудь и наконец поплыл. Но уже в пяти метрах он снова пошел, утопая по грудь в воде и рассекая ее, словно ледокол антарктический панцирь – чуть наклоняясь вперед с каждым шагом. Он шел настолько уверенно, что Роману ничего не оставалось делать, как последовать за ним. Зайдя по колени, он уже ощутил всю прелесть этого похода, а уж когда вода дошла до мошонки, он чуть не застонал. Но шаг, еще, еще и… поплыли. В отличие от Михаила, который сразу, как дотянулся до дна, встал на ноги и пошел, Роман плыл, пока не догнал товарища.

– Ты, придурок… – только и сказал он, отплевываясь, – блин, в такое дерьмо с тобой влипнем.

– Хуже не будет, – философски заметил Михаил, даже не повернувшись.

Пока прошли двести метров, что отделяли один холм от другого, молодые люди совсем околели и уже не чаяли дойти. Однако они поднялись на склон и посмотрели обратно с чувством, похожим на героическую победу. Их бывший дом мерцал им чуть подсвеченными окошками, рядом с которыми наверняка мирно спали дневальные.

– Пошли. Иначе замерзнем.

Они пошли дальше вверх по скорее чувствовавшейся, чем видимой тропинке. Вот и лодка. Скорее катер. Сделанный из жести, он заранее напугал Романа своим предполагаемым весом. Но все оказалось куда как проще. Перевернув лодку на киль, молодые люди, уперевшись в корму, просто столкнули ее к воде, а потом уже и в воду, предварительно притащив из легко открывшегося сарая весла. Сели на весла, и Роман в который раз убедился, что лучше дня, а точнее ночи, Мишка никогда не выбрал бы. Открывшиеся звезды и краешек подсвеченного неба давали достаточно света, чтобы ориентироваться в темноте. Постоянно вглядываясь вперед, молодые люди вскоре оставили вдали и холм, ставший им приютом, и другой, давший им средство спасения.

К четырем часам утра стало совсем светло, но это уже не беспокоило друзей, холм их роты был трижды загражден другими холмами, которые они огибали, стремясь к одному только им ведомому ориентиру. Сложность всего их передвижения состояла в том, что они к двенадцати часам попали словно в лабиринт берегов и холмов. Пытаясь обогнуть новое препятствие, молодые люди оказывались в очередной грязной бухточке, вместо того чтобы увидеть возможность дальнейшего плавания. Матерясь, они гребли дальше и к двум часам так отклонились к западу, что решили остановиться и передохнуть, а заодно определиться, может, далее стоит идти пешком, вброд, преодолевая препятствия, коли таковые возникнут. Причалили к невысокому бережку и, привязав лодку к березе, стали устраиваться на берегу. В куле из одеяла, что захватил с собой Михаил, нашлись и консервы, и трехлитровая банка компота. Хлеба не было, зато были спички, соль и десяток картошин.

– Откуда? – спросил Роман у Михаила.

– Стырил на продскладе. Пусть тебя совесть не мучает. Это то, что нам бы предполагалось на три дня.

– Шесть банок консервов? Да одна банка на завтрак на четверых идет!

– И что теперь? – спросил, вздергивая бровь, Михаил.

– Кто-то голодным останется.

– Да, – кивнул Михаил спокойно.

– И?.. – вопросительно посмотрел Роман на спутника.

– Не-а, мне не стыдно. И тебе не должно быть.

– Почему?

– Стыдно тому, у кого видно. А ни у тебя, ни у меня, извините… да и вообще, они нас больше никогда не увидят.

– Ты брось… При чем тут это?

Уставший от идиотизма друга, Михаил открыл первую банку своим карманным ножиком и невинно поинтересовался:

– Ты будешь?

У Романа, не евшего со вчерашних шести вечера, невольно рот наполнился слюной. А уж когда Михаил нацепил на лезвие огромный кусок сайры и отправил его в рот, так слюни у Романа чуть по подбородку не потекли. Более он не ждал. Взяв из рук Миши нож, он тоже стал наяривать и с виной посмотрел на друга, когда банка закончилась. А Мишка, гаденыш, улыбался. Отобрав у Романа нож, он вскрыл следующую банку, а после этого и компот. Поев, курсанты завалились на траву и очень скоро, пригретые таким редким в последние дни солнцем, уснули.

Проснулись Роман и Михаил только после восьми вечера. Сонно оглядываясь, они поднялись и спустились к воде умыться и «проснуться». Посмотрев в грязную, в пятнах мазута, воду, ребята отказались от помывки и стали соображать – что же делать дальше. Решили, что прежде всего надо поесть. Примяли еще по банке рыбы и запили компотом. Поев и окончательно проснувшись, молодые люди поднялись на более высокий холм, поросший лесом. Это даже не холм, это практически гора была, и курсанты основательно вспотели, прежде чем покорили высоту. С высоты они посмотрели на оставшиеся вдалеке лодку и лагерь со своим провиантом.

– Вот мы и на суше.

– Что? – не расслышал Роман.

– Смотри, вода только там, откуда мы пришли.

– Ага. Только вон впереди тоже что-то такое.

– Фигня. Или речка, или озеро. Надо бросать лодку и идти пешком.

– Не-а, – замотал головой Ромка.

– Почему?

– Я еле поднялся. У меня после гребли спина раскалывается и руки дрожат до сих пор.

– Это ты с непривычки. У меня то же самое, но я же молчу, – сказал Михаил, пожимая плечами.

Роман промолчал. Свои беды всегда как-то ближе к телу, и мы слабо верим тем, кто говорит, что у него так же или еще хуже.

– Короче, спускаемся… – подытожил Михаил.

Спускаться было не легче, чем подниматься. Солнце, слишком разошедшееся и теперь, даже в такое позднее время, припекавшее, делало путь еще тяжелее. Обливаясь потом, курсанты спустились и, допив компот, тронулись в путь, собрав остатки припасов в ставший маленьким узелок. Роман честно сознался, что он просто идет на поводу у Михаила, и теперь даже не пытался поинтересоваться, в каком направлении они идут и почему тот выбрал именно его. Они просто шли, изредка обмениваясь несколькими словами. Михаил, видя хмурое лицо Романа, пытался того развеселить, указывая на красоту природы вокруг них. Роман, однако, неся узелок с едой, старался, наоборот, по сторонам не смотреть. Поля, по которым они шли, были сплошь покрыты какими-то канавами и ямами. Пару раз он даже спотыкнулся, но не упал и, просто пробежавшись, догонял шедшего бодрым шагом друга. Прошло немало времени, прежде чем оба молодых человека почувствовали усталость. Руки и ноги с трудом передвигались, узелок стал тяжел, хотя вначале пути они почти не чувствовали его веса. Роман натер себе мозоли, но боялся сказать об этом Михаилу, который мог подумать, что его товарищ просто малодушничает, отказываясь идти дальше. Но вскоре и сам Михаил стал спотыкаться чаще и наконец сказал:

– Все, привал. Давай хавать. Падай. – И он сел прямо на землю.

Роман, прежде чем присесть, огляделся, но наступившая уже часа два назад темнота скрывала весь горизонт, кроме того места, куда нырнуло солнце, предлагая отдохнуть от своих чересчур щедрых в тот день лучей. Звезды, рассыпанные по небосклону, лишь холодно подмигивали, но не давали рассмотреть местоположение друзей. Уже в десяти шагах от себя Роман с трудом различал предметы. Однако он смог собрать, не прося помощи у сидящего друга, немного дерева и поджечь его с помощью ненужных листов из блокнота, который по обыкновению водился у любого курсанта. Заигравшее сначала на тоненьких веточках, а потом перекинувшееся на более толстые ветви пламя осветило уставшее лицо Михаила. Он посмотрел на Романа и сказал:

– Да садись уж… костер – это лишнее было, – наверняка он так не думал. Просто он хотел выказать, что не помогал Роману именно по этой причине. А раз это твоя идея, вот сам и собирай. Но мы-то можем догадаться, что и Михаилу было приятно сидеть у ласкового пламени, чем вот так в темноте на ощупь давиться всухомятку.

Роман присел на траву и, еле сдерживая стон, снял гады. Носки, порванные в нескольких местах, прилипли к кровоточащим мозолям, и снять их было почти подвигом для молодого человека. Отдирая ткань и видя, как начинается кровотечение, он понимал, что наутро ему будет очень и очень тяжело продолжить путь вместе с другом. Посмотрев на Романа, Михаил тоже стянул гады, и под не менее порванными носками обнаружились не менее кровоточащие мозоли. Роман чуть воспрял духом, понимая, что они с другом в одинаковом положении и никто никому обузой не будет.

– Да, – резонно протянул Михаил, – теперь мы с тобой не ходоки.

– Угу, – согласился Роман, протягивая искалеченные ступни к огню.

– Что делать будем?

Вместо ответа Роман пожал плечами, мол, твоя затея, ты и думай. И Михаил задумался, крепко… Он не вышел из своих дум, даже когда Роман подал ему открытую банку с рыбой.

– Пить нечего… – напомнил Роман, но впустую. Его замечание не отвлекло мыслителя.

Про себя Роман выругался: ну как можно в путь идти без воды, зная тем более, что вокруг только грязная. Единственная влага, которая была у курсантов, – это сок от рыбы, перемешанный с маслом. Выпив его и выскреби консервы дочиста, Роман подумал, что после такой трапезы еще больше захочется пить. Так и оказалось. Ночью он проснулся от жажды и не мог сообразить, чем же напиться. Проснувшегося следом Михаила мучил тот же вопрос. Поглазев друг на друга, друзья поднялись на свои искалеченные ноги и огляделись. Еще было темно, но не так, чтобы не разглядеть ближайшее нерадостное окружение. Водой даже не пахло. И это учитывая, что прошли такие дожди до этого.

– Может, пойдем потихоньку? – спросил Роман.

– Куда? – не понял Михаил.

– Воду поищем…

– Ну, пошли. Только это… не спеши.

– Я именно это и хотел тебе сказать.

Они горько усмехнулись и медленно, косолапо пошли босиком по траве, подобрав остатки еды и гады, за ночь высохшие возле пламени и ставшие совсем деревянными от пота и крови.

Им повезло: дождевая вода, не успевшая высохнуть за часы пекла, скопилась во многих выбоинах на грунтовой дороге, и курсанты с удовольствием напились. Далее они уговорились следовать по дороге до ближайшего селения, а уже там продолжить прерванный жаждой сон. Легко сказать. Осторожно ступая по обочине, Роман неоднократно задевал камни, плохо видимые в утренних сумерках, и тихо йокал, боясь, что опять сорвет корочку засохшей крови. Уже к утру молодые люди стали подниматься на склон, на котором виднелся пустынный и кажущийся нежилым поселок.

Даже собак не было в этой деревне, как потом выяснилось. Тщетно бродили между домиков и дворов молодые люди, никого не нашли они. Обманываю. Нашли. Несколько десятков крыс, лениво блуждающих без страха между домов. Курсанты, осторожно минуя этих серых паразитов, прошли почти насквозь весь поселок и встали, замерев перед открывшейся им картиной: на маленьком пятачке пересечения двух улочек были уложены в штабеля… человеческие тела…

4

Ханину о пропаже двух курсантов доложил дневальный, который по просьбе старшего лейтенанта пересчитал по головам всех спящих в особняке.

– Кто?

– Ромка и Мишка. С первого отделения третьего взвода.

– Комода ко мне.

– Есть!

Появившийся командир отделения протер глаза и, вопросительно посмотрев на старшего лейтенанта, спросил:

– Тащ командир, типа прибыл…

– Где твои бойцы?

– Какие?

– Дневальный.

Дневальный назвал курсантов по фамилиям.

– Спят, – уверенно ответил комод.

– Так… – сказал Ханин, не желая разговаривать в присутствии дневального, – одевайся и пулей ко мне возвращайся. Дневальный! Слышишь меня? Никому ни слова. Ляпнешь, лично утоплю. Поверь. Прое…ал – ответишь! Так что не усугубляй.

Комод побежал одеваться, а Ханин вышел из здания спустя час после того, как курсанты так же покинули его – резко открыв дверь, дабы не скрипнула.

Добравшись до своего домика, где он расположился, Ханин вошел и разрешил вскочившему дневальному сидеть дальше и читать при свече.

– Вставай, – громко сказал он, подойдя к койке Серова.

Мичман сел на кровати, будто и не спал:

– Что, уже мое время?

– Остынь. Все хуже. У нас по ходу дела два дезертира.

– Чего? – изумился Серов, мгновенно приходя в себя и прогоняя остатки сна.

– Что слышал, – жестко сказал старший лейтенант.

Серов поднялся и, поправляя на себе китель, сказал:

– Слышишь, Ханин, ты, конечно, это… но с подводной лодки не сбежать.

– Эти смогли. Их нет на острове… тьфу, на холме.

– Все обыскали?

– Нет еще. Сейчас комод их подойдет, и пойдем искать, – без особой надежды в голосе сказал Ханин.

– Так че панику наводить. Может, они где здесь?

– Вряд ли. Сдается мне, что свалили они. Спал дневальный…

– Порвем, – уверенно сказал Серов.

– Посмотрим, как там все сложится.

Снова появился одетый командир отделения и, выправившись, доложил о своем прибытии.

– Ты сильнее орать умеешь в… пять часов утра? – поморщившись и посмотрев на часы, спросил Серов.

Дневальный промолчал, стоя смирно.

– Садись, – указал Ханин комоду на стул. – Итак, где твои бойцы?

– Я еще не расспрашивал. Вы сказали сразу к вам прибыть, как оденусь.

– Врешь.

Молча Ханин рассматривал уставившегося на свои ботинки курсанта.

– Хсподин сташий льтенант… – обратился смущенно комод, поднимая глаза.

– Что?

– Ребята говорят, побег они задумали сегодня. Якобы ночью трепались, а после и вовсе свалили.

– Что, так сразу? Взяли поболтали и свалили?

– Вроде как, – снова опустил глаза к ботинкам комод.

– Чего так?

– Фиг их знает… – растерянно развел руками курсант. – Ромка, вообще, точняк никуда бы не поперся. Его наверняка Михась соблазнил.

– Чем это?

– Ну, не знаю. Может, что типа там и хавки больше, и вообще.

– Что вообще? Говори яснее.

– Да что тут говорить. Станция рядом! Страшно.

Ханин не стал переспрашивать, чего, мол, страшно, сам вздрагивал иногда при мысли, что вот-вот подмоет фундамент и рванет вода туда… туда вниз – к ТВЭЛам.

– Что делать будем? – спросил Серов.

Ханин поднялся и сказал:

– Пойдем, остров обыщем. Тьфу ты, опять остров…

– Остров, остров, хсподин сташий льтенант, – поддакнул комод, выходя следом за ним.

Серов, проходя мимо дневального, сунул тому кулак под нос и сказал:

– Только ляпни кому…

– Как можно, господин мичман?! – с готовностью сказал дневальный, волей-неволей слышавший весь разговор через неплотно запертую на кухню дверь.

Обойдя «остров» и никого не обнаружив, трое собрались около особняка, и Ханин сказал комоду:

– Ну, все… выбора нет. Пусть дневальные общий сбор командуют здесь, перед особняком.

– Есть, – сказал и, заскочив сначала в особняк и там крикнув команду, побежал в следующие здания, занятые ротой Ханина.

Прошло более десяти минут, прежде чем рота построилась, и Серов уже открыто материл курсантов, обзывая их той нецензурной бранью, которой, в принципе, при правильном употреблении военно-морской флот может только гордиться.

Рота стояла и боялась дышать, видя своих командиров не просто в гневе, а в хорошо скрываемом за ним тихом шоке. Но роту не проведешь, и видят курсанты, что набирает в грудь воздух командир Ханин, чтобы озадачить или ошарашить всех в строю.

– Приветствую, курсанты.

– Здравия жлаем, хсподин сташий льтенант, – прокашлялась рота.

– Около часа назад расположение роты покинули двое курсантов, – Ханин, называя их по фамилиям, смотрел за строем, особенно за первым взводом. – На острове, – в этот раз он не стал поправляться, – их не обнаружили. Отсюда, данные курсанты согласно закону находятся в самовольной отлучке…

Раздались нервные смешки с задних рядов. Серов вытянул шею и посмотрел, кто там вольности себе позволяет.

– Эй, на шкентеле, вы у меня сейчас купаться пойдете. Погода и ваше настроение соответствуют.

– …Курсанты, у меня нет надежды, что они вернутся назад. У меня нет надежды даже на то, что они живы. Что еще живы. Я даже не буду объяснять почему. Сами поймете чуть позже. Но сейчас я хочу вас… вас попросить, а точнее, спросить: кто еще считает, что нам надо покинуть наше расположение немедленно, не дожидаясь, пока нас найдут спасатели? Шаг вперед.

Никто не двинулся. Нет, не потому, что все считали, что надо сидеть на месте. Просто из чувства самосохранения. Мало ли их сочтут потенциальными бегунами и от греха подальше просто запрут или начнут вести за ними тщательное наблюдение.

– Что, все считают, надо спасателей ждать?

А вот такой вопрос вызвал из рядов мощное возмущение, выраженное неразборчивыми выкриками.

– Так что не выходите?

Ропот стих. Серов тихо обратился к старлею:

– Так нельзя.

– Что?

– Ну, у нас же не гражданка. Если они почувствуют вашу неуверенность, они вконец на все болт забьют.

– Я без тебя знаю… Так надо. Надо, чтобы они осознали, что теперь это не просто рота из состава училища, а совершенно самостоятельная группа.

– Это для чего?

– А вот это мы потом обсудим.

– Хорошо, – кивнул мичман и, развернувшись к роте, рявкнул: – Смирррна! Что вы, блин, как бабы стоите, у которых… как это… критические дни. Что переминаемся? Слушаем командира!

Ханин еще раз продумал все и сказал курсантам:

– В общем, так… У нас есть выбор: ждать еще двое суток. Именно на столько у нас есть провианта. Это соответствует указаниям командования – ожидать, пока нас не вывезут в расположение ближайшей части. Но мы можем также нагрузить припасы и, совершив марш-бросок длиной в сутки или двое, добраться до ближайших селений и сообщить о том, что мы благополучно… или как получится… выбрались, и дальше, получив указания, направиться в место нашей будущей дислокации. Вы – курсанты. Хоть вы уже и воины, раз приняли присягу и сделали уже немало для такого срока службы, однако вы еще три месяца назад были гражданскими лицами. И я искренне опасаюсь, что тяжесть перехода скажется на вас. Выдержите ли вы? Не будет потом стонов, что, мол, устали или там… болеем?

Командир третьего взвода, не выходя из строя, сказал:

– Господин старший лейтенант. Это все равно лучше, чем сидеть на пороховой бочке. Но мы сделаем так, как вы прикажете.

Ханин посмотрел на командира взвода и сказал тихо про себя:

– Ага, только знал бы я сам, что делать…

Он оглядел весь строй, в котором не было даже девятнадцатилетних, и сказал мичману:

– Они дети. Они совсем дети. Мы их не доведем…

– Брось, Ханин. Ты-то чего раскис? Давай команду, и к вечеру у нас будет с десяток плотов плюс командирский катер.

Ханин еще раз оглядел курсантов и объявил громко:

– Итак, слушай мою команду! Первый взвод во главе с мичманом Серовым сейчас… немедленно приступает к постройке и вязке плотов. Второй взвод со своим командиром готовит материалы для строительства. Третий взвод приступает к обыску всех помещений на острове, повторяю – всех, и подготовке необходимых припасов для перехода. Для дополнительных указаний, командир третьего взвода, ко мне. Остальные, приступать к работам.

Мичман сразу после Ханина скомандовал:

– Первый, второй взводы, не расходиться! Куда повалили? Становись обратно, кому сказал?!

Ханин с командиром третьего взвода, старшиной первой статьи, отошли подальше от слишком громко отдающего указания Серова и остановились возле дверей особняка.

– Так, слушай меня… – начал Ханин, – сейчас по отделениям заходите в каждый дом и начинаете шерстить шкафы, тумбочки, короче, все места, где могут храниться теплые вещи: плащи, сапоги, носки, в конце концов; рубашки, футболки, нижнее белье… – Видя вопросительное выражение лица курсанта, Ханин пояснил: – Это на случай непредвиденных купаний. Все это ко мне… я буду здесь. Скажи, чтобы мне вынесли стол и пару стульев. Мне бумагу достаньте и ручку. Сделаем опись изъятого по необходимости. Все понятно? Завтрак через час. Приступайте.

Командир третьего взвода убежал собирать своих бойцов, а Ханин тем временем решил послушать Серова.

– …гвозди, молотки, вагонка, веревки, ДВП, ДСП, все строительные материалы, какие найдете. Пожалуй, клей, краску, цемент и так далее не надо. Сами разберетесь – не маленькие. Все сюда для составления описи. Первый взвод, пока вам готовят все это, не расслабляйтесь и приступайте к слому забора. Только смотрите совсем его не разломайте. Доски, я имею в виду, не крушите, ими еще бревна сбивать. Всем разойтись!

Ханин подошел к Серову и поинтересовался:

– А на бревна ты этот домишко пустишь? – он указал на деревянный сруб на склоне.

– Да. Только пусть у нас все сначала готово будет.

– Хорошо. Я не против. Что там с, типа, командирским катером?

– Я послал Кирюху и одного из его же взвода. Пусть в воду спустят и сюда перегонят. А нашу резинку на буксир возьмут.

– Отлично. Просто, чтобы вещи не замочить, в катер их закидаем.

– Я тоже так думаю. О! Эти уже стол тащат.

Ханин огляделся на курсантов, что вынесли из особняка журнальный столик, и пояснил:

– Да, я сказал, чтоб вынесли.

– Опись подробную делать?

– Да, по возможности. Ну там, гвозди не штучно, конечно, мерить – пачками, килограммами… Ну, на глаз. Короче, сам смотри.

– Хорошо.

Хорошо, да не совсем… Вернувшиеся через час с соседнего островка бойцы сообщили, что строящийся флот неожиданно остался без флагмана.

– Ну, а ты что думал? – философски заметил Серов Ханину. – Что эти уроды вплавь ушли?

– Вот уж воистину уроды, – сплюнул Ханин под ноги.

– Командир, мы тебе такой плот забабахаем, не плот, а плотище! – смеясь, заверил Серов своего командира.

– Да это-то тут при чем? Главное, чтобы припасы не замочились, – нахмурился Ханин.

– Спокойно. Все будет круто!

К обеду старлей и мичман составили две описи.


«Список изъятых по моему приказу вещей из поселка. Вещи для обеспечения действий вверенной мне роты:

Из дома номер девять:

1. Носков теплых – 8 (восемь) пар.

2. Носков обыкновенных – 6 (шесть) пар.

3. Тулуп овчинный – 1 (один).

Из дома номер шесть:

1. Сапоги резиновые (болотники) – 1 (одни).

‹…›

13. Кастрюли разноразмерные – 9 (девять) шт.

14. Бак – 1 (один).


Дата.

Подпись:

ст. лейтенант ВМФ Ханин».


«Список изъятых строительных материалов и вещей для обеспечения действий пятой роты курсантов училища имени…

1. Дом – 1 (одна) штука.

2. Гвоздей разной длины – 5-8 (пять-восемь) кг.

3. ДСП, снятых со стен и перегородок, – 22 (двадцать два) листа.

4. ДВП, снятых со стен и перегородок, – 40 (сорок) листов.

5. Ломов – 3 (три) шт.

57. Рельс – 1 (один) шт.


Дата.

Подпись».


* * *


– Ладно, над домом люди просто ухмыльнуться, но над рельсом… не знаю. Оборжутся, – сказал Ханин, прочитав опись мичмана. – Зачем рельс спер, Серов?

– Пригодится… – разумно, а может и не очень, заявил мичман. – И в конце концов, я не спрашиваю, зачем тебе в описи флаг России.

– Еще бы ты спрашивал… Да это они от усердия.

– Они в него заворачиваться будут?

– Отстань, они, в отличие от тебя, патриоты.

– Так лучше б Андреевский сшили… от усердия, – заметил Серов, видя, как трое курсантов, надев флаг на палку от метлы, размахивают им словно футбольные болельщики на стадионе.

– Так, все… прекращай. Давай сюда свою писанину, – сказал старший лейтенант.

Ханин вложил два листка в полиэтиленовый прозрачный пакет и подвесил под козырьком над крыльцом особняка.

– Вот. Кто оборвет, тому сам руки пообрываю, – обратился он к курсантам неподалеку.

Ханин приказал уложить все найденные предметы одежды в пакеты, а потом и в мешки из-под картошки, так же найденные в домах и занесенные в опись. Проконтролировав процесс, старший лейтенант и мичман направились к уже описанному и конфискованному на слом дому. Вокруг сруба стояли, ходили, чесали затылки курсанты и командиры взводов и отделений.

– Что вы смотрите на него, как бараны, – на подходе громко возмутился Серов. – Это же ломать, а не строить! Лестницы найдите. Разломайте крышу. Потом подцепляйте ломами доски и бревна и скидывайте их на землю. Давайте бегом.

Под командованием мичмана и при молчаливом присутствии командира курсанты поставили своеобразный рекорд училища: разбор строения за четыре часа. Ханин всерьез подозревал, что рекорд никогда побит не будет.

Разобрав домик и откатив бревна к спуску, где намечалось их превращение в плавсредство, командир разрешил обед, по времени скорее похожий на ужин, и часовой отдых.

Через полтора часа работы возобновились. Кто по пояс в воде вязал спущенные концы бревен в полотно плотов, кто на уже связанных сбивал бревна вдобавок досками и мастерил на них настил. К десяти вечера было готово уже три плота, и их опробовали курсанты, забравшись по пятнадцать-двадцать человек на каждый. Плоты проваливались по самые настилы, а при неправильном расположении пассажиров вообще грозили утопить всех. Но Серов был доволен.

– Пусть сидят, как мыши, а не то утонут, – заявил он.

Ханин, осмотрев то, что осталось от постройки, сказал менее радостно:

– А что, собственно, дальше? У тебя больше-то и строить не из чего.

Почесав за ухом, мичман заявил:

– Ну, у нас еще не один забор есть.

– Неуверенно как-то ты заговорил… Я, кстати, тоже думаю, что забор – это не выход. И что будешь делать?

– Придумаю что-нибудь.

– Давай думай. Только ночь уже на дворе… лучше, наверное, завтра продолжить. Пусть ужинают и «отбиваются».

– Хорошо. Я зайду, как все закончим.

– Да. Давай пораскинем мозгами вдвоем. Я у себя. Пойду поем. Я вспомнил, что я еще не ел, в отличие от вас всех.

Серов, усмехаясь, отошел от Ханина и обратился к курсантам с тем, чтобы они закруглялись, а бачковые – готовили пайки на ужин. Ханин развернулся и пошел к себе.

За время пребывания в домике курсантов казалось, что весь он пропитался специфическим запахом казарм. Невольно поморщившись, Ханин приказал дневальному раскрыть окна и проветрить помещение. А сам, скинув китель и оставшись только в брюках и тельняшке, завалился на койку. Закрыв глаза, он, ни о чем не думая, пролежал так почти час и был выведен из своего состояния появившимся Серовым. Они сели за стол, где Дневальный уже поставил им чай и по тарелке вареной в мундирах картошки. Наскоро перекусив, Серов предложил прогуляться к плотам. Ханин оделся и последовал за мичманом.

– Ну и?.. – спросил Ханин, который не особо желал выползать на улицу в темень и сырость.

Серов показал на склон, где возле костра грелись трое курсантов:

– Я поставил охрану на ночь. На случай повтора дезертирства.

– Ну, вполне логично. Только откуда ты знаешь, что твои охранники не сбегут первыми? – улыбался, рассматривая курсантов, Ханин.

– Там я Кира поставил в первую смену, он не даст послабления. А во второй Витька – комод первого отделения.

– Две смены?

– Да, по три человека.

– Ты за этим меня сюда вытащил?

– Нет… – Серов на мгновение замолчал, всматриваясь в чуть освещенное костром лицо командира. – У нас нет возможности соорудить еще плоты. Командир?

Ханин горько усмехнулся, но, спохватившись, сказал:

– Я уже знаю это. И… я думал над этим.

– И что?

Ханин посмотрел на небо, на котором в рваные проемы облаков проглядывали редкие звезды. Серов терпеливо ждал решения командира. А старший лейтенант все смотрел на небо и будто ждал чего-то, а может, и просто решался на что-то.

Наконец он сказал медленно и с расстановкой:

– Мы разделимся.

– Что? – изумился Серов.

Ханин посмотрел на мичмана и повторил:

– Мы разделимся. Пойдем двумя группами. Первая выйдет сегодня на рассвете. С ней пойду и я. Я возьму третий взвод. И отделение второго. Без лишнего риска мы доберемся до суши… до возвышенностей. Как только мы обнаружим поселения, я отправлю на плотах ребят из второго взвода за следующей командой. Ты посадишь здесь на плоты свой первый взвод во главе с Кириллом. А сам будешь с остатками ждать здесь, пока те не высадятся в месте нашей стоянки и не вернутся за тобой. Я же тем временем со своим взводом буду продвигаться дальше. В селении я оставлю пару ребят посмышленей, чтобы встретили вас. Киру ты дашь ружье.

– Зачем?

– Дашь, но скажешь, чтобы даже не думал стрелять по своим. Только в случае, если ему или оружию будет что-то угрожать. Если случится попытка или сам побег, пусть не преследует, а только выяснит, в каком направлении побежали. Понятно?

– Так оружие зачем?

Ханин посмотрел на Серова чуть рассеянным взглядом и сказал:

– Чтобы защитить тех, кто с ним… от всяких отморозков.

– Каких? Могу спорить, что вокруг на сотни километров никого не осталось – всех эвакуировали.

– Может, и не всех. Нельзя рисковать. И если на Урале… да и по всей стране беспорядки, то нельзя исключать того, что здесь тоже не бродят сбившиеся банды.

– Как связь держать будем?

– Через связных. Те, кто останется в селении, сообщат вам направление, куда мы направились. Далее, если мы где-то встанем или повернем, я пошлю обратно кого-нибудь с донесением.

– Что-то мне это не нравится. Не лучше ли всем собраться в одном месте, а уж после двигаться дальше?

– Если мы найдем достаточно провизии, то так и поступим. А если нет, то надо будет ее искать. Для этого-то я, собственно, и собираюсь двигаться с третьим взводом дальше.

– Ну, а когда найдете, то потащите ее обратно или пошлете связного… я правильно понял? – спросил Серов.

– Да. Только вот тебе как раз придется туго, пока мы не найдем чего. Тебе, мало того что придется голодать со всеми вместе, так еще и смотреть, чтобы они не разбежались.

– Это-то ладно… если недолго. Как мы отыщем тех, кого ты оставишь? – спросил Серов, укладывая у себя в голове все нюансы.

– Ребята, которые погребут обратно, будут знать, где искать.

– Если что найдете из припасов, отправьте обратно. Хорошо? А то боюсь, что на завтрак нам только и хватит.

– Без проблем. Погрузим столько, чтобы вы дождались и второго возвращения. Конечно, если найдем. А так… Пусть твои еще раз все обыщут. Может, крохи какие и найдут.

Серов промолчал. Ханин развернулся к дому и сказал:

– Пошли спать. Я при обходе сам предупрежу дневальных, во сколько поднимать третий взвод.

5

Антон заглушил двигатель и внимательно всмотрелся в холмы перед ним. Как и на других, он не заметил признаков живых людей и уже собирался снова завестись и плыть дальше, отыскивая или людей, или более-менее большой участок суши, но в это время он заметил краем глаза движение на самом удаленном из холмов. Повернувшись и до слез напрягая зрение, он так и не увидел ничего, что бы привлекло его внимание. Но, уже не веря глазам, он не мог спокойно двинуться дальше. Заведя мотор, он направил катер к холму, который привлек его внимание.

Он потерял счет дням, которые рыскал вдоль новой береговой линии юга Финского залива. Пристать надолго он нигде не решался, поэтому спал в лодке. Насморк, полученный еще во время спасения с гидрометеопоста, так и не проходил. И если днем его он почти не мучил, то ночью это было сущее мучение. А утром, просыпаясь с пересохшей до боли глоткой, он долго не мог отпиться, чтобы хоть как-то смягчить горло и связки. Вот и в это утро он еще спустя час после сна покашливал в кулак…

…Лодка, в сущности, была подарком божьим. Когда вода дошла до поста, Рухлов даже не представлял, что делать дальше. Он ведь отдал спасательскую лодчонку своим коллегам, убравшимся накануне. Сидя на обдуваемой ветром решетчатой башне вертушки, он с тоской смотрел, как вода вползает в помещение поста и вымывает оттуда бумаги и другой мусор, подхваченный ею с пола. Так, заглядевшись на прибывающую воду, он не сильно смотрел за временем. Собственно, от созерцаний и мыслей его отвлек банальный голод. Развязав мешок, он достал кусок хлеба и, отламывая от него по маленькому кусочку, подносил ко рту. Хлеб, сухой и без всего, казался Антону достаточно изысканным блюдом, если учитывать, что из запасов у него остались только три банки консервов и эта вот буханка. Но консервы он берег, даже не представляя, сколько ему еще куковать на этой вышке. Да и что говорить, ему и открыть-то их нечем было. Разве что по-варварски – об какой-нибудь железный угол ударить. Съев треть буханки и почувствовав, что если он не запьет эту трапезу, то помрет от икоты, Антон склонился к железному настилу башни, на котором скопились маленькие лужицы дождевой воды. Пить было противно и неудобно, но жажда сильнее мелких неприятностей. Напившись, Антон стал от нечего делать оглядывать чуть прояснившийся горизонт. С вышки был виден даже Кронштадт. Вернее, не он сам, а его смутная тень. Там флот, там теплые каюты, горячее питание и покой. Там защита от стихии. Антон, чтобы не травить самого себя, стал осматривать места не столь отдаленные и уже через несколько минут увидел то, от чего возликовал. В полукилометре от него на прибывающей волне покачивался катер. Судно явно к чему-то было привязано, иначе его давно бы снесло.

Через полчаса Антон преодолел водную преграду и смог-таки добраться до катера. Забравшись в него, он поблагодарил Бога, что не переломал себе ноги, столько раз спотыкаясь и падая. Отдышался и стал осматривать катер. Пяти метров в длину, он оказался яликом, снабженным мотором, и, на его, Антоново, счастье, с полным бачком топлива. Еще минут пять ему потребовалось, чтобы разобраться с двигателем и запустить его на холостом ходу. Катер был прикован к тележке под ним, и Рухлов даже не представлял, как освободить его. Пришлось останавливать двигатель и снова прыгать в далеко не теплую воду. Ощупав место крепления цепи, он досадливо поджал губы. Нечего было и думать о том, чтобы разломать в таких условиях замок или кольца, через которые проходила цепь. Забравшись обратно в лодку, он попробовал кольцо на форштевне. Безнадежно. Длинный штырь, в который переходило сваренное кольцо, проходил насквозь форштевень и уже изнутри был загнут. Таким образом, у Антона появилось средство спасения, только вот его еще бы неплохо спасти само. Перекинувшись через борт, Рухлов добрел до домика, погруженного в воду до самых окон, и решив, что это дом хозяина катера, он без зазрения совести взломал дверь.

Ножовка по металлу, найденная в доме, помогла справиться с проблемой. Отпиленное кольцо, через которое проходила цепь, с шумным бульком скрылось под водой.

Потом довольно долго Антон выталкивал катер со двора, при этом он все-таки задел хлипкий забор. Тот под натиском ялика проломился и исчез под водой, но вскоре некоторые его доски и щепы всплыли, довольно бодро поплыв в сторону поста. С титаническими усилиями Антону удалось удержать лодку и не дать ей двинуться за щепками забора. Забравшись на борт, Антон снова завел двигатель и осторожно переключил скорость. Вода сзади вспенилась, и ялик медленно стал продвигаться вперед. Ялик набирал скорость, и форштевень без усилий и толчков расталкивал мусор и доски, плывущие навстречу. За кормой образовывались маленькие водовороты из мусора, которые растворялись в кильватерной струе, вспененной быстро вращающимися лопастями винта. Управление было элементарным, и Антон даже умудрился ни разу не посадить кораблик на мель или, еще того хуже, врезаться в торчащие тут и там, покинутые всеми постройки. Много трудов стоило Рухлову выбраться на открытую воду Финки.

Естественно, первым порывом Антона было направить свою лодку к Кронштадту. И спустя где-то два часа он уже лавировал между кораблями Балтийского флота, высматривая тот, что ему больше приглянется.

Зрелище боевых кораблей, превращенных в лагерь беженцев, производило удручающее впечатление. Правда, корабли обеспечения были не намного лучше. Почти на всех суднах, пришвартованных к плавучим бакам, на палубах были видны гражданские. Бегали по палубам дети, мужчины, кто в чем, стояли и курили у лееров. Некоторые настолько увлеченно обсуждали свои проблемы, что даже не обращали внимания на проплывающего мимо них Антона. А может, они уже настолько привыкли к снующим мимо катерам и лодкам, что еще одна ничем для них не выделялась. Антон и в самом деле постоянно посматривал вперед, чтобы избежать столкновения с то и дело выскакивающими из-за корпусов больших кораблей катерами. Насколько Антон мог судить, женщин здесь тоже было не мало. Многие из них занимались бельем, висевшим на растянутых на баке и юте канатах и тросах. Единственно, кого было меньше всего в этой братии спасенных, так это самих военных. Или, по крайней мере, людей в форме. Нет, матросов было достаточно, они следили за порядком, управляли катерами, ослабляли или вытаскивали швартовые концы, а вот офицеров на палубах видно было мало.

Подойдя к одному из сторожевиков, Антон обратился к неизвестному ему капитан-лейтенанту с вопросом: кто старший в соединении и на каком из кораблей того можно найти. Сплюнув, офицер объяснил, и Антон, поблагодарив, направился к флагману – большому противолодочному кораблю, на котором располагался теперь и штаб. Пришвартовавшись, Антон поднялся по спущенному трапу на палубу и, представившись, попросил встречавшего дежурного офицера, из-за спины которого выглядывала девочка лет восьми, о том, чтобы его проводили к главному в соединении.

Офицер потер подбородок и спросил, хочет ли Антон занять примерно трехсотое место в очереди к вице-адмиралу. Рухлов спросил, нельзя ли как-то ускорить его прием с докладом. Офицер, капитан второго ранга, только покачал головой, но сказал, что можно попробовать обратиться к начальнику штаба.

