Book: Борьба за Дарданеллы



Борьба за Дарданеллы

Алан МУРХЕД

БОРЬБА ЗА ДАРДАНЕЛЛЫ

Предисловие

Мне бы хотелось выразить мою особую благодарность генералу Люфти Гивенчу из отдела истории турецкого Генерального штаба, предоставившему мне полнейший доступ к официальным архивам в Анкаре, и полковнику Шюкрю Сиреру, который подготовил много карт и сопровождал меня на самом поле сражения, майору Т. Р. Моллою из британского посольства в Анкаре, который перевел для меня военные дневники Мустафы Кемаля, бригадному генералу Сесилю Эспиналь-Огландеру и капитану Бэзилю Лидделл Гарту, которые, просмотрев текст, избавили меня от многих ошибок, госпоже Мэри Шилд — литературному агенту генерала Гамильтона, разрешившей мне пользоваться частными бумагами генерала, а также моей жене, работавшей со мной над книгой на всех стадиях.

К числу многих других, любезным образом помогавших мне своими воспоминаниями и советами, относятся сэр Гарольд Николсон, лорд Нэнки, фельдмаршал сэр Джон Хардинг, фельдмаршал сэр Уильям Слим, леди Вайолет Бонэм-Картер, господин Х.А. Дж. Лэм, госпожа Хелен Хьюго, генерал-лейтенант лорд Фрейберг и майор Тасман Милингтон. Я также весьма благодарен за помощь, оказанную Адмиралтейством, военным министерством, Императорским военным музеем, персоналом Лондонской библиотеки и британского посольства в Анкаре.

На тему Галлиполийской кампании написано много книг, и, поскольку я не могу претендовать на то, что прочел все, я обязан признать свой особый долг перед официальной историей, изложенной бригадным генералом Эспиналь-Огландером, книгами сэра Уинстона Черчилля «Всемирный кризис» и сэра Яна Гамильтона «Галлиполийский дневник» и мемуарами адмирала флота лорда Кейса.

Представляло трудности, которые я не смог преодолеть, написание турецких названий. Например, Галлиполи по-турецки произносится «Гелиболу», а Чанак более точно пишется как «Шанак». Со времен боев иные места изменили свои названия, в частности Константинополь, который ныне является Стамбулом. Однако, поскольку эта книга написана на английском, представлялось наилучшим использовать названия, наиболее знакомые англоговорящему читателю, и потому в целом я следовал орфографии, использовавшейся в британской военной картографии того времени.

Глава 1

Остается ключевой вопрос: кто будет владеть Константинополем?

Наполеон

Еще в августе 1914 года было вовсе не очевидно, что Турция вступит в Первую мировую войну на стороне Германии. Для нее не было никакой необходимости участвовать в войне, никто ей всерьез не угрожал. И в действительности в то время Антанта и страны Тройственного союза одинаково старались удерживать ее в нейтральном статусе. Эта страна определенно была не в состоянии воевать. За пять лет, прошедших с того момента, как младотурки впервые пришли к власти, Османская империя раскололась на многие части: стала независимой Болгария; Салоники, Крит и острова Эгейского моря отошли к Греции, Италия захватила Триполи и Додеканес, а Британия объявила протекторат над Египтом и аннексию Кипра.

Уже год как Германская военная миссия добилась заметных улучшений в состоянии турецкой армии, но длинная череда поражений в Балканских войнах причинила ей огромный ущерб. Во многих местах солдатам месяцами не выплачивали жалованья, а мораль упала почти до той точки, за которой начинается мятеж. За исключением нескольких элитных частей, это было оборванное, голодное воинство, лишенное чуть ли не всех видов вооружений, требуемых в современной войне. Флот тоже безнадежно отстал от времени, а гарнизон в Дарданеллах с его устаревшими орудиями был слишком слаб, чтобы иметь какой-то шанс выдержать решительные атаки любой из великих держав.

В политическом отношении ситуация была хаотичной. Младотурки со своей партией «Единение и прогресс» неплохо начали, когда в 1909 году они свергли султана, а их демократические идеи получили поддержку большинства либерально мыслящих и прогрессивных людей во всех уголках страны. Но пять лет войн и внутренних неурядиц оказались для них слишком большим бременем. Прогнившее правительство империи пало слишком низко, чтобы имело смысл браться за его реанимацию, а энергия младотурков неизбежно отвлекалась на незамысловатую и отчаянную борьбу за собственное политическое выживание. Уже не велись разговоры о демократических выборах, свободе и равенстве для людей всех рас и вероисповеданий под сенью полумесяца. Пушок юности давно уже сошел с облика комитета партии: он проявил себя безжалостной машиной, которая почти так же страшна и во многом еще более безрассудна, чем все то, что измыслил Абдул Проклятый. В финансовом отношении правительство оказалось банкротом. Морально оно вернулось к прежней системе насилия и коррупции. В каждом заметном городишке, остававшемся в азиатской части империи, имелись партийные ячейки комитета, и без их поддержки не было возможности получить какое-либо политическое назначение. Местное управление в таких отдаленных центрах, как Багдад и Дамаск, находилось в ужасном состоянии, а Константинополь имел столь незначительное на них влияние, что в любой момент какой-нибудь местный вождь мог утвердить себя во главе своего независимого государства.

В стране и за ее пределами родилось то самое ощущение беспомощности, которое заставило Турцию обратиться к внешнему миру в поисках союзников, и в итоге это свелось к выбору между Германией и Британией. Тактически альянс с Германией был очевиден, поскольку кайзер жаждал его и был в состоянии поставить турецкую армию на ноги. Но немцев в Турции не любили. Особый уполномоченный при американском посольстве в Константинополе Льюис Эйнштейн, вероятно, был прав, когда утверждал, что турки всем иностранцам предпочитают англичан — и это несмотря на факт, что британские чиновники в Турции привыкли считать «хорошими» тех турок, что молятся пять раз в день и обращаются к англичанам за советом. У Англии были деньги, она правила морями, а на своей стороне имела Францию и Россию. Конечно, присутствие России в этом альянсе вызывало смущение, поскольку Россия являлась традиционным врагом Турции, но даже с этим младотурки могли согласиться, прояви англичане больше энтузиазма. Однако этого не произошло. Это правительство молодых революционеров вообще не принималось всерьез, и существовали подозрения, что оно может в любой момент оказаться не у дел. Когда младотурки прибыли в Лондон с предложением англо-турецкого союза, их вежливо выпроводили. К августу 1914 года развитие событий привело к компромиссу, склонявшемуся на сторону Германии. Британская морская миссия продолжала функционировать в Константинополе, но она уравновешивалась — возможно, даже перевешивалась — деятельностью Германской военной миссии, которая активно проникала в ряды турецкой армии. И пока Британия и Франция продолжали оказывать молчаливую поддержку стареющим консервативным политикам в Константинополе, кайзер решительно не привлек на свою сторону более молодых и агрессивных лидеров «Единения и прогресса». В то время еще стоял вопрос, «какая сторона поставит на правильную лошадь». Если младотурки были бы выведены из игры, Антанта могла бы рассчитывать на дружественное нейтральное правительство в Константинополе и на конец германским угрозам на Ближнем Востоке. Но останься младотурки у власти, британцы и французы оказались бы в неприятном положении. Понадобилось бы поменять ставки, попробовав поставить деньги на победителя и получить их до того, как гонка закончится.

Сложилась чрезвычайно привлекательная для восточного ума ситуация, и младотурки постарались извлечь из нее максимум пользы. Более того, обстановка вряд ли могла быть более благоприятной для начавшихся сложных интриг: тут участвовали и иностранные послы, расположившиеся, словно бароны-разбойники, в своих огромных посольских комплексах вдоль Босфора, и младотурки во дворце Юлдиз, и Блистательная Порта. Да и повсюду в самой раскинувшейся на огромной площади, разлагающейся, но в то же время прекрасной столице царила приглушенная атмосфера заговоров, которая, похоже, накануне войны охватила все нейтральные столицы. Эта атмосфера была схожа с той, что возникает в казино в момент максимальных ставок глубокой ночью, когда каждый ход представляется судьбоносным, предопределенным, когда все, как игроки, так и зрители, поглощены игрой и когда на мгновение целый мир, кажется, зависит от чьего-то мимолетного каприза, какого-то особого акта смелости, раскрытия карт. В Константинополе это ненатуральное, искусственное возбуждение было еще большим, поскольку никто не знал правил игры, а в этой непонятной головоломке идей, возникавшей на всякой встрече между Востоком и Западом, никто не мог предвидеть на один-два хода вперед.

Но при всем этом надо было принимать во внимание личности главных действующих лиц, и прежде всего личности младотурков. Даже в местности с такой зловещей репутацией, как Константинополь, трудно представить себе подобную странную группу лиц. В младотурках было что-то неестественное, какая-то дикая и устарелая театральность, которая вроде бы знакома и в то же время совершенно нереальна. Невольно склоняешься к тому, что это персонажи какого-то фильма о гангстерах, наполовину документального, наполовину воображаемого, и было бы нетрудно предать их тому удобному забвению, которое обычно окутывает большинство политических авантюристов, если бы они как раз в этот момент не обладали такой властью над многими миллионами людей.

Сэр Гарольд Николсон, бывший в то время младшим секретарем британского посольства, вспоминает, как они однажды все вместе явились к нему домой на ужин. «Был Энвер, — пишет он, — в своей скромной короткой форме. Руки покоились на эфесе, маленькое лицо брадобрея задрано над прусским воротничком. А вот Джемаль. Белые зубы сверкают тигровым блеском на фоне черной бороды. У Талаата выделяются огромные цыганские глаза и красновато-коричневые цыганские щеки. Невысокого роста Джавид свободно говорит по-французски, ходит подпрыгивая, вежлив».

Странно, конечно, что они вообще существовали, что им вообще досталась власть в мире, где все еще понятия не имели о нацистах и фашистах в униформе, о коммунистических чиновниках на банкетах.

Талаат был человеком экстраординарным, но все равно ему свойственна была определенная приземленность, из-за чего его легче понимали, нежели остальных. Он был партийным руководителем, крупного сложения, твердого, спокойного характера, и вместо веры он обладал инстинктивным пониманием слабостей человеческой натуры. Свою карьеру он начал почтовым телеграфистом и никогда внешне не производил впечатления чего-то большего. Даже став министром внутренних дел — пост, который, может быть, был ему предназначен самой природой, так как он практически стал контролером комитетского аппарата, — он все еще держал у себя в кабинете на столе телеграфный коммутатор и, казалось, громадными кистями отстукивал на нем распоряжения своим коллегам. Уже долгое время после того, как другие облачились в форму, завели себе телохранителей и перебрались в роскошные виллы на берегах Босфора, Талаат продолжал жить в шатком трехэтажном деревянном доме в одном из беднейших районов Константинополя. Американский посол Генри Моргентау как-то днем неожиданно заехал к нему домой и обнаружил его в плотной пижаме и с феской на голове. Дом был обставлен дешевой мебелью, стены ярко разрисованы, а пол устлали изношенные коврики. А жена-турчанка Талаата во время их беседы то и дело украдкой нервозно подсматривала за мужчинами сквозь решетчатое окно.

Большинство из иностранцев, знавших Талаата в то лето, были о нем высокого мнения, некоторым он даже нравился. Моргентау всегда считал, что может его развеселить, и в эти моменты исчезала дикая озабоченность, темное цыганское лицо расслаблялось, и Талаат был в состоянии вести разговор, проявляя огромную искренность и умственные способности. Как говорит Обри Нерберт, в нем были «сила, твердость и почти первобытное добросердечие, а свет в его глазах редко можно было встретить у людей. Скорее, иногда у животных на закате солнца». И все же Талаат при всей остроте его ума и способности к концентрации не допуская эмоций, видимо, ощущал потребность в людях действия вроде Энвера.