Через почти три часа мытарств по каютам Антона представили даже не начальнику штаба и даже не его заместителю, а некому капитану-лейтенанту, который очень внимательно выслушал рассказ Антона, взял у него последние снимки со спутников и анализ наступающего антициклона. Пообещав, что обязательно передаст все услышанное и полученное в отдел штаба, заинтересованный в этих данных офицер предложил Антону расположиться на учебном судне «Ярославль». По комментариям Антон уяснил, что на этом судне народу было поменьше и даже можно было поселиться в каюте, где всего трое или четверо «пассажиров». На остальных судах, пояснил капитан-лейтенант, уже давно такой роскоши нет. Живут по восемь человек в каюте, которая рассчитана на четверых. По двадцать в восьмиместных кубриках. И это с маленькими детьми и стариками.

Антон поблагодарил офицера и, выяснив место стоянки корабля, отправился туда. На корабле он представился старшему помощнику, а тот после связи с флагманом получил подтверждение на распределение Рухлова у него на корабле. Каютка, в которую поселили Антона, была мала, но у каждого из обитателей была своя койка, и Антону не пришлось ни с кем тесниться. Сама она чем-то напоминала купе вагона, только с иллюминатором вместо окна. Был даже умывальник. Антон завалился на койку и под покачивание корпуса тихо уснул, так толком ни с кем не познакомившись из соседей: двумя женщинами и одним пожилым мужчиной, тоже спавшим по прибытии Антона.

Разбудили его поздно вечером и пригласили сначала на ужин, а потом на сеанс связи, который потребовал его начальник, когда ему сообщили о прибытии в Кронштадт одного из его подчиненных. Антон вернулся в свою каюту потерянный и расстроенный. Его поблагодарили за работу, похвалили за заботу о подчиненных, долго говорили, что он герой, раз смог добраться и сообщить о себе, а после этого… отправили в бессрочный отпуск.

– Сам понимаешь… – говорил Батый своим густым, немного грустным голосом. – Никто не возьмется тебя ко мне перетаскивать. А навязывать тебя флотским как специалиста – только их злить. Так что чувствуй себя в отпуске.

– На сколько? – спросил Антон, сам понимая бестолковость своего вопроса.

– Ну… – замялся Батый. – Пока все это не закончится, или пока мы тебя не вытащим.

– Понятно…

Проведя ночь в душной даже с открытым иллюминатором каюте, наутро Рухлов обратился к старпому. На предложение его в помощь команде хоть кем-нибудь старпом вздохнул и объяснил, что его помощь не понадобится и единственная просьба к бывшему старшему гидрометеопоста – просто дожидаться в своей каюте, когда его смогут эвакуировать на Большую землю.

Антон, после таких слов решив, что и сам сможет до нее добраться, тихо покинул корабль, даже не прихватив ничего с собой. Хорошо, что хоть у его катера охрану не выставили. Да и вообще, с охраной в Кронштадте дела обстояли теперь не ахти. Единственная проблема для Антона была – куда направить нос лодки. Решив, что на юге у него больше шансов, Рухлов, стараясь не оборачиваться на покинутый плавучий остров, пошел на юго-восток.

А потом начались дни бесцельного блуждания между островками. Множество раз подходя к строениям, он садился на мели и был вынужден прыгать в воду и стаскивать свой корабль с них, напрягая до судорог мышцы всего тела. Но таковые усилия того стоили. Десятки обследованных островков дали Антону три канистры топлива и провизии, которой на неделю бы хватило группе из десяти человек. Умереть с голоду или застрять до того, как он найдет нормальную сушу, то есть пробьется сквозь лабиринт островков и отмелей, Антон не боялся. Правда, спустя какое-то время он стал ощущать определенную тоску по общению с людьми и честно старался кроме провианта найти еще и тех, кто бы составил ему компанию.

И неудивительно, что, заметив движение на одном из отдаленных островков, Рухлов попер туда, рискуя в очередной раз сесть на мель или разбить винт о невидимые подводные препятствия…

Вот и островок. Антон выключил двигатель – последнее время холостые обороты барахлили, а он даже не представлял, как они регулируются.

Нос ялика мягко въехал в размокший грунт, и, засунув нож за пояс, Антон спрыгнул на берег. Неудачно. Сразу поскользнувшись, вырывая подошвами траву из мокрой почвы, он практически по пояс съехал в воду. Чертыхаясь, Рухлов вылез на сушу и попытался счистить с брюк грязь. Кое-как отряхнувшись, он посмотрел вверх по склону и осторожно стал карабкаться туда, изредка помогая себе одной рукой. Забравшись, он огляделся. Островок оказался довольно приличным. Он помещал на себе пять жилых домов и, наверное, вдвое больше других построек. Не торопясь и в то же время не показывая вида, что он чересчур осторожничает, Антон направился к ближайшей постройке. Только вот войдя на порог, он поспешил сразу выбежать. Непереносимый запах разложения ударил в нос и неминуемо вызвал бы тошноту, если бы Антон, не перестав дышать, не выскочил обратно на крыльцо, решив для себя, что этот дом он, пожалуй, обойдет стороной. Выйдя на дорожку между двумя домами, он, напрягаясь, исторгнул своим осипшим горлом:

– Эге-ге-гей! Есть тут кто?! Откликнитесь!

А в ответ – тишина. Антон в этот раз осторожно вошел в соседний дом и, не обнаружив запаха, прошелся по комнатам. То, что тут до него побывали, у Рухлова сомнений даже не вызывало. Шкафы открыты, ящики выдвинуты – форменный обыск. Последствия: разбросанные бумаги, какие-то школьные тетрадки, книги, безделушки, ручки, фломастеры и т. д. Осторожно ступая и рассеянно рассматривая обстановку, Антон обошел весь дом и вышел на крыльцо. Отчего-то страшно захотелось курить, хотя Антон считал, что вполне бросил с момента, когда отправил своих подчиненных прочь с последними сигаретами.

Еще раз крикнув, чтобы невидимые ему обитатели перестали бояться и показались, Антон постоял, ожидая ответа, а потом, так его и не дождавшись, направился к следующему дому. Но вот в разбитом окне что-то мелькнуло, и Антон остановился.

– Эй. Не бойтесь. Я не бандит и не вор. Послушайте. У меня там лодка! – крикнул он, напрягаясь. – Я вас вывезу в Кронштадт. Там сейчас плавучая база. Там места для всех хватит. Послушайте! Ау!

Он еще приблизился к дому на несколько шагов.

– Не бойтесь! Я не причиню никакого вреда вам. – И с усмешкой добавил: – Только и вы это… на меня не бросайтесь. Хорошо? Я не слышу? Послушайте. Я сейчас войду, и мы поговорим. Может, вам еда нужна. У меня есть. Без проблем. Наедитесь до отвала. Ну, ответьте же в конце концов.

Чувствуя, что боль в горле усиливается, Антон сделал последнюю попытку:

– Послушайте! Я простыл тут и не могу долго кричать. Я сейчас войду, а вы постарайтесь не бросаться на меня. О'кей? Вот, смотрите, я даже свой нож кладу на землю.

Антон медленно положил вытащенный из-за пояса нож на гравий дорожки и не торопясь направился к дверям дома.

Толкнув створку, он повременил, прежде чем зайти в сумрачное помещение. А затем, решившись, сделал шаг вперед и огляделся. Никого. Осторожно прошел в помещение, в окнах которого заметил движение. Там, на столе, прямо перед разбитым окном вовсю шуровали крысы, которые даже при виде человека не отвлекались от своего занятия.

Горько усмехнувшись, Антон сказал:

– Так вот для кого я все это говорил? Ну, вы уж, серые, извините, вас я в Кронштадт не отправлю. Беру свои слова обратно.

Он уже хотел повернуться, но в этот момент непонятный болезненный укол в спину и женский голос, злой и решительный, остановили его:

– Стой. Не шевелись.

Антон, поморщившись от боли, сказал:

– Стою. Не шевелюсь. Но, сударыня, мне больно. Честное слово.

– Потерпишь.

Антон судорожно соображал, что ему делать – вот ведь попал.

– Кто ты?

Рухлов, не временя с ответом, сказал:

– Старший гидрометеопоста Антон Рухлов.

– Чего? – не поняла женщина сзади.

– Синоптик… – пояснил Антон. – До недавнего времени старший.

– Где старший?

– Да на своем посту, – поморщившись от боли, сказал раздраженно Антон.

– А-а-а-а, – протянула женщина. Давление на нож ослабло, но было все равно неприятно отвлекающим фактором. К тому же Антон чувствовал, что по его спине стекает тонкая струйка крови.

Мы – силы

– Вы меня порезали.

– Бывает, – флегматично ответила невидимая женщина. – А могла зарезать.

– Я могу повернуться?

– Да, только медленно.

Рухлов как можно медленнее повернулся и увидел перед собой довольно молодую для такого серьезного голоса девушку. Ей на вид было от силы лет двадцать. Он внимательно изучил ее лицо, симпатичное, наверное, в других обстоятельствах. Девушка была одета во что-то похожее на армейский комбинезон от комплекта химзащиты. Довольно нелепая конструкция на таком хрупком теле. Зато нож в ее руке уж совсем делал из нее что-то несуразно угрожающее.

– И?.. – спросил Антон, нарушая затянувшееся молчание.

– Что «и»?

– Так и будем стоять?

– Хочешь, садись.

– Я не об этом. Скажи хоть, как тебя зовут?

Девушка закусила губу и сказала, чуть опуская нож, но поднимая нагловато подбородок:

– Алина…

6

«…Великая Россия! Сограждане! Мы долго терпели власть Центра и Москвы! Но теперь баста! Мы, здесь, на Урале, объявляем рождение нового государства. Сибирское государство! Сибиряки, кто, как не мы, владеет всеми богатствами страны. И кого, как не нас, с таким постоянством обирала эта пиявка – Москва. Мы больше не хотим быть сырьевым придатком ее. Мы хотим честно работать и получать то, что нам положено. А Москва? Москва загнется не сегодня-завтра. И так уже сейчас там вымирает население, у которого эти пиявки – власть имущие отбирают последнее. Стратегический запас этого города не достается даже детям. Его пожирает огромная армия чиновников и их приживал. Там умирают люди. Но мы и сами умрем, если позволим тем выскочкам распоряжаться нашими запасами. Так пусть наше – останется нашим, а их – пусть останется им. Слушайте, сибиряки! Отныне мы независимы от московских кровососов. У нас теперь своя столица! Екатеринбург! Город Великой Екатерины. И наше новое государство непременно станет великим. И опорой в этом нам служит армия во главе с нашим вождем – Погодиным. Да здравствует Сибирь! Да здравствует Свобода! Да здравствует Вождь!..»

Ухмыляясь, Короб повернул колесико на мощном приемнике в поиске другой волны и сказал:

– Да, Старый, ты прав. Не скоро у ментов руки до нас дойдут. Проблемы у них не шуточные.

Старик, лежавший на диване, на котором раньше спали родители Алены, приоткрыл глаза и сказал:

– Скоро, не скоро… не важно это.

– Ты чего это, Старый? Как это, неважно?

Старик прикрыл глаза и продолжил:

– Вот что я думаю. Надо бы нам паспорта новые, да где их теперь сыщешь в этом мире утонувшем? Легальность нам нужна, вот что.

– Да на кой хрен она тебе, Старый, понадобилась? Будто у тебя паспорт кто спросит.

– Спросят. Коли сделаем мы то, что я задумываю.

– Ну-ка, ну-ка… Старый, расскажи, – оживился Короб.

Старик перевернулся на бок, отвернувшись от Короба, и сказал:

– Позже… поставь там… послушать что.

Короб повернул колесико, и комната наполнилась звуком голоса нового диктора:

«…На всей территории России продолжает действовать чрезвычайное положение. Недоступность некоторых участков из-за повальных наводнений делает эти места раем для бандитов и авантюристов. Зарегистрировано более ста случаев насильственного свержения власти в тех или иных городах и районах. Самопровозглашенные государства теперь являются настоящей головной болью для Министерства обороны и Министерства внутренних дел. Но, конечно, как вы уже знаете, самыми проблемными регионами для нас являются так называемая Сибирская и Дальневосточная республики. Там к власти пришли военные диктатуры. Поддержка армией этих режимов делает проблематичным восстановление конституционного порядка в данных округах. Уже сейчас Китай и Япония готовы признать независимость Дальневосточной республики. Цели этих предателей предельно ясны. Япония получит обратно в свои владения Курильскую гряду и Сахалин, а Китай, скорее всего, просто открыто нападет на им же признанную независимой республику для увеличения своей территории. Уже сейчас главный штаб решает: а не активировать ли ядерные фугасы, заложенные на границе с Китаем, чтобы тем самым создать полосу, не преодолимую для армии КНР? Япония предупреждена, что в случае оккупации ею хоть метра нашей территории по японским водам будет нанесен ядерный удар. Это послужит охлаждением их разгоряченных мозгов. И ведь подумать только, у самих такие беды и разрушения, а хотят еще и против нас воевать…»

– Хрена себе. Войной попахивает, Старый.

– Ею всегда пахнет. Давай скажи, чтобы на стол накрывали.

– Хорошо. – Короб вышел из комнаты и крикнул: – Эй, ты, давай на стол тащи. И пусть тебе не твоя долбанная дочка помогает – в прошлый раз она мне на ногу кипяток пролила. И если бы не Старый, я ее об угол головой точно бы приложил. Давай шустрее. А не то мы твоему муженьку глазки-то повыковыриваем. Или петухом заделаем, а то вы бабы нас притомили: все визжите да визжите.

С ухмылкой Короб вернулся к радио и сел настраивать следующую волну:

«…трагедия на Балтийском флоте. Вчера сошедший с ума командир сторожевого корабля сделал попытку выйти в море без разрешения командования. На все запросы он отвечал, что хочет только блага своим близким, которые, кстати, находились на борту судна. Почти весь экипаж, а точнее его офицерский состав, имел на борту жен, родителей, детей. На требования прекратить движение и лечь в дрейф сторожевой корабль, название которого сейчас уточняется, не отреагировал. После серии предупредительных выстрелов, на которые командир также ответил огнем палубных систем, по нему был дан ракетный залп с трех кораблей Балтийского флота. Выживших, к сожалению, нет».

– Тоже круто. – Короб в изумлении покачал головой.

Старый ничего не ответил и даже не повернулся, чтобы прокомментировать. Короб покрутил дальше.

«Латвийский сейм принял решение в случае продолжения затоплений территорий производить эвакуацию в соседние республики. Предварительная договоренность с Эстонией и Литвой по данному вопросу достигнута. В Скандинавских странах не столько озабочены наводнением, сколько нескончаемым потоком беженцев из России. Преодолевая границу, десятки тысяч граждан России наводняют Финляндию и Норвегию. Правительство этих стран обеспокоено ухудшением криминогенной обстановки и грозит создать концентрационные лагеря за колючей проволокой в случае увеличения числа жертв ограблений и насилия. Российские пограничники не имеют ни средств, ни желания препятствовать потоку уходящих людей. Правда, несколько печальных инцидентов все-таки произошло. Так, например, пограничники Н-ской заставы открыли огонь на поражение при приближении нескольких десятков беженцев. Десятки погибших, десятки раненых. Командир этой заставы, оправдывая действия своих подчиненных, сказал, что те действовали согласно закону и уставу. Интересно, что оставалось делать тем людям? Наверное, сидеть на месте и ожидать, пока море их поглотит, как оно поглотило пограничный Выборг. С вами был ведущий программы «В мире» на волнах радио «Свобода»…»

Следующая волна:

«…Антисанитарная обстановка в затопленных городах Европы приводит к заболеваниям многих из тех, кто там остался, несмотря на предупреждения Совета Европы. Немецкий город Росток и его побережье Варнемунде, затопленные еще несколько месяцев назад, оказались не такими уж покинутыми, как об этом рапортовали спасательные службы Германии. За несколько последних дней спасательных работ там эвакуировано более трехсот жителей. Все они в крайней степени истощения и поражены болезнями. Все спасенные сейчас уже находятся на лечении в Швейцарии, которая открыла свои границы для всех пострадавших здоровьем в это ужасное время».

– Хочу в Швейцарию, – заявил Короб. – Старый, а ты хочешь в Швейцарию?

– Нет, – глухо ответил старик.

Короб выключил радио и пошел поинтересоваться, где, собственно, обед. Но навстречу ему уже вышла мать Алены, неся в руках кастрюлю с супом. Поставив ее на стол, она снова скрылась, но Короб увидел, что отметин на ее шее и царапин стало на несколько больше. Он ухмыльнулся и сел за стол, никого не дожидаясь, ведь ему еще менять Кондрата. Кто-то же должен охранять папашу. Хотя Короб и считал, что того стоит убить, но ослушаться Старого не смел.

Поев, он оставил на столе посуду и пошел за Кондратом. Остальная банда сейчас рыскала по всем домам в поисках чего полезного. Вернутся – тоже похавают. Только б они не тронули этой старой в дальнем доме, что с молодухой и двумя детьми живет. Уж очень молодая приглянулась Коробу. Вот бы лаской взять. А то опять эти визги, слезы. Не удовольствие, а расстройство одно. Хотя и удовольствие тоже… да…

7

Артур стрелял с колена. Одиночными – экономил патроны. Те, кто на них напал, уже давно разбежались, но иногда они показывались в окнах, и Артур стрелял и стрелял. Как в тире. И небезуспешно. Из двух рожков он уже истратил полтора, но должен был продолжать стрелять, пока Ринат с пистолетом в руках не доползет до дома, в котором засел какой-то придурок с охотничьим ружьем. Вот Ринат уже под окном сидит на корточках, прижавшись спиной к побеленной стене. Можно было откатываться, и Артур поспешно перебрался за кусок бетонной плиты, где, сжавшись, сидела и дрожала Юта. Здесь пули и дробь не страшны.

Юта, всхлипывая, посмотрела на Артура и спросила:

– Ну, что мы им сделали?! Мы же только еды у них попросили! Мы бы взяли и ушли! За что они нас так?!

Артур усмехнулся про себя и сказал, зажимая коленями автомат и садясь поудобнее:

– Знаешь… Они просто жадные. Они не хотели нам давать еды, хотя у самих подвалы ломятся от жрачки. Ну, а когда эти, с ружьем, вышли и начали нас пугать… сама понимаешь…

– Но ты-то зачем в него стрелял?!

– Но он тоже в нас стрелял! – возмутился Артур.

– Но он же в ноги! А ты в него!

– Но ведь стрелял! Он первым напал на нас! – повысил он голос.

– Господи!!! За что?! – она почти выла. – Что нам теперь делать?!

Артур пожал плечами и сказал:

– Сейчас Ринат второго стрелка завалит, и тогда будет все нормально. Возьмем еды и пойдем дальше.

Юта посмотрела на него и заплакала. Слезы катились по щекам, и плечи, до этого просто подрагивающие, теперь затряслись так, славно девушка давила в себе рыдания и крик. Наконец она произнесла, прерывая всхлипы:

– А Павел?

– Здесь закопаем… – сказал Артур и посмотрел туда, где с разорванным пучком дроби животом лежал Павел. Было непонятно, то ли он еще жив, то ли это такие конвульсии – ноги Павла одновременно подергивались, врываясь носками ботинок в песок на дороге. «Какая разница, даже если еще жив… – думал про себя Артур. – С такими ранами не живут».

– А Марго как?

– Что, Марго как? – удивленно спросил Артур и взорвался бранью, пугая, девушку: – Мне что, еще о ее п…е думать? Перебьется. Вон, пусть тут остается. Она тут без мужика не пропадет. Сделаем, как будто мы ее прогнали… Или пусть с нами дальше тащится. Мне все равно!

В это время раздались пистолетные хлопки, и Артур вскочил и, перехватив автомат, направил его на выстрелы. Рядом с наличником стоял Ринат и спокойно, опустив пистолет, смотрел сквозь разбитое окно внутрь дома. Заметив Артура, он поднял руку, говоря, что все нормально. Но вдруг он поднял пистолет и еще два раза выстрелил сквозь окно куда-то в пол.

Артур подошел и посмотрел внутрь. На полу лежал старик с запачканной кровью бородищей. Вся его грудь была изуродована попаданием пистолетных пуль. Но с двустволкой он так и не расстался.

– Что там с Павлом? – спросил Ринат, пряча пистолет за пояс.

– Подох. Все кишки ему перемолотило, – без сочувствия в голосе сказал Артур.

– Ну и хрен с ним, – заявил Ринат, поворачиваясь и отходя от дома. Он спешил к машине, где сидели, спрятавшись, его Ленка и подруга погибшего Павла. Только они увидели его, как Маргарита выскочила из машины и с испуганными глазами бросилась к месту стычки. Она упала на колени и пыталась перевернуть обмякшее тело Павла. Наконец ей это удалось, и она, увидев раскуроченный живот Павла и его остекленевшие глаза, только и смогла закусить до крови запястье. Слезы полились из ее глаз неудержимым потоком. Скоро и боль в запястье не помогла ей справиться с тем, чтобы не зареветь в голос.

Артур, стоя с автоматом наперевес, посматривал одновременно и на улицу, чтобы кто не вышел, и на девушку, которая потеряла друга. Про себя он отметил, что довольно неплохой счет поединка образовался. На улице и в домах лежало где-то восемь или девять тел. Они же потеряли только одного. И это при том, что и с той и с другой стороны было по два ствола. Правда, поселяне потеряли одного стрелка сразу, но это не меняло ровным счетом ничего для Артура. Он бесстрашно пошел по улице, крича, чтобы никто и не думал выходить из домов, иначе он будет стрелять сразу. Появились Ринат и Ленка. Встала из-за укрытия и зареванная Юта. Все они подошли к телу Павла и плачущей над ним Риткой.

Артур подошел к ним и сказал:

– Сначала соберем провизию, воду, бензин, если найдем, оружие… а потом уже будем хоронить. Понятно?

Ринат только кивнул, а остальные словно и не услышали его. Однако уже скоро они, справившись с собой, начали прочесывать дома. Собрали немного консервов, солений, нашли вяленой рыбы целый мешок. Но вот бензина не было вовсе. К двум винтовкам добавилось около сотни патронов с разнокалиберной дробью. При прочесывании первым в дом входил или Ринат, или Артур, но один из них обязательно оставался на улице – прикрыть в случае чего. Потом заходили девушки и вместе с тем, кто вошел первым, начинали набивать сумки и мешки тем, что считали съедобным или полезным. Всего трупов оказалось десять. Артур и Ринат вытащили их всех на улицу и сложили аккуратным штабелем. Девушки на это смотреть не могли и ушли к машине, оставленной чуть ниже. Вскоре все награбленное перетащили к ним, а следом Артур и Ринат перенесли тело Павла. Через час, зарыв товарища, группа отправилась обратно вниз, так и не став выяснять, выжил ли кто-нибудь в этой деревне, или нет.

Рита не захотела покидать компанию и теперь сидела сзади среди двух других девушек, которые ее, как могли, утешали. Раньше там сидел еще и Павел, но теперь места стало больше. Тоже хорошо…

Джип, тяжело переваливаясь, развернулся в три приема и начал скатываться вниз.

Вторую машину пришлось бросить еще раньше. Значительно раньше. Когда преодолевали вброд одну из этих новых речушек, что заставила их отклониться сильно на запад. Что могли, то из «Нивы» забрали. Бензин высосали досуха. Но все-таки многое, что они награбили в Питере, было брошено в той второй машине. Они так и не смогли никуда далеко уехать. Им все время приходилось забирать то вправо, то влево, а потом вообще колесить по полям, не вникая в направление. Из них только Артур теоретически знал, где они приблизительно находятся. Однако, если бы ему кто-то показал на карте его настоящее местоположение, он очень удивился бы тому, что его представление разнится с истиной не меньше чем на полторы сотни километров. Все эти недели они только и делали, что колесили в поисках прохода на юг или на юго-восток. Но везде вода была для них препятствием. Это были и новообразовавшиеся болота и непонятные, ни на одной карте не отмеченные речки и ручьи. Уже неоднократно поступала идея пойти пешком. На что Артур неизменно огрызался, что он все не бросит. И если в баке этого джипа будет хоть капля, он продолжит ехать. Бензин, правда, несколько раз заканчивался, и тогда вся команда разбредалась в его поисках в стороны. Находили. Доливали. Ехали дальше.

Пока вот не приехали в эту знатную деревушку, которая заняла круговую оборону от всех пришлых, и выставила двух коммандос – дедков-пенсионеров. Нет, ну могли же они и правда смириться и дать им провиант. Так нет… устроили непонятно что. То ли битва, то ли бойня.

А теперь куда? Устали уже трястись по бездорожью. Сколько можно, правда? Или это черт водит? Какой черт! В этих болотах даже он бы безнадежно заблудился…

Да где это, черт побери, место на карте. Да и холмов этих нет.

– Так, стоп. Вот очень похожие возвышенности. Они или нет? Черт, весь ландшафт поменялся. – Артур уже сам себе не верил.

Ринат забрал карту из рук Артура и стал озабоченно ее изучать. Через минут пять он констатировал факт:

– Мы заблудились. И пока не найдем хоть одной деревни, отмеченной на этой карте, нам и думать нечего, чтобы определить наше местоположение. А уже потом мы сможем и решить куда дальше ехать.

Дорога, забирая вправо, вела, несомненно, к какому-то более серьезному поселку. Спустя полчаса они обнаружили то, что искали. Однако в поселок было не так-то просто въехать. Дорогу преграждала баррикада из поваленных телефонных столбов, бочек, перевернутого «запорожца» и других не менее тяжелых предметов. Пришлось остановиться. Артур посидел немного, перед тем как выйти, как бы решаясь, потом посмотрел на нервно матерящегося Рината и все-таки вылез из машины. Ринат тоже вышел, и они вдвоем подошли к завалу.

– Только бы не начали стрелять, – вполголоса проговорил Ринат. – Мы тут как на ладони.

Артур поправил автомат на плече и крикнул в сторону домов, стоящих вдоль дороги сразу за баррикадой:

– Эй, есть кто живой?

В ответ он услышал свист и сразу после этого раздался выстрел, от которого Артур и Ринат невольно пригнулись. Затем они услышали чей-то голос из окна ближайшего дома:

– Оружие на землю!

– Кто это?

– Считаю до трех. После этого – вас изрешетят.

– Слушайте… ну хоть покажитесь.

– Давай клади на землю стволы. А потом поговорим.

Артур, так и не разгибаясь, осторожно стянул ремень акаэса с плеча и медленно опустил автомат на землю.

– Отойдите на пять шагов назад, – скомандовал голос.

Они послушно отступили почти к самой машине.

Из домов справа и слева от дороги стали не торопясь выходить люди и приближаться к баррикаде. Это были сплошь мужчины, и почти каждый был вооружен. О сопротивлении нечего было и думать. Артур с товарищем терпеливо ждали, пока один из людей перелез через завал и приблизился к ним.

– Ну, здорово, Артурчик.

Лицо Артура перекосилось от страха и недоверия своим ушам.

– Вижу, узнал меня…

Такого не узнаешь… Все, кто хоть раз в жизни встречался за беседой или тем паче по делу с обладателем этого низкого голоса, запоминали его на всю жизнь.

– Улем? Откуда? – постарался изобразить радостное изумление Артур.

Вставший перед джипом высокий, средних лет мужчина с обрезом охотничьего ружья сказал насмешливо:

– Не ссы, Артист. Что было, то прошло. Не буду я тебя наказывать за дела твои. Идите за мной. Да баб своих не забудьте.

– Улем? – все еще не веря себе, повторил Артур.

– Да. Не Санта-Клаус. Не Дед Мороз, – усмехнулся высокий мужчина.

– Ты же…

– Таким, как я, крылья не подрезать… Сбежал, сбежал. Да вот и братию собрал. Так что пошли покалякаем.

Мужчина, подобрав автомат, перелез обратно через препятствие и уже оттуда снова позвал:

– Ну, давайте, давайте… А то я попрошу вам помочь, – он заржал, и, вторя ему, мужики, что пристально смотрели за ними все это время, загоготали.

Артур сказал, чтобы девушки выходили, и все вместе они направились к завалу. Пока помогали перебираться подругам, Ринат спросил:

– Кто это?

Артист посмотрел на недалеких мужиков и сказал вполголоса:

– Бандит один. Мы ему в свое время отстегивали с наших делишек. А потом я откололся от него, а он вскоре на кичу пошел. Он все хотел меня примерно наказать, но не успел.

– Сейчас успеет.

Артист аж побледнел.

– Заткнись. Может, и обойдется…

Их проводили в третий от завала дом и, заведя в комнату, сказали, чтобы они сидели и ждали, пока их Улем позовет. Но Улем не позвал, он сам пришел в сопровождении двух крепких молодых ребят, явно своих помощников или просто охраны. Он сел в кресло напротив дивана, на котором разместились все, кроме Артура, вставшего возле окна, и сказал, обращаясь ко всем:

– Ну, что могу сказать… Я вам рад…

8

Саня внес в палатку пакет с утренней раздачей и кинул его на свою раскладушку. Сел на нее и, откусывая от вынутой из пачки галеты, сказал Павленко:

– Что ты меня, зараза, не подождал?

Павленко, лежа лицом в подушку, что-то пробубнил, но Саня, не расслышав, попросил повторить:

– Чего? Не понял.

Перевернувшись лицом к товарищу, Виктор сказал:

– Что ты не понял? Мне уже все здесь надоели. Каждый день одно и то же. Каждый день утром и вечером переклички. Как в тюрьме. Кормежка эта дерьмовая тоже надоела! Не понимаешь? Остопи…дело мне все тут. Вот уже где. Сидим под прицелами пулеметов, словно в колонии какой-то. Днем и ночью лагерь освещен. И не жалко им топлива для генераторов нас охранять. Я уже тоже жалею, что Антона одного там бросили. Уж лучше было и не убираться оттуда, чем вот так.

Отмахнувшись от речей Павленко, Саня сказал:

– Да ладно тебе. Антон сейчас тоже небось в таком же лагере сидит под караулом. Ждет эвакуации… И неизвестно, может, у него все еще хуже. Вон эти, вчера которые прибыли, говорят, что их в лагере в Стеклянном до объединения лагерей даже толком не кормили. А мы тут как у Бога за пазухой.

Рассвирепев, Виктор воскликнул:

– Мы тут как у черта в заднице! Какой эвакуации! Ты дебил?! Кому мы нужны там, на Большой земле? Кто нам там рад будет? Никого никуда никто эвакуировать не собирается! Вот именно, радуйся, что еще кормят! Ты, как свинья в хлеву, радуешься жрачке и не думаешь, что дальше будет.

Саня тоже разозлился:

– Что ты на меня орешь? Не нравится?! Вон, на колючку лезь и вали на хрен. Что ты мне нервы мотаешь?

Он отвернулся, перекинув ноги через раскладушку, и стал смотреть в брезентовый бок палатки.

– Что вы разорались? – спокойно спросил вошедший с пакетом и бутылкой воды в руках сосед. Пожилой мужчина уже не раз останавливал словесные стычки между бывшими коллегами. Положив паек на свою раскладушку, он сказал, обращаясь скорее к Павленко: – Вас возле пункта раздачи слышно. Вы хоть потише… А то у меня соседки из девятнадцатой палатки все время спрашивают, что у нас тут за скандалы каждый день.

– Да пошли они, – сказал зло Павленко.

– Это ты зря, – сокрушился сосед. – Ты Вике очень нравишься. А Маринка вон по Саньку сохнет.

– Дуры они обе, – отрезал Виктор. – И что ты нам их навязываешь, Семеныч? Этих честных давалок и охрана, и пол-лагеря имело. Как никто ничего не подхватил – ума не приложу.

– Да ты, Витя, слишком много слышишь слухов. Они нормальные девушки. Они понимают, что жизнь на этом не прекращается. Да и насчет пол-лагеря, это ты сгоряча. Я побольше вас тут сижу, на моей памяти Вика только с начальником охраны встречалась, и то нужны были лекарства для матери, которых в нашей коновальне нет. Так он нашел ей лекарства, и они разбежались.

Виктор зажал виски ладонями и сказал:

– Семеныч, ты вообще себя слышишь? Сегодня из-за лекарств, завтра из-за жрачки получше. В нормальном мире это проституцией называется.

– В нормальном, может быть, – легко согласился сосед. – А в нашем это способ выжить ей и ее матери. Кстати, поправилась старушка. Ходила начальнику охраны благодарности говорила. Мариночка ей дойти помогала.

– Семеныч, мне кажется, что ты просто и сам не прочь их того… – с деланным удивлением сказал Виктор.

– Стар я для этого. От моего усохшего девки полчаса в лежке от смеха будут, – засмеялся над собой сосед.

Странно, но этот смех разрядил обстановку в палатке, и Виктор даже соизволил извиниться перед Саньком.

– Да ладно… чего там, – сказал Александр, махнув рукой и разворачиваясь к товарищу. – Не первый раз и, думаю, не последний.

Когда вернулся еще один сосед по палатке, он удивил всех:

– Слушайте, шел, смотрел в пакет и не нашел паштета. Представляете? Всегда давали, а сегодня не дали.

Александр, покопавшись в своем пакете, сказал:

– Точняк. Нет паштета. Воруют?

– Наверное! – возмущался сосед. Виктор отмахнулся и сказал:

– Да заканчиваются у них продукты! Я сам слышал. Вчера по Ладоге провизию прислали, так из первого десятка палаток народ на разгрузку ходил. Говорят, вообще, как кот наплакал, прислали. Раньше три баржи пригоняли, а в этот раз одну и не полную. Интересно, чем они следующую неделю все пять тысяч кормить собираются?

– Пять тысяч – это с полутысячей охранения и обеспечения, – поправил Виктора Семеныч. – И уж чем себя кормить – они найдут.

– Нисколько не сомневаюсь, – улыбнулся соседу Виктор.

Санек посмотрел на всех в палатке и сказал:

– Ну не могут же они нас тут голодом заморить? И крупы много еще. Полевые кухни же работают.

– В каше на воде есть, конечно, свои прелести… – сказал Семеныч соседям. – Но я слишком привык, чтобы в ней был и сахарок, и маслице.

Непонятно от чего Павленко расхохотался, да так заразно, что его смех подхватила вся палатка.

– Послушайте. А не пора ли откладывать продукты на черный день? – сказал Петр Николаевич, четвертый сосед по палатке.

– А толку-то? – спросил Павленко. – Поверьте, как только продукты закончатся в лагере и узнают, что у нас есть хоть крошка, нас разорвут голодные. Так что кушайте, ни в чем себе не отказывая.

– Но почему? – спросил Саня. – Галеты, они долго не испортятся, давайте откладывать суточные пайки галет. И не будем трепаться никому.

– Как хотите, – махнул рукой Виктор. – Я лично намереваюсь свалить из этого концлагеря как можно быстрее.

– На колючку полезешь? На пулеметы? – с интересом спросил Семеныч.

– Семеныч… не трави душу. Я и так не могу никакого плана нерискованного придумать, – сказал Павленко.

Внезапно Петр Николаевич сказал, удивив всех:

– А я знаю, как свалить без риска практически.

В палатке в возникшей тишине присутствующие смогли расслышать, как шумит и ругается громадная очередь возле не близкого раздаточного пункта.

– И ка-а-а-а-ак? – протянул Виктор, приподнимаясь на локте.

– Попроситься на работы по уборке территории, – сказал мужчина просто.

Виктор, нахмурясь, спросил:

– А толку-то? За доппаек корячиться? Так мне и этого хватает. Мне, слава богу, никого дополнительно кормить не надо. И уборка территории не решает вопрос, как выбраться с этой территории.

– Да, но тех, кто отличается в работе и кому доверяют, направляют на уборку причалов и прилегающих территорий.

– Бред. Они там все время под охраной автоматчиков.

Усмехнувшись, Петр Николаевич сказал Виктору:

– Зря вы так, молодой человек, отвергаете с ходу мой план. В разных местах разгребают завалы. Где-то можно и спрятаться.

Он хитро улыбнулся и углубился в изучение своего пакета.

Вечером, возвращаясь с построения и переклички, Виктор сказал Сане:

– Я завтра пойду устраиваться на работу, на уборку.

– Ты же сказал, что это бред, – удивился Саня, раскуривая окурок, что спрятал еще с ужина в кармане рубашки.

– Я все продумал. Даже если и не удастся так сбежать, я смогу хавчика набрать и думать, как другим путем смыться… Оставь покурить…

– Блин, Витя. Я сам его с ужина берег. Тут же видишь, чуть-чуть совсем.

– Ну, дай затяжку хотя бы.

– На. Вот у тебя затяжки.

Наслаждаясь дымом, ворвавшимся в изголодавшиеся легкие, Виктор подумал, что у Вики-то всегда сигареты есть и не переводятся. Может, и стоит заглянуть к девчонкам… сигаретами разжиться.

– Я с тобой пойду устраиваться, – сказал Саня.

– Только не завтра, а через пару дней, – сказал Виктор. – А то точно подозрение вызовем. А как придешь, скажешь, что сосед хвастал, что не сильно тяжелая работа и мозги прочищает – от дум освобождает.

– Хорошо… на еще затянись…


И удивлен был он безмерно, увидев смуту на земле своей…

Мы – силы

Часть четвертая

Мы – силы

1

– …Я вам рад. – Улем усмехнулся. – И даже не потому, что у нас теперь будет больше женщин. Просто мне нужны рисковые парни типа тебя, Артист. Автомат, который у тебя был, явно не подарок от добрых дяденек. Кого замочил, Артур?

Артист напрягся, вцепившись пальцами в подоконник:

– Улем, я…

– Да прекрати ты. Здесь все свои.

Артур настороженно посмотрел в лицо Улему и сказал:

– Да было тут дело одно. Ну, так и получил автомат. Позаимствовал у государства.

– Ага. Так оно тебе дало хоть что-то… Давай рассказывай по порядку свои приключения. А я посмотрю, может, и скажу, чтобы тебе твой груз вернули. Ведь мои ребята уже твой джип разувают. Могу спорить.

Артур еле смог остаться спокойным, чтобы не выразить ничего на своем лице.

– Ну, давай, давай… У нас тут традиция – каждый новенький рассказывает увлекательную историю о своих походах.

Артур подумал, что, в принципе, ничего плохого не будет, если этот отморозок что-нибудь о нем узнает. Он заговорил. Рассказал о том, как в Питере резвились, как потом спешно его покинули, прямо перед тем как тот окончательно погрузился своими улицами в воду.

Улем послушал его и, перебив, выгнал на улицу девушек. Когда те вышли, он сказал, чтобы Артур садился и продолжал. Все это время его два бегемотика стояли, опершись о стену рядом с выходом из комнаты.

Артур сел и подробно рассказал о своих делах.

– Так это вы в соседней деревне набедокурили? Слышали выстрелы. А я-то, идиот, подумал, что менты, типа, порядок наводят. Уже и ребят предупредил, мол, если что, будем уходить. Ха! Ну-ка, Паша, возьми трех орлов и сгоняйте туда. Посмотрим, герой ли наш гость.

Один из помощников Улема оторвался от стены и вышел.

– Ну, что… – задумчиво сказал Улем. – Видишь ли, у меня здесь сорок штыков… Если желаешь, будь сорок первым, а твой друг будет сорок вторым.

Видя, что Артур ничего не отвечает, Улем продолжил:

– Понятия просты. Я старший. Что сказал – то закон. За ослушание сам кадык вырежу… Уже приходилось. Много ничего не обещаю. Будет нажива – дележ поровну, но мне пять долей. Будут бабы – бери, пользуйся, но драк из-за них не потерплю. Будут проблемы, все ляжем… никто не струсит и не убежит. От пули все равно не убежишь. Жратвы пока вволю, но понадобится, как и остальные, будешь рыскать, искать и тащить в общак. Ну, как?

Артур посмотрел на Рината и, боясь затянуть молчание, кивнул:

– О'кей, Улем. В кругу легче выжить. Только это… скажи… вы на Большую землю собираетесь выбираться?

– Пока нет. Будет вода поджимать или, там, мусора нагрянут, может, и будем уходить, но пока мы здесь слишком хорошо закрепились. И продолжаем укреплять это село. Стволов и патронов у нас на маленькую войну хватит. У нас даже гранатометы и минометы есть. Во как!

– Это ж откуда? – спросил чуть успокоившийся Артур.

– А… – махнул рукой Улем, – один склад взяли по дороге.

– А че ж сам с обрезом ходишь? Твои-то, я видел, с автоматами и карабинами. А ты вот с этой фиговиной.

Улем добродушно усмехнулся и пояснил:

– Глупый ты, Артурчик. Это же имидж! Ты не думай, у меня есть чем угостить, кроме дроби. – Он достал из-за пояса черный пистолет с достаточно длинным дулом. – Автоматический, девять миллиметров калибр, шестнадцать патронов в магазине. И бьет прицельно подальше, чем наш Макаров.

Он снова спрятал пистолет и, ухмыляясь, смотрел на Артура. Тут Ринат нашел, что вычудить – он так же небрежно достал из-за пояса никем не найденный Макаров и сказал бодро и чуть весело:

– А нам и Макаровы неплохи.

Улем слегка переменился в лице, озадаченный такой близостью с чужаком, да еще и при оружии. Справившись с собой, он сказал:

– Ну, коли тебе он нравится… так и оставь его себе. Хотя наши, сам видел… калаши предпочитают.

Искренне про себя смеясь, Артур в то же время понимал, что Улем мог просто пристрелить их обоих на месте. Тем более что урод возле стены очень быстро выхватил свою пушку.

– Хорошо, Улем, – сказал Артист, – мы с тобой. Только еще вопрос один.

– Да?

– С нами подруги наши…

– А три на двоих не много?

– Там только две наши. А третья… ну, да я рассказывал тебе.

– Ладно, – согласился бандит, – ваши с вами. Сами кормите, сами поите, сами еб…те. Я растолкую остальным, чтобы не совались. Ну а третья… тут уж кого она сама выберет. Ну, сам понимаешь, чтобы беспредела не было. Ну, а коли не выберет, то как получится…

Артур кивнул. На чем и расстались.

Их поселили в центре поселка, причем хоть им и предлагали каждому по дому, они поселились вместе со своими подругами в небольшом домике с несколькими комнатами. Получили провиант в одном из домов, который бандой Улема был окрещен складом. Несмотря на это, ужинать они пошли в поселковую столовую, где Улем их представил остальным и рассказал вкратце их историю. Артуру польстило, что его так классно приняли эти отмороженные люди, пошедшие за Улемом. За столом прислуживали какие-то пацаны. Все с фингалами и шишками, они опасливо смотрели себе под ноги и разносили тарелки с первым и вторым. Артур спросил у соседа, кто эти шныри. Сосед сначала не понял, а потом, сообразив, пояснил, что на их стоянку часто выходят дезертиры, да и просто беженцы. Кого на тот свет сразу, а кто вот и пригождается. Это вот, к примеру, кажется, Илья. Он постоянно на кухне работает. Его в лесу подобрали ребята, что до Артура присоединились к Улему. Он им таскал вещи, а здесь вот – на харчах отжирается. Скоро резать будут, как свинью, сказал сосед и заржал. Артур почесал затылок и понял, что он сделал правильный выбор, согласившись вступить в команду Улема. Кто знает, может, его, откажись он, послали бы убирать дерьмо за кем-нибудь, а может, и сразу закололи, как свинью.

Поужинав, народ разбрелся. Странное дело: обычно ужин в компании в представлении Артура не мог обойтись без выпивки, но народ уходил и даже, похоже, не думал об этом. Артур обратился к Улему, который тоже собирался уходить:

– У вас тут как с выпивкой? А то, мы думали, отпразднуем наше с Ринатом присоединение к вам.

Улем ухмыльнулся и сказал:

– Иди на склад и получи там, что хочешь. Скажешь, я разрешил. А так у нас строго… Увижу пьяным – буду топить, пока не протрезвеешь. Сегодня отдыхайте, а завтра тебе скажут, где и с кем будешь. Мы тут даже охранять деревню вынуждены. Чтобы кто не вломился лишний или чтобы те, кто работают, не сбежали.

– И сорока человек хватает?

– Нет. Даже я вынужден иногда ходить и смотреть. Но скоро к нам еще ребята присоединяться.

– Какие?

– Увидишь. Человек двадцать идет сюда. Мы на них наткнулись в другой деревне. Пока переговорили, пока пригласили. Вот они завтра к вечеру и прибудут. Все, иди, а то твою шмару сейчас украдут и будут правы.

Юта, стоявшая вместе со своими подругами и Ринатом возле выхода, нечаянно услышала эти слова и побледнела. Артур поспешил попрощаться и вышел.

Заскочили на склад, на котором им, несмотря на такое время, открыли дверь и выдали то, что выбрал Артур. Водка и коньяк. Для девчонок он взял вина несколько бутылок и каких-то конфет пару горстей. На прощание мужик со склада напомнил, что это исключение из правил и чтобы Артур и те, кто с ним, даже не вздумали появляться пьяными на улице.

Дома порезали сало, полученное еще перед ужином, хлеб, сыр, колбасу. Устроили хороший праздник. Девушки, отвыкшие за это время и от вина, и от сладкого, были на седьмом небе от счастья. Артур, захмелевший, поведал Ринату свои мысли о том, что это великая удача, что они набрели на Улема и его банду. Спокойный Ринат только пожал плечами и еще долил водки по стаканам. Уснули далеко за полночь.

Утром их разбудили на завтрак. Девушки тоже стали собираться, но их предупредили, что идут только мужчины, а им надо пойти позже на кухню и там получить себе горячее. Юта была удивлена, но, пожелав удачи Артуру, осталась с другими девушками дома.

За столом уже сидели, когда вошли Артур, Ринат и их проводник.

– Что тормозите, давайте садитесь быстрее, – вполголоса сказал вчерашний сосед Артура.

Молодые люди заняли свои вчерашние места и осмотрелись. Среди собравшихся было немало тех, кто вчера отсутствовал, зато исчезли столько же вчерашних сотрапезников. Артур решил, что это сменившаяся вахта, и просто постарался запомнить лица.

Вошедший Улем поприветствовал всех и, сев во главе стола, сказал:

– Так, Олег… возьми к себе Артура и Рината. Посмотри, где их можно применить. Паша, что там с этой деревней?

Не вставая, Павел сказал, что побывал он там вчера, что да, десять тел на улице, что Артур и его группа подчистила деревушку, но он оставил там двоих, чтобы они посмотрели, что еще можно забрать. Надо послать туда машину, чтобы забрать их и заготовки. Улем распорядился, чтобы машина была послана и чтобы до обеда тех привезли обратно. Потом спросил, что было ночью. Ему ответили, что без происшествий, и он разрешил приступать к завтраку. Тот же пацан, что и вчера, Илья, поставил перед Артуром тарелку и повернулся, чтобы взять с передвижного столика порцию для Рината. Совершенно случайно Артур чуть толкнул его локтем. Но этого хватило, чтобы парень пошатнулся и опрокинул тарелку. Тарелка с картофельным пюре и куском мяса полетела на пол и с неприятным звуком разбилась. Ее содержимое разлетелось по кафельным плиткам хаотичным узором. Парень жутко побледнел и бросился подбирать фартуком осколки. Он, может, и собрал бы все, но в это время обративший внимание на него сосед Артура поднялся со своего места и, скалясь, заявил:

– Ну вот, по-моему, пора свинью резать. Ну, ведь свинья, согласитесь, – обратился он к окружающим.

Раздались выкрики поддержки. Медленно он подошел к Илье, отчего тот сжался на полу с зажатыми в руках осколками тарелки.

– Ну, кто, кроме свиньи, может так нагадить? – продолжал мужик издевательским голосом. – Вот… А что со свиньями делают? Правильно, режут.

Он достал из-за пояса нож и повертел его в руках:

– Вот сейчас мы тебя и того…

Но вместо ножа он пустил в дело ноги. Спустя пять минут еле дышащий, окровавленный Илья лежал на полу и только сучил ногами.

– Но больше всего я люблю свиные отбивные! – заявил довольный своей работой сосед Артура и под одобрительные голоса сел на свое место.

Ринат, видя, что его не обслужат, спокойно встал и, перешагнув через тело несчастного Ильи, взял со столика другую тарелку и сел обратно. Позавтракав, все вышли, а Илья к этому времени только чуть оклемался и сидел у стены, утирая фартуком слезы и кровь с лица.

До обеда Артура и Рината знакомили со всем поселком, объясняя самые важные участки обороны. Показал Олег и барак, в котором жили все закабаленные. Всего их оказалось около тридцати человек, большинство женщины. Артур подозревал, для чего их содержат. Но подтверждения в тот момент не получил. Показали ему и кладбище, вернее, яму, в которую стаскивают всех застреленных. Он даже не стал смотреть вниз, он понял по запаху, что там не на что смотреть.

– А ты нос-то не вороти! – сказал Олег. – Тебе тоже придется таскать сюда покойничков. Все таскали.

Но Артур все равно воздержался от зрелища, а вот Ринат подошел к краю и, взглянув вниз, присвистнул. Но это была вся его реакция. Потом объявили, что сегодня Артур пойдет на ночь к северному завалу. Ему выдадут карабин, и он будет с другим человеком, который уже не раз там дежурил. Рината распределили на южный пост с тремя другими людьми. С юга чаще приходили люди, чем с севера, поэтому там и пост был усиленней. Артур узнал, что двое так же охраняют барак с рабами. И еще восемь обходят территорию попарно. Кто-то уходит из поселка в поисках других поселений и для заготовки провианта и топлива. Обычно это были две группы по пять человек. С ними поддерживали связь через рации. Получается, что еще один человек постоянно дежурил на приеме. Остальные, не занятые ничем, могли предаваться развлечению в бараке или заниматься другими делами, не запрещенными Улемом.

На обеде состав за столом опять поменялся. Например, не стало соседа, и Илья, откровенно этим ободренный, спокойно разнес сначала первое, потом второе. Смотреть на его изуродованное лицо с запекшейся кровью на ссадинах было неприятно, и Артур старался не глядеть на дезертира. Почему дезертира? Ну, так ему вроде сосед сказал. Сам он, естественно, с Ильей не разговаривал и не собирался.

В обед тоже не обошлось без развлечений. В обеденный зал вошли те, кто вчера оставался в вымершей по воле Артура и Рината деревушке. Они тащили за собой, держа за воротники и пригибая к земле, двух матросиков. Их гюйсы перекрутились, а у одного был даже оторван рукав.

Бросив матросов на пол, мужики довольно заявили:

– Во, смотрите, кого мы там еще поутру поймали. Они как трупики увидали, так и остолбенели. Ну, мы их тепленькими и взяли. Они даже не сопротивлялись.

Все в зале ржали, глядя, как нахмуренно один из матросов сел на пол и стал поправлять гюйс.

– Вы кто? – спросил с улыбкой Улем. Тот, что уже сидел, ответил за двоих:

– Курсанты пятой роты учебной части ВМФ, форт «Серая лошадь».

– А имена у вас есть?

– И даже фамилии… – ответил первый, помогая сесть пареньку с оторванным рукавом.

Опять дикий хохот с комичного вида курсантов.

– Так как зовут-то?

– Михаил, – ответил первый, показав на второго, он сказал: – А это Роман.

– Отлично, – притворно восхитился Улем и, обращаясь к обедающим, заявил: – Теперь у нас есть курсанты Михаил и Роман. Поздравляю вас, господа, поздравляю!

Олег поднялся со своего места и сказал:

– Улем, я их забираю. Надо новую яму копать, к той уже не подойти. Все воняет вокруг.

– И тебе приятного аппетита… – сказал кто-то.

Под хохот Улем махнул рукой, разрешая Олегу забрать новых рабов.

Сразу потеряв интерес к происшедшему, Улем закончил обед и, раздав указания, удалился из зала.

После обеда Артур отправился к себе отдохнуть перед вахтой на заслоне. Но отдых не удался.

Только еще войдя домой, он услышал плач из их с Ютой комнаты. Вдвоем с Ринатом и с ворохом плохих предчувствий он вошел в комнату. На их кровати, обнявшись и содрогаясь от рыданий, сидели Елена и Юта. Увидев вошедших, девушки бросились к ним. Но Артур остановил их обеих и спросил жестко:

– Что вы, дуры, ревете, как перешибленные чем-то?!

Сквозь рыдания и плач он спустя несколько минут разобрал, что кто-то приходил, схватил Маргариту и увел ее, а их, когда они пытались остановить пришедших, просто отбросили, как ненужный мусор.

Артур сказал, чтобы Ринат забрал свою Ленку и уходил. Когда они вышли, он завалился на кровать прямо в обуви и закрыл глаза.

– Артур?

– Что? – отозвался он на всхлип Юты.

– Ну, надо же что-то делать?! – сказала она жалобно.

– Что делать? – не понял Артур.

– Спасать ее надо! – сквозь слезы воскликнула девушка.

– Нет, не надо, – уверенно заявил он.

– Почему?

– Это не наше дело, – сказал он спокойно.

– Она наша подруга! Мы должны ей помочь!

Артур сел и сказал, как можно тише:

– Послушай… здесь другие правила. И если я за нее вступлюсь… то… будут неприятности.

– Какие?

– Я не знаю… Но большие, – совершенно не сомневаясь в своих словах, сказал Артур.

– Ты это просто так говоришь, только бы ничего не делать! – У девушки была настоящая истерика.

Артур покачал головой и сказал:

– Нет.

– Ну что они тебе сделают? Ты же для них свой!

– Со мной, может, и ничего… хотя, наверное, могут и со мной. А вот ты будешь там, где сейчас Ритка… Это наверняка.

– Где? Где она? – подбежала с мольбой Юта.

Артур снова лег и сказал в потолок:

– В борделе.

2

– Ну, а дальше? – Антон вытащил веточкой из углей очередную картофелину и, разломив ее уже испачканными в саже пальцами, предложил половину Алине.

Алина приняла ее и уронила перед собой на траву. Пластиковой вилкой и ножом принялась чистить, добираясь до парящих внутренностей. От одного из неуклюжих движений картошка разломилась, и Алина, подцепив вилкой кусочек, стала его объедать. Проглотив, она сказала:

– А потом меня подобрали спасатели. Двое. – Она разломила уже специально оставшийся кусок надвое и снова подцепила его вилкой. Поднеся ко рту, она посмотрела на Антона и сказала: – Ну, они меня, можно сказать, из города и спасли. И Мерзавца тоже.

Котенок, на «Мерзавца» не откликаясь, продолжал наяривать остатки паштета из маленькой баночки.

– Мою лодку они сзади привязали. Но на следующий день она на что-то напоролась и сдулась. Котенка пересадили к спасателям в катер.

– А он что, в лодке все время был?

– Они боялись, что он им нагадит.

– А-а-а-а…

– Да. А потом возле этой горки мы и сами напоролись. Я тогда себе колени разбила. Ну, спасти все не удалось. Но кое-что спасли, и я на этом жила. И Мерзавца кормила.

– А почему Мерзавец, кстати? – спросил Антон, выкидывая свои очистки в сторону и берясь за веточку, чтобы вытащить еще одну картофелину.

– Мурзиком он вначале был… а в Мерзавца по ходу взросления превратился.

– Прямо как человек, – усмехнулся Антон.

Алина приняла свою половину картофелины и повторила слова Антона:

– Прямо как человек… да…

– А эти спасатели… они нормальные люди были?

Алине стало зябко, и, передернув плечами, она попросила свою куртку, что лежала за Антоном на траве. Закутавшись, она сказала:

– Люди как люди, – больше не добавила ничего.

– А когда это случилось?

– Что?

– Ну, когда эти отморозки к вам приплыли?

– А… ты об этом… да уж время-то порядочно прошло. Да и нечего вспоминать. Я спряталась на чердаке. А они спасателей зарезали и уплыли.

– Просто зарезали и уплыли? – недоверчиво спросил Антон.

– Ну да…

– И ничего не взяли?

– Взяли? Да, помню, что-то прихватили. Но не помню что. Главное, они еду не тронули.

Антон вытер руки о траву, а потом и о тряпку, что ему протянула Алина, и сказал:

– Слушай, а ты запомнила, как они выглядели?

– Да нет. Ну, говорю же, я на чердаке была, – девушка отвечала Антону, не отвлекаясь от разделывания картошки.

– Странно, что они не нашли тебя.

– А они и не искали особо, – пожала плечами Алина.

– Понятно.

Алина тоже вытерла руки и сказала:

– Пошли спать.

– Иди… я еще посижу. Костер посильнее разведу.

– Э-э-э-э, тогда я тоже посижу.

– Ты меня боишься, что ли? Или думаешь, я без тебя уплыву?

Алина подбросила веток в костер и сказала:

– Мне просто скучно. Да и по людям я соскучилась. Вот. И раз ты спать не хочешь, то я с тобой посижу.

– Как хочешь. Только поздно уже. Завтра утром уплываем. Не выспишься, будешь вареная весь день.

– Ничего… – сказала девушка, просовывая руки в рукава куртки и застегивая молнию.

Небо над ними расчистилось, и тысячи звезд озарили небосвод своим таинственным узором. Доведя пламя до того, что уже было жарко возле него, Антон откинулся на спину и посмотрел в ночное небо. А ведь хотел же когда-то быть космонавтом. А кто не хотел?

– Алин, ты хотела быть космонавтом? – спросил он с усмешкой.

Алина посмотрела в небо и сказала:

– Не-а.

Ну, вот видишь, Антон, не все хотели стать космонавтами.

– Я королевой быть хотела. Ну, или, на худой конец, принцессой.

Антон усмехнулся:

– Сейчас ты королева.

– Да ну тебя.

– Королева острова кораблекрушений.

– Бредите, молодой человек… – усмехнулась засмотревшаяся на небо Алина. – А ты что, космонавтом быть хотел?

– Да. Давно это было, в детстве.

– А че не стал?

– Не знаю… Не сложилось. Может, сейчас мне на этот потоп было бы наплевать. Сидел бы на МКС и в ус не дул. Хотя нет. Пришлось бы голову ломать, кто же мне провизию и кислород на орбиту поднимет.

– Американцы, – уверенно сказала Алина.

Антон засмеялся:

– Патриотка, тоже мне… Я о наших только думал, а ты сразу на партнеров стрелки перекинула.

– А тебе там не все равно было бы? Ну, кто доставит на орбиту?..

– Наверное, все равно. Но свои когда, тогда приятнее, – сказал с улыбкой Антон.

– А по-моему, по фигу. Кислород же без запаха, цвета и вкуса.

– И то, и другое, и третье у него есть. У любого газа есть и то и другое. Просто мы так привыкли к его содержанию в атмосфере, что наши чувства его просто игнорируют. То же самое было бы с водородом, если бы он преобладал в атмосфере. Эффект зоопарка.

– Чего?

– Ну, когда ты вскоре перестаешь морщить свой носик от запаха животных.

– А-а-а-а. И откуда мы такие умные?

– С гидрометеопоста, – улыбнулся звездам Антон.

– Сколько тебе лет? – ни с того ни с сего спросила Алина.

– Старый я, – отмазался Антон.

– Нет, ну сколько?

– Скажем, около сорока, – сказал Антон.

– Во блин, папаша. А на столько не выглядишь.

– А на сколько выгляжу?

– На тридцать, – уверенно сказала Алина.

– Я пользуюсь кремами и шампунем, – усмехнулся Антон.

– Ты даже мылом не пользуешься.

– Это от его отсутствия, – заявил Антон.

– Я тебе дам.

– Да все равно я в эту вонючую воду не полезу, – сказал он, потягиваясь в тепле от пламени.

– Ну, мыться же все равно надо!

– А сама?

– Я раз в два дня. Я не могу чаще в такой ледяной воде мыться. Для меня это и так подвиг, – сказала гордо Алина.

– Прекрати на меня давить. Вымоюсь. Только не сегодня, – засмеялся Антон.

Алина, улыбаясь, встала и, потянувшись к звездам, сказала:

– Ну ладно, я спать. Ты спишь в комнате, где диван.

– О'кей. Но я могу перепутать! Я совершенно не знаю, чем отличается диван от тахты!

Алина, улыбаясь, пошла к домику. На пороге она повернулась и крикнула из полной темноты:

– Спокойной ночи!

– И вам такое же хвостиком!

Антон был рад, что познакомился с этой девушкой. Ему нужна была компания, вот теперь она у него есть и, наверное, не самая плохая. Только уж что-то было странное и в поведении девушки, и в ее рассказах. Нет, ну, верю, что грабители ее не нашли. Верю, что они прирезали спасателей. Верю, что даже не особо искали чем поживиться, хотя это-то и вряд ли. Но не верю, что она расстроена. Не верю, что спасатели ее вот так взяли и «спасли». Хотела бы она спасаться, не сидела бы столько времени в Питере. Значит, силой вывезли? Но почему сюда? Почему не на баржи в русле Невы? Они же ближе! Там госпиталя! Там провиант и сообщение с Большой землей. Зачем сюда?

Антон почувствовал, как к нему, принюхиваясь, подошел Мерзавец и вскоре осторожно забрался на грудь Рухлову. Вот и кот тот же? Неужели спасатели еще и живность с людьми эвакуируют. Не-а. Вряд ли. Так не спасатели? Или слишком добрые спасатели? Но тогда все равно, почему на юго-запад, а не на восток или юго-восток? Чегой-то не сходится. Надо бы утром поинтересоваться. А сейчас, как говорила незабвенная Масяня, сладко, сладко, сладко поспать!

3

Ханин отдал приказ высаживаться возле обнаруженной лодки. Довольно быстро выяснили, что это именно та, украденная сбежавшими курсантами. Отправив в стороны группы по три человека с наказом искать следы беглецов, сам Ханин вместе с несколькими старшинами поднялся на холм. Оглядев окрестности, он спустился и выработал направление движения. Еще часа три ожидали посланные группы. Уставшие курсанты доложили, что следов дезертиров не нашли, и Ханин поднял курсантов. Оставив на охране плотов и лодки трех человек, он повел остальных по заранее выбранному им с высоты маршруту.

Дневной зной делал невыносимыми любые передвижения, и спустя часа три старший лейтенант объявил привал и велел раздать остатки провианта. Понимал он, что это все… Последние крохи. Если к вечеру они ничего не найдут, придется голодать. Но и экономить уже не было смысла. Курсантам досталось так мало, что многие даже не скрывали своего отношения к этим кошачьим слезам. Что ели, что нет. После получасового привала Ханин с трудом поднялся и скомандовал подъем всем остальным. Курсанты, слабо ругаясь, поднялись и построились по отделениям.

Пошли… Тяжело переступая гудящими с непривычки ногами. Кто-то самовольно снимал обувь и шел босиком. Ханин на них прикрикивал. Не хватало еще, чтобы они напоролись на стекла или что-нибудь ржавое. Курсанты тихо огрызались, мол, ноги стерлись в гадах. Мол, сам Ханин-то в хромовых ботинках. Ханин велел старшинам следить за подчиненными, а сам пошел во главу колонны, чтобы не видеть и не слышать все возрастающий ропот бойцов.

Вскоре показалась полоска дороги, ведущая на холм с разбросанными по нему домиками. Объявив курсантам, что в деревне будет большой привал и пища, Ханин приободрил их, и курсанты, даже самые измученные, замолчали. Стиснув зубы, они пошли быстрее в надежде на скорый отдых.

Деревня встретила походный строй курсантов полным молчанием пыльных окон и закрытых калиток. Ни лая собак, никакого другого движения. Правда, вездесущие крысы и мыши как-то уж очень подозрительно нагло перебегали перед строем.

Они почти прошли всю деревню, и Ханин уже собирался отдать приказ разойтись в поисках пищи, но слишком ужасная картина открылась ему, и он благоразумно остановил колонну. Сам же пошел дальше, приближаясь к чему-то уж очень невероятному и страшному. Чем ближе подходил Ханин к груде человеческих тел, тем сильнее рвотные позывы рвали его нутро. Запах. Самый непереносимый человеком запах. Мухи. Вечные спутницы тлена и разложения. Гниющие останки людей. Вся эта картина не могла не вызвать у Ханина чувство страха и отвращения. Испуганно оглядевшись на дома вокруг, он, стараясь не паниковать, пошел к переминающимся в испуге курсантам.

Держа голос, Ханин скомандовал:

– Взвод! Крууугом! Марш!

Повторять не пришлось. Вернулись на окраину деревни. Приказав обыскать ближайшие дома на предмет провизии, Ханин в то же время собрал вокруг себя курсантов, выглядевших покрепче иных.

Объяснив задачу, старший лейтенант с ужасом представил, что происходит в душе у этих вчерашних маменькиных сынков. Однако вопросов или возмущений он не встретил. Сделав себе из найденных в домах тряпок повязки, пропитав их слегка одеколоном, вооружившись лопатами и простынями для переноса тел, похоронная команда отправилась к трупам.

Братскую могилу закопали спустя полтора часа. Вырвало многих. Даже Ханин с трудом сдерживался. Почти у всех заболела до помрачения голова. И хотя все трупы были убраны, запах еще долго стоял над тем местом, где многим мальчикам впервые пришлось увидеть все безобразие смерти.

Ханин заставил себя съесть немного сваренной картошки и сел обдумывать дальнейшее положение. Осмотр деревни привел его к выводу, что она подверглась нападению вооруженных бандитов, которые, набрав провизии и, скорее всего, ограбив погибших местных жителей, ушли из нее или уехали. На другой стороне деревни на спуске с холма Ханин обнаружил не старые следы шин. И свежую могилу… Наверное, кого-то из бандитов все-таки подстрелили. А о том, что здесь была именно перестрелка, говорило многое: и выбоины на стенах, и разбитые окна, и найденные им гильзы от калаша, пистолета и охотничьих ружей. Только вот как далеко ушли бандиты? Может, Ханин сильно себя подставляет, оставаясь в деревне со взводом. Но выбора особого не было. Остаться придется. Отделение, отправленное назад и нагруженное так и не посеянной в этом году картошкой и соленьями, получило четкое приказание привести сюда остальную роту. А в ситуации, когда вокруг рыщут вооруженные бандиты, разделяться или оставлять связных в деревне – это более чем странно. Приняв решение оставаться в деревне, где есть остатки провианта, не вывезенного бандитами, Ханин тоже рисковал. Мало ли, если они ушли недалеко. Могут ли они вернуться?

Ханин назначил дежурных на дорогу, а остальным приказал расквартировываться по отделениям. Сам он остался у невероятно глубокого колодца, глядя вдаль на потемневший горизонт.

Почти ночью прибежали старшины всех трех отделений и доложили, что все отделения устроились, дневальные в домах назначены. Дозорные на дорогу будут разбужены в срок. Ханин назначил подъем на восемь. Это была, конечно, роскошь, но уставшие за переход курсанты должны были восстановить силы. Оставив рядом с собой командира второго отделения, Ханин отпустил остальных.

– Что твои говорят? – спросил он у комода.

Тот помялся и переспросил:

– Тащ командир, я не понимаю…

– Я спрашиваю, каково состояние твоих бойцов.

Комод посмотрел назад, будто мог увидеть свое отделение, а повернувшись, сказал:

– Устали. Все устали. Даже по вам, виноват, видно… Особенно сегодня после захоронения. И страшно. Никто не показывает, но многих просто трясет от страха.

– Как зовут?

– Полейщук.

– А имя?

– Александр.

– Саня, значит…

– Так точно.

– Чего они боятся?

– Да всего… И что бандиты могут всех перерезать, а у нас даже оружия нет. Да и куда идем – непонятно. Вон, трупы валяются… А дальше-то, наверное, еще хуже будет. Нет, чтобы, там, сбежать, как эти двое, никто, конечно, не говорит, но и дальше идти не хотят. Мало ли на кого напорются. Хочется уже к своим прибиться.

Ханин посмотрел на него, а потом снова устремил взгляд во тьму ночи.

– Ой, смотрите, тащ командир, вон туда.

Старший лейтенант посмотрел, куда показывал взволнованный курсант, и заметил чуть видимую в темноте искорку. Как ни приглядывался Ханин, не смог определить, что это такое и какое до него расстояние.

– Что это?

Ханин пожал плечами:

– Может, деревня. Может, еще что… Запомни направление. Завтра ты со своим отделением и со мной пойдете на разведку. Все ясно?

– Так точно.

– Все… Спать.

Курсант ушел, а Ханин еще постоял, послушав, как тихонько переговариваются часовые. Сделав им замечание, он направился в дом, где расположилось первое отделение.

Утро получилось слегка суматошное. Пока оголодавшие курсанты готовили и завтракали, Ханин умылся и почистил зубы найденной щеткой и почти высохшей пастой. Побрился. Посмотрев на себя в зеркало, он нашел, что достаточно сильно осунулся за последний месяц. Решив себя взбодрить, он разделся догола и вылил на себя полведра холодной колодезной воды, натасканной курсантами. Весь намылившись, он со скрежетом зубов и замиранием вдоха ополоснулся остатками из ведра. Долго растирался и, чертыхаясь, влез в грязную форму. Драные носки он надевать не стал, а просто выкинул их в траву рядом с забором, у которого ополаскивался. Зашел в дом и, собственно без стеснения обыскав шкафы, присвоил себе чистые носки и нижнее белье.

Появившись на завтраке курсантов во дворе соседнего дома, он застал взвод дико потрепанным и спустя несколько минут выяснил, что произошла банальная драка. Выделив четырех зачинщиков, сильно помятых, с разбитыми губами и видом несправедливо обиженных, он допросил их. Выяснилось, что кто-то из второго отделения, они так и не сказали кто, поутру стырил из запасов взвода три банки тушенки и тихо «заточил» их. Судя по тому, что четверо были достаточно сильно разгневанными и раздосадованными, Ханин решил, что драться этим четверым пришлось с целым отделением.

Не поясняя своих указаний, Ханин приказал этим четверым получить у комода провиант на двое суток, а им самим озаботиться поиском ножей в домах.

Даже не зная, что предположить, курсанты ушли выполнять приказ.

Сам Ханин успел и позавтракать, и покурить, прежде чем провинившиеся появились. Не соблюдая никаких условностей, один из курсантов спросил:

– Вы, что, нас изгнать хотите?

Ханин, ухмыльнувшись и потушив окурок, ответил:

– Нет.

– А тогда зачем же… – курсант осекся под взглядом старшего лейтенанта. – Виноват!

Ханин отвернулся от него и крикнул Полейщука. Комод второго отделения будто и не уходил никуда, появился сразу и доложил, что его отделение готово к выходу.

– Отставить. Они остаются здесь. А ты, Саня, берешь вот этих орлов, – Ханин указал на ничего не понимающих курсантов с поставленными у их ног сумками и пакетами, – и через полчаса на дозорном посту ждете меня. Да… и это… найди себе тесак какой. Мало ли, пригодится.

– Есть, – ответил Полейщук. Оглядев «комнатных орлов», он сказал: – Пошли, пацаны, на пост.

– А ножи? – услышал вопрос Ханин, уже отходя.

– Эх вы, господин старший лейтенант, все умные уже давно обзавелись.

Ханин, не оборачиваясь, только головой покачал. Он, значит, не умный. Будем исправляться.

Спустя минут пятнадцать он подошел к дозорным, возле которых уселись в теньке пятеро курсантов, и сказал:

– Старшим остался командир первого отделения. Он все знает, что надо делать. Если что, на доклад к нему. Все ясно?

– Так точно, – ответили дозорные и еще долго провожали взглядом удаляющуюся группу.

Ханин сделал привал спустя только два часа перехода. Изнуренные жарой курсанты нашли тень в сиреневых кустах на обочине и залегли там. Ханин тоже с удовольствием растянулся в теньке и стал слушать неторопливый разговор курсантов.

– Да ты скажи ему… – негромко проговорил один из провинившихся.

– Да пошел ты… – незлобиво ответил ему другой и стал с шипением снимать обувь. – Во, смотри. Лопнула…

– Ну, теперь точно до крови разотрешь…

Полейщук, лениво повернувшись, сказал:

– Задник отрежь. Или вот что… Ты это… обрежь верх гадов, а задник подогни. Ну, чтобы типа тапок что-то получилось. Только шнурки-то не режь, идиот. Да так, примерно. Когда стоишь, то не видно, что они обрезаны. Вот, подгибай теперь. Попробуй пройдись.

Курсант поднялся и сделал пару шагов. Подпрыгнул на месте и снова завалился в тень. Первый спросил, мол, как.

– Нормально, – довольно отозвался второй.

Пятнадцати минут хватило всем четверым, чтобы изуродовать обувь под молчаливое невмешательство Ханина. Сам Полейщук, похоже, сделал это раньше, так как только советовал, но свою обувь не снимал.

– Санек, – позвал Ханин комода спустя пять минут.

Тот поднялся и встал над лежащим Ханиным:

– Я здесь, товарищ старший лейтенант!

Ханин сел и, прищуриваясь, сказал:

– Если эти орлы в твоих тапках не смогут бегать, я тебе пятки вырежу. Понятно, модельер?

– Так точно! – ответил, нисколько не испугавшись, Полейщук, видя, что Ханин совершенно на него не сердится.

– Все… Встали, – сказал Ханин, подавая пример.

Он уже хотел было скомандовать идти за ним, но в это время раздались выстрелы, и команда замерла в его горле. Он настороженно прислушался, пытаясь определить, откуда были выстрелы и как до них далеко. Курсанты, уже давно распластавшиеся на земле, не спешили подниматься, слыша такое. Снова выстрелы, на этот раз очередь из автомата. Ханин, поняв, что стреляют не по ним, не стал пригибаться. Направление он определил точно. Оно совпадало с их маршрутом движения. А вот расстояние… С этим было сложнее.

Оглядевшись, он решил уводить своих в лес, тянущийся вдоль дороги на небольшом отдалении. Пригибаясь, они достигли леса и, только углубившись в чащу, перевели дух.

А выстрелы теперь звучали все чаще и чаще. Новые голоса вплетались в рявкающую музыку перестрелки. Пистолеты, ружья, автоматы – что только ни звучало в этом хаосе. Опасаясь шальных пуль, Ханин приказал своим залечь за стволами, а сам стал смотреть на дорогу.

Спустя минут десять все разом стихло, и Ханин, подняв курсантов, повел их лесом, предупредив, чтобы те были готовы бежать. А про себя подумал, что, наверное, он не совсем пошутил насчет пяток Полейщука.

Но и спустя полчаса они ничего и никого не обнаружили. Сколько ни внюхивался Ханин, но даже запаха пороха он не почувствовал. Не спеша и осторожничая, они шли по лесу, всматриваясь и вслушиваясь. Солнце, пробивающее лесной покров насквозь до самого подлеска, пятнистым узором скользило по напряженным спинам курсантов и их командира.

Так осторожно они продвигались еще полчаса.

Ханин уже подумал, что кто бы здесь ни стрелял, они уже испарились, но в этот момент сквозь заросли мелькнули какие-то постройки, и командир, жестом остановив своих курсантов, сам в полном молчании, пригнувшись еще сильнее к земле, двинулся вперед. Подобравшись к опушке, он увидел поселок и перегороженную завалом дорогу, вливающуюся в него. Возле завала суетились неизвестные люди. Все при оружии. Кто с карабинами, кто с Калашниковыми, один из них слишком взволнованно махал рукой с зажатым в ней пистолетом. Он, без сомнения, руководил всеми теми, кто работал около завала. Сначала Ханин подумал, что люди растаскивают завал, но потом понял, что они занимаются несколько иным делом. Растаскивают трупы.

Убитые были одеты по-разному, но нескольких, в униформе, можно было принять только за милиционеров. На одном из них Ханин смог различить звездочки капитана, тоскливо сверкнувшие на прощание, когда тело подняли и потащили через завал куда-то внутрь поселка.

До Ханина доносились крики командира стрелков и чей-то не особо громкий вой боли. Присмотревшись, он увидел корчащегося около завала мужика с бородой и длиннющей седеющей шевелюрой. Он-то и подвывал, раздражая человека с пистолетом. Наконец, видно, вопли достали командира, и тот, подойдя к раненому, наорал на него. Что именно он кричал, Ханин не понял, но зато увидел, что стрелок, убедившись, что его крик не помогает, нацелил на раненого пистолет и нажал на курок. Три выстрела подряд раскололи голову бородатого мужика и забрызгали кровью и мозгами стоящего над ним человека с пистолетом. На мгновение работы остановились. Но, заметив это, стрелок наорал на замерших вокруг, и те поспешили продолжить свое дело. Посчитав, что тот добил своего раненого, Ханин пришел к неутешительному выводу – перед ним бандиты. Да и милицейская форма на убитых была лишним тому подтверждением. Скоро все трупы исчезли за завалом. А из-за завала появились кто-то с ведрами и начали поливать асфальт, смывая на обочину кровь и мусор. Несколько раз бегали взад вперед с ведрами, прежде чем в этих бегающих Ханин узнал одного из сбежавших своих курсантов. Как там его? Роман?