Энвер был чудаком, неким своенравным ребенком, шокировавшим и сбивавшим с толку их всех. Он был наделен какой-то мрачной и сложной привлекательностью, которая скрывает истинный возраст или мысли. И если Талаат походил на Уоллеса Бири из немых фильмов, то Энвер при всей его развязности — на Рудольфа Валентине.


Борьба за Дарданеллы

Энвер-паша


Он родился в Адано, на берегу Черного моря. Отец его, турок, был смотрителем моста, а мать-албанка занималась трудом, считавшимся одним из самых низких в этой стране, — готовила мертвецов к погребению. Может быть, свой крайне привлекательный вид мальчик унаследовал от бабушки-черкешенки, но остальные качества, похоже, были сформированы им самим и находились в замечательном равновесии друг с другом. Он был исключительно тщеславен, но это был особый вид тщеславия, которое скрывалась под внешней скромностью и стеснительностью, а его безрассудная храбрость в действиях компенсировалась столь холодной, столь спокойной и невозмутимой внешностью, что можно было подумать, что он наполовину спит. На службе он демонстрировал такое достоинство манер, что, казалось, никакая беда не способна смутить его, а любое решение, какой бы важности оно ни было, требовало от него лишь нескольких мгновений для размышлений. Даже свое честолюбие он скрывал с той же явной легкостью, с какой он перемещался среди людей, принадлежавших к куда более высококультурному обществу, чем его собственное. Неудивительно, что при его легкости и очаровании он создал себе столь высокий авторитет у властей предержащих того времени; вот вам юный кавалерист в реальной жизни, скромный молодой герой. И все это служило самым эффективным прикрытием для врожденной жестокости, мелочности и убогой мегаломании, таившихся в глубине. Начиная примерно с двадцати пяти лет, когда он окончил колледж военного штаба в Константинополе, карьера Энвера была особенно бурной. Его специальностью стали свержение правительств физическими методами, внезапные вооруженные налеты на государственные учреждения. В последних войнах он приобрел репутацию замечательного командира командос. В 1908 году он вел одну из мелких группировок революционеров, которые шли маршем на Константинополь и заставили Абдул Гамида восстановить конституцию, а год спустя, когда Абдул не сдержал своих обещаний, Энвер опять оказался в столице, штурмуя баррикады в своей изорванной форме, с четырехдневной бородой и пулевым ранением в щеку. На этот раз Энвер и его товарищи свергли Абдула навсегда.

В последующие годы, когда половина стран Восточной Европы принялась за разрушение остова Османской империи, не было ни одного фронта, даже самого отдаленного, где бы неожиданно не появлялся Энвер, чтобы возглавить контратаку. Со своего поста военного атташе в Берлине он бросился в Ливийскую пустыню, чтобы сражаться с итальянцами в окрестностях Бенгази. Потом в 1912 году он вернулся на континент, чтобы снова не допустить болгар к Константинополю. Ничто его не смущало, никакие поражения не подтачивали его бесконечную энергию. В конце Первой Балканской войны в 1913 году, когда все было потеряно и, казалось, сам Константинополь вот-вот падет, Энвер оказался человеком, не принявшим перемирие. Он повел на столицу банду из двухсот своих сторонников, набросился на миротворческий кабинет министров в разгар его работы, застрелил военного министра, а потом, сформировав новое правительство, которое ему было более по душе, вернулся на фронт. В конце концов, он, овеянный славой, появился в конце Второй Балканской войны, ведя потрепанные турецкие батальоны назад в Адрианополь.

Как администратор, он применял весьма простые методы. Летом 1913 года, будучи в военном министерстве, в один день снял с постов 1200 офицеров турецкой армии, среди них не менее 150 генералов и полковников. По мнению Энвера, они были политически неблагонадежны.

Другие лидеры среди младотурок, возможно, были такие же способные, как и Энвер. Это Махмад Шевкет, который возглавил марш на Константинополь в 1909 году, Джавид — еврейский финансист из Салоник, Джемаль — морской министр, и некоторые другие. Но никто не мог соперничать с Энвером по части политической дерзости. Он их всех перещеголял, совершая возмутительные, невозможные вещи. К лету 1914 года, когда ему было тридцать четыре и выглядел он таким же юным и собранным, как всегда, он достиг позиции, дающей огромную власть в Константинополе. Он женился на принцессе и обосновался во дворце с личными телохранителями и свитой слуг. Он был военным министром и главнокомандующим армией. В правительстве и комитете партии «Единение и прогресс» даже Талаат не осмеливался ему возражать, и становилось все более очевидным, что у этого человека куда более далеко идущие планы в отношении личного будущего. Иностранные послы, наносившие визиты молодому министру, встречали его сидящим в кабинете в форме, очень нарядным и улыбающимся. На стене за его столом находились портреты Фридриха Великого и Наполеона.



В перечне гостей, присутствовавших на ужине у Гарольда Николсона, отсутствует одно имя, более важное, чем все остальные. Действительно, вряд ли могло случиться, чтобы британское посольство пригласило Мустафу Кемаля, потому что он еще не был известен в Турции. И все-таки существует бьющая в глаза параллель между биографиями Кемаля и Энвера, и это совсем не случайно — случайность уединенного и эгоистичного ума Кемаля — то, что он не входил в эту группу. Кемаль и Энвер были ровесниками; Кемаль, как и Энвер, родился в бедной семье, поступил на службу в армию, примкнул к революционному движению и принимал участие во всех войнах. Но серый цвет формы был фоном ранних лет карьеры Кемаля. Он не обладал чутьем Энвера, его быстротой и спонтанностью. Ему не хватало таланта идти на компромиссы и переговоры. Презирая мнение других и не терпя чьей-либо власти, он, видимо, каким-то образом оказался в плену собственного мышления. Он ожидал шанса, который так и не представился, а тем временем другие с легкостью обгоняли его.

Начиная с 1909 года Кемаль постоянно находился в тени Энвера. Он участвовал в революционном марше того года на столицу, но оставался на втором плане, занимаясь вопросами армейской администрации, а Энвер тем временем крушил баррикады. Кемаль служил под началом Энвера в Триполийской кампании и в Балканских войнах. Он даже присутствовал при триумфе Энвера в Адрианополе. На любом этапе они ссорились, хотя оба были готовы к этому, поскольку в то время, как Кемаль был гениальным командиром, Энвера следует рассматривать как одного из самых глупых и вредоносных генералов, когда-либо живших на земле. Неясно, изучал ли Энвер основы военного дела, извлекал ли опыт из тех ужасных поражений в боях, которые он столь уверенно планировал. На протяжении всех этих лет хаоса Кемалю была суждена горькая участь — получать приказы от этого человека.

К 1913 году Кемаль достиг низшей точки своей карьеры — он стал безработным подполковником в Константинополе, а Энвер взлетел далеко вверх. И все же не было даже признака того, что вскоре произойдет резкий переворот в их судьбах, и никто даже в безумных мечтах не воображал, что спустя полвека имя Кемаля станут с благоговением произносить по всей Турции, что каждый школьник будет помнить наизусть мрачные черты его лица, его суровый рот и его утомленные глаза, а его блистательный соперник окажется забыт. Примечательно и то, что им обоим предстояло прожить грядущие пять лет.

Младотурок окружала ненависть. Их ненавидели старые политиканы режима Абдул Гамида. Их ненавидели армейские офицеры, которых отправил в отставку Энвер, и, помимо всего прочего, их ненавидели и боялись этнические меньшинства в Константинополе: армяне, греки и, в некоторой степени, евреи. Любая из этих группировок сделала бы все, что угодно, согласилась бы на любое иностранное владычество в Турции, лишь бы лишить младотурок власти.

Однако в тот период Талаат, Энвер и их друзья сохраняли за собой контроль и намеревались удержать его ценой любой жестокости или торговли.

* * *

Таковы были молодые люди, которые в августе 1914 года выставляли Турцию на аукцион, а им противостояли — возможно, точнее будет сказать, их поощряли — профессиональные западные дипломаты, предлагавшие цены. В отличие от младотурок, люди из иностранных посольств в Константинополе были вовсе не новичками. Там все было четко определено и расписано. По внешнему виду можно было узнать посла, драгомана (политического советника), военного атташе, главу архива и толпу секретарей точно так же, как известно, что это за шахматная фигура и какие ходы она может сделать. Все было в порядке, и различные нации можно было так же легко отличить, как красное от черного.

И все же по крайней мере в одном отношении посол 1914 года отличался от своего коллеги сегодняшнего дня: он обладал большей властью и много большей свободой действий. Не так часто случалось, чтобы он оказывался в тени международных конференций, которые сейчас созываются каждую вторую неделю, а его работа не проверялась постоянно кабинетом министров и приезжими политиками с Родины. Для него могли готовить краткий обзор-анализ, но интерпретировал его посол сам. Дорога из Западной Европы до Турции занимала много времени, а приближающаяся война сделала Константинополь в два раза более удаленным. И в самом деле, посол мог каким-то жестом, каким-то решением, принятым его властью, изменить баланс событий, может быть, удержать Турцию или подтолкнуть ее на путь войны. Также надо сказать, что «восточность» Османской империи, ее различия в религии, традициях и культуре во многом тогда были преувеличены, нежели мы это представляем сегодня. Посольство становилось аванпостом, твердыней, действительно физически ощутимым символом места нации в мире. Оно должно быть большим — больше, насколько возможно, чем посольство любой из соперничающих стран, — а посол должен обладать качествами важной персоны. У него должны быть свой флаг, слуги в ливреях, своя яхта в Золотом Роге, а в дополнение к официальному дворцу в Константинополе — свое летнее посольство в Терапии. Все это натурально отдаляло дипломатов в Константинополе от Турции, и, несомненно, они чувствовали себя более по-домашнему, находясь друг у друга, чем общаясь с турками. Послы и их подчиненные часто встречались в международном клубе, и их отношение к туркам было главным образом таким, какого и следовало ожидать.

«Сэр Луи Маллет, британский посол, — говорит Моргентау, — был высоконравственным и воспитанным английским джентльменом. Бомпар, французский посол, был также приятным благородным французом, и оба отстранялись от участия в смертельных интригах, из которых состояла тогдашняя турецкая политика. Российский посол Гирс был гордым и презрительным дипломатом старого режима... Было очевидно, что эти три посла Антанты не считали режим Талаата и Энвера долговечным или особо стоящим их внимания».

В лагере союзников был еще один, весьма влиятельный человек. Это был драгоман британского посольства Фицморис. Т.И. Лоуренс встречал Фицмориса в Константинополе перед войной и написал о нем следующее:

«Послами были Лоутер (полнейшая никчемность) и Луи Маллет, который был весьма приятен и посылал правильные предупреждения о развитии обстановки. Во многом наша безрезультатность, считаю, была виной политического советника Фицмориса — проницательной личности и человека невероятной энергии. Полжизни Фицморис прожил в Турции и был официальным посредником между посольством и местными властями. Он знал все, и его боялись во всех уголках Турции. К несчастью, он был неистовым римским католиком и яро ненавидел масонов и евреев. Движение младотурок наполовину состояло из скрытых евреев и на девяносто пять процентов из масонов. Посему он рассматривал его как дьявольское и использовал все влияние Англии для поддержки непопулярного султана и его дворцовой клики. Фицморис был на самом деле неистовым... а его предрассудки полностью лишили его способности здраво мыслить. Однако его престиж был высок, и наши послы и персонал МИД склонялись перед ним, как кегли. Благодаря ему мы отвергали любой дружеский шаг со стороны младотурок».