На лице у курсанта виднелись следы побоев, и каждый раз, пробегая мимо одного из вооруженных бандитов, он непроизвольно втягивал голову в плечи. Вскоре к двум уже работающим молодым избитым парням пригнали еще одного, в котором Ханин узнал своего второго беглеца. Чертыхнувшись, старший лейтенант стал отползать назад к ожидавшим его курсантам.

Он зря думал, что они ничего не видели. Только он подполз, как с сосны спустились двое его бойцов.

– Кретины! – выругался Ханин. – Они же по колебаниям веток могли вас заметить!

– Виноваты, господин старший лейтенант. Более не повторится. Там Ромка и Мишка… Они в плену у этих…

Не видевшие своими глазами стали расспрашивать, и непонятно, насколько бы затянулась эта болтовня, если бы Ханин не приказал отходить и не трепать языком.

Довольно быстро они выбрались из леса там, где и вошли, и скорым шагом направились обратно. Ханин холодел при одной только мысли, что если сейчас сзади раздастся шум двигателя, сумеют ли они спрятаться. Успеют ли?

Так или иначе, уже к ужину они добрались до деревни и немедленно принялись за еду. Причем Ханин принудительно изолировал свою группу в другом доме. Он боялся огласки того, что они видели, и объяснил свои действия бойцам просто. Мол, завтра снова выходить на разведку, и пойдут именно они. Так что никуда не выходить, отдыхать здесь. Гадить выходить по одному. «Узнаю, что вы бродите по деревне, ноги выдерну…» Но Полейщук, кажется, догадался об истинной причине изоляции. Ханину было на это плевать.

Собрав оставшихся комодов, он приказал, чтобы немедленно вырыли яму на дороге недалеко от дозорного поста. Во всю ширину дороги и на глубину метра полтора. Землю на простынях перетащить в другое место и там ссыпать. Приказал каждому бойцу вооружиться ножом. Обязал к утру, чтобы все, кто обзаведется оружием, уже имели для него чехлы или ножны. Работы он навалил всем. А вот на вопросы не отвечал никому. Это будило в курсантах страх и непонимание. Особенно: почему под караулом те, кто ходил сегодня на разведку с командиром? К ночи Ханин сам проинструктировал дозор и отправился спать. Только вот сон никак не шел в его тело. Вставали перед глазами и избитые лица его бойцов, попавших в лапы бандитам, и прощальный, тусклый отблеск с капитанских погон. Мысли, одна дурнее другой, лезли в голову. Предположения сидели на предположении. Все, что было известно о тех людях, так это то, что они бандиты. А все остальное, включая то, что делать дальше, было совершенно непонятно. Сон таки сморил уставшего Ханина, но он не принес к утру ни решения проблем, ни отдыха телу и голове…

– Становись… – сказал Ханин, проводя рукой по глазам. Недовольно оглядев свою команду, он сказал: – Слушайте меня. Мы сейчас не в деревне. Нас здесь только шестеро. А задача у нас, как у взвода разведки. Сейчас мы направимся туда… и каждый из нас займет позицию недалеко от того поселка. Задача проста и сложна. Сидеть, лежать и смотреть… Видеть все, но чтобы вас не видел никто. Даже когда вы захотите по делам, вы будете лежать, терпеть и смотреть. До темноты. Запоминайте лица, фигуры. Количество людей. Запоминайте оружие в их руках. Все это потом поможет нам понять, сколько же их там и есть ли возможность вытащить наших. И помните самое главное – что бы ни происходило на ваших глазах, вы не должны себя выдать. Там, – Ханин показал за спину, – остались еще наши. Целая рота. И я не хочу потом считать трупы и уцелевших. Не думайте, что в случае чего вы выдержите пытки. Потому вас и одели в гражданку. Вы местные из деревни Троицкое. Где такая, а вон там, суток трое пешком. В деревне никого не осталось. Даже жратвы, вот вы и пустились в путь в поисках людей. Ясно?

– Так точно… – нестройно ответили курсанты, одетые в разное тряпье, найденное в деревне.

– Я лично каждому покажу место, где ему залечь. Если вас засекли, бегите. Бегите куда угодно, только не в деревню, где сейчас стоят наши. Понятно? Ну и отлично… И еще. Если раздался выстрел… Падайте на землю и не геройствуйте. Мы постараемся вас вытащить.

– Мы не герои, – уверенно заявила хором команда.

– Я надеюсь.

Последнего на точку Ханин проводил взглядом и убедившись, что тот благополучно добрался до места, сам отполз и гуськом двинулся на выбранный для себя пост.

Себе он взял самое сложное направление – подход к поселку с юга. Даже не сильно напрягая зрение, было видно, что это направление укреплено не на шутку. Ствол пулемета торчал из слухового окна одного из домов. Баррикада была значительно внушительней. Да и люди здесь передвигались чаще. Всего Ханин насчитал человек десять. Прибавив к ним невидимого пулеметчика, периодически водившего стволом, старлей прикинул, сколько у них людей вообще. Не могут же они только тем и заниматься, что одно направление стеречь. Да и смена наверняка у них имеется ночная. А может, и не только ночная. Когда солнце уже коснулось горизонта и детали стали хуже различимы, Ханин засобирался обратно. До места сбора было еще почти час добираться, если соблюдать осторожность. Переломать себе ноги во тьме старлей совсем не желал. Однако раздавшиеся выстрелы заставили его замереть, вжавшись в траву. Только бы не его пацанов. Только бы не его… Только бы все вернулись… Господи, помоги и помилуй… Он приподнялся на локтях и пополз в сторону овражка, по которому он сюда так близко подобрался.

До места он добрался ровно за час. Прежде чем спуститься во впадинку с прудом, он огляделся и заметил плохо прячущегося Полейщука. Негромко хлопнув в ладоши, он привлек его внимание и показал головой, мол, вниз.

Около кромки воды он выяснил, что видел комод, и они вместе стали ждать остальных. Напряжение и страх за своих не отпускали Ханина. Он уже что только не передумал: и что зря они собрались в месте встречи, и что зря вообще таковую назначили. Надо было дать указание каждому двигаться к деревне. А кто попался, тот попался.

Скоро лежащие на краю Ханин и Полейщук заметили в сумерках движущуюся к ним тень. Тень не могла принадлежать взрослому мужчине, но на всякий случай Ханин достал нож.

Это был Петр, один из штрафников.

– Что видел? – сразу спросил Ханин, не отрывая взгляда от пространства перед ним, мало ли, кто идет следом.

Завалившись рядом с ними, Петр сказал:

– Человек восемь видел. Все с оружием. Только два автомата. Остальные карабины. Одно, правда, ружье. Я не понял, что это.

– Что они делали? – спросил Ханин.

– Ходили там-сям, сидели, болтали. О чем, мне не слышно было. А где все остальные? Это кого-то из наших подстрелили? Да? Товарищ командир? Это они нашего?

– Да не знаю я, блин, – чуть резко ответил Ханин, вытирая глаз, от напряжения заслезившийся.

Саня пихнул Петра в бок и сказал, чтобы тот заткнулся.

Следующим появился Олег и сразу бросился в воду. Стараясь не шуметь, он стал умывать лицо и руки, стоя по самую грудь в воде.

– Ты чего? – спросил Полейщук недоумевая.

Олег не ответил, продолжая вытирать мокрое лицо рукавом мокрой рубашки.

– Говори, – сказал Ханин.

Олег влез на склон и, всхлипнув, сказал:

– Они там женщину расстреляли. А наши… А наши… Они смотрели… А потом они ее закапывали. Причем спокойно так.

– Говори спокойно. По порядку, – жестко сказал Ханин.

Олег вытер сопли рукавом и сказал:

– Сначала, я не понял, зачем вообще там лежу. Смотрю, смотрю, а никого. Хотел уже перебраться ближе. А тут вдруг смотрю, идет пацан, наверное, ровесник мне, с бадьей какой-то. А за ним долговязый такой с автоматом в руках. Ну, пацан из бадьи вылил помои какие-то в яму и пошел обратно, тот за ним. С автоматом… Так они еще несколько раз ходили. А потом наши пришли… Миха с Ромкой. Они с лопатами были. Их тот же дылда сопровождал, только чуть подальше держался. Они сели недалеко и закурили. А скоро… скоро. Другой урод женщину пожилую привел. С ней что-то не так было. Она все время головой мотала. Что-то мычала, а не разобрать. Тот, кто привел, в яму-то ее и скинул. А потом стал туда стрелять. В яму. В нее… А наши как сидели, так и сидели. А когда он ушел, они стали новую яму копать и землю из нее в соседнюю перекидывать. Засыпать, стало быть. Причем спокойные такие. Суки.

– А этот, с автоматом?

– Он там же был. Все командовал.

– Так почему они суки?

– Да если б у меня лопата была… Я бы его самого закопал. И того, кто стрелял.

– Хочешь попробовать? – спросил Ханин, искренне злясь, что пацан такой бестолковый.

Олег ничего не ответил, он только отвернулся к пруду и еще раз вытер нос. Смотреть на него, мокрого и жалкого, было неприятно, и Ханин снова выглянул из травы.

Почти час никто не шел. После появился Артем, весь дерганый и с испуганным взглядом. Он, оказывается, тоже видел расстрел женщины из своего укрытия. Он не многое мог добавить, кроме того, что несколько людей, среди которых были женщины, под конвоем из двух бандитов с карабинами строили из бревен что-то типа башни на окраине, прямо напротив него. Вкапывали столбы, скрепляли их, налаживали лестницу. Если кто-то слишком медленно работал, его подгоняли прикладом. Даже женщин.

Последним появился Назим. Он в полном молчании спустился к пруду, волоча за дуло автомат. Бросил его у воды и стал мыть руки и ожесточенно тереть лезвие ножа. Ханин догадался сразу, что пацану выпало.

– Как ты его… – спросил Ханин, кивая на автомат, когда перед ним встал пацаненок.

Мы – силы

Назим посмотрел на оружие и сказал:

– Сначала ножом в пах, чтобы не закричал, а потом, пока он в шоке, по горлу. Меня не заметили.

– Так зачем ты его?

– А вот он мог заметить. Он из сарая того вышел, ну, где всех рабов они держат. И пошел прямо на меня. Штаны расстегивал на ходу.

– Плохо, – сказал Ханин, однако радуясь, что все его вернулись обратно да еще с добычей. Состояние остальных можно было сравнить с немым изумлением и испугом. Стоит вот так перед всеми и рассказывает, как человека замочил.

– Плохо, – повторил Ханин. – Теперь они найдут его тело и будут знать, что не одни. И что за ними следят.

– Не найдут.

– Почему?

– Я дерн снял, урода этого закопал и дерн сверху положил. Да еще и ветками прикрыл. Подумают, что смылся. Или еще что.

Тут даже Ханин изумился. Но спрашивать, откуда у пацана такая смекалка, он не стал. Или это навыки?

Он скомандовал подъем, и группа вышла из укрытия и в полной темноте направилась обратно, к своим. Ханин нес в руке тяжелый автомат и благодарил ночь, что она не давала парням разглядеть его лицо.

Серов, прибывший спустя два дня, был изумлен всем, что ему рассказал Ханин, не меньше того самого. Однако вида он не показал и от души похвалил и Назима, и всех остальных. Оглядел автомат, посетовал, что только двадцать три патрона, но был рад. Итого у них теперь было два ствола на почти сотню голов. По приказу Ханина вновь прибывшие отъедались, отсыпались и делали себе оружие. Напильниками, ножовками по металлу делались из кос, полотен пил и вообще любого подходящего материала ножи, стилеты, палаши. Ханин прекрасно понимал, что такое оружие их вряд ли защитит, но, во-первых, эта работа была по душе бойцам, во-вторых, пусть мало-мальское, но оружие давало эффект мнимой защищенности. И пусть говорят, что этот эффект опасен. Пусть говорят, что он вреден. Только пусть сначала придумают, как придать хоть чуть уверенности почти сотне бойцов, оставшихся почти без провианта, без связи с землей и с бандитами, рыщущими в округе. Словам, со временем перестаешь верить, а главное, начинаешь бояться, когда тебя успокаивают или воодушевляют на очередной подвиг.

Ханин построил наутро личный состав и обошел строй, хмуря физиономию и делая замечания по форме. Постирались, и то слава богу, заметил ему мичман, но Ханин даже не ответил. На ремнях справа теперь почти у всех красовались самодельные ножны с рукоятками, в которых легко узнавалась кухонная утварь. У некоторых рукояти были из намотанных лоскутов, стянутых изолентой, скотчем или просто густо намотанной веревкой. Однако у отдохнувших и наевшихся бойцов вид был довольный и бравый. Они верили в своего командира. Пока еще верили. То ли из-за молодости, то ли из-за того, что в кого-то надо было верить. В кого-то, кто их выведет, спасет… Выдернет из дурного сна.

Ханин сам уже слабо в себя верил. А еще ему было страшно. И за себя, и за этих пацанят, которые могут быть убиты или просто умереть от сепсиса. Он вспоминал лица Михаила и Романа. Он видел их перед собой в каждом из курсантов. Любой может попасть в рабство, если отобьется от их группы. Но еще вернее они пропадут, если будут, как слоны, топтаться рядом с опасностью. С опасностью, против которой у них всего одно ружье и автомат с двадцатью тремя патронами.

– Курсанты. Бойцы, – обратился Ханин, остановившись на середине строя. – Как настроение? Не слышу? Отлично. Слушайте сюда. Итак, сейчас ваши командиры отделений назначат ответственных. Те, в свою очередь, начнут паковать провизию. Исходите из расчета на десять дней. Именно столько нам понадобится, чтобы добраться до цивилизации. Внимание особое к воде. Много ее не унести, но суточный запас должен быть в каждом отделении. Основная задача – это тара для всего этого. Я разрешаю вам обследовать все дома в деревне в поисках провизии, мешков, других полезностей, которые могут нам пригодиться. Но не мародерствовать. Увижу, кто балует, по прибытии отдам под суд. Все ясно? Командиры отделений, приступайте.

Уже более тихо он обратился к своей разведгруппе.

– Олег, Петр, Назим, Саня… Артем… Ко мне. Полейщук, куда!

– Так мне ж надо ответственного назначить.

– Нет, родной. Ты теперь сдаешь свое отделение. И в сводное. И так же Кирилл. Найди его – и сюда. Витька тоже. Серов, слышишь! Я у тебя воинов забираю. Назначь на их места командиров.

– О'кей.

– Я тебе дам о'кей.

– Так точно, командир, – сказал Серов, инстинктивно подкинув расслабленную руку к козырьку фуражки.

– Все остальные… Вы дожидаетесь Кира и Витька и дуете в… ну, Полейщук, ты знаешь куда. Там и поговорим. Чтобы не торчали здесь. И… поняли… язык отрежу. Мичман… тоже потом присоединяйся.

Спустя полчаса собрались в доме, где теперь отдельно проживали «комнатные орлы». По приказу Ханина Кира и Витька посвятили во все происходящее вокруг. Восприняли они это как-то странно. Ни холодно, ни жарко. Да, мол, наши в плену, но рисковать из-за этих овец своими шкурами неохота. Тем более что можно подставить всю роту.

– План такой… – подытожил все разговоры Ханин. – Рота под командованием Серова двигается с вечера на восток. В полном составе. Кроме меня и вас. Мы опять заляжем возле поселка. Будем смотреть и, может быть, сможем втихаря отбить Мишку и Романа. В штурмовой группе я и Назим. Вы смотрите по сторонам. И значительно на отдаленном расстоянии. Если все проходит тихо, мы все уходим на юг. Делаем крюк, выходим на след этого слоновьего стада и догоняем. Если же все проходит плохо…

Ханин посмотрел на Серова. Тот смотрел на свои сцепленные пальцы и, казалось, не слушал старлея.

– Если все плохо, то никто никого не ждет. Все врассыпную, а потом по ночам, отсыпаясь днем, крюками нагонять роту. Ясно? Отлично. Каждый снаряжает себя сам. Двухдневный запас пищи. Суточный запас воды. Лучше имейте по два ножа. Теперь карта местности. Кто хочет, зарисуйте, кто рассчитывает на свою память, то запоминайте населенные пункты основного направления. Коли найдете хоть одного живого местного, он вам подскажет, как идти. Вот здесь, – Ханин показал на городок на карте, – рота встанет. Если город пуст, то мичман разошлет поисковые отряды по сторонам в поисках пищи. Но рота оттуда если и уйдет, то не ранее чем через пятнадцать дней. С этого дня. Дней пять из них они туда идти будут. Это то место, где вас будут ждать. Если вы за это время не управитесь, тогда селя ви…

– То есть как? – спросил Полейщук.

– За пятнадцать дней до Москвы бегом добежать можно. А тут не более ста километров. И не надо крюки по сотне наворачивать. Понятно?! – Ханин оглядел всех. – Однако я хочу сказать… Если мы с Назимом увидим, что дело не выгорает, мы поворачиваемся и уходим. Ясно?

– Может, сразу? – спросил Кир.

– Что, сразу? – не понял Ханин.

– Ну, типа, пойдем с ротой. Эти уроды сами сбежали. Пусть теперь отдуваются. Они же еще и продукты стырили, и лодку. Что таких крыс вытаскивать? И еще и гибнуть из-за них.

Ханин сел, откинувшись на стул, и медленно проговорил:

– Слушайте все. Если вы не хотите, идите с ротой. Мы с Назимом пойдем одни. Он готов рискнуть. А мне не нужны там те, кто отступит в последний момент. Ну! Говорите! Кто?

– Зачем мы там нужны? – спросил Петр. – Просто в травке лежать?

Ханин посмотрел на него.

– Нет, не просто… – Ханин понимал, что никакого воодушевления эта афера и не могла вызвать, но чтобы так открыто выступать против… – Эти двое достаточно искалечены, судя по их физиономиям, скорее всего, их придется даже тащить.

– Да хоть бы они там совсем загнулись… – сказал, не сдержавшись, Кирилл.

Ханин начинал жалеть, что подключил его к делу.

– Короче. В десять вся рота выметается из деревни. Кто останется со мной, тот останется. Все. Я, может, многого не понимаю, господа курсанты, но бросить, даже без попытки освободить, своих – это более чем подло. Тем более что мы уже в этом случае не рискуем всем личным составом, которому мы дадим время уйти подальше. А может, и не представится возможности. Все, валите на фиг отсюда. Видеть вас не могу. Серов, у тебя водка есть?..

Вечером, провожая роту, на холме стояли Ханин, Назим, Саня Полейщук, Кирилл, зло поджавший губы, Витек, флегматично жующий соломинку, и Олег, который, несмотря на то что все взвесил, искренне жалел, что не пошел со всей ротой. Уходящие часто поворачивались и, прикрывая глаза от низкого солнца, махали на прощание. Никто, кроме взятых под контроль мичманом Артема и Петра, не знал, на что шли остающиеся в деревне.

Еще даже не рассвело, когда Кирилл разбудил Ханина и показал на часы. Надо было вставать. Хотелось, конечно, просто закрыть глаза и, открыв их, оказаться в своем кубрике в форте «Серая лошадь». Но это именно он решился на вылазку к бандитам. Это он убедил курсантов, что она необходима. А значит, негоже ему малодушничать. Встать. Подъем.

В четыре десять, не долго рассусоливая, его группа спустилась с холма и открыто по дороге начала свой путь. Яму, выкопанную по приказу Ханина, засыпать не стали. Ее просто аккуратно обошли и двинули дальше. Спустя полтора часа, когда начался лес вдоль дороги, Ханин приказал свернуть и, углубившись в чащу, двигаться дальше в том же направлении. Народ шел молча, только шалопай Полейщук все тихо что-то себе напевал, правда, нисколько не раздражая других. Ханин подумал, что бандиты, как и он, могли выставить дозоры, но, рассудив, что те вряд ли высовываются из своего поселка ночью, решил, что зря осторожничает.

Пора белых ночей еще не до конца прошла, и в половину шестого над лесом уже разливался вовсю солнечный свет, побуждая птиц надрываться своими трелями. Идиллия, да и только. Сырой воздух, запах подсыхающей земли, чуть слышный в кронах ветерок, ясное голубое небо, проступавшее, когда лес над Ханиным раздавался в стороны. И чувство, что природа, несмотря на страшный катаклизм, надвигающийся на нее, просто устала и отдыхает. А еще вернее, что она проснулась и еще как бы валяется в постели, не желая вставать, как недавно сам Ханин, и, потягиваясь, внушает себе, что пора просыпаться.

До поселка дошли уже знакомыми тропами. Расположение наблюдателей пришлось менять. Теперь уже Назим и Ханин залегли возле страшных ям. Пацанов Ханин предусмотрительно расположил так, чтобы они видели их тоже.

Назим грубо выругался, указывая на поставленную смотровую вышку, на которой в плетеном кресле развалился один из бандитов. И хоть бандит спал, да и повернуто кресло было в сторону от него и Ханина, Назим не на шутку переволновался, и его волнение невольно передалось и старлею. С вышки был довольно хороший обзор, и нечего и говорить о том, чтобы рисковать перед нею. Да и к тому же стрелять с нее наверняка было одно удовольствие. Назим растерянно посмотрел на Ханина, но тот успокоил его, сказав, что пока они не начали действовать, им ничего не угрожает – камень, за которым они залегли, и трава достаточно хорошо их скрывают. Об остальных он старался не думать. У каждого вроде бы было неплохое место для незаметного наблюдения.

Они провалялись почти до восьми, прежде чем увидели первого из тех, кого бандиты превратили в бесплатную прислугу. Пацан под конвоем высокого бандита тащил бак с помоями и, довольно быстро его перелив в яму и стараясь в нее не глядеть, пошел, подгоняемый прикладом, обратно. Ни Назим, ни Ханин даже не пошевелились. Этого пацана они не знали. Только Романа и Михаила ждали они.

В ожидании прошло еще три часа. В течение этого времени к ямам подходили разные люди. И женщины. Под конвоем они сбрасывали мешки с мусором и сразу же уходили. И молодые парни, которые подтаскивали тачки со строительным мусором и так же скоро покидали это страшное место. Видно, работа в поселке шла вовсю. Может, бандиты укрепляли его, а может, просто ремонтировали нужные им здания. Хотя мысль о ремонте показалась Ханину не актуальной, он ее не отбросил. Ну, хочется бандюгам жить поприличнее.

В обед к ямам подвели трех молодых парней, один из которых казался вообще пацаненком лет пятнадцати. У них в руках были лопаты, и почти сразу они приступили к выкапыванию следующего места захоронения. Среди этих троих Ханин и Назим без проблем узнали Михаила. Ничего не предпринимая, они смотрели, как дезертир объясняет спутникам по ходу дела, какой ширины и глубины должна быть яма. И полетела земля, засыпая предыдущую яму.

Ханин пригляделся к надзирателю, севшему на бревно недалеко от копающих, и увидел, что тот не намного старше его поднадзорных. Одет он был в ментовскую форму, правда, со споротыми знаками различия. Ханин решил, что форма снята с убитых недавно милиционеров. Конвоир достаточно расслабленно грелся на солнышке, зажав коленями длинный карабин. Закурив, он окутался дымком и, отгоняя его от лица, помахал свободной рукой. Что-то прикрикнул на копающих, на что немедленно отозвался Михаил. Надзиратель кивнул и снова расслабился, откровенно наплевав на все вокруг.

Через полчаса мужика с вышки позвали, и он проворно спустился вниз. Ханин не видел, чтобы кто-то желал занять его место на вышке, и был этому невероятно рад.

– Готовься, – шепнул он Назиму, – скоро.

Назим подтянул ближе к себе ружье и ответил:

– Понял.

Ханин, у которого уже давно взмокла ладонь, которой он держал автомат, подмяв его под себя, уже оценил шансы и тихо пополз к яме. Совершенно невидимый в траве он безопасно подполз почти к самой яме. Приподняв голову, он коротко цокнул языком, привлекая внимание работающих.

Это надо было видеть. Михаил, заметив командира, разве что не упал. А остальные так и замерли с невырвавшимся возгласом на губах. Прижав палец к губам, Ханин кивнул на лопаты, мол, продолжайте копать. Самый маленький паренек нетерпеливо толкнул обоих своих товарищей в бок, и те, спохватившись, замахали лопатами, еще усердней создавая так нужный Ханину шум.

Бандит не обратил внимания на энтузиазм, с которым ребята снова приступили к работе. Ханин же, убедившись, что надзиратель откровенно рассматривает природу в стороне, рискнул и пополз вперед. За считаные секунды он достиг ямы и, придерживая автомат, свалился в нее кулем с картошкой. Все-таки Михаил сплоховал. Он отскочил от Ханина к краю ямы и, смотря прямо на него, заговорил глухо:

– Господин командир, вытащите нас отсюда. Пожалуйста. Господин командир.

Ханин, холодея, прошипел:

– Работай, козел… Что я тут делаю, по-твоему.

Утирая слезы, Миша стал аккуратно зачерпывать на лопату глину и выкидывать ее на край ямы.

Ханин, перебравшись под самую стенку, сжался там и обратился к пацанам:

– Слушайте сюда… Там на вышке никого нет сейчас. Поэтому делаем все шустро. Вы вылезаете из ямы и зовете этого урода, что там на бревнышке отдыхает. Типа, пусть посмотрит, хватит глубины или нет. Когда подойдет, толкните его в яму. Понятно?

Все, не отвлекаясь от работы, кивнули и, еще чуть покидав земли и глины, стали выбираться из ямы наверх.

Ханин достал нож, взятый у Назима, и проверил, снят ли автомат с предохранителя. Перевел на стрельбу одиночными и стал ждать. Отряхнувшись, Михаил обратился срывающимся голосом к бандиту и попросил того подойти посмотреть.

Все пошло не так, как задумывал Ханин. Прежде чем подойти, бандит отогнал парней от ямы, и те послушно отошли с лопатами шагов на пять.

Весь напрягшись, Ханин, вжимаясь в стенку, слышал, как не торопясь подходит к краю охранник, и мысленно молился, чтобы Господь не оставил его в эту минуту испытания. За благое дело же он идет на грех.

– Вы че, охренели, козлы! В два раза глубже нужно. Ты че, придурок, первый раз копаешь? Я тебя сейчас так огрею! Будешь знать, как халявить…

Он еще что-то хотел сказать, но Ханин, определивший, где стоит надзиратель и в какую сторону говорит, резко вскочил, оставив автомат на сырой земле, и, схватив за штанину бандита, упал, потянув его за собой в яму. Ошеломленный такой неожиданностью, охранник только тихо и удивленно вскрикнул. Его карабин отлетел в угол ямы. Впрочем, нож тоже выскочил при падении из рук старлея. Вскочив, Ханин бросился на бандита и захватил его шею локтем. Он многого не рассчитал. И того, что бандит был молод и ловок. И того, что силы в нем было уж очень подозрительно много. Да и еще вдобавок он был не из пугливых. Не растерявшись, он вывернулся из захвата и больно ударил Ханина в живот. Его нога вылетела и прямиком вошла Ханину в пах. Только вовремя повернувшись, Ханин спас себя от неминуемого поражения. Опять схватив бандита, на этот раз руками за горло, он повалился на спину, увлекая его на себя. Охранник хрипел, но, не теряясь, тоже душил старлея. Неизвестно, чья шея была крепче, но старлей почти потерял сознание, когда вдруг почувствовал, что ему на грудь навалилась тяжесть, а шея под его сведенными судорогой пальцами вдруг расслабилась и прожалась до самого позвоночника. Приходя в себя, он выполз из-под обмякшего тела и, не в силах ничего сказать, только захрипел, увидев, что самый младший пацаненок стоит в яме и еще держится за лопату, торчащую из спины бандита. Старлей, видя, на сколько вошла в спину лопата, перебившая позвоночник, только еще больше захрипел. Пацан начал расшатывать лопату, стараясь ее вытащить из тела противника. И она по чуть-чуть выходила, вытягивая за собой из раны затянувшую туда одежду. Наконец лопата рывком освободилась, и Ханин, видя ее окровавленный штык, преодолевая дурноту, зажмурился и махнул рукой, мол, Уходите. Пацан отбросил лопату и, схватив карабин, не долго думая, дал стрекоча в ту сторону, откуда приполз Ханин. А оставшиеся на краю ямы, пораженные Михаил и его напарник только стояли, раскрыв рот. Через дурноту и адскую головную боль Ханин поднялся и, подхватив автомат, выкарабкался на край. Не обращая внимания на замерших сзади, он, пошатываясь и пригибаясь, побежал к Назиму. Наконец спохватились и Михаил с неизвестным парнем, отставшие сзади. Они не просто нагнали Ханина, но и вообще скоро скрылись из вида в недалеком леске. Назим, выскочивший из укрытия, схватил автомат из рук хрипящего командира и побежал за беглецами.

Ханин тоже в итоге смог добраться до леса никем не замеченный.

4

Денису было невероятно хорошо и уютно. Для полного счастья ему не хватало только закрыть глаза и провалиться в спокойный, первый за несколько месяцев сон. Он только что наелся печеной картошки и напился какого-то компота. Усталость плюс сытый желудок делали свое дело, норовя утащить мальчика в крепкие объятия забытья. Но, этот, как его, Назим не разрешал ему уснуть, пока их командир не поговорит со спасенным. Тем более что времени, как он говорил, у них было мало.

Почти четыре часа они убегали, уходили, уползали на юг. Когда уже никто не мог даже идти, Ханин сказал, чтобы делали привал. Все повалились кто куда. Скоро многие поднялись и стали разбираться с провизией. Его тоже не забыли. Накормили и напоили. Только вот спать не давали. Кто-то, Денис не знал его имени, предложил ему закурить, но он отказался, сказав, что не балуется этой фигней.

К нему подошел Назим и, потрепав почти задремавшего, сказал:

– Иди, тебя командир зовет.

Тяжело поднявшись на гудящие и негнущиеся ноги, Денис подошел к привалившемуся к темному и сырому стволу поваленного дерева Ханину.

Тот поднял на него свой взгляд и, показав на землю перед собой, предложил сесть. Денис присел на мягкий и чуть влажный от прошедшего час назад дождя мох, посмотрел на командира и заметил у того на шее посиневшие пятна. Ханину до сих пор было тяжело не то что говорить, но и дышать, поэтому, что мог, он показывал жестами. Они чуть посидели напротив друг друга, рассматривая и как бы изучая. Наконец старлей разлепил губы и сказал:

– Спасибо тебе.

Денис пожал плечами и ответил:

– Вы ж меня вытащили. Так что, как минимум, в расчете.

Ханин, пожевав губами и непроизвольно потерев следы на шее, сказал:

– Ну, ладно, будет время и место – сочтемся. А сейчас, раз ты с нами, я должен знать, кто ты и откуда. Как попал к этим козлам.

Денис, взяв веточку и вворачивая ее в землю, сказал:

– Вообще, я из Пскова. Когда Великая разлилась, я ушел из дома. Родителей у меня нет, так что меня никто не ищет. А оставаться в городе было все опаснее и опаснее. И дома рушились, и люди… и люди зверели. Я далеко ушел. По дороге подхватил пневмонию. Меня менты подобрали. Они все дороги перекрыли, чтобы народ не разбредался. Меня в подвал поместили, а там старый доктор был. Он меня и вылечил. Он многих вылечил. Я не знаю, сколько времени прошло с того момента, как я из города ушел. Как-то время слилось. Дни, недели, а может, месяцы. Потом, когда я выздоровел, помогал ментам по хозяйству. Ну, воду таскал, дрова там рубил с другими. За едой ходил с конвоиром. А потом им передали приказ всех задержанных куда-то переправить. Ну, нас собрали со всех заградотрядов и колонной под конвоем отправили на северо-восток. Не помню, сколько мы шли. Но долго. По дороге те, кого особо охраняли… ну там, воры, мародеры, убийцы, сбежали. Их человек двадцать-тридцать было. За ними, естественно, никто не погнался. Колонну всего человек двадцать ментов охраняли. А оставшихся в колонне было не меньше сотни. Но все равно одной ночью больше половины сбежали. А на следующую еще несколько деру дали. Я тоже хотел. Но менты очухались и начали стрелять. Прямо по людям. Я не рискнул. Они тогда человек восемь убили. И еще троих ранили. Нас заставляли этих раненых нести. Но они умерли. Раны распухли. Ну, там, заражение всякое. А доктора не было, чтобы помочь. Они убили доктора. Нечаянно, наверное. Или он тоже хотел уйти. Нет, наверное, нечаянно. Он, помню, говорил, что в дороге многие болеть будут и что он нужен оставшимся. Правильный дядька был. Жалко его. Он меня с того света вытащил… Похоронили его со всеми…

Прутик сломался, и паренек, отбросив обломок, продолжил:

– Нас в колонне человек сорок оставалось. И ментов человек пятнадцать. Одного, я знаю, бандюги убили, когда бежали. Двое сами деру дали с оружием. Не знаю, зачем им это надо было. Еще двое отравились чем-то из продуктов. Они аж посинели, когда их нашли недалеко от лагеря. Потом еще человек десять отравилось. Это из наших. Я не отравился, хотя, помню, мучился очень после того супчика, что тетка там одна, моя старая э-э-э… приятельница, сварила. Она потом сама орала, что это специально, мол. Чтобы все передохли. Сумасшедшая она была. Ее капитан приказал утром втихаря расстрелять. Я слышал, как он это лейтенанту говорил. Лейтенант сначала не хотел, но потом согласился. Ее связали и оставили охранять сержанта. А утром… Утром нашли сержанта голого совсем… а у него в шею кусок деревяшки воткнут был. Хотели за ней послать, но капитан сказал, чтобы не смели. Так мы и шли. А однажды утром лейтенант и еще пятеро ментов ушли. Как потом в записке прочитал капитан, он не хотел больше никого ни убивать, ни быть убитым. Короче, теперь нас охраняли меньше десяти человек. Но и этого было достаточно. Уже недалеко отсюда, в одной из деревень, многие наши из колодца попили да там и померли на месте. Отравлена вода была. И мент там один загнулся. Когда мы на этот поселок нарвались, то думали, нас тут встретят и накормят, но тут бандиты оказались. Короче, ментов всех положили.

– Мы видели, – кивнул Ханин.

– Тем более.

– А что ты не сбежал?

– Так менты же нас еще после первого большого побега связали в одну цепь. Мы еще сравнивали их с торговцами рабами. Мол, они по краям, а нас на невольничий рынок ведут.

– Правдоподобно. Рабы… – проговорил Ханин. – Так ты из огня да в полымя?

– Наверное. Только менты меня практически не били. Вначале только. И так… если уж сильно тормозил, то подзатыльник или толкнут. А эти по мне даже ногами прошлись. Но не убили. Стариков-то они всех, кто был, до единого зарезали. Говорят, раз не могут работать, то от них и прока нет.

Мальчик замолчал, вспоминая пережитое. Но на его лице, таком детском и таком серьезном одновременно, почти не отображалось эмоций, кроме разве что спокойного удивления – неужели это все произошло с ним?

– А помните, я говорил, что от ментов бандюганы сбежали? Так вот, их на днях ждали эти, – он мотнул головой в сторону, откуда они так долго бежали, – кто-то из них наткнулся, когда за провизией мотался, на эту шоблу и пригласил присоединиться к этим… из поселка которые… Мне это Ромка ваш рассказывал. Он за обедом вместо Ильи стал прислуживать, а спал с нами и женщинами в бараке. Илью там сильно избивали. Да и неуклюжий он, кажется. Вот его на вашего Романа и заменили. Хорошо, не зарезали или пристрелили. Просто на другую работу послали. А с вашим Ромкой я подружиться успел. Мне кажется, он по глупости от вас сбежал.

– Мне тоже так кажется, – сказал хрипя Ханин, доставая сигареты и закуривая.

– А еще, мне кажется… – замялся Денис, – а еще, мне кажется, что это его именно Мишка подговорил. Уж не знаю как.

– Неважно, у Романа своя голова на плечах была, – выдыхая дым в сторону от мальчика, сказал старший лейтенант.

– Наверное, – пожал плечами Денис. – Только сам-то Ромка добрый, да и не верю я, что он решился бы на побег. Я ему предлагал, а он мне, мол, я уже отбегался. Хороший парень, да и не трус он, не подумайте, просто он, правда, не понимал, куда дальше-то бежать.

– А ты? – спросил Ханин.

– Что, я? – недоуменно посмотрел на офицера мальчик.

– Ты говоришь, что уговаривал его бежать? Ты знал куда? – глубоко затягиваясь, спросил Ханин.

– Наверное, на восток. Ну не оставаться же батрачить на этих козлов. Я, кстати, для себя-то еще вчера решил, что сегодня сбегу. И если бы вы не пришли, я бы сам что-нибудь придумал. Может, по черепушке его лопатой огрел и сбежал бы.

– Ты такой решительный? – без тени усмешки спросил Ханин.

Деня просто пожал плечами. Не знал Ханин, что было за этим пацанчиком. А Денис и не хотел того просвещать.

Ханин отпустил Дениса, а сам в изнеможении откинул голову на ствол дерева. Назим позвал Михаила к командиру, и Денис нисколько не удивился бледности парня, поднявшегося и посмотревшего на него. Денис знал от Романа историю их побега и теперь искренне жалел Михаила, которому предстоял тяжелый разговор со своим командиром. Но жалость пропадала, когда он вспоминал о Ромке. Денис всерьез считал виноватым в бедах своего нового друга именно Михаила, увлекшего приятеля в авантюру с таким печальным концом. Но, проходя мимо Михаила, Денис все-таки кивнул тому, мол, держись.

Завалившись на свое место возле ствола высоченной сосны, Денис прикрыл глаза. Но сон от разговора с Ханиным улетучился. Осталась только тяжелая слабость и ощущение того, что и в этой группе он будет чужим. Где ж ему найти тех, кто примет его как своего?