С бароном фон Вангенхаймом, германским послом, все было совсем по-другому. После двух мировых войн трудновато сфокусировать качества этого могучего человека, потому что он стал прототипом маленькой группы юнкеров, которые к нынешнему времени почти исчезли. Это был громадный человек, под два метра ростом, с круглой головой и пронзительными наглыми глазами, а вера его в кайзера была абсолютной. Он не был пруссаком, но его характер и поведение были почти карикатурой того, как иностранцы представляют прусского аристократа: крайняя безжалостность, железная уверенность в себе и в своей касте, презрение к слабости, а под твердым достоинством — детская возбудимость в своих собственных делах. Он бегло говорил на нескольких языках и обладал огромным чувством юмора. Это был человек одновременно и опасный, и образованный, и смешной: что-то вроде животного в жестком панцире манер.

Вангенхайма высоко ценили на Вильгельмштрассе. Не раз он останавливался на вилле у кайзера на Корфу и имел определенные полномочия говорить от имени Германии. А сейчас его задачей было льстить, превозносить и очаровывать младотурок, чтобы на политическом горизонте им не виделось ничто, кроме огромной технической мощи германской армии. Скорее всего, Вангенхайм выдвигал следующие аргументы: Россия с незапамятных времен является врагом Турции, а поскольку Россия — союзник Британии и Франции, то нечего и говорить о переходе на ту сторону баррикад. Более того, Германия намерена победить в войне. Британия может владеть морями, но битва будет идти на суше, а если в России произойдет революция, вполне возможная вещь, то Франция в одиночку никогда не устоит под сконцентрированным ударом вермахта. Единственная надежда Турции на возврат ее потерянных провинций — отвоевание Египта и Кипра у Англии, Салоник и Крита у Греции, Триполи у итальянцев, подавление Болгарии и отпор Сербии — состояла в союзе с Германией именно сейчас, когда Германия собиралась показать свою мощь.

Козырной картой Вангенхайма была Германская военная миссия. Летом 1913 года младотурки запросили такую миссию, и к началу 1914 года она прибыла в ошеломляющем количестве. Германские офицеры, техники и инструкторы вначале появлялись десятками, а затем сотнями. Они взяли под контроль завод боеприпасов в Константинополе, они управляли береговой артиллерией вдоль Босфора и Дарданелл, и они перестроили тактику и методику обучения пехоты. К августу 1914 года миссия уже смогла продемонстрировать образец своей продукции: полк турецких солдат в новой униформе и с новыми винтовками прошел гусиным шагом по парадному плацу перед восхищенной группой лиц султанского двора, кабинетом младотурок и теми послами, которые не сочли зазорным здесь присутствовать.

Лиман фон Сандерс, глава миссии и автор этих резких перемен, оказался очень удачным выбором, сделанным Германией. Это был спокойный, уравновешенный человек, внушающий авторитет образованного воина, в котором укоренилась привычка командовать. Армия была его жизнью, все остальное за ее пределами для него не существовало. Не отвлекаясь на политику, он полностью сосредоточился на вопросах тактики и стратегии. Возможно, он не был блестящей личностью, но его нелегко было вывести из равновесия, а благодаря своей великолепной подготовке, он не часто совершал ошибки. Стоило лишь увидеть его за работой, чтобы понять, почему младотурки были совершенно убеждены, что если начнется война между Германией и Австро-Венгрией, с одной стороны, и Британией, Францией и Россией — с другой, то проиграет не Германия.

Энвера явно не требовалось долго убеждать. Еще будучи военным атташе в Берлине, он оказался под сильным влиянием германского Генерального штаба, а во внушающей благоговение точности прусской военной машины и беспринципной realpolitik германских лидеров было как раз то, что удовлетворило его нужду в вере и направлении действий. Он хорошо говорил по-немецки, и, похоже, даже однообразные манеры этой страны захватили его. К тому времени он отрастил тонкие черные прусские усы с загнутыми кверху кончиками, и ему нравилась педантичная атмосфера холодной ярости на парадном плацу. Он был настроен, как сам говорил, на германизацию армии, другого пути не было.

У Талаата не было такой уверенности. Он понимал, что возрожденная турецкая армия дает им сильный козырь как против немцев, так и против Антанты, но, прежде чем лично ввязаться в дело, он предпочитал немного подождать. Он колебался, а пока он колебался, Энвер его подталкивал. Наконец в странном состоянии апатии и полустраха, которое, похоже, овладевало им во время всех его совместных дел с Энвером, он покорился. Между ними было заключено секретное соглашение, что если они вообще вступят в войну, то будут воевать на стороне Германии.

С другими членами кабинета управиться было труднее. По крайней мере, четверо из них заявили, что им не нравятся эти растущие германские посягательства и, если это приведет к втягиванию Турции в войну, они уйдут в отставку. Морской министр Джемаль все еще посматривал на Францию, где ему был оказан очень дружеский прием во время недавнего визита в Париж. Финансист Джавид не видел выхода из банкротства в случае войны. А помимо них были и другие — ни прогерманские, ни проантантовские, — которые плыли по течению в нейтральном страхе.

Энвер справился с ситуацией в своей обычной манере. В своем военном министерстве он был достаточно силен, чтобы продвигать свои планы, ни с кем не советуясь, и скоро было замечено, что Вангенхайм к нему захаживает чуть ли не через каждые два дня. Активность Германской миссии неуклонно возрастала, и к началу лета она настолько стала бросаться в глаза, что британский, французский и российский послы заявили протест. Энвер был абсолютно невозмутим, он мягко заверил Маллета и Бомпара, что немцы заняты лишь обучением турецкой армии, а когда они закончат свою работу, то покинут страну — заявление, ставшее еще более подозрительным по мере того, как все больше и больше техников и экспертов продолжало прибывать в страну с каждым поездом. Теперь в Константинополе их было уже несколько сотен.

Русские были наиболее обеспокоены. 90 процентов русского зерна и 50 процентов всего экспорта проходило через Босфор и Дарданеллы, и соответствующий объем товаров поступал этим же путем от внешнего мира. Как только начнутся военные действия, не будет другого канала, другого места, где Россия могла бы обменяться рукопожатиями со своими союзниками — Англией и Францией; Архангельск зимой замерзал, Владивосток лежал на другом конце 5000-мильной железной дороги из Москвы, а флот кайзера намеревался блокировать Балтику.

Как раз в такое время России больше всего подходило бы иметь Турцию в качестве нейтрального гаранта проливов в Константинополе, но Турция под влиянием Германии — это совсем другое дело. Российский посол Гирс был настолько обеспокоен, что в один момент, вероятно по инструкциям из Москвы, пригрозил войной. Но затем отступил. Пока тянулись жаркие летние недели 1914 года, один за другим отступили все. Война в Европе представлялась немыслимой, но и даже если она начнется, Турция была слишком продажной и слабой, чтобы оказать заметное влияние на ход военных действий. Сэр Луи Маллет отправился в Европу на отдых.

Пока он отсутствовал — а это был последний беспокойный месяц мира, за которым последовало убийство эрцгерцога Фердинанда в Сараеве в конце июня, — Энвер и Вангенхайм готовили свои окончательные планы. Видимо, у Энвера было немного проблем с колеблющимися членами кабинета. Говорят, что он в разгар спора выкладывал на стол свой револьвер и предлагал остальным продолжать высказывать свои протесты. Талаат лишь наблюдал и выжидал. 2 августа, за два дня до того, как Британия предъявила Германии свой ультиматум, между Турцией и Германией был заключен секретный союз. Он был направлен против России.

Это еще не обязывало Турцию воевать, а в стране нигде еще не было реального ощущения состояния войны. Но вот в этой напряженной атмосфере последних часов мира в Европе произошел один из инцидентов, которые, хоть и не столь важны сами по себе, все-таки могут накалить и ухудшить ситуацию и окончательно подтолкнуть народы и правительства к точке, где они вдруг в порыве чувств решаются поставить на кон свою судьбу, невзирая на возможные последствия. Это был инцидент с двумя военными кораблями, которые Британия строила для Турции.

Чтобы понять важность этих двух кораблей, надо обратиться назад к ситуации 1914 года, когда военная авиация практически не существовала, а авто — и железнодорожная сеть на Балканах ограничивалась лишь несколькими крупными дорогами. Прибытие одного линкора могло одним махом создать превосходство над флотом противника и нарушить весь баланс сил среди малых стран. Имея российский Черноморский флот на севере и Грецию, ведущую переговоры с США о приобретении двух дредноутов, на юге, Турция испытывала срочную нужду в приобретении военных кораблей, как минимум, равной силы со своими соседями. В Англии был размещен заказ на строительство двух кораблей, их кили были заложены, а все это дело приняло характер патриотической демонстрации.

В каждом турецком городе к населению обращались с призывом сделать вклад в оплату этого проекта. На мостах через Золотой Рог были установлены ящики для пожертвований, в деревнях были предприняты особые усилия, и в конечном итоге не было сомнения в воодушевлении, с которым общество делало свой вклад в восстановление турецкого флота. К августу 1914 года в Армстронге-на-Тайне один корабль был построен, а другой должен был быть готов к отправке через несколько недель.



В это время — точности ради, 3 августа, накануне начала войны — Уинстон Черчилль, первый лорд Адмиралтейства, объявил туркам, что он не может отправить корабли, в интересах национальной безопасности эти два судна были реквизированы британским флотом.

Не требуется богатого воображения, чтобы представить себе возмущение и разочарование, с которым эта новость была встречена в Турции. Ведь деньги уплачены, кораблям были присвоены турецкие названия, а турецкие команды уже находились в Англии, ожидая момента, когда можно будет принять управление и доставить их домой. И тут вдруг провал. Редко фон Вангенхайму предоставлялась такая возможность. Он не терял времени и напомнил Энверу и Талаату, что всегда их предупреждал: британцам верить нельзя — и сделал ошеломляющее предложение: Германия возместит турецкие потери. Немедленно в Константинополь будут направлены два германских боевых корабля.

Последовавшие приключения «Гебена» можно изложить вкратце. Может, случайно, а скорее всего, с умыслом в тот судьбоносный день данный корабль находился в Западном Средиземноморье в сопровождении легкого крейсера «Бреслау». Это был линейный крейсер, недавно построенный в Германии, водоизмещением 22 640 тонн, с десятью одиннадцатидюймовыми пушками и обладавший скоростью 26 узлов. Он мог обеспечить превосходство над российским Черноморским флотом и, что еще более важно в данный момент, мог переплавать (но не перестрелять) любой британский корабль в Средиземном море.

Британцы о «Гебене» знали все. Какое-то время его держали под наблюдением, поскольку опасались, что в случае начала войны он атакует транспорты французской армии, направляющиеся на континент из Северной Африки. 4 августа британский главнокомандующий на Средиземном море сообщил Адмиралтейству в Лондоне: «Индомитейбл» и «Индефатигейбл» следуют за «Гебеном» и «Бреслау» в пункте 37°44' с. ш. 7°56' в. д.», на что Адмиралтейство ответило: «Отлично. Держитесь за ними. Война неизбежна». И весь тот день два британских линкора продолжали с короткой дистанции следить за «Гебеном». В любой момент они могли отправить его ко дну своими 12-дюймовыми пушками, но британский ультиматум Германии истекал лишь в полночь, и кабинет министров в Лондоне категорически запретил любые военные действия до этого срока. Ситуация была невыносимо мучительной. Черчилль вспоминал, что в пять часов вечера первый лорд флота принц Луи Баттенбург высказался ему в Адмиралтействе, что все еще есть время потопить «Гебен» до наступления темноты. Но ничего не оставалось, кроме как ждать.

Когда пришла ночь, «Гебен» набрал скорость выше 24 узлов и исчез. И только два дня спустя, когда война уже началась, британцы обнаружили, что «Гебен» вместе с «Бреслау» грузится углем в Мессине, Италия, и они еще не знали, что командир корабля адмирал Сушон получил сообщение, в котором ему предписывалось направиться прямо в Константинополь. В 17.00 6 августа «Гебен» и «Бреслау» вышли из Мессины под звуки оркестров, а палубы были очищены для боевых действий. Все еще допуская, что эти корабли могут повернуть либо на запад для атаки французских транспортов, либо на север в направлении дружественного порта Пола, британский флот расположился к западу от Сицилии и у пролива в Адриатику. «Гебен» же и «Бреслау» повернули на юго-восток, и, когда британские легкие крейсера Адриатической эскадры не сумели завязать с ними бой, они оторвались окончательно. Спустя два дня, все еще не обнаруженные, корабли лавировали меж греческих островов в ожидании разрешения от турок на вход в Дарданеллы.

Возбуждение в Константинополе было нешуточным. Ведь разрешить германским кораблям пройти через проливы практически означало ведение военных действий. Но у Вангенхайма уже было наготове решение: поскольку корабли прибыли в турецкие воды, они перестают быть германскими и становятся частью нейтрального турецкого флота. Но придут ли они? Это было все еще под вопросом. До 8 августа в Константинополь не поступало вестей от кораблей, и представлялось вполне возможным, что их уже потопил британский флот.

Любопытно, что первым потерял выдержку Энвер. Он попытался восстановить ситуацию путем элементарного обмана. Он послал за российским военным атташе и изложил ему условия российско-турецкого альянса, которым бы аннулировалось соглашение с Вангенхаймом, подписанное всего лишь неделю назад. Действительно, по одному из параграфов Лиман фон Сандерс и все германские офицеры подлежали увольнению с турецкой службы.

Немцы ничего не знали об этой двойной игре, когда на следующий день один из офицеров штаба Лимана прибыл в военное министерство с новостью, что «Гебен» и «Бреслау» находятся вблизи Дарданелл и ожидают разрешения на вход. Энвер заявил, что должен посоветоваться с коллегами. Однако германский офицер настаивал на том, что ответ надо дать немедленно. Последовала короткая пауза. Затем Энвер произнес: «Пусть входят». На следующий вечер «Гебен» и «Бреслау» шли сквозь Дарданеллы, а предполагавшийся альянс с Россией был позабыт.

Но этим дело не кончилось. Германия все еще не имела намерений привлекать Турцию к активным боевым действиям, поскольку, будучи дружественно нейтральной, она выполняла бы очень полезную роль, приковывая к себе британскую эскадру в устье Дарданелл и угрожая британским коммуникациям в Египте. Более того, как все ожидали, война должна была завершиться через несколько месяцев, и в Берлине не видели смысла во взятии на себя дополнительных обязательств перед Турцией.

С другой стороны, для России, Британии и Франции положение становилось нетерпимым. Вот уже и «Гебен» стоит на якоре в Босфоре, уже и адмирал Сушон и его команда совершают фарс с надеванием фесок, выдавая себя за моряков турецкого флота, тут и Лиман фон Сандерс с его Военной миссией, занятый реорганизацией турецкой армии. По ночам кафе в Пера и Стамбуле полны буйных немцев. Штабные машины, разрисованные кайзеровскими орлами, разъезжают напоказ по улицам, а энверовское военное министерство с каждым днем все больше и больше становится похожим на германский военный штаб. Унылый каламбур пронесся по иностранной колонии: «Deutschland über Allah» («Германия превыше Аллаха». — Примеч. пер.).

Сэр Луи Маллет неоднократно заявлял протесты в отношении «Гебена», но его уверяли, что это уже турецкий корабль. Но тогда, возражал он, германские экипажи должны быть распущены. Но это уже не германские команды, отвечал Энвер, они уже входят в состав турецкого флота, ну и, в любом случае, Турции не хватает своих матросов. Ее лучшие моряки были посланы в Англию, чтобы управлять двумя построенными в Британии линкорами, которые так и не вернулись в Турцию. Ничего невозможно предпринять до тех пор, пока эти моряки не возвратятся домой. Но вот турецкие экипажи вернулись, но ничего не изменилось, кроме того, что дюжина из них была размещена на борту «Гебена». Но германский экипаж остался.

Сейчас союзники были встревожены всерьез, поскольку они желали, и даже более, чем германцы, чтобы Турция оставалась нейтральной. Маллет, его российский и французский коллеги неустанно указывали Энверу и партии войны, что Турция измотана Балканскими войнами и что она будет в руинах, если так скоро вновь возьмется за оружие. Потом ближе к концу августа они стали проводить много более жесткую линию: они предложили в обмен на турецкий нейтралитет гарантии Британии, Франции и России от атак Османской империи.

Это предложение имело очень большое значение, и если бы оно было выдвинуто до войны, то могло оказаться решающим. Но сейчас на сцене появился совершенно новый фактор: 5 сентября 1914 года разгорелось сражение на Марне во Франции, и с каждой прошедшей неделей становилось все более и более очевидно, что первый германский натиск на Францию остановлен. На востоке русские пробивали дорогу вперед сквозь австрийскую оборону. Уже вовсе не казалось, что война будет короткой и завершится победой Германии, у Германии возникла нужда в союзниках. Теперь она уже хотела вступления Турции в войну.

Одним из самых ранних свидетельств этой перемены в политике стало отношение к Британской морской миссии. Эта миссия под командой адмирала Лимпуса в течение нескольких прошлых лет занималась обучением моряков турецкого флота. С приходом «Гебена» ее положение стало вначале затруднительным, а затем и просто невыносимым. В начале сентября адмирал Лимпус пришел к выводу о невозможности продолжения работы. 9-го числа миссия была эвакуирована, и теперь немцы контролировали турецкий флот так же, как и армию. Затем 26 сентября произошло нечто более серьезное. У входа в Дарданеллы британской эскадрой, патрулировавшей этот район, была задержана турецкая торпедная лодка. Когда выяснилось, что на борту корабля находятся немецкие солдаты, лодке был отдан приказ возвращаться в Турцию. Узнав об этом, некий Вебер-паша — германской службы, командовавший укреплениями, — самолично закрыл Дарданеллы. Поперек канала были разбросаны мины, легкие домики на берегу уничтожены, а на скалах были размещены предупреждения всем кораблям, что проход блокирован. Это в некотором роде стало самой наглой выходкой, которую предприняли немцы, потому что свободный проход через Дарданеллы регулировался международной конвенцией, которая касалась как воюющих, так и нейтральных стран, и любое вмешательство в международное судоходство приравнивалось к военной акции.

Сами турки не были извещены немцами об этом шаге, и 27 сентября в Константинополе состоялось бурное заседание кабинета. Но к этому времени Энвер с Талаатом уже отдали страну в руки Германии. Остальные члены кабинета могли протестовать и угрожать отставкой, но они не могли ничего сделать для изменения положения. Жизненные артерии России были перерезаны. Несколько недель торговые суда из черноморских портов, загруженные зерном и другими экспортными товарами, накапливались в Золотом Роге, пока их не набралось несколько сот, а моторная лодка, курсировавшая по гавани, с трудом могла пробраться между ними. Когда наконец стало ясно, что блокада надолго, корабли один за другим отправились назад в Черное море, чтобы никогда уже не вернуться.

Можно судить о важности этого дня по тому факту, что интенсивное торговое судоходство через Дарданеллы так впоследствии и не оживилось. Когда проливы были вновь открыты в 1918 году, в России уже произошла революция, и с тех пор Советская империя фактически сама себя отрезала от морской торговли с Западом. Консульства всех великих держав, ранее выстраивавшиеся под развевающимися флагами вдоль береговой линии у Чанака, были закрыты, и теперь никто не проходил по проливу, кроме местных каиков, жидкого потока океанского судоходства до Константинополя да, совершенно случайно, одиноких коммунистических кораблей, проплывавших в молчании и с обреченным видом, будто это были пришельцы с каких-то иных планет.

Последние несколько недель мира в Турции пролетели очень быстро. Прибывало все больше и больше германских техников, и целыми ночами с морских причалов непрерывно доносился звон и лязг: там шло переоборудование старых турецких судов к войне. Большинство германских морских офицеров квартировало на «Генерале», резервном судне, стоявшем на якоре возле моста Галата в Золотом Роге, и ни для кого не было секретом, что на ночных пьянках эти офицеры хвастались, что если Турция вскоре не станет шевелиться, то Германия возьмет дело в свои руки. Адмирал Сушон раз за разом отправлял «Гебен» в Черное море на маневры. Однажды, из чувства юмора, который несколько трудно оценить на таком расстоянии, он встал на якоре напротив посольства России на Босфоре. На палубе появились матросы в своей германской униформе и угостили вражеского посла концертом германской народной песни. А потом, надев фески, отплыли.

Конец пришел в последние дни октября. 29-го числа «Гебен», «Бреслау» и турецкая эскадра, частично управлявшаяся немецкими моряками, вышли в Черное море. В этот и следующий дни они открывали огонь без предупреждения по гавани Одессы, российской крепости Севастополю и по Новороссийску, при этом топили все суда на своем пути и поджигали танки с горючим. Турецкий морской министр Джемаль в это время играл в карты в своем клубе в Константинополе и, когда ему сообщили эту новость, заявил, что не отдавал приказа об этом рейде и ничего о нем не знал. Так это или нет, вряд ли Энвер и Талаат не были об этом проинформированы. Более того, в тот же самый момент турецкая колонна войск в Газе, палестинской пустыне, готовилась выступить в крупный поход на Суэцкий канал.

30 октября российский, британский и французский послы в Константинополе вручили турецкому правительству 12-часовой ультиматум и, когда он остался без ответа, потребовали свои паспорта. На следующий день начались боевые действия.

Мустафа Кемаль в этих событиях участия не принимал. В предыдущем году он предпочел направить Энверу резкое письмо, обрушившись с ругательствами на Лимана фон Сандерса и Германскую миссию. Турция, как заявлял Кемаль, не нуждается ни в какой помощи от иностранцев, только сами турки могут найти свое собственное спасение.

Энвер мог себе позволить быть снисходительным, ибо было просто немыслимо, что Кемаль может когда-нибудь стать соперником. Он отправил его военным атташе в турецкое посольство в Софии.

Существует зловещая легенда о том, как использовал свое время Кемаль в этой полуссылке. Говорят, он предпринял неуклюжую попытку обучиться танцам, чтобы приобщиться к жизни болгарской столицы, потом, когда потерпел полную неудачу в этом деле, по слухам, пустился в разврат, пьянство. В этой истории может быть какая-то доля истины. И все же он действовал очень быстро, узнав, что его страна вступила в войну. Кемаль запросил по телеграфу из Софии разрешение вернуться на активную службу. Какое-то время ответа не было — в новой турецкой армии был нежелателен человек с антигерманскими настроениями, — и он хотел уже было бросить свой пост, когда ему пришел приказ из Константинополя. Он был назначен в Родосто, мыс на полуострове Галлиполи. Это событие в то время прошло совершенно незаметно, но ему было суждено изменить весь ход кампании, которая развернется в будущем.

Глава 2

Отдаться полностью. Totus porcus.

Адмирал Фишер

Благодаря своей дерзости — возможно, даже потому, что они должны были вести себя нагло, чтобы удержаться у власти, — младотурки втянули свою страну в войну, которая была слишком непосильной для них. Они оказались мелкими игрочишками в игре с очень высокими ставками, и, как обычно происходит в таких случаях, их присутствие какое-то время даже не замечалось другими игроками. Турки наблюдали, выжидали, делали свои скромные ставки, изо всех сил пытались понять, в какой стороне таится удача, и делали вид, что они с этим делом на «ты», что было весьма далеко от истины.