Сквозь туман воспоминаний проявилась женщина с разбитыми в кровь губами и поваленная на землю, неистово вопящая, что она всех, всех на тот свет отправит. А в первую очередь его, Дениса. Убийцу и демона во плоти – мальчика. Капитан жестоко ударил ее сапогом в ребра и сказал собравшимся в округе, чтобы посмотрели, можно ли помочь тем, кто корчился в агонии на земле, отведав похлебки этой ведьмы. Дениса рвало безостановочно. Сержант уже израсходовал свою флягу, вливая ему в рот, теперь он опустошал взятую у капитана. Его откачали. Сутки он был как в бреду. Его только тошнило и поносило. Но он выжил и на следующий день узнал, что женщину должны были расстрелять. Ему было все равно. Даже когда она сбежала, соблазнив и убив охранника, он не смог на это отреагировать, так слаб еще был…

Его легонько толкнули в плечо, и Денис испуганно дернулся, открыв глаза, и уперся спиной в ствол. Над ним склонился Назим и пацан с лычками на погонах, кажется, его Саней звать. В правой руке у Назима был автомат, а левой он протягивал Денису свою гражданскую одежду. Саня пояснил, перекидывая в руке упертый в землю прикладом карабин:

– Не валяйся на холодной земле. Постели это. Нам все равно в дозор. А потом мы на Олеговой и Кирилловой лежанке завалимся. Они пойдут в дозор. Давай, не стесняйся.

Денис осторожно принял из рук Назима одежду и поблагодарил. Парни ушли в чащу. Глупо, наверное, но Денис расстелил ее на земле и, стараясь не помять, лег на нее. Уснул он крепко и до самого утра спал не ворочаясь, словно обрел покой. Словно чувствовал, что здесь хоть и чужие ему люди, но его защитят и в обиду не дадут. Не поведут его в концлагерь, не будут измываться над ним, он будет равным среди равных. Словно он обрел своих. Словно он среди друзей…

Только спустя четыре дня Ханин и его курсанты смогли нагнать остальную роту. Увидевший их Серов только и смог что остановить всех на длительный отдых. И сам Ханин, и его ребята выглядели настолько жутко после такого перехода, что и речи не могло идти о дальнейшем движении.

Деревушка, в которой курсанты нашли себе приют, оказалась вполне жилой. Семей пятнадцать-двадцать так и не решились покинуть свои дома. Их не смущали разливающиеся вокруг реки и озера. Их не волновали постоянные дожди. Их уже не пугали беженцы, что теперь редкими группами или поодиночке, так или иначе, проходили мимо их деревни. Когда на их улицы сбившимся строем вошли курсанты, никто не выразил никакого протеста, правда, и радости Серов тоже не увидел. Но надо сказать, что Серову это было почти все равно, как и Ханину, впавшему в апатию от усталости и лишений долгого перехода.

Выяснив пустующие дома и разместив в них курсантов, Серов, не рассчитывая на командира, организовал сбор провизии и даже обратился к жителям деревни за помощью. Он разве что не засмеялся, когда местные ему приносили по паре банок соленьев или по полиэтиленовому кульку картошки.

– Я скоро продотряды организую, – зло высказался он при Ханине, когда баталеры доложили о собранном. – И пущу их по дворам…

– Не надо, – попросил Ханин, отлеживаясь на кушетке. – Мы уйдем, а им еще тут жить.

– Мы так никуда не уйдем, – сказал Серов, поглядывая на старшего лейтенанта. – Вы вообще в пути отдыхали?

Ханин кряхтя сел и пожаловался:

– Все болит. Не поверишь. Но ноги больше всего, – и, отвечая на вопрос Серова, он сказал: – Ночевали по шесть-семь часов. Да днем через каждые три часа по полчаса отдыхали. Есть было нечего практически. Только на второй день на деревню набрели и там у местных выклянчили что-то, чтобы не сдохнуть… Не поверишь, как хотелось остаться, отоспаться. Но нас вежливо попросили идти своей дорогой.

– Вот уроды, – выругался Серов.

– Забей, – отмахнулся Ханин и с усилием поднялся. – Были бы мы гражданскими, так нам вообще ничего бы не дали. Хорошо хоть на форму посмотрели нашу грязную.

– Ну-ну… – сказал Серов, подвигая командиру табуретку.

Когда Ханин сел, Серов поставил перед ним кружку с кипятком, в котором была размешана пара ложек малинового варенья.

– Пей, командир. Чая нет, так хоть это… Мы думали, чем в сельмаге местном поживиться. Так оттуда, видать, эти… – Серов неопределенно мотнул головой в окно, – даже столы и стеллажи вытащили, не говоря о товаре.

– Не теряются, – усмехнулся Ханин, и Серов кивнул.

Ханин пил горячую воду с вареньем и молча наблюдал в окно, как курсанты перед их домом играют в ножички на размокшей земле. После обеда занять их было абсолютно нечем, и Серов позволил всем отдыхать и приводить форму в порядок. Отдыхали-то все, но вот формой занялось из роты человек пять-шесть. Зная о том, что завтра рота должна выйти опять грязь месить, никто особо не настаивал на грандиозной постирке.

– Ты куда Михаила и новеньких двух определил? – спросил Ханин, с наслаждением облокачиваясь на неработающий холодильник, к которому подвинул табурет.

– Никуда, пока не поговорю с ними. Мелкого-то понятно… пусть будет в моем взводе, я хоть присмотрю за ним. А вот этого дезертира… и второго бойца, тоже очень смахивающего… Ну, не знаю, сейчас поговорим с ними, и решу.

– Вот давай только не сейчас, – сказал Ханин устало. – Пусть отоспятся. Пусть поужинают, и тогда да. Можно будет и поговорить. Хотя я с ними уже общался.

– Хорошо, – только и сказал Серов, – только не после ужина, а до него. После ужина я отправлю всю роту спать. Завтра на десять выход назначил.

Ханин кивнул, соглашаясь с мичманом, и, попросив его разбудить, когда будет разговор с бойцами, поднялся и снова перебрался на кушетку.

Как и договаривались, все собрались до ужина в доме командиров. Ханина разбудили и напоили неизвестно откуда принесенным чаем. Придя в себя и перекурив, он быстро представил всем и Дениса, и второго бойца. Рассказал их историю. Ребята дополнили ее подробностями. Денис, как всем показалось, многого не договаривает, но насиловать пацана не стали, отправив за сухпайком в первый взвод. Второго бойца, посчитав, что у него все-таки вполне реальная история, тоже отослали, только во второй взвод. С Михаилом дело обстояло труднее. Выслушав рассказ курсанта, каждый пришел к каким-то своим выводам и не спешил ими делиться. Серов, к примеру, просто удивленно рассматривал Михаила. Исхудавший, с впавшими глазами, со следами побоев на лице, с уже зарубцевавшимся шрамом на брови, тот не вызывал никаких эмоций, кроме сочувствия. Но были в комнате и те, кто знал историю, как Роман и Михаил убегали, и сочувствия не испытывали. Только брезгливость и презрение. Как и положено, самым сдержанным в своих эмоциях оставался Ханин. Когда Кирилл, что тоже присутствовал на этаком собрании, покидая комнату, дал подзатыльник Михаилу, Ханин не поленился и, выйдя на крыльцо, пнул Кирилла, совершенно не щадя его самолюбия.

– Все понятно? – спросил Ханин.

Кирилл насупился, обиженно кивнул, потирая ушибленный копчик, и только сказал:

– Понятно.

Те в дворике, кто видел эту процедуру, сначала улыбались, но под взглядом Ханина убрали улыбки и разошлись по своим взводам. Отовсюду уже звали за вечерними пайками.

Вернувшись в дом, Ханин застал разговор Серова с Михаилом.

– И чего дальше…

– Дальше просто все было. Они нам уже даже шанса сбежать не оставили.

– То есть Ромка там в конкретной заднице остался? – спросил Серов, и Михаил чуть не плача кивнул.

Покачав головой, Серов сказал, обращаясь к Ханину и словно забывая про разговор с Михаилом:

– А все-таки быстро вы обернулись.

– Угу. Мы, знаешь ли, спешили, – кивнул Ханин.

– Да я верю, что вы не тормоза.

– Угу. Только нам и сейчас тормозить нельзя. У меня после этих бандюганов ощущение, что они всей сворой за нами по пятам идут.

– Вряд ли… Ну, хорошо. Что дальше-то делать будем? – спросил мичман, закуривая.

– Спокойно двигаемся на восток. Километров по тридцать в сутки, не больше, чтобы народ мог силы экономить на таком пайке скудном.

– С такими дождями? – удивился Серов, указывая на улицу, где дождь, надо сказать, еле моросил, не то что был даже заметен.

Ханин, усаживаясь за стол, сказал:

– Если эти лошади могут в ножички под дождем во дворе играть, значит, и переход осилят. Кстати, как они сюда-то дошли?

– С приключениями, – признался Серов. – Целый взвод потеряли. Потом нашли. Они, видите ли, отдохнуть остановились. Я, короче, от души их три километра бегом гнал. А потом обратно ко всей роте, чтобы место в строю заняли.

Покачав головой и весело хмыкнув, Ханин все-таки сказал:

– Не зверствуй. Сам понимаешь, у них в голове проблем хватает.

– Вот чтобы не было лишнего в голове и надо, чтобы они заняты были постоянно.

Ханин, тоже закуривая, сказал:

– Будешь меня учить, как воспитывать курсантов?

– А что, я не прав? – хмыкнул Серов.

– Прав, но не так же насиловать, когда даже питания нормального нет. Кстати, провиант еще пополнили?

– Конечно, – ответил Серов. – Обыскали все брошенные дома. Местные, что остались, многое растащили, но нам хватит на несколько дней.

– Ну и хорошо. Слышишь, Михаил, иди дежурному по роте скажи, чтобы тебе дали поесть. А мы пока с господином мичманом подумаем, что с тобой дальше делать.

– Я еще с ним не закончил, – сказал Серов.

– Значит, после ужина закончишь. Иди, курсант. Пока в третий взвод.

Оставшись вдвоем, Серов сказал:

– Тяжело будет сопляку этому после того, что он сделал.

– Да все забудется, – отмахнулся Ханин. – Жалко Ромку, конечно… но не убивать же этого…

Они пили чай, когда вошел дневальный и сообщил, что в доме, где расположился третий взвод, избили Михаила.

– Твою мать… – только и сказал Ханин, и они вместе с Серовым вышли под моросящий дождь. Пока мичман вел Ханина к нужному дому, старший лейтенант заметил в окнах домов рассматривающих их местных.

– Они правда не хотят нам помочь с провизией?

Серов понял, о чем речь, и только хмыкнул в ответ, мол, странный вопрос, хотели бы – помогли.

– Вечером пройдусь поговорю с ними, – решил Ханин и первым вошел в дверь дома, где случилась драка.

Возле самых дверей, забившись в угол и пряча окровавленное лицо, сидел Михаил. Его плечи тряслись от рыданий, но звуков он не издавал. Почти в полном составе весь третий взвод стоял тут же в большой прихожей и смотрел на вошедших командиров.

Серов сразу присел и заставил Михаила отвести руки от лица. Ханин, заметив, что парню не только губы разбили, но и нос сломали, только крепче сжал челюсти и сказал громко, чтобы все слышали:

– Кто это сделал?

Он зло осматривал курсантов и, остановившись на одном из командиров отделения, начал говорить, выплевывая ему в лицо слова:

– Вопрос понятен? Кто. Это. Сделал.

Не слыша, да и особо не надеясь услышать ответ, Ханин выматерился и, никого не стесняясь, выпалил:

– Вы хуже тварей. Вы бандитская кодла. Вы ничем не лучше тех, от кого… он вырвался. И те его смертным боем били, и вы. Отлично. И кто у вас пахан? Я спрашиваю, кто в вашей кодле пахан? Комод! Отвечать!

Словно от пощечины, командир отделения отпрянул от рыка Ханина.

– Чего, шавки? Как это у вас называется? На правеж поставить? Пацан только вырвался, думал, спасся, так вы его тут ногами забить решили. Ну не уроды ли, – он выдохнул и, обращаясь к Серову, сказал: – Неси его, мичман, к нам. Попробуем выходить.

Серов помог подняться дрожащему и обливающемуся кровью Михаилу и вывел его во двор. Ханин, почувствовав, что дверь закрылась, сказал:

– Какая сука это начала?

Взвод молчал.

– Я повторяю: кто начал избивать бойца?

Видя, что ответа не будет, Ханин скомандовал:

– Внимание, взвод! Слушай мою команду! Становись!

Курсанты быстро построились в прихожей, теснясь и толкаясь. Когда они замерли, Ханин сказал:

– Внимание, взвод. Вы расформированы. Ваши отделения, как и взвод, перестают существовать. Вы будете переведены в другие взвода и отделения. Чтобы там вас привели во вменяемое состояние. Пацан еле выбрался с того света от уродов бандюков, чтобы его забили ногами свои… молодцы. Так мало еще что как шавки себя ведете, так еще и ссыте сказать, кто это начал. Убил бы…

– За что… Он же сволочь… – сказал кто-то.

Ханин смотрел только на одного командира отделения и не заметил, кто это высказался. Деланно устало он сказал:

– Нет и не будет на свете людей, кто никогда не совершает ошибки. Нет и не будет на свете ошибок, за которые не придется платить, так или иначе. Нет и не будет той платы, которая удовлетворит всех. Это АКСИОМЫ. Но вы-то тут при чем? За свои ошибки он уже заплатил с лихвой. Или вам показалось, что мало его изуродовали там? Решили его искалечить здесь?

Теперь Ханин обводил взглядом каждого бойца в отдельности. И обращался он ко всем:

– Завтра перед выходом вас распределят по взводам и отделениям. Я прослежу, чтобы именно ваш взвод, когда мы доберемся до воинских частей, не попал в одно формирование. Комод, выставляй дежурную вахту. С докладом к Серову. Видеть вас не могу. Мы ради него под пули лезли, а вы решили его тут забить…

Утром он и правда лично распределил бойцов третьего взвода по другим отделениям. Только закончив это, он дал команду на выход. К его удивлению, местные вывалили на улицы посмотреть в последний раз на бойцов, покидающих деревню. Может, они смотрели не на роту Ханина, а смотрели на последнюю частичку прежнего мира, покидающего их? А может, они были довольны, что избавились от такого большого количества ртов? Кто знает. Лица людей, провожающих роту, не выражали почти ничего.

Накануне вечером Ханин действительно пообщался почти со всеми жителями деревни и убедил их помочь курсантам, еще в сущности детям. Местные, конечно, с неудовольствием, но все-таки помогли собрать провизию для роты. Теперь ни он, ни Серов могли не ломать голову себе, как накормить курсантов, минимум неделю.

Колонна двигалась нормальным ходом почти до трех часов дня. Заняв место в середине колонны, Ханин и Михаил, которого он теперь боялся отпускать от себя, а также вроде бы пришедший в разумное состояние Кирилл, старались больше молчать, экономя силы. Их примеру следовали и курсанты, которым было, как говорится, о чем подумать, на автопилоте шагая в строю.

Оторвавшийся вперед авангард во главе с Серовым раз в час сообщал о том, что все нормально и колонна может идти спокойно. Посыльный на изъятом в деревне подростковом велосипеде был буквально для всех словно клоун, над которым грех не посмеяться. А уж когда он, объезжая бойцов по обочине, умудрился завалиться, смех и бодрое настроение в колонне не пропадали минут пятнадцать. Даже Ханин невольно улыбнулся, когда они проходили мимо него, пытающегося с размокшей глины набрать скорость.

Ночью роте пришлось ночевать в лесу. Ханин приказал развести костры и дневальным поддерживать их всю ночь. Сам он с Серовым и Михаилом остались у отдельного костра, возле которого еще долго не засыпали, обсуждая сложившуюся ситуацию. А ситуация была довольно непонятной. Ну ладно, вертолеты и самолеты в такую погоду не летают. Но ведь всем же ясно, что на такой большой площади, которую они пересекли, должны были оставаться и войска, и милиция. Паника, царившая в последние месяцы, могла бы согнать со своих мест население. Но воинские части… их, кроме приказа, ничем не сдвинешь. Но не было блокпостов на дорогах. Не было патрулей. Не было военного транспорта, который обязательно должен бы был сновать между различными расположениями… Все это было настолько непонятно как для Ханина, так и для Серова, что вызывало подозрения, граничащие с паранойей. Именно Серов предположил, что всех вывели еще тогда, когда их только посылали укреплять АЭС. Что вывод войск с опасных территорий был плановой операцией. И что оставили на этой никому не нужной площади пару дивизий и то наверняка на западе, чтобы предотвратить проникновение со стороны наступающего моря сомнительных людей.

Не зная, что и сказать на фантазии Серова, Ханин только заметил:

– Для того чтобы вывести войска округа, понадобится даже не сотня эшелонов, а чтобы вывести еще и матчасть, то вообще не подсчитать…

Серов пожал плечами, закуривая и предлагая Ханину сигарету.

– Но, знаешь, как-то в повальное дезертирство верится с огромным трудом.

Молчащий недалеко Михаил слушал командиров, не решаясь ничего говорить. Но в этот момент он вдруг сжался и, кажется, переборов себя, сказал:

– Я слышал, что эти бандиты, у которых мы были… специально ищут воинские части оставшиеся. Потом делают налет… арсеналы забирают или подрывают, а всех, до кого добрались… на тот свет, в общем. Им, мол, остатки армии здесь как кость в горле.

Ханин только усмехнулся:

– Никаким бандитам не под силу вырезать части военного округа. То, что арсеналы грабят, – верю. Но чтобы напасть на расположение той же дивизии мотострелковой, это надо быть полным дауном.

Серов в сомнении хмыкнул.

– Я не прав? – спросил у него Ханин.

– Нет, почему же, – пожал плечами Серов. – Только я вот думаю, что как раз дивизии-то и выводили в первую очередь, когда начались беспорядки в Центральном округе. Последнее, что по радио слышали, так это уличные бои с бандюками в самой Москве. Я вот думаю, сколько им нужно вообще милиции и войск, чтобы теперь поддерживать порядок в центральных областях. Это насколько же там увеличилось население? И главное, нищее, никому не нужное население.

Ханин, поудобнее укладываясь на пледе, положенном поверх еловых веток, сказал:

– Все, блин. Без страшных сказок на ночь. Завтра нам идти и идти. Завтра вам будут и блокпосты, и патрули, и машины.

– С чего ты так решил? – спросил Серов.

– Ну надо же во что-то верить, – хмыкнул Ханин, закрывая глаза.

Следующим утром после поспешного завтрака рота построилась и, кажется, еще не проснувшись толком, двинулась дальше на восток. К полудню они, лавируя между огромными озерами, снова вышли на возвышенность и, найдя подходящую дорогу на восток, продолжили путь. Обед и часовой привал для измотанных курсантов был как праздник. Пожалуй, кроме выставленных наблюдателей, все остальные, включая Ханина, забылись коротким, но таким нужным сном.

После сна рота, казалось, вообще раскисла. Вялыми движениями курсанты поднимались и занимали свои места в строю. Никакие окрики и подгоны не могли заставить эту массу шевелиться быстрее. Даже авангард Серова, что двинулся в путь первым, шел, мягко скажем, не спеша.

К вечеру недовольство уже ощущалось в курсантах более чем отчетливо. Со своего места в строю Ханин не раз слышал выкрики, что надо бы привал сделать и что вообще куда торопиться. Понимая, что это в общем-то только начало, потом пойдут жалобы, что не могут идти, что стерты ноги, Ханин мрачнел. А уж когда даже Кирилл, идущий рядом, сказал, что не плохо бы привал сделать, старший лейтенант сдался, объявив отдых на час раньше планированного.

Но отдыха не получилось. Буквально сразу, согласно закону подлости, как только рота расположилась на обочине дороги, спереди, куда ушел авангард, раздались выстрелы.

– Рота! Слушай мою команду! – уже кричал Ханин, пока курсанты еще не успели испугаться. – Лес перед вами. Бегом марш!

Повторять не пришлось. Кто во что горазд припустил к лесу.

– Курсант! – крикнул Ханин Михаилу, что как вкопанный оставался рядом с Ханиным. – Тебе повторять команды нужно?!

Но вместо бега Михаил пошел шагом, постоянно осматриваясь на своего командира. Когда даже он скрылся в лесу, Ханин спустился с дороги и, поглядывая туда, где недавно раздавались выстрелы, направился к деревьям. Он не успел пройти и половины пути, когда впереди из-за поворота показались курсанты Серова с ним во главе. Видя с ними идущих людей в камуфляже, Ханин остановился и стал ждать приближения всей это плотной компании. Курсанты и чужаки остановились на дороге, а Серов, спустившись с насыпи, по размокшей земле направился к Ханину.

– Это кто вообще? – сразу спросил Ханин у мичмана.

– Все нормально, командир! – крикнул тот почти весело, прыжком преодолевая слишком размокший участок почвы. – Это свои.

Удивленный таким ответом, Ханин ждал продолжения. Мичман подошел вплотную и сказал:

– Все, командир… Вроде нашли тех, кто нам нужен.

– В смысле?

– Ну пошли, они тебе все объяснят.

Ханин поднялся на дорогу, и Серов представил его людям в камуфляже. Их было всего отделение, но автоматы в их руках да и довольно воинственный видок дали Ханину понять, что лучше их выслушать сначала, а уже потом говорить самому.

– Вы, старший лейтенант, командир этой роты? – обратился один к нему. Ханин кивнул, ожидая продолжения. – Ну, а я капитан запаса. Сейчас собирайте ваших бойцов, стройте их и пойдете следом в место вашей будущей дислокации.

– Нам надо найти любую воинскую часть… – сказал Ханин.

– Воинскую часть вы тут не найдете, – сказал старший. – Вам просто повезло, что мы так далеко забрались и на вас наткнулись. Так бы вы просто в большую воду через дней пять уперлись. И кто его знает, что с вами по дороге бы случилось. Мы, вообще, отряд по сбору провизии, но сейчас, так сказать, в дальнем разведрейде, чтобы мэр нашего города понимал, что вокруг происходит. Уже в принципе все, что нам надо в этом направлении, мы выяснили, и пора обратно. И вас в город отведем. Так что давайте собирайте ваших пацанят. Путь долгий. Пешком неделю займет, если по прямой на юго-восток. Там их ждут и кров, и пища. Мы выходим через двадцать минут, так что поторопитесь, а то по нашим следам будете нагонять.

Бойцы в камуфляже отошли, и Серов спросил Ханина, указывая на лес, в котором виднелись любопытные курсанты:

– Строить роту? Ханин сказал:

– Я не понял ничего насчет большой воды и того, что тут нет воинских частей.

– Я тоже не понял, командир. Я понял только, что они через неделю гарантированно приведут нас туда, где еще есть цивилизация.

– Кем гарантировано?

Серов промолчал.

– Я вообще не склонен верить первому встречному, – признался Ханин. – Я понятия не имею, чего от них ожидать.

Серов вздохнул и, посмотрев на автоматчиков, спросил у Ханина:

– Ты мне можешь, командир, сказать, а на хрена мы им? Убить нас можно и сейчас. Брать с нас нечего. Патронов, поверь, у них на всех хватит.

– И поэтому ты предлагаешь спокойно идти, куда они скажут? – изумился Ханин.

– И поэтому я предлагаю просто идти, – сказал Серов. – И, командир… Даже в такой заднице, в которой оказался мир, не стоит думать, что все вокруг сволочи. Нам лучше поверить и пойти с ними.

Ханин подумал и кивнул. В конце концов, в чем-то Серов прав. Увидев кивок, мичман скомандовал роте строиться.

– Ну что ж… – сказал Ханин. – Если они правы, то свой долг мы выполнили… А, Серов?

Мичман, подгоняя бойцов, ответил:

– Вот доведем их до города… тогда и выполним.

Через минут десять, видя, что рота построена и готова, бойцы в камуфляже, никому ничего не говоря, двинулись по дороге на восток. Колонна, мерно шагая, последовала за ними. Замыкая колонну, шли Ханин и Михаил. Первый всерьез надеялся, что все закончилось и после долгого перехода они будут в безопасности. А второй ни на что не надеялся и просто шел. Он только с похолоданием в груди вспоминал, как же он мог додуматься уйти от командира да еще и увести с собой Романа.

5

Саня под присмотром надзирателя с автоматом за плечом старательно выметал лужи из их впадин на асфальт и размазывал их по подсохшей поверхности дороги. Недалеко трудившийся Павленко, над которым не стоял надсмотрщик, о чем-то переговаривался с таким же трудягой, как и он. Вдвоем они углубляли кювет, расчищая его от засорившего стоки мусора.

Прошла неделя с тех пор, как Александра допустили к работам. Буквально сразу им дозволили работать за оградой лагеря для беженцев. Пусть под присмотром, но все равно… Часто команды по наведению порядка доходили от лагеря до недалекого городка, где командование палаточного поселка брало многое необходимое для своих нужд. Здесь и работягам перепадало. Павленко, к примеру, больше не стрелял сигареты. Он разжился несколькими пачками «Примы» в одном из разбитых ларьков на автобусной остановке. И теперь, продолжая экономить, рассчитывал растянуть на долгий срок свой никотиновый запасец. Сам Александр не смог найти сигарет, но выменял пронесенную бутылку вина на пару пачек «Союз-Аполлона» и был доволен.

Очень заметно отобразилось наличие сигарет и других мелких радостей жизни на мыслях и поведении Павленко. Он уже не заявлял открыто, что готов бежать во что бы то ни стало. Даже наоборот. На любые намеки Александра он говорил, чтобы тот просто ждал его команды. А ему еще надо время, чтобы все продумать. Но Саня с усмешкой про себя уже понял, что, как только товарищу стало полегче, тот перестал думать о побеге. Ну и ладно. Сам Александр никогда особо не стремился к приключениям.

Вдалеке послышался звук приближающейся машины, и все работающие, а их было человек двадцать, подняли головы в ожидании. Из-за поворота, скрытого мелколесьем, выскочил уазик и подкатил к стоящему на обочине офицеру – начальнику конвоя. Вышедший из-за руля лейтенант милиции, закуривая, подошел к ожидающему его и о чем-то минут пять неторопливо беседовал. Когда он закончил, то отшвырнул окурок и, вскочив за руль, завел это чудо отечественного автопрома. Лихо развернувшись, уазик укатил обратно, а начальник конвоя зычно скомандовал, чтобы работающие собрались вокруг него.

Не спеша Павленко и его напарник вылезли на дорогу и направились к зовущему. Саня, тоже не обращая внимания на стоящего за спиной надзирателя, пошел за приятелем. Когда все со своим инвентарем в руках выстроились перед начальником конвоя, тот пояснил, зачем оторвал от работы.

– Только что поступило распоряжение из Министерства чрезвычайных ситуаций… наш лагерь готовят к эвакуации на Большую землю. Насколько я понимаю, их просто задолбало всех нас кормить на таком удалении. Решили лагерь поближе перенести и не рисковать судами на Ладоге в осенний период. – Начальник конвоя посмотрел на автоматчиков и сказал: – Давайте собираемся и двигаем в лагерь. Какой смысл от нашей работы, если все равно все уходим.

Народ негромко зашумел, переваривая новость. Вообще-то все стоящие перед офицером, беженцы и конвоиры, были довольны услышанным. Одно дело – сидеть на месте и непонятно чего ждать от природы и от Центра. Другое дело – перебраться в нормальные районы, где возвышенности ни при каких условиях не затопит.

Быстро построившись в колонны по двое, беженцы направились в неблизкий обратный путь к лагерю. Павленко, несущий на плече лопату, выглядел, по меньшей мере, странным. Глаза его светились радостью, а с губ не сползала то ли саркастическая, то ли безумная улыбочка. Отвечая на невысказанный вопрос Александра, идущего рядом и осторожно заглядывающего в лицо приятелю, он пояснил:

– Дуристика. Знал бы, что нас эвакуировать будут, работать бы хрен пошел.

Пожав плечами, Александр ничего не ответил. Спрятав потрепанный веник под мышкой, он достал сигареты и закурил, пуская дым поверх строя.

– Сколько раз говорить, чтобы в строю не курили! – немедленно послышался голос начальника конвоя.

– А вам не все равно? – громко возмутился Саня.

– На ходу не курят, – сказал офицер, но на этом обыденная перепалка закончилась, и выкинуть сигарету Александра никто не заставил.

Павленко, да и некоторые другие, видя маленькую победу над порядками, тоже закурили и оживленно стали переговариваться. Сразу над строем понеслись названия городов и местностей, куда могли бы вывести лагерь. Гадание, ни на чем не основанное, было уже отличительной чертой всех эвакуированных. Ну ладно хоть тут был определенный разброс мнений. А вот в лагере такие гадания привели к тому, что девяносто пять процентов беженцев непонятно с чего решили, что наводнение закончится к лету следующего года. Ну, зимой и весной оно по умолчанию не может закончиться – рассуждали сторонники этого ни на чем не основанного утверждения, – а вот летом точно. Саня и Павленко посмеивались над такими заявлениями, но иногда им и самим хотелось верить, что все закончится через каких-нибудь девять-десять месяцев. Стараясь избавиться от общего припадка надежды, Павленко самостоятельно стал делать расчеты по спаду воды с учетом выпадения осадков, при условии, что таяние льдов прекратится хотя бы зимой. Признав бредовость и своих расчетов, и заявления о скором спасении от паводков и наступающего океана, он сдался на милость иллюзий.

Саня, который тоже хотел верить в неизбежный хеппи-энд, мечтательно рассказывал соседям по палатке, как он будет жить после катаклизма. Его слушали обычно не прерывая. Даже язвительный последнее время Павленко слушал его, словно сказки на ночь. Так было проще засыпать.

Пайки, оскудевшие до крайности, теперь выдавались только утром и вечером. Хорошо хоть проблемы с чистой водой были решены, и всегда можно было подойти к одной из каждый день заполняемых цистерн и набрать, сколько тебе надо. Если бы еще и воды было мало, никто не знает, как бы дожили несколько тысяч жителей палаточного городка до этой долгожданной эвакуации.

В лагере в палатке пришедшие услышали от соседей подробности и были несколько озадачены.

– Запрещено вообще что-либо с собой брать, – сказал Семеныч отчего-то шепотом. – Только то, во что одет. Говорят, будет всего пять барж. Но я даже не представляю, как можно всех на них эвакуировать.

Павленко высказал свои черные мысли:

– Как, как… забьют, как шпроты в банки, выведут в глубокое место и утопят вместе с баржами.

– Что ты, Витя, такое говоришь?! – возмутился Петр Николаевич. – Мы же не чумные и не заключенные какие-нибудь!

– Хе-хе… – сказал Павленко, падая на свою уже порядком расшатанную раскладушку. – А чем мы лучше? Или хуже? Или вы считаете, что заключенных можно?

Тема про утопленных заключенных не сходила с вечерних дебатов не только этой палатки. В свое время в сто одиннадцатой по радио узнали, что на Ладоге затонул транспорт с заключенными одной из колоний, и ну никто не поверил в случайность произошедшего. Нет, было, конечно, несколько людей, которые говорили, что и в нормальных условиях баржи тонут, что говорить, когда такое вокруг… Но к их голосам никто не прислушивался. Вообще, странная логика нашего сознания. Всем хочется верить в хорошее, строить планы, рассчитывать выжить, верить в счастливый конец… но абсолютно не верить любимому государству, которое говорит, что гибель сограждан – роковая случайность. Трагическая, но случайность.

– Я не считаю, что заключенных можно топить! – зло сказал Петр Николаевич. – Я просто напомнил вам, что мы полноправные граждане и никто не рискнет нас губить. Это политический вопрос!

Павленко тихонько рассмеялся и сказал:

– Это вы автоматчикам на вышках расскажите и могилкам тех, кого они срезали при попытке бежать.

Петр Николаевич стушевался, а Семеныч в своем репертуаре принялся всех мирить:

– Ну что ты, Витя, так нас пугаешь. Все будет нормально. Ну, не дают ничего с собой брать, так это только из экономии места. Чтобы больше народа можно было за раз перевезти. Ну и кто, скажи, будет топить транспорты, когда и так много чего потеряно из такой нужной водной техники? Если бы хотели, то просто расстреляли бы весь лагерь пулеметами. А потом бы уцелевших заставили хоронить погибших.

Павленко и Саня одновременно посмотрели на Семеныча, и Виктор не без язвы заметил о подозрительной рациональности соседа.

– Витя, такое в нашей стране уже было. Да, было. Я думаю, оно бы могло и повториться в наших таких неудобных для власти условиях. Но раз будут баржи, значит, нас все-таки и правда вывезут.

– Ваши слова, да Богу в уши, – сказал с нервным смешком Саня.

Ночью они плохо спали. Слушали переклички на недалеких вышках. И следующую ночь сон плохо приходил к обитателям палатки. И только в день, когда к новым причалам подошли первые баржи и началась погрузка согласно спискам эвакуированных, у бывших синоптиков отлегло от сердца.

Погрузка протекала абсолютно бестолково. Более того, произошло то, чего никто не мог ожидать. На деревянный помост временного причала согнали почти тысячу человек, и они все там стояли, пока не разрешили начинать заполнять баржи. Но как только последовала команда и тысячи ног одновременно пришли в движение, временные сооружения не выдержали, и весь длинный причал на подломившихся сваях ухнул в воду.

Почти тысяча человек оказалась в воде сразу. Но и это было не самым страшным. Баржи пришвартованные по обеим сторонам исчезнувшего причала, начали сближение, грозя невиданными тисками сдавить несчастных в кровавую массу. Никто не знает, чем бы кончилась эта трагедия, если бы не единицы сильных духом и разумом людей, что, спохватившись, стали разворачивать всплывшие выломанные сваи, упирая их в борта барж. С самих судов мгновенно полетели вниз канаты, спасательные круги. Совсем к воде спустили трап, который только чудом не подломился и не оторвался под массой одновременно лезущих на него. Люди карабкались на борта. Но большинство разумно решило вернуться на близкий берег.

Спустя некоторое время на берегу запылали костры, и сотни людей, обогреваясь, «танцевали» вокруг них. Сквозь шум и крики изредка слышались стоны сильно пострадавших во время падения и давки в воде. После произведения переклички конвой недосчитался сорока двух человек. Организованные поиски помогли отыскать тела не более тридцати. Все они были выловлены из воды и захоронены совсем недалеко от берега.

Наши герои, которые тоже оказались в числе этой несчастной тысячи, к своей радости отделались несколькими ушибами и насморком, мгновенно поразившим всех «купальщиков». Стоя возле пламени выше человеческого роста, Саня и Виктор только и могли, что материться на конвой и на начальство лагеря вкупе с организаторами эвакуации.

Но как бы то ни было, через четыре часа по наспех сколоченным хлипким мосткам один за другим люди стали заполнять баржи.

Когда Павленко и Савин поднялись на борт и расположились на палубе возле сохнущих бухт незадействованных швартовых концов, они с удивлением отметили полное отсутствие на барже конвоя.

– Все на фиг, – сказал Павленко, поднимаясь и оглядываясь. – Самолет летит в Турцию!

– Ты чего, бредишь? – спросил Саня, дергая Павленко за штанину, чтобы тот сел обратно. – Сейчас конвой поднимется на борт, и будет тебе и Турция, и сам, как самолет, летать научишься.

Недобро усмехаясь, Павленко сел обратно на нагретую палубу и сказал негромко:

– Ты как хочешь, а я при выгрузке сматываюсь. – Подумав, он добавил зло: – Больше я в их концлагеря ни ногой.

Пожав плечами, Александр сказал:

– Я все равно не понимаю, что ты взъелся. Могло быть и хуже. Мы без этого лагеря с голоду наверняка бы сдохли.

Виктор, не смотря на Саню, обозвал того и сказал:

– Ты слепой. Мы даже в городе, когда грузили железо для лагеря, видели, сколько хавки еще осталось в нем.

– Не… – сказал Саня. – Мародерствовать не по мне.

– По тебе как раз в загоне жить, – сказал Павленко, снова поднимаясь и разглядывая суету на берегу. – Ну и оставайся. Нам просто охрененно повезло, что в лагере не вспыхнула эпидемия или еще что… При такой скученности никто бы не вырвался, не заразившись. А в лагерь, что нас везут… он наверняка крупнее нашего… Кто его знает, что там будет.

– Ничего там такого не будет, – уверенно сказал Саня. – Там и лекарства, и медики получше наших коновалов.

Не комментируя слов Сани, Павленко сел снова на палубу и стал вглядываться в работающих полуголых матросов.

Александр оказался прав. Конвой поднялся на борт судна самым последним. Но конвоем его можно было назвать условно. Всего четыре человека при оружии и, кажется, безоружный офицер. И это на больше чем двести человек на одной барже.

Заняв места на трапах, ведущих к мостику, и пропуская только членов экипажа, конвой держал автоматы, готовые к стрельбе. Судя по их лицам, они были не в восторге, что их так мало, но вполне верили, что справятся с любой попыткой бунта.

Через какое-то время палуба под эвакуируемыми загудела, завибрировала и словно качнулась. Самоходная баржа начинала отход от берега. С черепашьей скоростью она выполнила маневр разворота и, набирая ход, пошла прочь, оставляя за кормой дымный от костров берег. Через некоторое время следующая баржа повторила маневр и последовала за первой. Скоро весь караван в кильватерном строю следовал к неизвестной пассажирам цели.

В течение часа ничего особенного не происходило. У всех без исключения поднялось настроение. Солнце и мелкая сияющая волна делали свое дело по вливанию в души надежды на лучшее. Но спустя час произошло событие, чуть не положившее конец путешествию к новому месту содержания.

На следующем за баржей с нашими героями судне раздалась стрельба. Молниеносный ропот пронесся по кораблю, и Павленко невольно подхватил его, вскочив и спросив: «Что это там?» Стрельба усилилась, и уже не один, а два… три автомата короткими очередями наполняли воздух стрекотней. Но они странно быстро смолкли. А каких-либо других звуков с идущего следом корабля из-за шума мотора и плеска волн о борт расслышать было нельзя. Но когда корабль стал менять курс, показывая наблюдателям вместо кормы и носа свой борт, сомнений не осталось. Новый шумок пронесся по барже, и, даже не напрягая слух, Саня разобрал слова «мятеж», «бунт», «захват».

Конвоиры, которые мгновенно на себя примерили возможность мятежа, сняли автоматы с предохранителей и навели стволы на собравшихся на верхней палубе людей.

– Всем сесть на палубу! – скомандовал вышедший с закрытого мостика командир конвоя. – Повторять не буду. Кто не сядет, будет расстрелян, как за попытку спровоцировать бунт.

Те, кто стоял, немедленно сели и не отрывали глаз от автоматчиков, которые в свою очередь напряженно рассматривали подконвойных.

Офицер скрылся на мостике, и Павленко тихо сквозь зубы процедил в его адрес ругательство.

Александр нахмурил лоб и о чем-то сильно задумался. Посмотрев на друга, Виктор сказал:

– Лоб не морщи. Все равно ничего неизвестно, что там произошло.

– Что ты докопался до меня? – выругался Саня. Чуть помедлив, он сказал: – Они же там стреляли. Наверняка убили кого-то.

– Угу. Убили, – согласно кивнул Виктор. – Сейчас везде убивают. Это только ты не слышишь и не видишь. Вон, сорок тел закопали на твоих глазах и забыли о них. А ты о какой-то там стрельбе думаешь. Ну, порешили сколько-то там охранения. При захвате десятка два погибло людей. И все. Зато они теперь свободны. Вон, на север идут. Думают, что там лучше.

– Но зачем?! – изумился Саня.

– Да потому что им надоело быть зэками! Они ни в чем не виновны. И когда их незаконно лишают возможности передвижения…

– Почему незаконно? Есть же правительство… Оно же постановило.

Покачивая головой, Виктор сказал:

– Ты какой-то не от мира сего. Кто и какое право дал этому правительству сажать меня за решетку… за колючку? Наводить на меня автоматы? Они идут лесом, это правительство, после таких вещей.

– Но ты представляешь, что будет, если вообще не контролировать такие вот толпы… Они же вооружаться… грабить начнут.

Чуть снова не обозвав друга, Виктор вдруг успокоился и спросил:

– Вот тебя выпустить на свободу сейчас… ты что… грабить пойдешь?

– Ну, я нет…

– Так чего ты тогда умничаешь?

Они отвернулись друг от друга, и Павленко закурил.

Через довольно большое время, за которое многие успели поспать, пригревшись на солнышке, сидящие на носу стали подниматься, всматриваясь вдаль. Их охрана не одергивала, сама тоже вглядываясь вперед по курсу корабля.

– Берег, – толкнул локтем Александра Виктор. – Скоро мы сойдем, и, вот увидишь, в какой гадюшник нас поселят.

Хмуро поднявшись, друзья всматривались в уже близкую береговую линию.

– Мы вроде все время на запад шли, – сказал Виктор. – Лодейнопольский район, значит. И куда нас тут? Такая глушь, я тебе скажу…

Александр рассматривал берег и думал, что, может, Виктор и прав. И насчет большого лагеря и его опасностей, и насчет того, что их, не виновных ни в чем, как скот перевозят в место следующего содержания. Из одного коровника в другой. Хорошо, что не на скотобойню.

Вскоре ему пришлось полностью признать правоту друга… да только вот сделать уже ничего было нельзя.

6

Интересный вопрос задал Павленко своему приятелю: «Ты пойдешь грабить?» Я могу задать по-другому вопрос: «Ты готов еще и убивать, чтобы выжить самому?» И как банально и просто прозвучал ответ Александра: «Я нет».

Как много людей, до этого думавших, что они не способны на преступление, что они выше низменных вещей, пришли к выводу, что они ничем не лучше тех… других… что шли на все, чтобы выжить в новых для них условиях.

Молодая мать из небольшого карельского села, полностью погрузившегося в воду, просидела неделю на чердаке своего дома. Своего грудного сына она пыталась кормить и скисшим коровьим молоком, от чего малыша постоянно рвало, и твердой пищей, которую он с криками выталкивал изо рта. У самой у нее на почве нервных переживаний уже несколько недель как пропало молоко, и подставляла она свою грудь жадному ротику, только когда становилось невмоготу от крика. Ребенок, давая матери пару минут передышки, снова начинал разочарованно кричать, не получая ни капли.

Сама мама тоже впроголодь существовала в полумраке чердака. Из пищи у нее были только сухари, запас дождевой воды в ведрах да засоленные в прошлом году огурцы с помидорами. Несколько банок, которые она успела спасти от прибывающей воды.

Оставшись одна, ее родители уехали за помощью на юг, да так и не смогли вернуться, а мужа у нее никогда и не было, девушка совершенно не знала, как ей выжить. Много страшных мыслей приходило ей на душном чердаке, наполненным хрипом кричащего младенца. Я не берусь говорить о ее рассудке, когда одной ночью крики младенца стали приглушенными, а вскоре и вовсе затихли.

Следующим утром молодая женщина спустилась с крыши в воду и поплыла, держась за пустое ведро, что плавало тут же во дворике. Пробыв в воде почти два часа, она выбралась, не чувствуя ни ног, ни рук, на пологий холм, еще не залитый водой, и без сил провалилась в беспамятство. Придя в себя, она долго терла глаза грязными руками, и, как следствие, уже к вечеру веки у нее распухли и из уголков глаз стал сочиться гной вперемешку с непрерывно идущими слезами. Почти ничего не видя, она кружила по небольшому островку, не зная, как избавиться от страшной головной боли и жжения в глазах. Непрерывно плача и постанывая, она несколько раз спускалась к воде, чтобы промыть раскаленные веки, приносящие адскую боль с каждым морганием.

К утру, после сна на земле, она уже кашляла тяжелым грудным кашлем и осознала, что заболела. Но мысли о болезни меньше всего идут в голову, когда все место там занимает голод. К вечеру девушка внезапно потеряла сознание от жара и еще спустя сутки умерла, так и не придя в себя.

Наверное, сидя на чердаке, она протянула бы дольше. Намного ли?..

Пожилой человек в одиночку брел по дорогам Псковщины. От поселка к поселку он передвигался без особых приключений. Но, на свою беду, на подходе к довольно большому городку встретился с командой подростков одного из детских домов, каким-то образом позабытого при эвакуации. Воспитатели давно покинули местность, предоставив детишкам выживать самим. Собственно, дети не особо расстроились. Превратив свой дом в своеобразную коммуну, где старшие мальчики добывали провизию, а старшие девочки выполняли роль воспитателей, они неплохо жили. Вот только в практику мальчишек вошел грабеж проходящих мимо их «разбойничьего логова» беженцев. Они не сильно распространялись об этом в детском доме. Это были их «взрослые игры», и девчонкам и мелюзге о них знать не надо было.

И конечно, повстречав на дороге одинокого пожилого человека, «шайка» направилась к нему, рассчитывая позабавиться и поживиться. Это был роковой день для всех.

Приблизившись и окружив тяжело дышащего мужчину, дети потребовали, чтобы он выворачивал карманы. Чтобы старик, как они его называли, поторапливался, его под общий хохот несколько раз пнули пониже спины.

Мужчина, у которого внуки были такого же возраста, попытался урезонить молодых людей. Видя, что старик не спешит и еще чересчур много разговаривает, один из бойких ребятишек подскочил и ударил ногой в голову. Все одобрительно загудели. Еще бы… какая растяжка. Какой красивый удар. А старик, лежа на пыльной дороге в своем старом темно-сером костюме, схватившись за голову, что-то еще говорил. Его стали избивать ногами, не давая тому даже шанса на спасение. Особенно детям нравилось бить по голове беззащитного человека.

В пыли и грязи мужчина уже почти не мог двигаться, когда мальчики отошли от него на несколько шагов, удовлетворенно осматривая свою работу. Минутной передышки хватило пришедшему в себя мужчине, чтобы чуть шевельнуться и потянуться к внутреннему карману пиджака.

Заметившие это движение подростки улыбались, думая, что старик решил выложить что-то ценное на дорогу.

Но старик, не поднимаясь, нашел, что искал, и удовлетворенно выдохнул, страдая от боли от поломанных старых ребер. Чуть повернув голову, он со странной горькой улыбкой посмотрел на довольно улыбающихся мальчиков.

Раздался выстрел, и сразу за ним вскрик боли. Пуля, пройдя сквозь ткань пиджака, впилась в живот ловкого прыгуна.

Еще один выстрел. Мальчик, что казался младше всех в этой группе, осел на землю, держась руками за пробитую грудь.

Бросившиеся бежать от старика дети надеялись на спасение за насыпью дороги. Но старик метко посылал пули в мальчишеские спины. Он не думал о «красивости» попаданий, он делал так, как его учили сорок пять лет назад. Стрелял, лишь бы попасть. По торсу.

Спасшаяся пара мальчуганов прибежала в свой «недетский» дом и, задыхаясь, рассказала девочкам, что произошло на дороге. Когда девушки пришли осмотреть место происшествия и помочь раненым, они нашли мертвого старика, захлебнувшегося собственной кровью, троих убитых и двоих тяжело раненных мальчиков.

Наверное, только с этого момента, побледневшие, они почувствовали себя такими беззащитными и нуждающимися в опеке взрослых.

Когда спустя пару дней тяжело раненные мальчики умерли без должной помощи на глазах у всего детского дома, девочки приняли решение уходить на восток в поисках людей и защиты…

А в это время отрезанные от людей жители затопленного северного поселка, уже съев даже собак, учились быть каннибалами. Самое странное, что пример есть погибших сородичей подала преподавательница поселковой школы. Именно она первой на костре пожарила и попробовала мясо своего умершего от простуды мужа. Противно? А выхода не было. Надо было кормить двоих заболевших детей. Мальчик и девочка никогда не узнают, откуда появилось в доме мясо. Их мама скоро погибла при обвале подмытого дома. Сами они спаслись и нашли приют в соседнем доме, до которого их мать никогда бы не подумала плыть в ледяной воде. На чердаке детьми были обнаружены ПЯТЬ МЕШКОВ засоленной рыбы. На ней они протянули очень долго, несколько месяцев. Вплоть до случайного их спасения военным катером. Никогда в жизни они больше не ели соленой рыбы…

Гибли люди, и не только прижатые в угол обстоятельствами.

В Псковской области двое подростков, покинув незатопленную деревню, где оставались их родители, направились к новому руслу Великой и пустились в плавание на самодельном плоту. Они казались себе разве что не первооткрывателями Америки.

В этот раз они довольно далеко спустились по течению, помогая себе длинными шестами. Причалив у незнакомой полузатопленной деревни, они сошли на берег, объявив его островом Ямайка, и пошли осматривать новую для себя территорию. На их беду они попались на глаза стае одичавших собак. Почти без рыка и лая стая бросилась на мальчиков. Клыки вгрызались, не разбирая, где кости, а где мясо. Зубы голодной стаи срывали кожу с черепов. В шоковом состоянии один из мальчиков смог забраться на невысокое деревце, откуда наблюдал, как стая дорывает остатки его друга. Сам он скончался от потери крови спустя всего час. Но его тело так и не свалилось к жадно ожидающей своре собак. Даже мертвый, мальчик не ослабил хватки, которой вцепился в это дерево, надеясь спастись…

В Абхазии в Гагрском районе пожилой абхаз, наблюдавший за затопленным курортным городом со смотровой площадки на склоне горы, вспоминал, каким красивым был раньше город в летние дни. Пестрые от наплыва туристов Гагры были его родным городом. Он только ненадолго покидал их, когда Грузия оккупировала прибрежный город. С оружием в руках он вернулся, чтобы выбить захватчиков. А вот нового оккупанта даже с танками не выпрешь. Ласковое Черное море, из нежно-голубого превратившееся серо-буро-зеленое, пришло надолго. Забавным было почти месяц наблюдать за крышей городского рынка, которая превратилась в перевалочную базу спасателей… Лестницы, спускавшиеся к воде, были, как оказалось, значительно прочнее самой крыши. Вчера она проломилась, утопив под своими обломками нескольких спасателей.

Непрерывно идущие холодные дожди мешали обзору, почти закрывая некоторые из стоящих особняком высоток. Но глаза у пожилого человека были хорошими, и он видел, что в девятиэтажках еще кто-то живет, несмотря ни на какие опасности обвала. То там, то там он замечал отблески света от свечей и фонариков.

Внезапно тяжелый гул сотряс гору и передался крепким ногам мужчины. Он повернулся и замер, видя, как, все набирая скорость, ломая деревья и кустарники, на него несется поток воды, камней и грязи.

Когда поток сошел, то ни мужчины, ни смотровой площадки больше не осталось на прекрасном когда-то склоне нависающей над Гаграми горы. Издалека место схода выглядело как серо-грязный язык, спустившийся к самой воде через густо стоящие дворики и дома. Вот уж и правда – языком слизано…

А в Приморском крае в это же время в пограничной зоне шел бой. Всего в нем участвовало чуть больше трех тысяч человек. Многие бы удивились, узнав, что ни на одной стороне не участвовали штатные вооруженные силы. Бой шел между ополченцами нескольких курортных деревушек возле Находки против… своих же селян. За власть в этих самых деревушках. За независимость от кого-либо. И это учитывая то, что почти весь Дальний Восток, за исключением Камчатки, объявил о своей независимости от России. Как давно известно, процесс дробления, если начался, очень сложно остановить. Вот и этот бой завершился только после того, как по участку столкновения пограничниками был открыт огонь из приданных им установок «Град». Количество погибших после такого ужаса осталось неизвестным.

После такой грандиозной своей единовременностью социальной драмы как-то незаметными становятся не тысячи, не десятки тысяч, а сотни тысяч погибших в одиночку или семьями. Сгоревшие в своих домах от упавших свечей. Ведь энергетический кризис ударил даже по тем областям, куда даже беженцы не дошли. Как-то перестали обращать внимание на участившиеся ночные набеги на одиноко стоящие дома. Только люди стали много осторожнее и недоверчивее к соседям. Сегодня он улыбается, а завтра ночью придет с топором, чтобы вырубить твою семью за пару лишних банок тушенки. В условиях погибшего сельского хозяйства голод и недопоставки продуктов очень быстро привели к упадку даже ОЧЕНЬ благополучные Краснодарский и Ставропольские края. По всем окраинам поднималась извечная головная боль Российской Империи – национальные бунты. Ингушетия, Чечня… Казачьи вольные сотни… Украина тоже хлебнула с черными отрядами крымских татар. Всем вошло… И не только у нас.

Правительство, которое никак не могло оправиться от шока, меняло премьеров, меняло министров. А толку-то… Один за другим они приходили и требовали ужесточения борьбы с бандами и мятежниками. Президент, который тоже себя неуютно чувствовал в условиях массового недовольства, объявлял своими указами амнистии тем, кто складывает оружие, приобретенное во время смуты. Народ, прильнувший к приемникам, а в некоторых счастливых местностях к телевизорам, только сочинял новые анекдоты, поглаживая свои законные и незаконные винтовки, карабины, автоматы… Некоторые поглаживали минометы, ПТУРСы и другую забавную смертельную технику.

В больших городах, наводненных беженцами, никто уже особо не обращал внимания на ночную стрельбу. И довольно спокойно воспринимали новости о ночных ограблениях соседей или магазинов. Так как грабителями частенько выступали милиционеры, единственные законные в это время обладатели оружия, то жаловаться на грабежи тоже особо никто не спешил. Жалобщиков грабили принципиально по два-три раза, с различными для них последствиями.

А что армия? О! Это отдельная песня. Командир спецобъекта номер, не скажу какой, в порыве заботы о близких покинул своих подчиненных, оставив заботу о них своему заместителю. Заместитель спустя сутки скрылся со своим помощником в неизвестном направлении. Солдаты, которым, как говорится, не надо было больше всех, разбрелись кто куда, оставив объект без какой-либо охраны. Две отсоединенные ядерные боеголовки остались в полном недоумении, как это так их оставили одних. Я бы на их месте подорвался из принципа.

Армия вообще проявила в дни кризиса как чудеса героизма, так и откровенный идиотизм. Саперные роты наводили мосты, а командиры других саперов взрывали переправы, чтобы направить поток беженцев в указанные для них районы. Одни пограничники впускали на свою территорию беженцев из Прибалтийских республик, а другие открывали огонь из орудий по дорогам, наполненным пострадавшими от потопов. Одни пограничники организовывали коридоры для выхода наших граждан в Финляндию, а потом их целыми взводами расстреливали за нарушение приказа, номера которого даже обвинители не всегда помнили, столько приказов выходило в последнее время. Летчики военной авиации, без сомнения, герои, сажали тяжелые самолеты на разбитые полосы, чтобы накормить население отрезанных районов, а другие герои… награжденные орденами и медалями, «мочили в сортире» восставшие деревни, не заботясь о том, сколько там мирных жителей, а сколько скотов, пришедших на штыках к власти. Одни командиры частей организованно выводили своих людей в новые пункты дислокации, а другие исчезали вместе с подразделениями в неизвестном направлении. Их, конечно, потом «находили… во главе небольших райончиков, которые они объявляли «своими» и доили их, как могли, ни в чем себе не отказывая.

В ситуации, когда хаос овладевал миром, разрушая старый порядок, медленно и, как положено, с болью нарождался Новый. Даже можно сказать, Новые… порядки. Их было так много, и все они были таким отличными друг от друга, что ни один социолог не смог бы пересчитать и классифицировать их все. Тысячи подвидов коммун. Сотни полувоенных обществ. Десятки ТАКИХ демократий, что греки, придумавшие это слово, в могилах переворачивались.

Ну и конечно, каждый в разрушенном мире знал, как сделать так, чтобы всем было хорошо…

Мы – силы

Кондрово, зима-весна 2003 г.

Книга вторая

…Есть миры, где живут лучше, есть, где живут хуже, но поверь, нигде не живут глупее…

А. Стругацкий, Б. Стругацкий. Обитаемый остров

– Я не готов к таким делам…

– А куда деваться-то?

Из диалога Рухлова и командира Ханина

И, невзирая на болезнь, поднялся с ложа и увидел…


Мы – силы

Часть первая

Мы – силы

1

Рухлов не мог просто так войти. Он просто обязан был с порога озадачить.

– Ты знаешь, что ты – гений?! – воскликнул Антон, вламываясь в коморку Ханина.

– Определенно и давно… – отозвался Ханин, не отвлекаясь, впрочем, от своих занятий. Перед ним была разложена карта района с линиями и графиками предполагаемых маршрутов.

– Нет! – заявил Антон, падая на кровать Ханина. – Ты даже не понимаешь почему!

– Просто потому, что я именно такой, – так же спокойно сказал Ханин и, отложив карандаш, посмотрел-таки на взволнованного Рухлова. – Ну, говори… что нового.

– Заработала!

– Да ну… – недоверчиво нахмурился Ханин.

– Да я серьезно… – сказал Рухлов, сделав витиеватый жест рукой в воздухе.

– И?..

– Да будет свет! – воскликнул довольный Антон.

– Когда? – коротко спросил Ханин.

– Уже проверяют проводку ближайших кварталов.

– А куда запитали?

– Подстанция под высоковольткой. Там твой Серов что-то перемаклачил, – сказал Рухлов, садясь и потирая царапину на руке.

– Мэру доложили? – спросил Ханин, наблюдая за соседом и приятелем.

– А… Ну его… – раздраженно сказал Антон. – Козел он редкий…

– Ну, это-то конечно. Но в электричестве он заинтересован больше всех. Надо бы ему сказать.

– Вот сам и иди, – буркнул Антон.

– А я-то тут при чем? Я, что ли, турбины таскал? Я плотину восстанавливал? Нет. Я даже у вас там не появлялся.

– Но идея-то твоя! – улыбаясь, сказал Рухлов.

– Ну и что! – воскликнул, усмехаясь, Ханин. – Если ты забыл, мы тогда с тобой изрядно нализавшиеся были. Я в этом состоянии и не такое толкну.

– Да прекрати ты, – отмахнувшись, сказал Рухлов. – Если бы не твои ребята, я бы это месяцев восемь мастерил.

– Они такие же мои, как и твои. Нас уже месяца три как расформировали по его, кстати, приказу. А отряд по своей воле у тебя пашет.

– Интересно, а зачем он вас тогда разогнал? – в который раз риторически спрашивал Антон.

– Не о том спрашиваешь… – перелистывая карты, сказал Ханин.

– Да брось ты… – вытягивал ответ Рухлов.

– Успокойся. Или хочешь за Мяловым последовать? – жестко спросил Ханин.

– Нет, не хочу, – поднял руки в жесте капитуляции Антон.

– Так и молчи.

– Ты же меня не сдашь?! – шутливо-напуганно спросил Рухлов.

Ханин серьезно ответил:

– Я – нет, но другие точно сдадут. Сейчас за премиальную пайку мать сдадут, – все таким же жестким голосом сказал Ханин.

– Ну, не все.

– Да, не все… – согласился Ханин, приглядываясь к карте и беря в руки карандаш, но тут же отбросив его, ткнул пальцем в карту и сказал: – Смотри, я сердцем чую, что тут есть чем поживиться.

Рухлов склонился над картой и, прочитав название городка, сказал с сомнением:

– А по-моему, ты просто оттуда лишние рты притащишь. Его наверняка уже объели как липку.

– Вряд ли, – уверенно сказал Ханин. – Направления эвакуации проходили вот здесь, здесь, здесь и здесь. Его ни одно даже близко не затрагивает.

– Ну, так в чем дело? Бери пехоту – и вперед, – отходя от стола, сказал Рухлов. Дела поисковиков его волновали постольку-поскольку…

– Так это ж к мэру надо за разрешением, – сказал Ханин, разглядывая соседа. – Это больше чем двести кэмэ. Туда экспедиция нужна. И не десять человек, а как минимум взвод. Да и транспорт нужен позарез.

– Не даст он тебе транспорт, – шутливо злорадствовал Антон.

– Не даст, – кивнул Ханин. – Да и взвод не позволит вооружить.

– Эт точно, – сочувственно сказал Рухлов. – Не видать тебе этих запасов…

– Да я-то тут при чем?! – раздраженно сказал Ханин. – Мне это, что ли, надо? Я, как командир поискового отряда, всегда свои карточки получу. А люди как же? Зима на носу.

– Ну-у-у-у-у, – протянул, усмехаясь, Антон. – Я тебе как бывший метеоролог говорю: не жди в этом году зимы. Гольфстрим изменил свое течение, да и вообще, ты раньше видел, чтобы в октябре плюс двадцать было?

– Я раньше и дождя длиною в месяц не видел, – сказал, шмыгнув носом, бывший старший лейтенант.

– Вот видишь… Да и мое ведомство говорит то же, что и я.

– Ну, жрать-то надо что-то народу!

– Наш народ, по словам, Великого Мэра, всегда готов к тяжестям, точнее, к трудностям! – сказал Рухлов, поднимая руку в давно всеми забытом приветствии пионеров.

– Но не к голоду.

– Думаю, что до января нам провианта на складах хватит, – сказал Антон, кивнув сам себе.

– А в январе? – спросил, еще больше раздражаясь, Ханин.

– До января отряды натаскают чего еще.

– Медленно. Очень медленно. У нас пять отрядов. Это те, кому мэр более-менее доверяет. Пятьдесят человек на двадцать тысяч народу. Это даже не смешно. И ладно бы нам транспорт давали, так нет… транспорт высылают только после обнаружения складов и запасов. Он что, не соображает, что мы быстрее будем работать с транспортом?

– А вдруг вы смоетесь!

– Он параноик. Если бы я захотел, я бы ушел и так.

– Ты – да… Но остальные?

– Слушай, когда ты ползал… ты что хотел: жить на необитаемом острове или с людьми? – чуть зло спросил Ханин.

– Ну, не забывай, у меня было приятное свадебное путешествие… – Рухлов откровенно улыбался. – Я же с Алиной добирался…

– Да… – протянул Ханин, сворачивая карту, – тебе не понять. Кстати, как она?

– Нормально. В новой квартире сейчас цветы рассаживает.

– Лучше бы редиску или, там, лук посадила, – заметил рациональный Ханин.

– Ты еще скажи, картошку, – усмехнулся Рухлов, поднимаясь вместе с Ханиным.

Оба надели плащи и, словно перекрестясь, спросили друг друга одновременно:

– Ну, к мэру?

Посмеялись, и Ханин, выгнав Рухлова на лестницу, закрыл за ними дверь.

Спустившись, они накинули капюшоны и торопливо двинули вдоль бывшей улицы Первомайской, а ныне по личному указу мэра переименованной в Патриотов. Мэр серьезно считал, что только патриотизм спасет общество от развала. Прошли мимо пункта отоваривания карточек – бывшего универмага. Такие пункты теперь были в каждом районе города. У раздачи стояла очередь, преимущественно пожилые женщины и дети. Время было около пяти, и все способные трудиться были на обязательных работах. Мэр поставил лозунгом: обязательный труд снижает преступность. Что ж, в чем-то он, может, был и прав – замученные на земляных и других работах люди вечером мало что могли, кроме того как спать. Да только вот закоренелые преступники плевали на обязательный труд. Причем с высокой колокольни. Как и раньше, на улицу нельзя было выйти уже в девять часов вечера. На кухне Ханин и Рухлов, да еще Серов, когда появлялся в центре города, обсуждали эту проблему. И приходили к выводу, что надо просто вооружить милицию и выпустить ее на улицы после комендантского часа. За ночь город избавится от девяноста процентов преступников. Эффективность же введенных мэром блокпостов на основных улицах была практически нулевая. Уроды, что ночью вламывались в квартиры и дома, легко обходили стационарные посты. Жители даже не могли подать сигнал бедствия. Нужно было вооружать новые подразделения. А мэр сказал, что количество оружия, выданного на руки, ограничено, дабы не возникали случаи краж или утери его. Да каждый бандит в этом городе и так при пушке, возмущался Ханин. Что толку от безоружных ментов? Но скоро все изменится, думал про себя Ханин, скоро Рухлов даст этому городу и свет, и связь. Тогда хотя бы можно будет создать отряды быстрого реагирования.

Городская управа, находившаяся совсем недалеко от дома Ханина, была ярко освещена как изнутри, так и снаружи. Дизель-генератор давал достаточно энергии для запитки и многих других приятностей, в частности котельной. Алина часто высказывала Рухлову, что мэра она готова удавить только за то, что тот каждый день имеет возможность, живя в управе, мыться, а она, чистюля и вообще… вынуждена греть воду во дворе на костре и таскать ее аж на третий этаж. Впрочем, так поступала не только она. Рухлов, шутя, говорил, что тогда ей придется удавить и весь персонал управы. Легко! – отвечала Алина и делала столь кровожадное лицо, что Антон еще долго ухахатывался, глядя на нее.

Подходы к управе и непосредственно вход охраняла милиция, полностью вооруженная и готовая отразить нападение кого бы то ни было. Да и на каждом этаже было не менее дюжины бойцов, рассредоточенных в ключевых местах. Начальника городского отдела внутренних дел сменил начальник безопасности мэра, и понеслось… Бойцы получали двойные пайки на себя и на каждого из членов семей. Они ходили в новенькой форме, притараненной по заказу мэра именно Ханиным и его группой. Ханин помнил тот поход и холодел при воспоминаниях о нем. Половину он оставил по дороге. Могилы исправно отметил на карте и пошел дальше. А потом на волокушах по асфальту и грязи они тащили триста килограмм «полезного» груза – обмундирования и оружия. Пять ребятишек он оставил там, чтобы эти зажравшиеся морды могли щеголять в новеньких кителях. Но безопасность власти превыше всего!

Несмотря на свою неприязнь, он отдал честь охране на входе. Его узнали и пропустили. У Рухлова потребовали документы. И хотя тот бывал в управе не реже самого Ханина, а может, и чаще, чем-то он не нравился господам милиционерам. Предъявив от руки написанный пропуск с печатью управы, Рухлов проскочил за Ханиным и нагнал его уже на лестнице.

– Ну, кто первый? – спросил он, догоняя.

– Ты. Наверняка обрадованный твоими успехами он подпишет экспедицию. Мне, лично, пофигу – не хочет он моих людей вооружать, пусть из своей охраны дает.

– Чего-то я сумлеваюсь, что он подпишет, даже после моих хороших новостей, – сказал Рухлов на полном серьезе.

– Попытка не пытка… – резонно рассудил Ханин.

На втором этаже повторилась процедура, как на входе. И опять Ханина пропустили, просто узнав его, а Рухлов копался в карманах, вытаскивая измочаленный листок пропуска.

На третьем этаже их обыскали и, забрав у Ханина револьвер, пропустили в приемную.

В приемной, обшитой пластиковыми панелями под дерево, с шикарными люстрами на потолке и с не менее шикарными коврами на полу, топтались человек двадцать.

Ханин и Рухлов подошли к секретарю и записались на прием, кратко изложив суть вопроса. Секретарь сказал, что их вызовут. Они отошли и встали возле хмурого, залитого дождем оконного стекла. Время от времени громко выкрикивали чье-то имя и приглашали войти. В это время от мэра выходили люди, кто довольные, кто разозленные, но чаще просто озадаченные. Спустя час или около того позвали Рухлова.

Антон вошел в сверкающий и поражающий своей роскошью кабинет мэра и поздоровался с присутствующими. Кроме тучного мэра, в кабинете был секретарь по безопасности – суховатый человек невысокого роста, раньше якобы бывший сотрудник ФСБ, и секретарша по социальным вопросам – девица, сколь молодая, столь и глупая на вид. Все они благосклонно кивнули вместо приветствия, и мэр лично предложил Рухлову доложить суть вопроса.

– Мы можем дать городу электричество! – гордо заявил он. – Все, что нам нужно для этого, – освободить всех электриков от обязательных работ и переподчинить их мне. Сегодня мы произвели запуск турбин и получили ток. Ближайший квартал будет подключен уже на днях. Своими силами мы не можем быстро электрифицировать город. Нам нужны электрики, монтажники для проверки сетей. Всего человек сорок-пятьдесят. Это минимум. Чем больше, тем лучше. Тем быстрее закончим мы проверки…

Антон еще долго распинался о том, что город получит в ближайшее время, только дайте ему еще людей. Наконец его прервал мэр и предложил высказаться секретарю по безопасности.

Тот, не вставая, сразу ошарашил Антона вопросом:

– Это правда, что в своих работах вы использовали труд бойцов поискового отряда бывшего старшего лейтенанта Ханина?

– Э-э-э-э… Да, но это было их добровольное волеизъявление, – сказал несколько взволнованно Антон.

– Так, это правда… – Секретарь пристально присмотрелся к Рухлову и спросил: – А при чем здесь волеизъявление? Вы понимаете, что эти парни рискуют жизнью, уходя на поиски так необходимого нам провианта? Вы осознаете, что, возвращаясь в город всего на пару-тройку дней, они должны отдохнуть перед новым, прошу заметить, связанным со смертельным риском, походом? А вместо этого вы их уговариваете работать на ваших турбинах. Что может уставший боец, кроме как погибнуть? Подумайте, что если из нового похода кто-то из них не вернется. Его смерть может быть на вашей совести. Ни одно из роскошеств цивилизации не стоит смерти человека! Мне кажется, что ваши уговоры поработать на монтаже вашего оборудования… несколько…

– Да не уговаривал я их! – возмутился Рухлов. – Они сами, узнав, чем я занимаюсь со своими двумя помощниками, пришли ко мне и предложили помощь.

– И не единожды, наверное? – попытался съязвить секретарь.

– Ну… мы несколько месяцев готовились к этому, и вот, наконец оно свершилось.

– Что свершилось? – показывая наигранное удивление, сказал секретарь по вопросам безопасности.

– Есть ток. Будет свет!

– А-а-а-а, понятно, – покивал серьезно секретарь. – А скажите, правда, что из похода люди Ханина провозили в город контрабанду деталей для ваших машин?

– Почему контрабанду?

– Ну, хотя бы потому, что эти детали, а также, – секретарь взял в руки листок с перечнем, – масла, контакторы, провода… не поступали на центральный распределительный склад… Сколько весит контактор с керамической оболочкой? Скажите, Рухлов?

Антон замялся:

– Около пятидесяти килограмм, господин секретарь.

– Значит, на пятьдесят килограмм полезного груза группа меньше приносила из похода? Да? А вы, сударь, знаете, что такое в наших условиях пятьдесят килограмм груза? Это пятьдесят килограмм провизии, лекарств и прочего… Это единовременно накормить сто пятьдесят детей, стариков, женщин. А знаете, что такое пятьдесят килограмм лекарств? Это сотни спасенных жизней. А вместо столь необходимых вещей вы провозите, нарушая закон, железо, которое никому, в сущности, и не нужно.

– Как? – не понял Антон. – Как не нужно?..

– Молчите… Вы знаете, что полагается за контрабанду? Три месяца штрафных работ! Вы собираетесь попасть на них?! – Секретарь повысил голос. – Забудьте о вашем токе, забудьте о вашем свете, ближайшие три месяца вы проведете на прокопке каналов и возведении плотин! На хлебе и воде!

Мэр знаком остановил разбушевавшегося секретаря по безопасности и дал слово секретарше.

Молодая поднялась, выправляя юбку, врезавшуюся ей между ягодиц, и сказала, обращаясь только к мэру:

– Я коротко. Я считаю, что подключать сейчас свет, – это опасно. Возможности пожаров возрастают в сумасшедшей прогрессии. А пожарные команды у нас не сформированы. Это грозит многим людям гибелью.

– Да, но мы же об этом и говорим… дайте мне людей для обследования сетей.

– Не перебивайте, пожалуйста, – сказала, даже не повернувшись к нему, секретарша. Антон умолк, а девушка продолжила: – Кроме того. Возьмем нынешнее положение вещей. После работы люди приходят домой и с наступлением темноты укладываются спать. Они хорошо высыпаются. Они не бодрствуют ночами, не устают в бесполезных разговорах на кухне за чаем или, того хуже, самогоном… А что мы получим, если будет свет? Конец нервам наших людей. Они перестанут высыпаться. Станут дергаными. Будут ошибаться на работе, и как следствие – частые травмы или даже гибели по неосторожности.

– Бред… Но как же так?! – не выдержал Антон. – А как же связь?

– Телефоны тоже до добра не доводят, – сказал, осаживая Антона, секретарь по безопасности.

Антон смотрел, широко раскрыв в изумлении глаза и переводя свой ставший мутноватым взор с одного человека на другого.

– Да, – сказал мэр, тяжело поднимаясь из кресла во главе стола. – Вот так, господин Рухлов. Так что сворачивайте-ка свои работы по электрификации. Живем же мы так уже полгода, значит, проживем и чуть больше. Для ваших идей еще не пришло время. Мы уважаем ваши заслуги. Вы запустили генератор в управе и сделали нашу работу гораздо эффективней, но с городом надо подождать… думаю, через месяцев пять мы вернемся к этому вопросу.

– Но зима? Господин мэр, а как же зима?

Секретарь по безопасности сказал со своего места:

– А не вы ли на каждом углу утверждали, что зиму в этом году отменили? Вот, пожалуйста. – Он взял еще один листок. – Вы неоднократно говорили это, ссылаясь на свое предыдущее место работы и информацию, якобы полученную из метеослужбы Российской Федерации.

– То есть как отменили? – не понял выражения Антон.

– Ну, что не будет ее. Говорили вы такое или нет?

– Но нельзя же быть до конца уверенными! Это же погода! Ей никто не верит никогда.

– То есть вы не уверены в том, что говорили насчет зимы? Тогда почему вы уверены в том, что говорите насчет света? Вы понимаете, что вдобавок ко всем вашим преступлениям, да, именно преступлениям, вы хотите подчинить себе не менее пятидесяти человек. Мы не можем такому неуверенному человеку доверить столько людей. Я думаю, вопрос исчерпан. Да, господин мэр?

В тихом, безмолвном шоке, с безумной озадаченностью в глазах Антона вывели из кабинета мэра. Он даже не заметил прошедшего мимо него Ханина.

Старлей немного испугался за состояние друга, но остановиться не посмел и, войдя в кабинет, поприветствовал все честное собрание. С ним сухо поздоровались, сухо, каждый по своим причинам. Секретарь по безопасности Ханина просто ненавидел, видел в нем человека решительного и полностью противоположного себе по качествам. Кроме того, даже люди секретаря, милиция и охрана штрафников, зная Ханина, были пропитаны уважением к нему. Ханин был для них чем-то вроде боевого командира, отрицающего штабистов. Да и жил город только благодаря таким, как Ханин, – поисковикам. Секретарь ревновал к нему даже свою жену, которая при встрече оказывала всяческие знаки внимания старшему лейтенанту. И конечно, секретарь ненавидел его за гордость. Ханин даже после настоятельных просьб не сменил свой черный китель на мышиного цвета мундир. Только в поиск он уходил в джинсе, когда все его надевали маскировочную форму, а по городу Ханин ходил исключительно в форме старшего лейтенанта ВМФ. Причем даже Рухлову он не открыл секрет, как сохранять у формы выглаженный вид, когда в городе работало только три утюга, да и те в управе. Вот и сейчас под черным плащом у него были видны отвороты кителя, так бесившего секретаря безопасности.

С мэром было все просто. Они поссорились тогда, когда Ханин высказался, что мэрская гвардия, а точнее, ее униформа не стоила пяти молодых людей, погибших в перестрелке с бандитами.

А секретарша по соцвопросам была наслышана об обоих конфликтах и решила вести себя согласно политической обстановке.

– Чем обязаны, господин Ханин? Мы глубоко вам признательны за то дело, которое вы делаете для всех нас. Но если вы собираетесь вооружить, как хотели, еще большее число людей, то я заведомо отвергаю эту идею. – Мэр махнул перед своим лицом пухлой ладонью, словно кто-то рядом с ним попортил воздух.

– Честно говоря, я пришел показать вам проект следующей глубокой экспедиции. И… да. Мне понадобятся еще люди. Или из других отрядов, или из вашей гвардии, или придется набрать народ в мой отряд. Вот, со мной список людей, мною лично проверенных, кого бы я хотел видеть в экспедиции.

– Ну, покажите, покажите… – попросил секретарь по безопасности.

Ханин протянул список. Секретарь, не глядя в него, сунул в стопку листов перед собой и сказал:

– И куда же вы собрались?

Ханин развернул карту и показал точку на ней:

– Сюда. Я хотел бы направиться за пополнением провианта.

Секретарь внимательно, или делая вид, изучил карту и воскликнул:

– Но это же далеко!

– Да. Это более двухсот километров, и пешая прогулка только в один конец затянется на две недели, если идти осторожно… с авангардом и арьергардом, и тщательно изучать этот городок. Поэтому я хотел бы получить в экспедицию два грузовика из ваших гаражей, господин мэр. А также топлива на дорогу, туда и обратно. Тогда со всей разведкой, сбором провианта и отходом назад в город это будет меньше недели.