Прошли октябрь, ноябрь и декабрь, а их маленькая армия все еще не отваживалась рискнуть и никак не стремилась показать в действии взятые в долг боевые корабли. Да, было проведено две экспедиции: одна на восток, которой руководил сам Энвер, а другая на юг под командой морского министра Джемаля. Их целями были не более и не менее, как отвоевание Кавказа у России и изгнание англичан из Египта. Но поскольку ничего не было слышно ни об одном из этих предприятий, в других Балканских странах, не рискнувших поставить свою судьбу на исход войны, стал проявляться явный цинизм. Ничто бы не доставило большее удовольствие Греции, Болгарии и Румынии, чем разгром Турции в каком-нибудь крупном сражении, и они с надеждой ожидали начала военных действий союзниками стран Согласия.

На море имели место две стычки. Эскадра британских и французских боевых кораблей несла патруль в Эгейском море в надежде, что «Гебен» все-таки появится, и в ноябре эти корабли обстреляли форты Седд-эль-Бар и Кум-Кале по обе стороны входа в Дарданеллы. Все было кончено за двадцать минут, а ответа от турок не последовало. Затем в воскресенье 13 декабря лейтенант Норман Холбрук через канал Нэрроуз проник в Дарданеллы на подводной лодке «В-11». Войдя в пролив, как только турецкие прожектора потухли с наступлением рассвета, он пробрался сквозь минные поля и после четырех часов плавания поднял перископ. Он обнаружил перед собой большой двухтрубный корабль — турецкий линкор «Мессудие» — на якоре в Сари-Сигла-Бэй и выстрелил в него свои торпеды с дистанции 500 метров. Подождав достаточно долго, чтобы убедиться, что цель уничтожена, Холбрук совершил срочное погружение. Держась самого дна, он добрался до глубоководной части и вышел в открытое море. За эту победу Холбрук был награжден Крестом Виктории.

Но это были всего лишь акции местного значения, и не было сделано попыток развить их. В Лондоне, правда, существовало мнение, что с Турцией надо что-то делать, и этот вопрос всплывал время от времени. Еще до начала боевых действий государственный военный секретарь лорд Китченер и первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль обсуждали возможность убедить греков высадить армию на Галлиполийский полуостров. Если бы тамошний турецкий гарнизон был разгромлен, флот смог бы войти в пролив, потопить «Гебен» и развернуть свои орудия на Константинополь. План был интригующим, и греки, узнав о нем, поначалу загорелись желанием, им в награду был обещан остров Кипр. Однако потом их настрой изменился, да и британцы также вскоре охладели.

Всех занимала массовая бойня, происходившая во Франции. К концу ноября, когда прошло едва лишь три месяца с начала сражения, союзники потеряли около миллиона человек — фантастическая цифра, ни разу не превзойденная за всю войну в такой короткий период. Это было настолько ужасно, что, казалось, вот-вот принесет какой-то результат, мол, если послать на фронт достаточно солдат, если они еще раз бросятся на пулеметы и колючую проволоку, то наверняка прорвутся.

Убивать немцев — вот что требовалось, продолжать убивать их до тех пор, пока не останется ни одного, а затем войти в саму Германию.

В конце декабря подполковник Хэнки, секретарь Военного совета, подготовил доклад, в котором отмечал, что на самом деле союзники не продвигались и не убивали немцев в большей степени, чем гибли сами. Ныне окопы были прорыты на участке в 350 миль от Северного моря до Швейцарских Альп, и Хэнки предположил, что сейчас самое время поразмыслить, нельзя ли выйти из тупика путем широкого флангового обхода за линией окопов — может, через Турцию и Балканы.

Эти идеи в общем виде уже обсуждались Черчиллем, Ллойд Джорджем и другими, а лорд Фишер, первый лорд флота, разработал схему прорыва в Балтику и высадки русской армии на северное побережье Германии. Но во Франции в лице французских и британских генералов существовала стойкая оппозиция этому плану — сказывался образ мышления «убей немца!». По их мнению, не было возможности выделить ни одного человека с важнейшего театра на западе. Они утверждали, что раскол союзных сил, отправка какой-то экспериментальной экспедиции на восток создадут угрозу безопасности всей обстановке во Франции и подвергнут Англию риску вторжения.

Вначале Китченер поддерживал эти идеи, но затем, в последние дни года, от британского посла в Петрограде сэра Джорджа Бьюкенена пришло сообщение, в котором говорилось, что русские испытывают трудности. Великий князь Николай Николаевич — главнокомандующий российскими вооруженными силами — запрашивал, сообщал сэр Джордж, «не сможет ли лорд Китченер организовать какого-либо рода демонстрацию силы где-нибудь против турок, морскую или сухопутную, и так распространить информацию, чтобы заставить весьма чувствительных к изменению ситуации турок отвести часть своих сил, ныне воюющих против русских на Кавказе, и тем самым облегчить положение русских на этом фронте».

Такое нельзя было игнорировать. После сокрушительных ударов под Танненбергом и в районе Мазурских озер российские армии стали колебаться на всех участках фронта. Сообщалось, что их потери превысили миллион человек, а поставки оружия и боеприпасов иссякали. Новое германское наступление предстоящей весной стало бы для них катастрофой.

Китченер заехал в Адмиралтейство, чтобы обсудить это сообщение с Черчиллем, а на следующий день, 2 января 1915 года, он говорил: «Единственным местом, где демонстрация имела бы какой-то эффект на остановку подкреплений, идущих на восток, могли бы быть Дарданеллы. Особенно если, как говорит великий князь, в то же время распространить слухи, что Константинополь находится под угрозой». И в Петроград была послана следующая телеграмма:

«Пожалуйста, заверьте великого князя, что будут приняты меры для производства демонстрации силы против турок. Однако есть опасения, что любая акция, которую мы сможем запланировать и провести, вряд ли серьезно повлияет на численность противника на Кавказе или вызовет вывод войск».

Каким бы унылым это послание ни было, оно обязывало британцев к действию, и в Адмиралтействе Черчилль вместе с Фишером занялись вопросом, какого рода акция возможна. Фишер был полностью за то, чтобы сразу же использовать план Хэнки. «СЧИТАЮ, ЧТО АТАКА НА ТУРЦИЮ ДОЛЖНА СОСТОЯТЬСЯ! — писал он (прописными буквами). — НО ТОЛЬКО ЕСЛИ НЕМЕДЛЕННО!» — и продолжал детально описывать, что для этого следует сделать. Всех индусов и 75 000 британских солдат во Франции следовало посадить на корабли в Марселе и высадить вместе с египетским гарнизоном на азиатском берегу Дарданелл, грекам надлежит атаковать Галлиполийский полуостров, а болгарам маршировать на Константинополь. В это же время эскадра старых британских линкоров класса «Маджестик» и «Конопус» будет пробиваться в Дарданеллы.

Все это звучало по-своему очень хорошо, но Китченер в ходе дискуссий многозначительно заявил, что для любой новой экспедиции у него нет ни одного лишнего человека, а о том, чтобы забрать войска из Франции, и думать нечего. Если вообще надо провести какую-то демонстрацию, то это должна быть морская операция. На Черчилля наибольшее впечатление произвел намек Фишера на захват проливов с помощью старых линкоров. Подобный подвиг будоражил воображение британских морских стратегов по крайней мере столетие, и в реальности подобное уже однажды происходило, и в обстоятельствах, весьма схожих с нынешними. В 1807 году, когда Наполеон устремился на восток, русские запросили помощь в борьбе с турками, и британцы послали эскадру в Дарданеллы. Сэр Джон Мур, второй по чину в британском гарнизоне на Сицилии, настаивал, чтобы отряд сопровождали войска, но услышал в ответ, что нет ни одного свободного солдата (что было неправдой). «Было бы неплохо, — писал сэр Джон после того, как корабли отплыли, — отправить вместе с флотом в Константинополь семь или восемь тысяч человек, которые бы подстраховали наш проход через Дарданеллы и позволили бы адмиралу уничтожить турецкий флот и арсеналы — задача, которую из-за недостатка сил он может и не выполнить». Экспедиция, однако, началась оче.нь хорошо. Адмирал Дакворт с семью кораблями в развернутом строю прошел по проливу сквозь строй турецких батарей, уничтожил турецкую эскадру и находился уже в восьми милях от Константинополя, когда вдруг затих ветер. Он простоял целую неделю в ожидании, не имея возможности разрядить свои орудия по городу, а затем решил отойти. Дорога назад оказалась много труднее. Он не потерял ни одного корабля, но под огнем турецких орудий в Нэрроуз погибло 150 матросов.

С тех пор эта проблема вновь и вновь изучалась в нескольких случаях в связи с появлением паровых судов. Сам Фишер в первые годы XX столетия дважды пробовал обратиться к ней, но решил, что это «весьма опасно». Однако были и положительные аргументы для того, чтоб снова приступить к этому вопросу. Линкоры «Маджестик» и «Конопус» оба подлежали списанию на слом в течение предстоящих пятнадцати месяцев. Они уже настолько устарели, что не могли быть использованы в передовой боевой линии против германского флота, но, тем не менее, они прекрасно подходили для боя с турецкими батареями в Дарданеллах. В своем последнем наступлении через Бельгию немцы впечатляюще продемонстрировали, что могут сделать современные пушки против старых фортов — а турецкие форты были на самом деле очень старыми. В течение ряда лет британская Морская миссия находилась в Турции, так что англичанам было все известно об этих укреплениях, от пушки к пушке. Также было известно, что турецкий гарнизон на Галлиполийском полуострове вряд ли насчитывал одну дивизию. Части были разбросаны по площади и были ужасно плохо вооружены, и, вероятно, они все так же были подвержены инерции и неразберихе в управлении войсками, из-за которых Турция проиграла все свои сражения последних пяти лет.

Что касается второго предложения Фишера — привлечения греческих и болгарских солдат к боевым действиям, — то об этом можно многое сказать. Как только флот окажется в Мраморном море, весьма возможно, что Греция и Болгария откажутся от своего нейтралитета в надежде получить еще большие территориальные завоевания за счет Турции. Италия и Румыния также будут затронуты, и таким образом все может закончиться созданием большого альянса Балканских христианских стран против Турции. Но действительно решающей может оказаться помощь со стороны России. Как только Дарданеллы будут открыты, а Константинополь взят, оружие и боеприпасы пойдут к ней через Черное море и будут раскупорены 350 000 тонн грузов, скопившихся в России. Снова российское зерно станет доступным для союзников на Западе.

С этими идеями в мозгу Черчилль отправил следующее послание вице-адмиралу Сэквилю Кардену, который командовал эскадрой на периферии Дарданелл:

«Является ли, по Вашему мнению, прорыв в Дарданеллы одними морскими силами целесообразной операцией?

Предполагается использовать старые линкоры, оснащенные противоминными амортизаторами, впереди которых будут идти угольщики и другие коммерческие суда, используемые в качестве амортизаторов и тральщиков.

Значительность результатов должна оправдывать тяжелые потери.

Сообщите мне Ваше мнение».

И Фишер, и сэр Генри Джексон (который был прикреплен к штату Адмиралтейства в качестве советника по турецкому театру военных действий) видели эту телеграмму до того, как она была отправлена. И одобрили ее. 5 января пришел ответ Кардена: «В отношении третьего пункта Вашей телеграммы не считаю, что с Дарданеллами можно торопиться. Их можно прорвать путем масштабных операций с большим количеством кораблей».

До этого времени никто ни в Адмиралтействе, ни в военном министерстве не пришел к какому-нибудь конкретному заключению или не подготовил план, что следует делать. Но впервые появилось что-то положительное: адмирал на месте верил, что может прорваться через проливы методом, который не применялся ранее: медленное продвижение вместо спешного, рассчитанный обстрел одного форта за другим. Посоветовавшись с сэром Генри Джексоном и его начальником штаба адмиралом Оливером (но не с Фишером), Черчилль снова телеграфировал Кардену:

«Ваше мнение согласовано с вышестоящими властями. Пожалуйста, телеграфируйте в деталях, что необходимо для расширенной операции, какие потребуются силы и как, по-Вашему, их следует использовать».