– Немыслимо, еще и грузовики. А вы знаете, на что необходимо топливо? На зиму! У нас каждая капля на счету. Или вы предлагаете, – возмущалась секретарша, – чтобы дети зимой замерзали.

– Хорошо, – спокойно сказал Ханин, – дайте мне на дорогу туда. Там я найду топлива, и коли оно вам так необходимо в эту теплую зиму, то привезу еще и вам.

– Почему вы считаете, что этот город не разграблен, как другие? – спросил сдержанно мэр.

– Он лежит в стороне от основных путей миграции. Псковские прошли ниже, питерские прошли выше. Остальные придерживались главных магистралей. А они в стороне.

– И это все, на что вы рассчитываете, собираясь в такую опасную экспедицию и тем более желая вооружить еще людей? Кстати, сколько вам надо народа?

– Взвод.

– А не много?

– Это именно столько, сколько надо. Поверьте, я посчитал, – уверенно сказал Ханин, рассматривая лица собравшихся.

– Нет, – сказал секретарь по безопасности, – я решительно против. Во-первых, многие сбегут с оружием в руках, это как пить дать. И не говорите, что берете все под вашу ответственность. Во-вторых, это далеко. Почему бы вам не пойти вот сюда. Насколько я знаю, другие группы отсюда вывезли ни много ни мало уже девять грузовиков.

– Да, это так, – согласился Ханин. – Назим и Полейщук уже неоднократно бывали в этом городе. Только по вашему приказу, господин секретарь. Вы забываете, что мы не перевозчики, а поисковики. Вы давно бы могли снарядить людей, чтобы они организовали непрерывную перевозку.

– Не каждого можно послать за пределы города, – возразила секретарша. – Тем более вооруженного.

– Отберите тех, кому доверяете.

– Мы непременно так и поступим, – поднял успокаивающе свои пухлые ладони мэр, – но со временем. У нас же есть еще насущные проблемы.

– Большие проблемы, чем накормить двадцатитысячный город? – притворно удивился Ханин.

– Давайте вернемся к вашей экспедиции… – нетерпеливо сказал секретарь. – Я высказался против. А вы, господин мэр?

– Я доверяю вашему мнению, господин секретарь…

…Ханин и Рухлов завалились в коморку старлея и, зло сорвав с себя плащи, засели на кухне. Ханин достал из отдушины бутылку водки и, раскупорив ее, налил по полному стакану себе и Рухлову. Выпили и закусили маринованными огурчиками из спецпайка Ханина.

– Скотины, – сказал Ханин, бросая вилку на стол.

Рухлов, пережевывая, несколько раз кивнул.

– Уроды.

Рухлов опять молча с ним согласился.

– Что делать? – спросил сам у себя старлей.

– Ничего… – ответил Рухлов, наливая в стаканы теперь уже по половине. – Давай еще… не хрен расстраиваться.

Выпили. Закусили. Закурили. Ханин закашлялся, но, победив резь в горле, затянулся еще.

В голове у малокурящего Антона как-то странно быстро зашумело. Тело расслабилось, а мозги, наоборот, вошли в ступор, не желая шевелить ни единой извилиной, кроме тех, которые отвечали за ненависть к мэру и его секретарям.

– А я все равно электричество протащу к себе, – заявил Рухлов, подцепляя вилкой огурец. – Я Алинке обещал. Я сделаю. Хочешь, и тебе соплю кину? Хоть воду можно будет кипятить дома, а не на балконе или во дворе.

– Давай, – пожал плечами Ханин. – Слушай, Антон… Сколько этих уродов терпеть можно?

– Мялова вспоминай при таких мыслях, – ответил, хмыкнув, Антон. – Его на площади перед управой расстреляли. Прямо под окнами мэра. Чтобы тому лучше было видно. Из его бригады только восемь выжило. Восемь из ста сорока. Остальных положили прямо при штурме. И где эти восемь? В штрафниках. Каналы отводные роют. Тоже скоро помрут. Там долго не выживают. На таком пайке никто долго не выживет, даже не работая. А они там как лошади пашут. Поверь, уж я-то их видел, когда карты составлял новых рек и озер.

Ханин молчал. Антон еще схрустел один огурчик и продолжил:

– Ну, что? Ну, не подписали твой поход. Ну и фиг с ним. Ты хоть за город выходишь. Ты себе там ни в чем не отказываешь. А другие? Как им? И ведь терпят.

– И зря…

– А что, под пули им лезть, что ли? – усмехнулся Рухлов.

– Не знаю, Антон… Ничего не знаю… Ты давай домой ползи. Алинка, наверное, совсем измучилась.

Ханин поднялся и достал из-за бесполезного холодильника промасленный бумажный сверток.

– На вот, передай ей… – сказал он, когда Антон уже оделся и обулся. – Тут свечи… Надолго хватит.

– Круто! – сказал Антон. – Заранее от нее спасибо. И конечно, на тебя не ссылаться, если что?

– Ну конечно… Понимаешь же, что контрабанда. Хотя мне уже все равно после тех твоих контакторов, – засмеялся Ханин.

2

Роман вошел к Улему и спросил:

– Звал?

– Да, заходи… Кто там с тобой? – Улем отвлекся от карты на столе и посмотрел за спину Романа в чуть приоткрытую дверь.

– А… Ринат.

– Что он хочет?

– Да, ни фига. Просто сейчас вместе поедем.

Улем подозвал Романа ближе и показал ему на карту:

– Короче… Бери сейчас своего Рината, и дуйте туда… Там Группа Артиста натолкнулась непонятно на кого. Вроде не менты. Держат оборону. Их там, как гонец сказал, человек восемь-десять. Но волки еще те. Наших уже троих положили. Артист до переговоров отошел и окружил их. Но на переговоры просил тебя поехать. Мол, морда у тебя располагающая. Молодая и располагающая.

– Он бы еще сказал «милая»…

Улем заржал и похлопал Романа по плечу:

– Давай, короче, гони туда. Чует Артист, как и я, что ты удачу приносишь… И вот что… Коли это аборигены там, в обороне, то пусть Артист сам решает, что с ними сделать. Ну а коли из нашей братии, то тут уж вынь да положь их мне. Понял?

– Ну, стандартно… – пожал плечами Роман. – Если они не согласны присоединиться, то выясняем главного… с Ринатом его того… а потом убеждаем еще раз. Потом вырежем всех, если не согласны они будут.

– Кажется мне, что там не будет у тебя проблем… – сказал доверяющий своему внутреннему голосу Улем.

– Ну, у тебя нюх… – сказал Роман, нисколько не издеваясь. Вообще, мистическая удача Улема завораживала всех, кто о ней задумывался. А под взглядом этих слегка бешеных глаз теряли волю и очень крепкие мужики. Казалось, Улема окружает вполне осязаемая аура чего-то сверхъестественного. В общем, учитывая это и многие факты, никто не удивлялся особо, что Улем, не зная всей картины целиком, мог давать дельные советы своим помощникам. Нюх, как говорил он сам, был его неотъемлемой частью.

– Да… – согласился Улем. – Он меня еще ни разу не подводил. И не подведет.

Свернув карту, он убрал ее в стол и спросил:

– А у тебя убеждать – это тоже дар? Как везение?

– Нет, Улем… Это не дар. Это так.

– Ну ладно тебе… говори, – лукаво улыбнулся Улем.

– Да я серьезно…

– Ага… – усмехнулся Улем и, похлопав на прощание Романа по плечу, выпроводил того за порог.

За дверью Ринат о чем-то перетирал с охраной Улема.

– Пошли, – коротко сказал Роман, и Ринат, попрощавшись, присоединился к нему.

– Ну? – спросил, садясь в седло своего мотоцикла. – Куда?

Роман, заводя с ключа «Ямаху», ответил, перекрывая взревевший мотор:

– К корешу к твоему! К Артисту!

– Тоже не плохо! – громко ответил Ринат, заводя своего «коня».

– У него там проблемы! – сказал Роман, давая понять товарищу, что не на прогулку едут.

– Решим! – уверенно крикнул Ринат, перекрывая взревевшие моторы.

Оставляя за собой густой сизый след в воздухе, мотоциклы отвалили со двора командира.

В дороге Роман чувствовал себя превосходно. Ветер, рвавший его отросшие волосы, выдувал вместе с дурью и всякие мысли, что так и не оставляли его, несмотря на то, что вот уже три месяца он жил почти как человек. Ринат предусмотрительно держался чуть поодаль. Запомнив с первого раза карту, Роман больше в ней не нуждался. Казалось, его ведет внутренний компас к цели, указанной командиром. Точно так же, говорят, тренировали голубей-наводчиков нацисты во время Второй мировой войны. А может, это и байки, что голубь, проведенный по карте, запоминал схему полета. Но вот Роман запоминал ее точно. До последней детали. Лишь бы карта была точная. Но карты у командира были наиточнейшие. Армейские, с грифом ДСП (для служебного пользования). С промерами глубин рек и высотой возвышенностей. Только сейчас приходилось делать поправку на углубление водоемов и выходы рек.

День выдался хоть и хмурый, но сухой. Это была первая передышка природы за почти что месяц. Было тепло, хотя на мотоцикле все равно пробирало до костей. Благо катить надо было недалеко, всего двести километров. На мотоциклах они проскакивали такие расстояния всего за часа два-два с половиной, если не было заторов. Хотя не должно их быть. Ведь именно по этой дороге прошла поисковая колонна Артура. Обычно поисковики расчищали дорогу хотя бы и для того, чтобы самим проползти и потом вернуться. Дорога была влажная и опасная, но тем не менее поприличнее проселочной, и двое на мотоциклах держали скорость около сотни в час. Они не останавливались, не разговаривали. Даже не потому, что тяжело на мотоцикле разговаривать, а просто потому, что и Ринат, и Ромка относились к людям неразговорчивым. Их поэтому вместе-то и направляли обычно, мало болтают и очень, даже чересчур, много делают. Именно они вдвоем тогда предотвратили убийство Улема одним из новоприбывших паханов. Тогда им пришлось на пару перерезать и всех подручных новенького.

В столовой это было. Улем принимал новых бойцов и хотел с ними поговорить. Однако после довольно непродолжительной беседы один пахан подал сигнал своим, и те, застрелив охрану Улема, уже хотели прикончить и его самого… Но Ринат, вошедший на шум с улицы, начал стрелять сам и отвлек путчистов. Роман тогда был еще в рабах. Работал на кухне, частенько бывал бит. Еще чаще бывал облит объедками. Но в тот момент он не только не растерялся, но и фактически спас Улема. Воткнув одному бандиту в глаз стальную вилку, а другого ударом ножа в шею отправив к праотцам еще быстрее первого, он скатился под стол к прыткому от испуга Улему и потащил его насильно к люку, в погреб. Но, правда, его не дотащил. Улем опомнился и, вытащив пистолет, докончил тех, с кем не разобрались Ринат и Роман.

Потом прибежал еще народ, и Улем смотрелся более чем внушительно, возвышаясь над семью трупами. Ринат, раненный вскользь в плечо, тоже выглядел завидным образом. Только Роман, сидевший на полу в сваленных в суматохе тарелках и бачках, казался жалким и обиженным. Улем, чтобы тот перестал его спасать, просто ткнул Романа в солнечное сплетение. От перехватившей все тело боли Роман пришел в себя. И временное помутнение сменилось ужасом от только что им содеянного. Роман сам не мог поверить, что только что убил двоих ничего ему не сделавших людей. Да еще ради чего?! Спасая того, кто руководит шайкой бандитов, измывающихся над ним. Никакой благодарности от этого уголовника с бешеным взглядом Роман, конечно, не ждал. Он, постанывая, поднялся, отправился на кухню к раковине, чтобы сполоснуть лицо и прийти в себя. Никто его не задерживал. Бандиты громко шумели, увлеченные обсуждением случившегося. Кто-то помогал Ринату перетягивать не слишком чистым полотенцем плечо.

Роман сел на пол возле мойки и тихо заплакал от только что пережитого. Ему искренне было жаль тех, кого он убил. И неважно, что они тоже уголовники. Они же люди…

Правда, уже к вечеру на место успокоившегося Романа пригнали женщину, а его вызвали к Улему в дом.

Туда его гнали пинками и прикладами.

– …Ты теперь тоже убийца, – сказал Улем, вертя в пальцах вытащенную из глаза неудавшегося заговорщика вилку. – И мне нет смысла оставлять тебя рабом. Но кроме этого, за мной должок. Жизнь слишком хороший подарок, чтобы я тебя не отблагодарил. Ты свободен. Можешь идти на все четыре стороны. Но… Тебе теперь с ментами не жить. Да и с обыкновенными… тебе тоже скучно будет. Останься со мной. Мне, кровь из носу, нужны такие, как ты. Ты еще не умеешь предавать, но уже умеешь убивать. Будешь моим личным адъютантом. Да и нравишься ты мне. Ты по возрасту, как мой сын… Где он теперь, шалопай…

Роман молчал, не зная, что ответить. Сказать, что он уйдет? Тогда эта вилка в руках Улема может оказаться теперь в глазу Романа. Вот и не будет больше кредитора. Сказать, что он остается? Остается среди этих?!

Роман посмотрел в глаза Улему. Сначала робко. Потом все больше и больше набираясь наглости в этих глазах. Казалось, что Роман впитывал от Улема какую-то безбашенность. Какую-то злость.

И они поговорили…

От Улема он вышел в другой одежде и первым делом заехал в морду тому уроду, что гнал его сюда. Улем стоя на крыльце, поржал и похвалил Романа. А тот козел, валяясь на земле и утираясь кровью, тоже, вторя Улему, смеялся и мерзко так похрюкивал. Не козел, а свинья.

Вспомнив про свиней, он вспомнил и того подонка, который измывался над ним, как и до этого над Ильей, обещая зарезать, как свинью. В ту ночь, за полночь, они с ним, чтобы никто не видел, напились и скорешились, пообещав забыть старые обиды.

Первую неделю Роману, конечно, хотелось втихаря свалить от тех, кто над ним так глумился, но Улем не дремал. Несколько раз подсовывал ему потаскушек, живших почти вольно на территории лагеря и поселка, несколько раз закрывал глаза на его пьянки. Простил за избитого Романом одного охранника барака. Ну, тот просто не хотел пропускать бывшего раба внутрь. Да, там еще были приключения, но все сошло с рук бывшему курсанту, и вскоре он успокоился. Начал учиться стрелять и метать нож. Каждое утро с небольшим числом тех, кто желал поддерживать форму, бегал. Короче говоря, он нешуточно повзрослел за несколько месяцев. От неуверенности не осталось и следа. Но еще посещали его мысли о том, что все это бред и ему нечего делать среди бывших уголовников и отъявленных бандитов. Что где-то у него мать, сестра и отец, всю его жизнь боявшийся за сына и предостерегавший его от дурных знакомств. Мысли он выветривал на мотоцикле, лично им пригнанном из очередной поездки на вербовку.

Вербовка была основным делом как Романа, так и еще десятка преданных Улему людей. План Улема, ранее не очень понятный Роману, теперь уже обрисовался ему во всех подробностях. Чем больше народу, тем более велик шанс удержать власть в своих руках и не отдать ее государству, когда оно очухается и начнет наводить конституционный порядок на своей территории. Да и когда начнет, его-то первым шагом, конечно, будет не Улем с его братией. Хватало новообразованных Сибирской и Дальневосточной республик. А также горцев и беженцев.

У Улема уже сейчас было более двух тысяч штыков. И полтысячи душ рабов и условно свободных – шлюх, механиков, врачей, поваров, связистов… Три боевых командира решали практически все тактические задачи. А десяток командиров поисковых отрядов решал все проблемы с обеспечением пропитания, оружия и разведки. Один из них, Артист, с прошлых времен приходился корешем Ринату. Именно к нему, нарвавшемуся на отпор в одной из деревушек, так спешили посланники Улема.

Низкое, затянутое тучами небо стало совсем темным, когда Роман увидел перед собой хвост разведколонны. Три грузовика, крытых тентом, под защитой одного джипа с охраной, скрытые нависшими над дорогой деревьями, казались замершей гигантской гусеницей в темноте сумерек.

Роман остановился в сотне шагов и, достав из-за пояса рацию, сделал запрос на частоте приемников разведколонны. Вместо ответа из джипа вылезли одетые в пятнистую форму бойцы и замахали рукой. Осторожно Роман подъехал и, убедившись, что перед ним свои, махнул рукой Ринату.

– С утра их Артист окружил и теперь держит под прицелом. Мы бы, может, и прошли дальше, но дорога, как назло, идет насквозь через эту деревню… – докладывал старший охраны. – Не обойти никак. По полю мы не пройдем. А эти в деревни палят из чего ни попадя. Так что пока мы с ними не разберемся, дальше никак…

– Угу, – сказал Роман, всматриваясь в темные дома недалекой деревни. – А где сам Артист?

– Вон в том доме засел, – показал охранник. – Проводить?

– Обойдемся, – сказал он, запоминая дом. – Наших «коней» сторожите.

– О'кей.

Роман и Ринат спустились с обочины в поле и под прикрытием дорожной насыпи двинулись к деревне не спеша, но в то же время и не медля…

– Да они троих моих положили! Что с ними разговаривать? – возмущался Артист. – Если не этот начальник охранения, я бы давно минометы развернул.

– Зачем снаряды тратить?

– А зачем людей тратить? Ринат, ты-то хоть рассуди! Они троих… Троих! Убили. Да ты бы сам их за это закопал.

Ринат просто пожал плечами, и вместо него ответил Роман:

– Артур, короче, не напрягай нас… Улем сказал, чтобы мы посмотрели… мы посмотрим. Если там менты, аборигены или еще не весть кто, то тебе и карты в руки. Накрывай деревню и иди дальше. Нужен провиант. Скоро нас станет еще больше. А коли там реальные пацаны сидят, то мы постараемся их на нашу сторону перетянуть. Ты же знаешь, что люди нам необходимы не меньше провианта.

– Да на хрен они нужны… – слабо возмутился Артур. – И так за неделю на сотню увеличивается ртов.

– Нужны, – отрезал Роман. – Хочешь поспорить, иди к Улему. С ним и спорь.

– Ну, иди и бери их, – зло выругавшись, сказал Артист. – Только если вас там кильнут, я тут ни при чем. Я предлагал…

Роман с Ринатом вышли. Последний на прощание ухмыльнулся Артисту и поднял в воздух кулак.

…Роман по-пластунски полз вдоль забора, стремясь подкрасться к дому, из которого, по словам Артура, по ним работал снайпер. В то же время в обход, не меньше вжимаясь в землю, полз Ринат. И если задача Романа сводилась к тому, чтобы в нужный момент отвлечь стрелка, то именно Ринат должен был его обезвредить. Перекатившись под забором, Роман очутился во дворике дома, и теперь он должен был ждать, пока Ринат не подаст знак, что он готов. Сжавшись и спрятавшись за кустом сирени, Роман приготовился в любой момент совершить пробежку прямо под окнами, напугав своей близостью снайпера. Или всех, кто был в этом доме и наблюдал из окон.

Рация тихо исторгла: «Давай…»

С низкого старта бросился Роман через весь двор к поленнице, присмотренной им ранее. Несмотря на шум ветра в ушах, он услышал из дома чей-то удивленный возглас. Он уже был за поленницей, когда из окна первого этажа запоздало громыхнуло. Ну, все…

И точно, сразу за этим началась трескотня автомата и хлопки пистолетных выстрелов. Не теряя ни минуты, Роман бросился к окну, даже не опасаясь, что снайпер его заденет. Первым, кого вырубает Ринат, это снайпера. У него с ними какие-то давние счеты. Что-то он вроде рассказывал про деревню, где у него знакомца подстрелили.

Даже нечего было думать влезть в разбитое окно. Мало того что высоко, так еще же наверняка и осколки. Роман добрался до двери, дернул ее и, убедившись, что та закрыта, стал лихорадочно соображать, что же дальше-то делать.

Подумать ему не дали. Из дома напротив раздался выстрел, и тяжелая пуля, пробив фанеру двери рядом с головой Романа, ушла куда-то в дом. Ага, еще один, отметил про себя Роман и скатился в траву дворика. Он в безопасности, в темноте и ползком, обогнул дом и увидел место, откуда в него проник Ринат. К окну была приставлена бочка для дождевой воды. Вскочив на ее края, Роман чуть не соскользнул правой ногой. Соскользни он, и минимум ободрался бы. А может, и причинное место ушиб бы. Но устояв, он забрался на подоконник и скользнул в комнату. В полной темноте он пробрался в коридор, вслушиваясь в звуки возни, доносящейся из комнаты, где должен был быть снайпер.

Ринат зажался в уголке за торшером и, направив на вход пистолет, смог-таки не подстрелить появившегося как привидение, Романа. Мотнув стволом, Ринат указал на лежащие на полу тела. Двое были точно мертвы, один был просто стянут ремнем. Его перепуганные глаза смотрели на Романа и говорили больше, чем тихо мычащий и забитый кляпом рот. Быстро его скрутил Ринат. Что-то очень быстро. И где только научился?

Роман, пригибаясь, чтобы, не дай бог, его не заметили из дома напротив, добрался до связанного и, наклонившись к самому уху, тихо и жестко сказал тому:

– Щас, кляп выну… пикнешь, пику в глаз засуну, ясно, козел?

Он потянул кляп на себя. Это оказалась полоса материи. Она даже не выскочила изо рта, а появлялась из него словно лента фокусника из кармана. Блин, ну Ринат, ну садист… Это как же он столько запихал-то в него?

– Как зовут?

– Женёк я… Не убивайте тока! Я же в ваших не стрелял! Я маленький человек, начальник…

«Начальник», – ухмыльнулся про себя Роман. Свои. Вернее, Улемовы…

– Короче, ты, – как можно весомее, давя связанному на бедро своим коленом, сказал Роман. – Иди сейчас к своим. Кто там у вас старший, и говори ему, мол, честной народ желает говорить, а не биться. Коли захочет он говорить, пусть завтра поутру к этому дому выходит… Один выходит. Я только с одним говорить буду. А то начнете галдеть, шпана подзаборная… А коли не захочет, то к обеду ваши хладные тушки я показательно разложу на асфальте. И тебя лично… Не передашь если, вот он, – Роман показал на Рината, – он тебе правое яйцо отрежет и вместо этой тряпки вставит, чтобы не орал от боли. А коли слышно тебя будет, то и остальные причиндалы запихает. Усек? Отлично.

Роман еще раз взглянул на почти не верящего в свое счастье мужика и отполз к Ринату.

– Я пошел… – сказал он и направился к выходу. – Догоняй…

Когда они вернулись к Артисту, тот откровенно нервничал и пытался отвлечься хотя бы на еду.

– Ну что? – спросил Артур, ковыряя вилкой в банке с подогретой и растопленной тушенкой.

– Нормалек, – ответил Ринат, заполняя магазин новыми патронами. – Завтра поутру посмотрим. Скажи своим, чтобы не стреляли, коли увидят кого. И это… нас завтра, пока не появятся, не будить. О'кей?

– Ну, ладно, – ответил Артур. И, обращаясь к Роману, спросил: – Ну, а кто они все-таки?

Роман, развалившись на койке возле стены, ответил:

– А… Шпана… перезрелая.

Однако утром на окраину вышел старик далеко не шпанового вида…

Он выслушал Романа и ответил:

– Ну, добро… Тока я, молодежь, не главный. Короб у нас главный. Надо мне у него спросить, что он думает.

– Я же сказал, чтобы пришел старший! – зло проговорил Роман. – Или вы хотите, чтобы я сейчас эту деревню разнес?

– Да кто ж в своем уме-то сам пойдет сразу? Он вот меня послал.

– Хорошо… – сказал, щуря глаза, Роман. – Слушай меня, старик. Иди к своему коробу, кубу, параллелепипеду и говори ему следующее. Через час здесь должны стоять все из его кодлы… Иначе… сам понимаешь, старик, я минометами все здесь срою.

Старик ушел, а Роман и Ринат еще потоптались на неожиданно вышедшем из-за туч солнышке и только спустя минут двадцать вернулись к Артуру.

– Погода классная, а из-за этих козлов даже не погреться на солнышке, – ворчал Артист, настраивая прицел своего карабина.

– Да иди ты, грейся, – сказал Ринат, падая на кровать. – Они сейчас там муху боятся подстрелить. Тебя-то уж подавно не тронут. Он как про минометы услышал, так чуть в штаны не наделал, этот дедок, я имею в виду.

– Кстати, а сколько их у тебя? А то я так бодро расписал ему перспективу… – спросил Роман, отхлебывая из кружки свой уже с утра остывший чай.

Делая гордое выражение лица, Артист ответил:

– Один!

Сказать, что Ринат и Роман посмеялись, это не правда. Они замучили Артиста своим ржанием.

– Да я… Да всем… Да всех… Из минометов! – надрывался Роман. – Я… как разверну минометы…

Артист и сам тихонько посмеивался.

Не долго ждали, пока появятся обороняющиеся. Наконец они вышли. Все с оружием.

Появились и бойцы Артура. Они нагло шли к вооруженным людям, нисколько их не боясь. Когда их обыскали и отобрали все, включая бритвы и ножи, к ним вышли Артур и посланцы Улема. Они еще хохотали над артиллерией поискового отряда. Даже встав перед выстроенными защитниками деревни, продолжали улыбаться.

– Ну… кто у вас главный?! – рявкнул Артур.

Квадратного вида мужичок вышел к Артуру и, косясь на старика, сказал:

– Ну, это… типа, я буду…

Улыбка сошла с лица Артура. Он выкинул вперед руку с чем-то блеснувшим, и, заливая рубаху кровью, мужичок повалился к ногам командира.

– Нет, не будешь… – заявил опять, улыбнувшись, Артур. Обратившись к замершим в молчании остальным семерым, он рявкнул: – Теперь я у вас главный! Ясно?! Я и Улем! Ясно, я вас спрашиваю…

Ответил старик:

– Конечно, начальник! Как скажешь, начальник.

Оглядев стоящих, Артур сказал:

– В обоз их! Всех. Я потом с ними поговорю… И всех, кого в деревне найдете, тоже в обоз. Баб молодых особенно…

Больше не обращая на плененных никакого внимания, оставив без погребения тело Короба, Артур, Ринат и Роман ушли в дом. По дороге Роман сказал издевательски:

– Минометы, блин… – И, не сдержавшись, Артур и Ринат снова грохнули смехом.

…Старику, как и остальным, связали руки, но спереди. Повязав, их погнали прикладами в сторону далеких машин. По дороге впередиидущий все пытался разжалобить конвоиров, чтобы те ослабили веревки. Старик, устав слушать нытье, сказал тихо, но жестко:

– Заткнулся бы ты, Кондрат…

3

Алексей потер уставшие ладони и, посмотрев на надзирателя, тихонько выругался. Услышавший его ругань милиционер высказался насчет того, что парень, наверное, реально хочет сократить свое пребывание на этом свете. Алексей снова взялся за лопату, вогнал ее в жидкую глину под ногами. С напряжением подняв жижу, он перекинул ее в тележку и ударил в землю снова. Ему представлялось, что он вгрызается лопатой в тело охранника. Уже месяц он медленно умирал вместе со своими товарищами в этой траншее. А она как будто и не увеличивалась. Нет, в прошлом месяце они еще возле вон того дерева были. Алексей посмотрел на дерево и стоящего под ним еще одного охранника. Далеко все-таки прошли, даже для такой толпы заключенных, работающих исключительно лопатами.

Алексей, откровенно игнорируя охранника, осмотрелся. Все восемь осужденных за попытку вооруженного захвата власти держались вместе, и, наверное, это было хорошо. Алексей искренне радовался тому, что рядом с ним Петька и Стас. То, что Аркадий Викторович с ними, тоже было хорошо. А вот то, что Самсон тут, это не хорошо, но да фиг с ним… Именно Самсон подозревался в том, что сболтнул лишнего и не тому. Нет, конечно, специально он предать не мог, но проболтался, и почти все погибли. Остались только вот они, восемь… Остальных Алексей знал плохо. Они были из другого отряда. Кажется, именно они и должны были захватить мэра. Но захватили их. Хотя, что там… Что вспоминать… Что жаловаться… Им даровали жизнь, отправив рыть обводные каналы вокруг города и укреплять их. Наверное, лучше бы сразу расстреляли. Их отправили без срока. Ну да это ничего. Все умрем, и не важно когда. Вчера умерла вот Эльвирка. Нет, она не была подпольщицей и попала сюда за проституцию. Но девчонка была классная. Простудилась, работая в воде. Простудилась, и спустя три дня отек легких. А ведь ей всего пять месяцев дали… Хотя тут бы месяц на таком пайке прожить. Долго тут не живут. Поэтому и сроки маленькие дают. Работаешь в воде. Спишь в чистом поле за колючкой. Сбились в кучу и спим. Только так ночью еще тепло. Наверное, если бы кормили лучше, то и не холодно было бы. А так… Жалко Эльвиру. Маленькая ведь была. Всего восемнадцать или девятнадцать. Алексей вспомнил, как она в пропитанной глиной джинсе ворочала лопатой и катала по жиже невыносимо тяжелые тачки. Как она падала и вставала. Вставала и если видела, что кто-то на нее смотрит, то просто улыбалась тому. Кажется, у нее братишка мелкий в городе остался. Теперь он точно к шпане прибьется, а потом и в бандиты пойдет. И наверное, правильно делать будет, если господина мэра обувать начнет. Только вот обувать он, скорее всего, будет простых… До мэра и его секретарей, как до звезд, невидимых из-за облаков. И он тоже сюда попадет… И тоже, скорее всего, погибнет…

Эх, самому бы выжить.

– Ты что там возишься?! Копай резвее! – Это тот самый охранник. Ишь, за автомат хватается. Да по фигу на него.

«Как же ту девчонку звали в Питере? Нет, не помню, – отвлекался мыслями о прошлом Алексей. – Вот кого я, наверное, зря забыл. М-да. А ведь остались бы вместе, наверное, она бы и оттаяла. Может, и я бы здесь не оказался».

– …Ты что, не слышишь, баран!

«Да пошел он. Как же ее звали? Блин, а ведь красивая была».

– Да я тебя… – вскрикнул мент и спрыгнул в бурую жижу рядом с Алексеем.

Лопата взлетела и, описав полноценный круг, обрушилась на голову мента. Но не расколола ее, а лишь, скользнув по ней, вошла в плечо и, пропоров и одежду, и кожу, проломала ключицу. Алексей, как во сне, ничего не понимая и ни о чем не думая, резко дернул лопату на себя, и охранник, дико визжащий и дергающий курок поставленного на предохранитель автомата, повалился в грязь под ноги Алексея. Лопата совершила еще один круг и перебила шейные позвонки у барахтающегося в жиже милиционера.

Мы – силы

Застрекотал автомат охранника, стоящего у далекого дерева. Фонтанчики грязи с шлепаньем запрыгали рядом с Алексеем. Стас упал. Упал и Петр. Красная краска уже подкрашивала бурый цвет жижи под ногами в еще более грязный и противный. А Алексей стоял с лопатой в руках, застрявшей в шее мертвого охранника. Наконец, когда упал на спину и Самсон, прошитый тремя пулями, Алексей нагнулся и потянул за ремень автомат, которым еще недавно ему угрожали. Медленно. Как все медленно… А быстрее не получается. Вот автомат в руках. Рычажок, как учил Мялов, на автоматическую стрельбу. Приклад в плечо.

Ствол задрало вверх, и ни одна пуля так и не задела стреляющего в него охранника. Да и не нужно это было. Из траншеи выкатился вал человеческого прилива и, накатив на охранника, накрыл его. Кажется, подобное происходило по всему фронту работ.

Никто никогда не считал штрафников, даже они сами себя с определенного момента не считали, но зато доподлинно известно, что сорок пять охранников были буквально изрублены лопатами. Спаслись только трое. Они успели добраться до города и сообщить о том, что заключенные подняли бунт.

Из гаражей мэра вырвались три «Урала» с тремя взводами милиции и с надрывным ревом помчались по свободным улицам к окраине. Когда они прибыли на место, там находились только те, кто никуда не хотел сбегать и, собственно, в расправе не участвовал. Только треть из них не была на месте расстреляна в горячке. Их загнали в загон и, оставив охрану, бросились в погоню за беглецами.

До самой ночи шла охота на заключенных. А наутро послали тех, кто не сбежал, собирать под конвоем трупы. Похоронили найденных быстро сами заключенные. Благо опыт по рытью канав они приобрели неплохой…

Подвал был не менее сырым, чем траншея. Алексей, голодный и промерзший, сидел, нахохлившись и завернувшись в тряпки, оставшиеся от бомжей из прошлой жизни, пытался согреться. Ночь позволила ему пробраться в город и не нарваться на патрули, по случаю бунта разъезжавшие до утра. К обеду голод стал невыносим. Адская боль резала желудок и заставляла корчиться, тяжело с перерывами дышать. Он не помнил, как смог подняться и выползти из подвала. Спотыкаясь и теряя намотанные на него тряпки, он проковылял почти квартал, не привлекая к себе внимание только слепых. Он почти дополз до пункта отоваривания карточек и там поник на асфальт безвольной плюшевой игрушкой.

С трудом перевернувшись на спину, он посмотрел в небо и начал молиться. Вместе с уносящейся к небу молитвой уходила и боль, и жизнь…

Кругозор превратился в маленькое пятнышко на темном фоне. Но оно вдруг резко тоже исчезло, и голос небес спросил:

– Дантес?

Приходил в себя Алексей тяжело. Он просыпался, когда его кормили, пил жижу и тут же, выблевывая ее, отрубался. Но снова его вырывали из небытия и, напоив, укладывали. Несколько раз его атрофировавшийся желудок удержал-таки влитое в него, и это дало толчок на поправку.

Однажды он проснулся и понял, что уже не уснет. Рядом никого не было, только из другой комнаты раздавался шум – глухое позвякивание и плеск.

Алексей оглядел комнату и удивился ее чистоте и нарядности. Занавески, растянутые по углам, открывали чистое окно с множеством цветов на подоконнике. На полу ковер, такой, как у него висел на стене в комнате. Там… в прошлой жизни… в Питере. Стенка была тоже словно из мебельного салона в его родном городе. Точно такую он видел когда-то. Непонятно, до чего могли довести его такие воспоминания, если бы он не закашлялся. Плеск где-то в квартире стих, словно прислушивались именно к его харкающим судорогам. Он успокоился, и вскоре плеск и позвякивание возобновились. Напрягая непослушные мышцы, Алексей сначала приподнялся на локте, а потом и сел, свесив ноги на нагретый солнцем ковер. Он смог подняться и, придерживаясь за мебель и стены, дошел до выхода из комнаты. Вышел в коридор и пошел на чуть слышимый из-за стука крови в висках шум. Попал он в кухню.

Она сидела перед ведром с парящей водой и перемывала в нем посуду. Споласкивая в другом ведре, ставила чистые тарелки и кружки на стол, а приборы – в большую вазу, для этого и предназначенную. Она сразу заметила его, но только улыбнулась, не прекращая мыть посуду.

– Оденься, – сказала она, ставя очередную тарелку в стопку. – Ты еще болеешь. Нечего стынуть.

Алексей стоял в одних плавках, причем совершенно теперь осознавший, что плавки не его.

– Там на стуле твоя одежда. И еще то, что Ханин тебе передал.

Продравшись сквозь очередной кашель, Алексей спросил:

– Ханин?

Она кивнула и пояснила:

– Друг. Мой и Антона.

– Антон? – не понимал Алексей.

– Мой близкий друг. Очень близкий… – пояснила она, опять улыбнувшись. – Иди оденься. Потом я тебе помогу выйти на улицу. Тебе надо ходить. А сегодня тепло.

Он непростительно долго одевался, запутавшись в вещах, не помня, где его, а где «новое». В конце концов он натянул свои джинсы, застиранную теплую тельняшку, а поверх рубашку из хлопка. Босой, он снова появился в кухне, и Алина, одобрив, пошла на балкон и принесла ему носки.

Вскоре они уже сидели на скамейке возле подъезда. В шагах пяти от них горел костер, на котором грела воду какая-то девочка лет десяти. Рядом с ней крутилась мелкая черная собачонка, забавно виляя хвостиком и все норовя попасть под ноги девочке.

Алексею было стыдно перед сидящей так близко к нему девушкой. Она его второй раз спасает, а он даже ее имени не помнит. Откинувшись на спинку, она смотрела на него, а он, согнувшись, страдая от своих мыслей и держа в руках железную кружку с бледным чаем без сахара, которым его угостила девочка, глядел на асфальт весь в трещинках, словно кожа старика. Он не знал, с чего начать разговор. Ну не спрашивать же ее, как зовут. Невольно горько улыбнувшись, он наконец спросил:

– Давно я у тебя?

– С того дня, как ты сбежал, – с мягкой улыбкой ответила она.

Алексей вздрогнул. Она и это знала. А если не только она?

– Это давно было?

– С полмесяца уже… – кивнула девушка.

– Меня ищут?

– Именно тебя – нет. Но ищут… Тех, кто в город проник, – сказала она. – Тебе еще чаю налить? Катя нальёт, если хочешь.

Алексей взглянул в кружку и, отхлебнув, покачал головой. Девочка возле огня делала вид, что не слышит разговора.

– Вы меня не сдали… – утвердительно сказал он.

Девушка пожала плечами и ничего не ответила.

– Но как же вы меня кормили? – недоумевал он.

– В каком смысле?

– Ну, карточки… они же ограничивают… Вы от себя, значит, отрывали, – ему стало еще больше стыдно.

А девушка только улыбнулась и сказала ему на ухо:

– Антон и Ханин имеют право выхода за город. Им двойные пайки полагаются. Да моя одна. Так что у нас было пять паек на четверых. Кое-что меняли. Например, тушенку на молоко. Тебе молоко нужно было, чтобы кашу варить. На воде оно, сам понимаешь, не то. Ну, лекарства иногда доставали. А так… Ханин много чего контрабандой протащил. Он очень с тобой хочет поговорить, и я его сегодня обрадую. Ты не бойся, он хороший человек. Он старший лейтенант. Военно-морской офицер. Он сюда роту курсантов дотащил, считай, на своих плечах. И только одного потерял… Он правда хороший.