План адмирала Кардена поступил в Лондон 11 января и предусматривал применение очень крупных сил: 12 линкоров, 3 линейных крейсера, 3 легких крейсера, 1 лидер флотилии, 16 эсминцев, 6 субмарин, 4 гидросамолета, 12 тральщиков и десятки вспомогательных судов. Он предложил в качестве первого шага атаковать форты с большого удаления навесным огнем, а потом с тральщиками в авангарде сблизиться с турецкими батареями и уничтожить их одну за другой, двигаясь вдоль пролива. В это же время отвлекающая бомбардировка ведется на линии обороны Булаир у основания полуострова Галлиполи и на Габа-Тепе на западном побережье. При этом потребуется много боеприпасов, а как только флот войдет в Мраморное море, предлагал он, надо держать проливы открытыми и патрулировать их частью имеющихся сил. Он добавлял:

«Время, требуемое для операции, в основном зависит от боевого духа врага, попавшего под обстрел, гарнизон значительно подкреплен немцами. Кроме того, повлияют и погодные условия. Сейчас время штормов. Все можно завершить примерно за месяц».

Этот план был обсужден и одобрен в деталях в Адмиралтействе, и было сделано одно очень важное добавление. Первый из пяти новых линкоров и один из самых могучих боевых кораблей, плававших в то время, а именно «Куин Элизабет», должен был вот-вот отправиться в безопасные воды Средиземного моря для калибровочных стрельб. И вот было решено, что, если план будет одобрен, этот корабль направится к Дарданеллам и будет калибровать свои 15-дюймовые орудия на турках — вещь, которую линкор мог легко делать, находясь вне пределов досягаемости вражеских береговых батарей.

13 января состоялось важное заседание Военного совета. Черчилль стал ярым сторонником этого плана, и по карте он излагал его другим членам. Он спорил, как замечал Ллойд Джордж, «со всей неумолимой мощью и настойчивостью, в сочетании с владением предмета до деталей, что для него характерно всегда, когда он действительно заинтересован в вопросе».

Похоже, споров было немного. Лорд Фишер и адмирал флота сэр Артур Уилсон были на совещании, но не выступали. Лорд Китченер, как это записано в протоколе совета, «считал, что план вполне достоин того, чтобы его попытаться реализовать. Мы можем прекратить бомбардировку, если она окажется неэффективной». И наконец, было принято единодушное решение: «Адмиралтейству подготовиться к морской экспедиции в феврале с целью бомбардировки и взятия Галлиполийского полуострова вместе с Константинополем».

В последовавшие годы разгорелись целые словесные баталии вокруг формулировки этой резолюции. Невозможно, говорилось в докладе парламентской комиссии по Дарданеллам в 1917 году, читать все эти свидетельства или изучать объемистые отчеты, присланные в наш адрес, не оказавшись под воздействием этой атмосферы неопределенности и недостатка точности, которые, похоже, были характерной особенностью работы Военного совета. Как, задается вопрос, флот мог «взять» полуостров? И как он мог иметь своей целью захват Константинополя? Если имелось в виду — а очевидно, так оно и было, — что флот должен захватить и оккупировать город, то это полный абсурд.

Но, по правде говоря, все в Военном совете надеялись как раз на это, и, может, это не такой уж и абсурд. Положение Турции было очень шатким. За последние пять лет Константинополь дважды погружался в хаос политических революций. Он имел репутацию места истерии и, как было известно, был расколот на противоборствующие части. На тот момент Энвер и младотурки, может, и контролировали ситуацию, но с появлением союзного флота в Золотом Роге могло произойти что угодно. Надо учитывать атмосферу на переполненных людьми улицах, застроенных ветхими деревянными домами, когда корабельные орудия откроют огонь — или даже при одной угрозе открытия огня. В прошлом толпа приходила в буйство и при куда менее значительных провокациях, чем эта, а турецкое правительство известно своей способностью легко поддаваться панике. В Турции имелось лишь два завода боеприпасов, и оба располагались на побережье, где их легко было уничтожить огнем корабельной артиллерии вместе с такими военными целями, как морские доки, мосты через Галату и военное министерство. Константинополь находился в центре всех турецких дел: экономических, политических и промышленных, а также и военных. Ни один другой город в стране не мог заменить его, не было авто — или железнодорожной сети, которая позволила бы армии и правительству быстро передислоцироваться в другое место. Падение Константинополя практически означало бы падение самого государства, даже если бы в горах разгорелась длительная партизанская война. Если прибытия одного линейного крейсера «Гебен» было достаточно для вступления Турции в войну, то наверняка не стоило сомневаться, что появление полдюжины таких кораблей способно вывести ее из войны.

Таковы были аргументы, использовавшиеся Черчиллем в разговорах с коллегами, и к середине января, похоже, споров не было. Китченер был удовлетворен, потому что никто из его солдат, кроме немногих, используемых в десантных группах, не будет задействован в боях. Секретарь по иностранным делам Грей видел в этом огромные политические перспективы. Артур Бальфур говорил, что трудно себе представить более нужную операцию. Узнав об этом плане, русские заговорили о возможности отправки войск для его поддержки, а французы предложили четыре линкора со вспомогательными силами для службы под началом Кардена.

К концу месяца подготовка к операции шла полным ходом: собиралось вооружение, составлялись последние инструкции, и даже из таких отдаленных баз, как в Китае, кораблям было приказано следовать в Средиземное море. Сбор всей армады был намечен в Эгейском море поблизости от острова Лемнос в конце первой недели февраля. Все, чего недоставало — окончательного утверждения операции Военным советом. И операция начнется.

И вот в этом месте на сцене появился совершенно неожиданный фактор: Фишер высказался против всего плана. Его мотивы для такого поступка были настолько необычны, что можно было только надеяться понять их — и последовавшую за этим знаменитую склоку, — припомнив странное положение, в котором они все оказались к данному моменту. Это было столь же странным, как и все внутренние маневры британского правительства в то время.

Военный совет был сформирован с началом военных действий, и он включал премьер-министра (Асквит), лорд-канцлера (лорд Халдейн), секретаря по военным делам (лорд Китченер), министра финансов (Ллойд Джордж), министра иностранных дел (сэр Эдвард Грей), государственного секретаря по вопросам Индии (лорд Крив) и первого лорда Адмиралтейства (Уинстон Черчилль). Фишер и начальник императорского Генерального штаба сэр Джемс Уолф Мюррей также посещали заседания для дачи технических консультаций, подполковник Хэнки был секретарем, а также были другие лица, которых приглашали время от времени. Формально этот орган отвечал за стратегию ведения войны. Фактически в нем доминировало три человека — Асквит, Черчилль и Китченер, — и из всех троих Китченер был несравним по влиянию. Сам Черчилль обрисовывал ситуацию таким образом, когда давал показания комиссии по Дарданеллам в 1916 году.

«Личные качества и положение лорда Китченера, — говорил он, — в то время играли огромную роль в принятии решений по происходящим событиям. Его престиж и авторитет были громадны. Он был единственным выразителем мнения военного министерства в Военном совете. Все восхищались его характером, личностью, и каждый чувствовал себя уверенно среди ужасных и непредсказуемых событий первых месяцев войны, когда рядом находился он. Если он предлагал решение, оно неизменно в конце концов принималось. Как я полагаю, его решения по любому военному вопросу, большому или маленькому, никогда не отклонялись Военным советом или кабинетом. Ни одно подразделение не было послано или удержано не просто вопреки его согласию, но и без его совета. Редко кто-либо отваживался вступить с ним в спор в совете. Уважение к этому человеку, симпатия к нему за его огромный труд, уверенность в его профессиональном суждении и вера, что его планы глубже и шире, чем это видится нам, заставляли умолкнуть все опасения и споры как в совете, так и в военном министерстве. Всемогущий, невозмутимый, сдержанный, он в то время полностью доминировал на наших совещаниях».

Должно было пройти двадцать пять лет, чтобы такая же личность в облике самого Уинстона Черчилля вновь появилась в Англии. Даже сомнительно, чтобы Черчилль в сороковых годах XX столетия обладал таким же престижем, ореолом почти непогрешимой правоты и мощи, которым владел Китченер в эти зимние месяцы 1915 года, когда страна еще не оправилась от первого шока войны. Китченер не только считался таким же решительным, каким стал Черчилль в битве за Англию. Он воистину точно знал, полагали люди, как он собирался победить в войне. Знаменитый плакат фельдмаршала с указующим перстом и надписью «Твоя страна нуждается в тебе!» явился, может быть, наиболее эффективным мобилизующим примером пропаганды, когда-либо появлявшимся в истории. По всей стране, на всех афишных щитах и железнодорожных станциях, в магазинах и в автобусах этот требующий взгляд вперялся в лицо каждого, а указующий палец преследовал повсюду. Это был Большой брат, оберегающий и мудрый, это было лицо самого Марса, но в нем не было ничего злого, лишь сила и непреклонное чувство долга.

В Уайтхолле на близком расстоянии такие эффекты не были столь заметными. Асквит, самый прирожденный горожанин из всех, попал под влияние, а Черчилль, крайне молодой первый лорд в сорок лет, никак не мог соперничать с колоссом, даже если бы захотел этого. Определенно на этом этапе Ллойд Джорджу не стоило начинать ворчать, что ведение дел Китченером далеко от совершенства.

Дело, конечно, было в том, что другие члены были гражданскими лицами и непривычными к принятию решений в условиях жуткого физического ощущения войны. Китченер, профессиональный военный, наверняка чувствовал себя в своей стихии. Ему были знакомы загадки войны, а им — нет. В военном министерстве его власть была абсолютной, ибо к данному времени самые одаренные генералы и кадровые военные были отправлены во Францию, а Генеральный штаб был практически распущен. По новой системе министр решал все, а группа секретарей поставляла ему информацию и следила за выполнением его приказов. При составлении планов не было дискуссий, не было обмена информацией и опытом, и весьма часто его подчиненные не имели даже туманного представления о том, что происходило у него в мозгу, до того момента, пока он не объявлял свое решение. Затем начиналась беготня, чтобы успеть за мыслями министра, приготовить необходимые детали, требовавшиеся для его пространных проектов. Сэр Джеймс Уолф Мюррей, генерал, недавно поспешно назначенный на должность начальника Генерального штаба, ничем не отличался от других. Хотя он часто посещал заседания, но не выступал, и, в самом деле, ему часто приходилось впервые слышать из уст Китченера новости о каких-то новых военных планах, подлежащих выполнению.

Такая система еще более осложнялась тем фактом, что Китченер обладал каким-то странно женским образом мышления. Большинство его крупных решений, похоже, основывалось на чем-то вроде чутья, сомнительной смеси технического опыта и инстинктивного гадания; иными словами, рассчитанное предчувствие. Когда весь мир говорил, что война закончится через шесть месяцев, он вдруг выступил с объявлением, что надо готовиться, как минимум, к трем годам боев. Эти предсказания, часто оказывавшиеся правдивыми — а если и неверными, то они затуманивались и забывались за другими событиями, — очень укрепляли его репутацию.

Ситуация у Фишера была совершенно иной. Он не был министром и не имел полномочий решать вопросы политики. И все-таки для общества и даже внутри Уайтхолла он представлял собой нечто большее, чем первый лорд флота, он был олицетворением самого флота. Со своим чудным угловатым лицом, придававшим ему чуть ли не восточный вид, со своей непочтительностью и энергией, с великолепным знанием флота он соответствовал всем требованиям концепции, как именно должен выглядеть британский моряк. В прошлом адмиральская задиристость вызывала жаркие споры на флоте, но все это осталось в прошлом. Он стал надежным и испытанным, как его собственные дредноуты. Если его власть не была так же велика, как у Китченера, у него было то, чего недоставало фельдмаршалу, а именно проницательный, оригинальный, с чувством юмора ум, позволявший ему проникнуть в суть всякой проблемы на языке, которым каждый пользовался и который всякий понимал. Китченера уважали, но Фишера действительно любили.

Именно Черчилль вернул Фишера в Адмиралтейство из отставки в возрасте семидесяти четырех лет вскоре после начала войны, и между старым адмиралом и молодым министром возникли близкие дружеские отношения. Вместе они составили великолепную команду. На флоте подул свежий ветер. Фишеру было достаточно разработать план, а Черчилль оперативно проводил его через кабинет и палату общин. Так вместе они привлекли Джеллико к командованию Большим флотом, они обеспечили снабжение флота горючим, заставив правительство финансировать бурение скважин в Персидском заливе, и они же приступили к программе кораблестроения, которая превратила Британию в сильнейшую морскую державу мира.

Черчилль любил работать поздно ночью, а Фишер предпочитал раннее утро. Таким образом, над Адмиралтейством был обеспечен непрерывный контроль. Между ними шел поток протоколов, записок и писем, и ни одно решение не принималось одним из них без согласия другого. Фишер, придя на работу в четыре или пять часов утра, находил на своем столе плоды труда Черчилля за предыдущую ночь, а Черчилль, приезжая в офис позже, был уверен, что его ожидает письмо со знаменитой зеленой буквой F, нацарапанной внизу страницы. Временами они ссорились — например, когда Фишер взорвался от гнева после налетов цеппелинов и потребовал применить репрессии по отношению к немцам, интернированным в Англии, — но эти страсти быстро затихали, и в начале 1915 года Фишер все еще заканчивал письма к своему другу словами «Твой до гроба», «Твой, пока ад не превратит меня в сосульку».

Естественно, возникает вопрос, насколько далеко такая сильная личность, как Черчилль, была способна теснить Фишера и других адмиралов за ту черту, которую сами они не хотели бы переступать. На флоте моряков воспитывают с детства в духе веры в установленную систему и подчинения приказам, там не спорят, потому что старший офицер знает лучше. Дисциплина и преданность — вот два императива. Фишер и его братья-адмиралы считали своей обязанностью никогда не проявлять открытое несогласие со своим министром или на заседании Военного совета. Не имеет значения, согласны ли они с ним или нет, но они сидели молча: и это молчание воспринималось как одобрение. В Адмиралтействе адмиралы, конечно, были свободны высказать свое мнение, но это не всегда было легко сделать. Пока остальные были старше, Черчилль был молод, он задавал темп, и эти самые блеск и энергия его ума могли и не воодушевлять его коллег на выражение тех неоформившихся идей, тех туманных непоследовательных вопросов, в которых иногда может содержаться начало понимания реальной истины — истины, которая не всегда раскрывается через логику.

Здесь в любом случае настоящий источник недоверия Черчиллю в вопросе о Дарданеллах — он обманывал адмиралов. Не имеет значения, насколько он уверенно доказывал, что был прав, а они — не правы, все равно у некоторых людей оставалось инстинктивное ощущение, что так или иначе он нарушил установленную на флоте того времени практику, и не в манере Нельсона, а в стиле политика. Тут отражается старая история о конфликте между экспериментатором и гражданским служащим, человеком действия и администратором — древняя дилемма кризиса, где в данный момент опытный эксперт находится в состоянии ошеломления, и только настойчивый любитель, похоже, знает дорогу вперед.

Сам Черчилль в своем «Всемирном кризисе» ясно дает понять, что он великолепно разбирался в этом вопросе. Он говорит: «Популярная мысль, внушаемая в тысячах газетных статей и запечатленная во множестве так называемых историй, проста. Мистер Черчилль, увидев, как германские тяжелые гаубицы колошматят форты Антверпена, по неграмотности не представляя разницы между гаубицей и орудием и проглядев разницу между стрельбой с берега и стрельбой с моря в движении, посчитал, что морские орудия запросто снесут форты на Дарданеллах. Хотя вполне компетентные эксперты Адмиралтейства указывали на эти очевидные факты, этот политикан так им заморочил голову, что добился их безусловного и молчаливого согласия со схемой, которая, как они знали, основывалась на целой серии чудовищных технических заблуждений».

«Эти обширные последствия, — любезно добавляет он, — однако, доступны для усовершенствования».

Черчилль занимался их усовершенствованием, и, надо сказать, с разрушительной силой. И все же, вопреки всякой логике, остаются сомнения: где-то, чувствуешь, был разрыв в потоке идей между молодым министром и моряками.

До середины января адмиралам наверняка не на что было жаловаться. По каждому поводу в плане Дарданелльской операции с ними советовались. Они никогда не были сторонниками наступления без поддержки армии и все-таки дали согласие на операцию. Но тут, сразу же после совещания 13 января, Фишером овладели эмпирические предчувствия, свойственные старому возрасту. Он не мог конкретно объяснить, что заставило его поменять убеждения, но он не был Китченером и не мог просто заявить: «Нет, я решил больше не заниматься этим делом», он был обязан объяснить причины. Более того, он должен был представить их Черчиллю, которого он любил и с которым он был в отношениях почти духовной близости и кому он должен быть предан. Между ними не должно быть недомолвок: они обязаны открыто обсудить вопрос или расстаться.

И тут в маленьком пространстве собственной совести, застигнутый меж своим уважением и дружбой с Черчиллем и верностью собственным идеям, старый адмирал переживает глубокую душевную боль. Он пытается возвести свои туманные предчувствия в отношении Дарданелльской операции до формы какого-то логического аргумента, найти удобный предлог, который укрепил бы его общее чувство опасности и беспокойства. А Черчилль, естественно, без труда доказывает, что адмирал заблуждается.

Спор начался по поводу размеров Большого флота в Северном море. Фишер считал, что в связи с потребностями Дарданелльской операции этот флот до такой степени ослабляется, что теряет превосходство над германским флотом и может сам подвергнуться атаке, находясь в неблагоприятных условиях. Черчилль смог ответить, что это совсем не так, что Большой флот с начала войны был настолько усилен, что его превосходство над немцами фактически возросло и таким останется даже после удовлетворения всех потребностей Дарданелльской операции.

Фишер упорствовал, он предложил вернуть флотилию эсминцев из Дарданелл — шаг, который, по мнению Черчилля, погубил бы предприятие с самого начала. Потом всплыл вопрос о канале Зеебрюгге. Какое-то время до этого обсуждался план блокирования германского судоходства по каналу силами британского флота. Фишер стал также высказывать свои сомнения по поводу целесообразности и этой операции. Как сейчас он объяснял, он был в корне против каких-либо агрессивных действий до тех пор, пока германский флот не будет разгромлен.

Споры обострились 25 января, когда Фишер изложил в письменном виде свои взгляды и послал их Черчиллю со следующей припиской: «Первый лорд, я не имею желания продолжать бесполезное сопротивление в Военном совете планам, которые не совпадают с моим мнением, но я хотел бы попросить, чтобы прилагаемое было отпечатано и вручено членам совета до начала следующего заседания. F».

Этот документ содержал совершенную оппозицию всей схеме Дарданелльской операции. В нем Фишер писал: «Мы сыграем на руку немцам, если рискнем вести бои морскими силами в любой такой вспомогательной операции, как бомбардировка или атака укреплений без армейской поддержки, поскольку тем самым мы увеличиваем возможность того, что немцы смогут воевать с нашим флотом, достигнув некоторого равенства в силах. Единственное оправдание обстрела береговых укреплений и атак их силами флота, таких, как намечаемый длительный обстрел Дарданелльских фортов, состоит в том, чтобы ускорить вынужденное сражение в море, а иначе это нечем обосновать.

То, что для прорыва в Дарданеллы намечалось использовать наполовину устаревшие линкоры, — продолжал он, — ни в коей мере меня не убеждает, если эти корабли будут потоплены, будут потеряны моряки, а это как раз те люди, которые нужны для управления новыми кораблями, сходящими со стапелей.

А поэтому, — утверждал Фишер, — Британия должна вернуться к блокаде Германии и удовольствоваться этим. Уже имея, — писал он в заключение, — все, что этот могучий флот может дать стране, нам следует спокойно продолжать пользоваться этим преимуществом, не распыляя наши силы на операции, которые не улучшат ситуацию».

Вот тут и таилось фундаментальное различие в стратегии, разворот на 180 градусов, как представлялось Черчиллю, всего духа, с которым они вместе планировали Дарданелльскую операцию.

Неизвестно, насколько серьезно Фишер консультировался с другими членами Совета Адмиралтейства до того, как стал приверженцем этих взглядов. Сам Фишер отрицал, что имел каую-либо поддержку. Потом он говорил: «Мнение моряков было единодушным. Все они были на стороне господина Черчилля. Я был единственным мятежником». Черчилль, однако, понимал, что без поддержки Фишера он окажется в безвыходной ситуации, и поэтому уговорил адмирала посетить вместе с ним премьер-министра за двадцать минут до начала утреннего заседания совета 28 января с тем, чтобы разобраться с этим вопросом. Разговор на Даунинг-стрит, 10, проходил очень спокойно. Фишер высказал свои возражения в отношении обеих операций: в Дарданеллах и Зеебрюгге, на что Черчилль ответил, что в любом случае он готов отказаться от Зеебрюгге. Асквит, за которым оставалось право решения, согласился с предложением Черчилля: операция «Зеебрюгге» будет отменена, но «Дарданеллы» будут осуществляться. Фишер ничего не добавил, и все втроем пошли на заседание совета.

Черчиллю показалось, что Фишер согласился с решением, но тут он здорово заблуждался, потому что адмирал, в молчании и бешенстве, готовил свой протест. Как только Черчилль закончил доклад совету о текущем состоянии плана Дарданелл, Фишер заявил, что, насколько он понял, его вопрос сегодня обсуждаться не будет: премьер-министру было известно его мнение.

На это Асквит ответил, что ввиду того, что уже сделано, вопрос лучше было бы временно отложить.

Фишер тут же встал из-за стола, предоставив другим продолжать дискуссию, а Китченер последовал за ним к окну, поинтересовавшись, что тот собирается делать. Фишер ответил, что не вернется за стол: он намеревался подать в отставку. В ответ Китченер напомнил Фишеру, что он — единственный, кто выражает несогласие, премьер-министр уже принял решение, и теперь его долг — подчиниться ему. После некоторых споров он в конце концов убедил адмирала вернуться к столу заседаний.

Этот инцидент не ускользнул от внимания Черчилля, и, как только члены совета поднялись со своих мест, он пригласил Фишера в свой офис в Адмиралтействе на после обеда. Записи состоявшейся после этого беседы не существует, но, судя по высказыванию Черчилля, она была «долгой и очень дружеской», и в конце ее Фишер согласился взять на себя операцию.

«Когда я наконец решился на участие, — вспоминал впоследствии Фишер, — я полностью отдался этой операции, totus porcus». Ничто, даже эта крайняя экстремальность его стычек, не могло расстроить его твердый дух, он даже добавил в состав Дарданелльского флота два мощных линкора: «Лорд Нельсон» и «Агамемнон».

Возвратившись вместе с адмиралом на вечернее заседание совета, Черчилль мог объявить, что сейчас все в Адмиралтействе одного мнения и что план вступит в силу. С этого момента и далее уже не было возможности повернуть назад, отступить. Наконец-то Турция, этот мелкий игрочишка, оказалась вовлеченной в большую игру.