Чуть удивленный такой теплотой к нему совершенно незнакомых людей Алексей спросил:

– Кто он?.. Ну, кем он работает? Охранник? Раз выходит за пределы города?

Девушка, казалось, слегка обиделась.

– Ни Антон, ни Ханин не охранники. А Ханин вообще на них неровно дышит. Он командир поискового отряда. Да его весь город знает! Они же… поисковики. Они город кормят! Как ты его не знаешь?

– Я долго здесь не был, а до этого… не до того было. А Антон? Он тоже поисковик?

– Нет. Он не поисковик. Хотя иногда он именно в их роли выступает. Он раньше метеорологом был. А сейчас всем понемногу занимается. Он и карты составляет, и план отвода вод и укрепления дамб. Он электричество делает для всего города. Это же именно он генератор починил в управе и запустил его…

…Генератор…

…Стрельба… вспышки в окнах здания управы… Все здание темно, и только площадь освещена. А по площади бегут… многие лежат. Все стреляют. И те в управе, и наши…

– Надо вырубить этот чертов генератор! – Мялов из-за бетонного блока кричал ему, Алексею. – Или расстрелять лампы! Давайте бегом! Мы же как на ладони. Скоро к ним подкрепление с окраины подойдет!..

…Побежал, побежал, побежал… Взрыв, скамейка, кровь… Свет, яркий свет. Свет, выжигающий мозг… Генератор…

Алексей очнулся и понял, что пропустил многое из того, что говорила Она. Переспрашивать не стал. Некрасиво это.

– Ты изменилась, – сказал он, перебивая с улыбкой, девушку.

Она усмехнулась и сказала горько:

– Ты бы тоже изменился… если бы прошел то, что я прошла. Но сейчас у меня все хорошо. Даже несмотря на все вокруг, я довольна. Мне чуть-чуть для счастья не хватает.

– Чего? – спросил, улыбаясь, он.

– Водопровода с горячей водой, – сказала она и засмеялась.

Он тоже засмеялся. Если бы ему для счастья не хватало бы только этого! Хотя что ему было надо для счастья, он не знал. В тот момент ему казалось, что он и так счастлив.

– Ты знаешь, я о тебе часто вспоминал, – сказал он, продолжая улыбаться. – И когда из Питера выбрался… и потом. Мне казалось даже, если бы я остался тогда, несмотря на то что ты меня выгнать все норовила, многого не произошло бы.

Девушка, улыбаясь сама себе грустно, покивала.

– Да, – согласилась она. – И у меня… Но тогда бы я Антона не встретила.

– Ты его любишь?

– Да, – уверенно сказала девушка. – И я ему очень благодарна к тому же. Он меня из такого… вытащил. Помог забыть все.

– Хорошо… – кивнул Алексей.

– Что хорошего? – вздохнула она и попросила девочку налить еще чаю Алексею. Когда тот отпил, она сказала с грустью: – Мне Питер так часто снится.

– А мне мама… – сказал Алексей.

Девушка, помня историю молодого человека, промолчала. Грусть наполнила их и не покидала души, несмотря на солнечный день.

Посидев с полчаса, они поднялись и под руку прошлись по двору. Алексей без помощи девушки не сделал бы и шагу самостоятельно. Она всеми силами поддерживала его, помогая делать шаг за шагом. В конце концов они чуть не завалились возле подъезда. Странно, но эта общая неуклюжесть развеселила их. Девочка возле огня смотрела серьезным взглядом на мающихся и балующихся дурью взрослых.

4

Назим в своем пятнистом комбинезоне выглядел более чем нелепо. Ханин уже не раз ему говорил, чтобы нашел себе по размеру. Сам тощий, мелкий, а таскает такую хламиду. Назим отмахивается и только говорит, что он в ней внушительнее выглядит. Вот и сейчас сидит, точно курица нахохленная. Водит прутиком по земле и что-то говорит далеко уже не детским голосом. Сзади него его ребята. Кто-то курит, кто-то так сидит, Назима слушает. Бойцы Ханина на правах хозяев в охранении по периметру «поляны сходов».

– …Вот здесь не пройдете, даже не думайте. Я тоже хотел, но сунулся, и чуть не засосало. Глина размокла, в болото превратилось все там. И по этому болоту только на лыжах и пройдешь. Вот здесь пройдете, только осторожнее надо быть. Вот тут деревушка, в ней старички-лесовички добрые живут. Нам в спину дробью засадили. Ну, мы ясно, связываться не стали, ушли.

– И правильно, – сказал Ханин, запоминая карту.

– Так что осторожнее.

– Я поговорю с ними, когда проходить буду, – заверил Назима Ханин.

– Как хотите, командир…

Ханин уже давно не был его командиром, но поправлять бывшего курсанта не стал. Хорошо хоть господином старшим лейтенантом не называют.

– А здесь? – спросил Ханин, тоже прутиком указывая на точку на рисунке.

Назим хмыкнул:

– А здесь наши с вами старые знакомцы ползают. Не суйтесь севернее. Их поисковики взводами ползают, на транспорте, и все вооружены до зубов. Видал я у них и гранатометы, и многое другое.

– Нам бы хоть один транспорт.

– Да этого дерьма кругом навалом, – зло взмахнул руками Назим.

– Топливо… – заметил Ханин.

– И это найти можно. Сами ж знаете. Тока ведь опять пригоним, а у нас господин мэр машинки-то и отберет.

– Да… – поскреб небритый подбородок Ханин. – Я удивляюсь, как он нам оружие-то при выходе разрешает давать.

Все захихикали.

– Он придурочный какой-то, – потирая руки возле костра, сказал Олег. С самого начала поисковых походов он записался в группу Назима.

– Сам ты придурочный, – сказал Назим, усмехаясь. – А мэр у нас полный даун…

Ханин ткнул прутиком в грудь Назима и сказал:

– Еще что скажешь, я тебя лично задушу. Уж лучше я, чем охрана на штрафработах.

– Командир, – обиделся Назим, – здесь все свои. Я с ними и «пятиручье» брал штурмом, и за большой залив мы ходили. Пять суток на плотах без жратвы… А уж сколько походов… так это вообще…

– Ладно, – махнул прутиком Ханин, – просто как-нибудь забудешься в городе, и хана и тебе, и твоим парням. Надеюсь, о Самсоне слышал? И Мялова помнишь?

– Я, командир, только на груди у своей Незабудки могу такое болтать.

Все заржали… Ханин тоже. Потом он спросил:

– А почему Незабудка-то? Ее ж вроде Катериной зовут.

– А такую фиг забудешь… – высказался Назим.

Хохот, опять хохот. Им бы все хиханьки…

Чтобы вернуться в деловое русло, Ханин сказал:

– Так что, ты считаешь, можно транспорт пригнать?

– А как же, – ответил Назим. – И топливо найти можно.

Ханин задумался, а потом сказал с интонацией, мол, слабо:

– Найди!

– Че, серьезно? – недоверчиво спросил Назим.

– Конечно.

– И куда его? Мэру? Не-а, без меня тогда… – Назим замахал руками.

– Не мэру. Не ему. Нам, – выразительно вздернул брови Ханин.

Все насторожились.

– Да, нам… – сказал Ханин, оглядев бойцов.

– Но мэр! – недоумевал Назим.

– А вы в город не гоните его. Сюда. На «поляну сходов». Или еще какое другое место.

– Зачем? – удивился Назим. – Ага. Я понял. Мы типа в ходку, а сами на транспорт и дальше, да?

– А чем плохо?

Назим пригорюнился:

– Тогда придется со всеми переговаривать. Полейщук-то, конечно, согласится. А эти мэрские прихвостни Роберт и Виктор Павлович?

– А зачем они нам?

– Командир. Это ж ерунда. Транспорт придется ставить на расстоянии полудневного перехода. Иначе из города запалят. А если там ставить, то запалят эти. Они же не тупицы. Свежие следы увидят и растрезвонят. И хорошо, если только меня, вас и Полейщука в штрафники запишут, а то и остальных туда же…

– А кто им жрачку таскать будет?

– Еще наберут… – уверенно сказал Назим.

– Есть идеи? – спросил Ханин у бойцов Назима.

Все молчали. Правильно все их командир сказал.

– Я поговорю с Робертом и Виктором, – сказал Ханин.

Назим обрадовался:

– Вот это другой разговор. А лучше не вы, а ваш друг. Как его там… Антон Рухлов. Он им карты рисовал, чтобы схроны отмечать, ну и так далее. Они ему не откажут… Да и вас они уважают всяко больше, чем меня. Роберт с Виктором знают, как я их люблю.

Назим сделал неприличный жест, и все опять засмеялись.

До темноты группа Назима ушла с поляны в город. Легко поднялись, сплевывая в траву окурки и впрягшись в волокушу, исчезли в лесной глуши, которую прорезала насквозь широкая тропа. Ханин посидел, пока совсем не стемнело, и только тогда разбудил прикорнувшего было Михаила. Тот, еще не заспавшись, бодро вскочил и поплелся без слов следом за командиром в кусты на опушке. Пройдя мимо часового, Ханин назвался и, не дожидаясь ответа, пошел дальше, увлекая за собой Михаила.

Ночной лес, ставший за последние месяцы таким родным для Ханина, и сейчас не подвел. Не бросались под ноги корневища, не пытались выколоть глаза низко свисающие ветви. А может, просто Ханин научился ходить по лесу за это время. Даже по ночному. Михаил сзади тоже не создавал шума. Не въезжал в спину командиру, не сопел, как паровоз, но и не отставал, также стараясь не создавать шума.

К оставленным группой Назима мешкам подошли всего за минут десять. Они были на том самом месте, где всегда группы скидывали контрабанду.

Ханин наклонился и ухватил один из нестандартно больших мешков. Взвалил его к себе на плечи. При этом в нем раздалось характерное бряцанье металла.

– Бери второй, – тихо сказал Ханин и двинулся куда-то уж совсем в чащу без тропинок и ориентиров.

– Тяжелый… – раздался сзади ропот Михаила.

Ханин не ответил, но вскоре услышал за спиной движение пацана.

Михаилу было, наверное, хуже всего, устроившись на новом месте. Да и до этого было не сладко. Вся рота откровенно обвиняла его в том, что он не просто дезертировал, но и еще погубил своего товарища. Когда роту расформировали, он остался совсем один среди не просто чужих и незнакомых людей, да еще вдобавок среди которых попадались и люди, его просто ненавидящие. Слухи о том, что он сотворил, быстро вышли за пределы роты. Сначала на уборке мусора из города, куда смог устроиться ради карточек Миша, с ним стал работать и другой парнишка из его роты. Уже через три дня на Михаила косо посматривали и откровенно игнорировали в общении. Через неделю уже никто из новых товарищей особо и не скрывал своего презрения к нему. Он ушел.

Направившись в мэрию, он прямо-таки выклянчил себе направление на работы по восстановлению домов и нежилых построек. На его горе, там работало в неполном составе все его отделение. Радушный прием был заказан. Его избили. Нет, без издевательств излишних, но в кровь. Он сбежал и оттуда. Пробовал вообще не работать. Так он протянул почти неделю… Оголодавший, он был готов бросаться на любого, кто нес что-то из пункта отоваривания карточек. Иногда ему казалось, что он сходит с ума, когда видит на улице ребенка, жующего мякиш хлеба, который тому дали в обед его родители. Попытавшись отобрать у одного такого мальчугана корку, он получил совсем уж неожиданный отпор. Мало того что мелкий поднял вой на весь квартал, так еще и убежал от растерявшегося Михаила.

Потом взрослая шпана гнала его, пока он не забился в выделенную ему комнатушку. Он выл и стонал от бессилия что-либо изменить. Он проклинал тот день, когда отважился на побег из роты. Он проклинал себя за то, что потащил с собой Ромку. За то, что сам ушел, а не остался с ним у отморозков. Да, он думал, что те издевательства были более терпимыми…

Через некоторое время он чуть успокоился и стал думать о матери с отцом. Вскоре он уже улыбался, лежа на мокрой от ненавистных слез подушке с закрытыми глазами и расправившимися на лбу ранними морщинами. Он уснул. А наутро, с горем пополам выбравшись из города, пошел на юг в надежде найти лучшее пристанище.

Судьба, казалось, мстила ему и за его двойное предательство – друга и службы. Еще не наступил вечер, а он свалился с откоса в овраг и очень серьезно вывихнул ногу.

Недалеко была деревушка. Он, сжимая губы и морщась, кое-как дохромал до нее и, забравшись в первый же дом, занялся своей ногой. Он и пытался дергать ее, и просто сделать хоть что-то, чтобы боль унялась. В конце он сдался и просто туго перевязал вывих разорванной на бинты простыней.

Ханин нашел его, жалкого, воющего и медленно ползущего обратно в город. Он выглядел хуже побитой дворняги. Он был калекой и душой, и телом. Ребята Ханина не выказали никакого гуманизма по отношению к нему, но приказ старлея был категоричен: возвращаемся, у нас раненый.

Через неделю к поправившемуся Михаилу пришел Ханин, только вернувшийся из злополучной ходки. Его предупреждали, что возвращаться – дурная примета. Весь вечер пацан изливался тому в мундир, словно в жилетку. Он рассказал обо всем: и о своем стыде за содеянное, и о той плате, что приходится платить без конца. Ханин не перебивал. Лишь потом, когда под утро Михаил успокоился, Ханин сказал несколько печально:

– Я… Я потерял в этом походе половину ребят. У меня есть вакантное место для тебя. Если желаешь, завтра приходи ко мне по этому вот адресу. Я объясню тебе все, что нужно будет делать и как жить…

Несмотря на радость, поднявшуюся из глубины к его глазам, он вдруг снова почувствовал жуткий стыд и свою неполноценность. Он весь вечер ревел, как корова, на плече старлея, а тот, оказывается, тоже оплакивал, но не себя, а пятерых молодых парней, погибших, собственно, ни за грош.

Он пришел. Он не мог не прийти. Это был последний его шанс прибиться хоть к кому-нибудь. Его приход не обрадовал собравшихся в квартире старлея помянуть товарищей-поисковиков. Более того, Кирилл просто взвился, узнав, что ему теперь ходить в команде с этим жалким ублюдком и трусом. Он громко пообещал, что первый пустит пулю в лоб ему, Михаилу, чтобы тот в очередной раз не предал или не подставил своих.

Ханин ударом по лицу заставил заткнуться Кирилла и только и сказал:

– Не ори… поминки никак…

Никто ему пулю, конечно, не пустил. Более того, спустя какое-то время, уже после нескольких стычек поисковиков с местными и бандитами, к нему если не переменилось отношение, то уж его, по крайней мере, старались открыто не показывать.

Несмотря на то что теперь с ним и делились сигаретами, и иногда даже забывали о прошлом, он все равно старался не мозолить товарищам глаза и держаться близко только с Ханиным. Тот словно и не помнил о том, что в свое время отчебучил Михаил. Он поручал ему то, что не доверял сделать даже Кириллу. Иногда Михаил задумывался над таким положением дел. Но, боясь спугнуть удачу, он отбрасывал мысли и только с надеждой смотрел на Ханина, не скажет ли тот ему еще что-нибудь. Пусть не по делу. Пусть просто так. Просто обратит внимание. Или осчастливит, поручив что-либо важное и нужное для всей команды.

Схрон-землянка, замаскированная под корнями вывороченного дерева, была не обнаружима никак, если не знать ее точного местонахождения, конечно. Ханин опустил свой мешок и склонился к земле. Пошарил рукой, что-то подцепил и стал аккуратно убирать мох со входа, закрытого широкой и толстой деревянной доской. Откопав и отставив доску в сторону, он спрыгнул вниз и выглянул только для того, чтобы захватить и утащить в темную гигантскую берлогу мешок.

Михаил последовал со своей ношей за ним. Ханин уже зажигал старинную керосиновую лампу, и Михаилу не пришлось шариться в темноте. Он сбросил не слишком аккуратно мешок на пол и вытер пот со лба.

Ханин взрезал тесемку, завязанную на горловине мешка, и стал медленно из него что-то вытягивать. Михаил нисколько не удивился, увидев, что из бездонного мешка сначала показался ствол, затем цевье, а следом и весь автомат целиком. Что удивляться, если самолично в этот схрон перетаскал из брошенных арсеналов не меньше полсотни стволов.

Для чего делались схроны, Ханин не говорил. Даже не намекал. А Михаил считал себя не вправе спрашивать у своего благодетеля, зачем ему это нужно… Ящики с патронами, ящики с гранатами, ящики с минами и снарядами для ручных ракетных комплексов, сами стартовые комплексы. И по периметру всего схрона на ящиках разложены стволы. Много. Очень много. Этого только схрона хватило бы, чтобы вооружить всю бывшую роту Михаила и Ханина. А сколько таких схронов только Михаил укомплектовал и замуровал? Четыре? Пять? А до него? А другие группы, кроме того что стаскивают к командиру имущество, разве не имеют своих запасов? Сколько же оружия оказалось в руках горстки поисковиков! Да это локальную войну можно начинать.

Выгрузив содержимое мешков, Ханин и Михаил покинули землянку, и после того как вход был замаскирован, старлей сказал:

– Сюда больше не таскаем. Надо новую точку готовить. Но это уже через неделю. В следующий раз.

Он сказал это словно сам себе, но Михаил, посчитав что обращаются к нему, покивал многозначительно и сказал:

– Ну, правильно. Он уже и так забит.

До «поляны сходов» добрались без происшествий, заранее предупредив часового о том, что это они крадутся в кромешной тьме. Улеглись спать. Под утро Михаилу еще на часы вставать, а потом почти без отдыха марш-броском в ту деревню, что приметил для них на карте Назим.

5

Алена стояла на коленях перед могилой и тихо про себя разговаривала с Богом. Она быстро научилась сдерживаться и не плакать. Даже когда осознание того, что у нее теперь больше нет ни родителей, ни братьев, подкатывало к горлу, она стискивала зубы и отчаянно начинала тереть глаза. Не потому, что спустя вот уже две недели она еще пускалась в вой и плач, а потому, что боль, вызываемая этим, останавливала слезы тоски и бесконечного одиночества.

Тимур с ней на кладбище не ходил. Он тоже боялся расплакаться. Он сидел со своей старенькой мамой дома и только сочувственно глядел каждый день на уходящую и приходящую с кладбища Алену.

Бандиты убили всю ее семью. Неизвестно, от испуга или от предусмотрительности, но в тот день, когда на них наткнулись другие бандиты, от Алениной семьи осталась только она одна, да и то случайно…

Они с Тимуром просто ушли и спрятались в бывшей школе. Среди парт и стульев, среди карт и глобусов в кабинете географии они просидели почти сутки. А когда голодные, с урчащими желудками они пробрались в дом к родителям Алены, в котором жили долго бандиты, оказалось, что больше никогда мама не кликнет дочку к столу. Отец никогда не позовет Аленку домой, а братья не будут звать ее с собой играть в лесок недалеко от поселка.

Она слегла. Со стонами и плачем навзрыд. С температурой и тошнотой. Мать Тимура еле смогла откачать ее за неделю.

Другие бандиты сделали все-таки доброе дело – похоронили ее семью. Правда, в одной могиле. Без отпевания и прощальной речи. Без поминок. Но похоронили. И Алена знала, где теперь ее… И ходила к ним каждый день. Говорила с ними и Богом. Плакала, пока не научилась держать слезы в себе. Дети быстро привыкают. Даже к таким вещам…

Мама Тимура теперь присматривала за тремя детьми, один из которых был совсем младенец. Его мать, нашедшая приют в доме Тима, была насильно увезена новыми, не менее, а может, и более страшными бандитами в неизвестном направлении. Им была нужна женщина, а никак не ее годовалый маленький сынок. Мама Тимура сказала, что в последний момент, когда девушка поняла, что сейчас ее оторвут от младенца, она вдруг как-то странно успокоилась и, кажется… помутилась рассудком.

Тимина мама кормила младенца кашами на воде. Не ахти что, но и с голоду ребенок не умрет. Сами Тим и осиротевшая Алена практически ничего не ели. В погребе еще были остатки картошки, но что-то надломилось в сознании детей, и теперь ее, ранее любимую, сваренную в мундирах, они игнорировали, несказанно расстраивая маму мальчика.

Ночами Алена плакала во сне. От радости. Там с ней были и ее мама, и папа. Там были братья. Они все улыбались ей и говорили всякие нежные слова. Больно было просыпаться. Горько было смотреть в затянутое тучами небо, краешек которого проступал в окошке. Противно было слышать ласковые уговоры мамы Тимура о том, что надо кушать.

С Тимом они говорили мало. Точнее, вовсе не говорили бы, если бы не насущные проблемы. Надо было жить, и она помогала и воду носить, и в погреб спускаться, куда мама мальца не могла спуститься из-за постоянных болей в спине. Кроме этого, Алена постепенно втягивалась смотреть и ухаживать за малышом. Нет она не относилась к нему как к кукле. Она даже немного его побаивалась, но выхода не было…

Их не забрали с собой… запретил тот, кого все называли почему-то артистом. Он странно так выразился… «Вы что, по старухам и детишкам соскучились?» Взрослые и почти все бородатые мужики страшно заржали, но их не тронули, только вот маму младенца увезли с собой. Всю поникшую и смотрящую в одну точку.

Алена не понимала, зачем они так поступили, но понимала другое, что теперь этот младенец, как и она, сирота…

Но недолго они прожили и вчетвером. Спустя еще полмесяца, когда, казалось, Алена совсем пришла в себя, умерла мама Тима. Умерла тихо, во сне. Алена слышала, что это только святым людям дается такое вот счастье, быстро и без мучений умереть и даже не почувствовать этого. Мама Тимура была святой.

А Тимур… В то утро был страшный холодный ливень. Он копал яму недалеко от того места, где похоронили всю семью Алены. Он весь был в грязи, когда пришел к маме в ее комнату. Алена, сидящая в соседней комнате, видела и его мокрую грязную одежду, и его раскрасневшиеся глаза, и лицо, залитое влагой дождя вперемешку со слезами.

– Что смотришь! – закричал истерично он и хлопнул дверью в комнату. Малыш проснулся и тихонько заплакал. Так же тихо заплакала Алена, когда услышала из-за закрытой двери звук волочимого тела.

Три дня спустя Тим, весь серый лицом, зло сжимая губы, пришел к ней в комнату и глухо сказал:

– Надо собираться. Надо идти к людям…

Непонятно отчего, но Алена заплакала. Наверное, ей казалось, что вокруг их деревни только ад, населенный бандитами. И идти куда-то – это точно попасть им в руки. Тим, видя ее слезы, ничего не сказал и просто вышел. Мол, это решено, и даже если она не захочет, он все равно уйдет.

Он вывел из сарая велосипед и стал возиться с ним, подкачивая камеры и натягивая цепь. Он и для Алены приготовил велосипед. Но сколько ни ломал голову, не смог придумать, как же везти ребенка. Будь он, может, повзрослев, он нашелся бы и соорудил что-то типа рюкзака, чтобы везти того либо на спине, либо на груди. Но он просто не мог себе вообразить, что так можно перевозить детей. Алена, вышедшая, когда ребенок уснул, к Тимуру, тоже не смогла ничего лучше придумать, кроме как приладить к багажнику велосипеда тележку, в которой соседи возили бидоны с молоком.

Оглядев конструкцию, Тимур удовлетворенно кивнул и стал собирать еду в дорогу. Кроме этого, он нашел старый отцовский нож и долго пытался приладить его у себя на поясе, чтобы при езде не пораниться, а при падении, не дай бог, не убиться вообще.

К вечеру они приготовили все необходимое, чтобы с утра навсегда, а в этом они не сомневались, уйти из поселка, в котором родились и прожили всю свою маленькую жизнь.

Но сразу поутру они не смогли уехать. Почти до обеда они проплакали на могилах, прощаясь с ними и не надеясь когда-нибудь вернуться…

6

Виктор со странным удовольствием отрывал истертую кожицу порванных мозолей на ногах. Закончив процедуру, он всунул голые ступни в прорванные во многих местах кроссовки и поднялся со своей деревянной полки. Его уже давно не смущало отсутствие носков и вообще нижнего белья. Его не смущали и дырявые кроссовки, которые пережили исход с метеопоста, но все-таки не могли служить вечно. Весь его вид не вызвал бы у него раньше ничего, кроме отвращения и презрения. А вот теперь он привык к такому себе и не думал о мелочах вроде внешнего вида. Да и в пятнадцатитысячном лагере мало кто выглядел много лучше него. Прибывшие сюда зачастую не имели даже обмылка, не говоря уже о сменной одежде.

Павленко глубоко втянул воздух, ноздрями уловив сквозь духоту помещения, с которой не справлялись открытые окошки, запах дыма от полевых кухонь лагеря, и обрадованно улыбнулся. Пройдя мимо деревянных полок в три этажа, вдоль стен барака, он вышел на размытую глину двора. Привычно оглядев торчащие по периметру и в центре вышки, словно они должны были когда-нибудь рухнуть, он направился к кухонному дворику. Стоя рядом с другими обитателями около сетки, огораживающей кухни, он вдыхал запах дыма вперемешку с запахами еды. На запах подходило все больше и больше людей. Во дворик наученные горьким опытом вышли автоматчики в милицейской форме. Они не мудрствуя лукаво взвели затворы и сняли автоматы с предохранителей. Толпа вдоль сетки злобно зашумела, впрочем, не производя должного эффекта на блюстителей порядка.

Виктор прошелся среди задержанных и вышел на площадку с плакатами о нормах гигиены. С улыбкой прошелся мимо призывов чистить зубы и мыть ноги и направился к женской половине лагеря. Тут тоже было многолюдно. В основном здесь, по обе стороны сетчатого забора с колючей проволокой наверху, толпились разлученные семьи, которым только раз в неделю разрешались встречи на отдельной территории, а все остальное время они вынужденно общались через решетку. Но кроме семей, здесь прохаживалось или стояло много одиноких молодых людей. Образовывались целые компании по обе стороны ограждения. Вышки над их головами с готовыми открыть огонь на поражение автоматчиками нисколько никого не смущали.

Павленко прошелся вдоль забора и наконец заметил знакомые лица.

– Здорово, молодежь! – сказал он, улыбаясь Савину и его знакомой по ту сторону забора.

– Опять приперся… – без злости сказал Саня, а девушка просто ответила «здрасти».

Присоединившись к их разговору, Павленко просто коротал время до ужина. Подальше от кухни с ее запахами. Потрепавшись о том, что доставили огромную партию задержанных, и о том, что пайки все время урезаются, молодые люди с чувством обругали и руководство лагеря, и правительство, и того, кто придумал держать в заключении совершенно невиновных людей.

– А вы знаете, что эти новенькие все зэки, а не задержанные? – сказала девушка.

– А ты откуда, Марин, знаешь? – удивился Саня.

– А… – неопределенно махнула рукой она. – Вика спит все с тем же… он и растрепал. Говорит, что там наверху решили соединить нас и зону. Все равно условия содержания сейчас одинаковые, как и охраны.

Павленко выматерился, не стесняясь девушки, и сказал, что «там наверху» еще большие уроды, чем он думал.

– Нашли, на чем экономить, – только и сказал Саня.

Зазвонил рельс от ударов по нему ключом. Подвешенный в центре лагеря, он давал команды на прием пищи и на подъем. На отдых, слава богу, расходились без команды сразу после вечерней проверки. Спешно попрощавшись с девушкой, Павленко направился к кухне. Саня, быстро поцеловав подругу через решетку, поспешил за ним.

Заняв очередь перед раздачей, друзья обсуждали вливание в их ряды партии зэков. Савину было все равно, он просто верил, что уж совсем отморозков и убийц к ним не переведут, а если люди нормальные, то почему нет. Тщетно Павленко убеждал друга, что у зэков другая психология и не важно, какое преступление тот совершил. Зона меняет всех. Так за спорами они почти приблизились к раздаче. Только тут они, отвлекшись, заметили шум и толкотню у раздаточного окошка в решетке кухни.

– Чего это там? – спросил Саня у такого же непонимающего Виктора.

– А черт его знает, – ответил он и крикнул вперед очереди: – Эй, вы там! Чего встали? Давайте быстрее! Жрать охота, сил нет.

В ответ они услышали бодрый мат вперемешку с объяснениями, что «менты совсем оборзели» и таких маленьких паек никогда раньше не было.

Но так или иначе скоро и Павленко с Савиным получили в руки железные тарелки с алюминиевыми ложками и подошли к наливающему. Тот, зачерпнув полполовника, налил сначала Виктору, а потом столько же Александру.

– Это что? – спросил Виктор, видя, как налитое еле растекается по дну тарелки.

– Проходи! Не задерживай очередь! – скомандовал наливающий.

– А хлеб?! – не унимался Павленко.

– Хлеба сегодня не будет! Уже устал говорить. Ушами слушайте, а не задницей! Иди!

Видя, как автоматчик рядом с наливающим приготовился к стрельбе, Павленко отошел с Савиным от раздачи.

Специально посчитал, сколько всего ложек непонятной отвратительной бурды им положили.

– Восемь! – возмущенно сказал Виктор выскабливающему свою тарелку Саньку.

– У меня семь… или тоже восемь, – сказал, тоже не горя восторгом, Савин.

– Ну, с-суки! – зло сказал Виктор и, вылизав тарелку, бросил ее в железный бак у решетки кухонного дворика.

Они вернулись в барак и там вступили в бурное обсуждение новых паек. Абсолютно все жившие в их бараке негодовали. А уж когда Виктор поделился «абсолютно достоверной информацией», что скоро из карантина к ним впустят полтысячи зэков, народ загалдел, совсем не сдерживаясь на слова.

Мат и ругань прервал звон рельса, призывающий на построение. Все немедленно поднялись и пошли на площадку перед воротами. Построились «по-барачно» и, громко переговариваясь о насущном, стали ждать, пока начнется перекличка.

В этот раз без эксцессов не обошлось. Народ возмущался и не давал надзирателям спокойно провести процедуру. Старший на площади сцепил руки за спиной и обратился к задержанным:

– Если этот галдеж не прекратится, я отменю вечернюю проверку.

Народ в строю высказался, мол, и слава богу, если отменят. Тогда офицер прояснил ситуацию:

– Еда на кухнях готовится исходя из поданных списков вечерней проверки. Если вы сейчас же не прекратите шум, я просто не приму доклады. Кухня не будет готовить завтрак. Утро до обеда вы проведете голодными. Кому не ясно? А если и утренняя проверка будет сорвана, то вы останетесь без обеда.

Голос старшего был хоть и достаточно сильным, чтобы его слышали все построенные квадратом задержанные, но ни один из восьми тысяч построенных не уловил в нем хотя бы ноты сочувствия или других эмоций. Этакий автомат, предупреждающий о последствиях. Сначала стоящие в строях зашумели еще громче, но вскоре, видя, что это абсолютно бесперспективно, смолкли и позволили зачитать списки, послушно отвечая, когда называли их фамилии. Детей в строю не было. Они, как и женщины, содержались в отдельном «загоне», и доступ к ним имели только женщины, чей участок лагеря соприкасался с «детским» домом.

После окончания переклички задержанные опомнились и сначала по одному, а потом и хором стали требовать, чтобы начальник лагеря вышел к ним. Старший проверки так же флегматично уведомил, перекрывая шум недовольных голосов, что начальника лагеря нет на месте и если задержанным есть что сказать, то они могут высказаться в письменной форме на его имя.

То, что в лагере могли найтись ручки, никто не сомневался, но вот бумага была давно пущена на нужды гигиены. Народ, чувствуя «разводилово», зашумел еще больше, но конвой и офицеры, проводившие проверку, просто покинули лагерь через калитку в воротах. Они не были ни напуганы, ни удивлены «бунтом» содержащихся беженцев, которые не расходились с площади еще с час.

Но утром на проверку к задержанным вышел начальник лагеря и попросил выборных высказать свои претензии. Он отвечал на них деловито, коротко и даже жестковато:

– Маленькие порции? Согласен. Но если их увеличить, то через неделю провизии не останется. Население лагеря растет, а нормы для нашего лагеря по поставкам не изменяются. Кто-то там наверху просто «динамит» наши заявки. Плюс к этому недавно прибывшие заключенные, которым для проживания выделили карантинную зону, тоже люди и тоже хотят есть. Нет, заключенных к вам не переведут. Они будут в карантине вплоть до этапа на место дальнейшего их отбывания наказания. Мне сообщали, что нам придется потерпеть с месяц, пока выделят вагоны для них. Это не только ваша головная боль, но и моя. Там элементы, склонные к побегу. Вот и думайте сами.

Родственники… Если разрешить более частые свидания с вашими семьями, мне придется усилить охрану участка, где проходят встречи. А у меня на это нет лишних людей. Скажите спасибо, что в выходной солдаты несут свою вахту в усиленном режиме почти без отдыха.

Что еще? Нет, я не знаю, когда вас освободят. Мне не поступает даже намеков на изменившееся положение. Приказ об удержании беженцев в местах, для этого приготовленных, никто не отменял. Ориентировочный срок окончания действия приказа – август следующего года. До этого времени правительство намерено восстановить инфраструктуру уцелевших районов. Ну и конечно, справиться с повсеместным бандитизмом.

Радио. Нет, я не могу позволить, чтобы в лагере был доступ к средствам массовой информации. Можете меня считать последним уродом, но этого я не разрешу. Объясняю… У всех у вас так или иначе остались родственники там… вы за них волнуетесь, естественно. Если по радио передадут, что идут бои местного масштаба с бандами в деревне Задрюпенское, то у одного из вас наверняка найдутся там родственники. Он начнет вырываться наружу. Естественно, не один. Волнующихся за своих близких в лагере больше, чем тех, кто понимает, что надо сейчас отрешиться и просто ждать, что все наладится, надо только ждать, ждать и ждать. И зачем мне оно? Эти люди полезут на колючку… мои люди откроют огонь. Потому что, если не откроют, их растерзают самих или отправят потом к вам в лагерь до судебного разбирательства. В общей свалке начнется бунт. И не надо меня заверять, что вы все не такие. Я держу связь с центром. Из девяти тысяч лагерей… больших и маленьких, мятежи и бунты, так или иначе, прошли в трех тысячах… Видите, я с вами честен и откровенен. Надеюсь на ваше понимание и сотрудничество. Всем спасибо. Всем разойтись…

Далеко за полночь Виктор, Саня и еще несколько соседей по бараку, собравшись в огороженной на улице курилке, обсуждали, что делать дальше. И хотя и нашлись противники, решение совершить побег, и массовый, созрело окончательно. Их не волновало, что начальству лагеря стало известно все, о чем говорили на той сходке люди. А доносчики получили сухпаек, который спешно и съедали в кабинете дознавателя. Не нести же его в барак. Их не волновало, что начальник лагеря провел даже совещание со своими офицерами по этому и другим поводам. Задержанные начали готовить план побега.

Спустя неделю к побегу было все готово, а каждый из его участников знал свое место и что он должен делать. Были спрятаны оторванные от полов доски, которые намеривались положить на колючку и так перебраться через забор. Были спрятаны ложки, превращенные в ножи. Каждый привел свою обувь в более-менее сносный вид, чтобы она не развалилась в побеге. Виктор свои кроссовки просто подвязал кусками материи. Было многое приготовлено и помимо этого. Но…

Их всех арестовали ворвавшиеся в барак автоматчики за три часа до намеченного побега. Скрюченных, в наручниках, стянувших кисти за спиной, их проводили в каменные строения карцеров.


Снискав победы славу, он увидал, что тлен его деянья…

Мы – силы

Часть вторая

Мы – силы

1

«Молодец Назим», – думал про себя Ханин. Если бы он не предупредил об этих новых трясинах, вся группа застряла бы здесь минимум на дня три, пытаясь сквозь них пробиться. И без того они теряли день на обход, но с этим Ханин смирился и на привале объявил всем, что группа вернется на базу не ранее чем через неделю. Никто не расстроился. Это только мэру казалось, что поисковики, приходя на базу, с наслаждением отдыхали, а на самом деле бездействие только вгоняло в депрессию ребятишек, которые уже, наверное, привыкли каждый день рисковать в своих ходках. Каждый выход воспринимался как праздник. И только воспоминания о тех, кто не вернулся из таких походов, останавливали непроизвольный щенячий визг пацанят, берущих перед выходом на арсенале оружие и боеприпасы.

Кир был сегодня старшим по камбузу и откровенно намеревался удивить группу сваренной из свежепойманной рыбы ухой. Сводящий желудки аромат разливался над низким берегом ручья, вытекающего из новообразованного болота.

Михаил собирал очистки от картошки в полиэтиленовый пакет. По прибытии он передаст их на подсобные хозяйства, чтобы уже на следующий год эти очистки посадили и из них выросла нормальная картошка. Эти действия делались сугубо по просьбе хозяйственников, под сомнительные усмешки группы. Сам Михаил по его заявлению, собирался после ужина сразу отвалить спать. Ему в эту ночь не надо было стоять на вахте, но жизнь уже давно приучила и его, и остальных использовать привалы на полную катушку для отдыха.

Маленький Сережка боролся с приемником, прослушивая эфир. Уже не раз они перехватывали переговоры групп бандитов, что рыскали вокруг с теми же намерениями, что и их группа. Ханин откровенно боялся нарваться на таких. Информация о том, что в свои походы они отправляются на технике и притом мощной группой, была достоверной и не требовала никаких дополнительных проверок. Хотя никто из поисковиков в стычках с ними не погиб, но почти все, так или иначе, пересекались с этими бандитскими отрядами и не по одному разу. Многое сейчас зависело от маленького Сереги. Если проскочат в эфире их переговоры, группа, по неписаному правилу, старалась уйти подальше, чтобы не нарваться не то что на основную группу, но даже на авангард или арьергард. И те и другие по численности не уступали всей группе Ханина, а уж вся команда оппонентов редко была менее тридцати-сорока бойцов. Захочешь, не справишься.

Трое бойцов Ханина – Павел, Игорь и Виктор – уже тихо храпели, завернувшись в брезент, которым обычно на обратном пути накрывали нагруженную волокушу. Остальное отделение занималось кто чем, только не делом. Стас читал свою фантастику, будто вокруг ему мало было приключений. Трое резались в карты – Ханин не запрещал игру. Он и сам иногда на больших привалах, чтобы замочить время, присоединялся к своим бойцам. Не можешь прекратить безобразие – возглавь его. Старый принцип армии и флота. Так было не только с ка