Глава 3

Приблизительно среднюю треть полуострова Галлиполи занимает череда острозубых пиков, известных под названием Сари-Баир. К ним ведут очень крутые и труднопроходимые тропы, и едва ли кто-либо бродит по этим местам, кроме случайных пастухов да людей, присматривающих за кладбищами на склонах гор. Но вид с этих высот, и особенно с центрального гребня, называемого Чунук-Баир, возможно, самый впечатляющий во всем Средиземноморье.

Впервые достигнув вершины, оказываешься совершенно неготовым к исключительной внешней близости сцены, которая казалась такой отдаленной на карте и такой далекой в историческом смысле. Эта иллюзия частично создается, несомненно, тишиной и прозрачным воздухом. На юге, там, где Азия, лежат гора Ида и Троянская равнина, простирающаяся до Тенедос. На западе острова Имброс и Самофракия выступают из моря своими горными вершинами, виднеющимися в солнечное утро поверх облаков. И даже кажется, что можешь разглядеть гору Атос в Греции, лежащую в ста милях отсюда. В этот момент Дарданеллы, разрезающие пейзаж на две части, отделяя Азию от Европы, — не более, чем река у ваших ног.

В прекрасный день, когда на поверхности воды нет никакого волнения, все это предстает перед вами с очень четкими контурами и очень яркими красками рельефной карты, вылепленной из глины. Каждая бухта, каждый залив четко очерчены, а корабли внизу на море плывут, как игрушки в пруду. С этого места сам Галлиполийский полуостров лежит перед вами, как на ладони, и видны даже мелкие детали рифа, обнажившегося при отливе, и даже виден мыс Хеллес, где круто вниз обрываются скалы, и их контуры все еще видны под водой, невероятно голубой водой Эгейского моря. Вы видите не ту картину, что при полете на аэроплане, тогда это представляется вам в плоском виде. Высота Чунук-Баира лишь 250 метров, а потому вы сами становитесь частью картины, лишь чуть возвышаясь над ней, при этом видите все, но все равно остаетесь к ней привязанным.

Эта иллюзия близости, это сжатие не только в пространстве, но и во времени усиливаются еще и тем, что на протяжении столетий этот ландшафт вряд ли менялся каким-то образом. Не появлялись ни новые города, ни новые дороги, не видно никаких рекламных щитов или посещаемых туристами мест, а эта каменистая почва может дать лишь небогатый урожай пшеницы и оливок да прокормить немногочисленные стада овец и коз. Весьма вероятно, этот же самый грубый кустарник покрывал эту бугристую поверхность в те дни, когда Ксеркс переправлялся через Геллеспонт ниже Чунук-Баира, и, хотя со времен осады Трои Скамандер мог изменить свое русло и имя (сейчас река называется Мендера), он все еще меандрирует к своему древнему устью возле Кум-Кале на азиатском берегу.

С нашего наблюдательного пункта на Чунук-Баире Геллеспонт — то есть Дарданеллы — вовсе не кажется частью моря: он скорее походит на ручей, бегущий через долину, а его устье едва ли шире, чем у Темзы у Грейвсенда. За полдня можно на моторной лодке проплыть от одного конца до другого, потому что расстояние чуть превышает сорок миль. В районе мыса Хеллес на входе в Средиземное море ширина пролива составляет 3600 метров, но затем берега расходятся на четыре с половиной мили, до тех пор, пока вновь не сойдутся у Нэрроуз, в 14 милях вверх по ходу. Здесь ширина прохода — всего лишь 1100 метров. Выше Нэрроуз пролив вновь расширяется до четырех миль в среднем, пока не доплывешь до Мраморного моря чуть выше города Галлиполи.

Здесь нет приливов, но реки Черного моря и тающие снега формируют потоки, мчащиеся со скоростью четырех-пяти узлов, и во все времена года они несутся сквозь Дарданеллы к Средиземному морю. В суровую зиму этот поток могут перегородить огромные глыбы плавающего льда. Глубина воды в проливе достаточна для прохода любого корабля.

Хотя на протяжении всех сорока миль не было ни одного места, где вражеский корабль был бы недосягаем для стрельбы в упор с любого берега, ключом всей операции был, без сомнения, Нэрроуз. Как раз вверх от этой точки Ксеркс когда-то строил переправу-понтон из лодок для переброски своей армии в Европу, и здесь Леандр, как предполагается, ночью переплыл пролив из Абидоса, чтобы в Сестосе, на европейском берегу, встретить Геро[1].

Над Нэрроуз, словно стражники, нависли две древние крепости, одна — квадратное зубчатое сооружение в городе Чанаке на азиатской стороне, а другая — необычной структуры в форме сердца, накренившаяся к морю в Килид-Бар на противоположной стороне. Именно здесь турки организовали свою основную линию обороны на случай войны. Этот комплекс включал в себя одиннадцать фортов с семьюдесятью двумя орудиями, некоторые из них новые, ряд торпедных аппаратов, предназначенных для обстрела кораблей, подымающихся вверх по течению, минные поля. Позднее здесь была установлена проволочная сеть для блокирования подводных лодок. В дополнение к этому в горле пролива турки имели более тяжелые орудия в фортах Кум-Кале и Седц-эль-Бар, а также различные вспомогательные оборонительные сооружения выше по течению. После первого обстрела союзниками в ноябре 1914 года немцы кое-что добавили к средствам обороны — в частности, восемь батарей 6-дюймовых гаубиц, которые могли достаточно быстро менять позиции, а число прожекторов увеличили до восьми. Девять минных линий было уложено вблизи от Нэрроуз. Вдоль всего периметра пролива в общей сложности было установлено примерно сто орудий.

Эти линии обороны, конечно, были менее внушительны, чем это звучит на словах, поскольку набирался едва ли десяток орудий современных систем, а боеприпасов остро не хватало. Две пехотные дивизии — одна на полуострове Галлиполи, а другая на азиатской стороне — в случае высадки союзного десанта отвечали за оборону всей территории от залива Сарос до азиатского берега напротив Тенедос.

Флот, собранный союзниками для атаки этих барьеров, являл собой наибольшую концентрацию морских сил, когда-либо имевшую место в Средиземноморье. Помимо крейсеров, эсминцев, тральщиков и более мелких кораблей, британцы подключили четырнадцать линкоров, два додредноута — «Лорд Нельсон» и «Агамемнон», линейный крейсер «Инфлексибл» и недавно построенный «Куин Элизабет». Французская эскадра под командованием адмирала Гепратта состояла из четырех линкоров и ряда вспомогательных судов.

Хотя большинство этих линкоров уже устарело, их 12-дюймовые пушки, естественно, неизмеримо превышали все, что имели турки на берегах, а «Куин Элизабет» с его 15-дюймовыми орудиями был еще более страшным противником. Флот вполне мог вести обстрел фортов в горле Дарданелл, оставаясь недосягаем для турецких батарей. Возникал лишь один вопрос: насколько точным будет этот дальнобойный обстрел: сколько фортов будет подавлено к тому времени, как союзные корабли сблизятся с берегом, как считалось, для добивания?

Адмирал Карден, подняв свой флаг на «Куин Элизабет», разбил свой отряд на три группы:

1) «Инфлексибл», «Агамемнон», «Куин Элизабет»

2) «Вендженс», «Альбион», «Корнуоллис», «Иррезистибл», «Трайемф»

3) «Сюффрен», «Бове», «Шарлеман», «Голуа»

Ведение атаки планировалось в три стадии: неторопливый обстрел с дальней дистанции, за которым следует бомбардировка со среднего расстояния, и, наконец, подавляющий огонь с очень близкого расстояния. Под прикрытием этой атаки тральщикам предстояло очистить фарватер до входа в пролив. В это время остальная часть флота, не задействованная в отвлекающих ударах, находилась в резерве.

В 9.51 19 февраля (на этот день пришлась 108-я годовщина подвига Дакворта) атака началась. Неспешный обстрел продолжался все утро, а в 14.00 Карден решил сблизиться до 500 метров. До этого времени на огонь не ответила ни одна из турецких пушек, но в 16.45 «Вендженс „, „Корнуоллис“ и „Сюффрен“ подошли поближе и обрушили свой огонь на два меньших форта. Другие батареи были окутаны пылью и дымом и, казалось, были оставлены их защитниками. Однако солнце уже клонилось к закату, и Карден объявил всеобщий отбой. Вице-адмирал де Робек на «Вендженсе“ запросил было разрешение продолжать атаку, но ему было отказано, поскольку сейчас силуэты кораблей вырисовывались на предзакатном небе.

Результаты этого короткого зимнего дня были не столь утешительными. Было замечено, что стрельба была не очень точной, поскольку корабли находились в движении, а 12-дюймовых снарядов было выпущено только 139. Было очевидно, что для полной эффективности флот должен подойти значительно ближе и расстреливать турецкие пушки одну за другой прямой наводкой.

Но возможности для немедленной проверки этой тактики предоставились не сразу, потому что в эту ночь погода резко ухудшилась, и море бушевало в течение пяти дней. Пронизывающий холодом дождь со снегом сопровождался ветром. Зная о нетерпении Адмиралтейства в Лондоне и будучи несколько этим озабоченным, Карден послал сообщение, составленное для него начальником штаба Роджером Кейсом: «Не хочу начинать в плохую погоду, получая неопределенные результаты из опыта первого дня, убежден с учетом благоприятной погоды, что разгром фортов у входа может быть закончен за один день».

Это было почти правдой. Когда 25 февраля шторм утих, вице-адмирал де Робек на «Вендженсе» возглавил атаку прямо в устье пролива, и турецкие и германские артиллеристы, не выдержав неравной борьбы, отошли к северу. В следующие несколько дней под прерывистыми штормами отряды морской пехоты и матросов были высажены на берег, и они бродили где вздумается по Троянской равнине и оконечности полуострова Галлиполи, взрывая брошенные орудия, разбивая прожектора и разрушая вражеские орудийные платформы.

Произошли одна-две стычки с турецкими тыловыми частями, но большая часть территории вокруг мысов Хеллес и Кум-Кале была пустынна. Тральщики столкнулись с некоторыми трудностями, проделывая фарватер и борясь с течением, но они проникли в пролив на расстояние шести миль, не найдя ни одной мины, и, хотя боевые корабли неоднократно попадали под обстрел мобильных пушек с берега, ни один корабль не был потерян или даже серьезно поврежден. Потери в живой силе были пустяковыми. 2 марта адмирал Карден шлет в Лондон сообщение, где говорится, что при хорошей погоде он надеется пробиться к Константинополю примерно за четырнадцать дней.

В Адмиралтействе и в Военном совете новость была встречена с восторгом. Исчезли все прежние колебания, теперь уже каждый стремился участвовать в этом предприятии, а лорд Фишер даже заговорил о том, что не прочь сам отправиться в Дарданеллы и взять на себя командование на следующей стадии операции: наступлении на главные вражеские форты в Нэрроуз. В Чикаго резко упала цена на зерно, поскольку с приходом союзного флота в Константинополь Россия быстро бы возобновила экспорт своей пшеницы.

Но вот появились трудности. Турецкие солдаты на побережье начали приходить в себя, они вернулись в Кум-Кале и на мыс Хеллес и сильным ружейным огнем отогнали британский десант. В то же самое время турки успешно действовали против флота своими гаубицами и мобильными пушками; они не шевелились до конца обстрела корабельной артиллерией, а потом, выскочив из своей огневой точки, перемещались к другой скрытой позиции в кустах. Часто случалось так, что с батареями, которые британцы считали, что уже подавили утром, приходилось вновь воевать после полудня. На линкоры это едва ли действовало, но для невооруженных тральщиков было опасно, особенно в ночное время в узком фарватере ниже Чанака, где их мгновенно выхватывали прожектора из темноты, и моряки подвергались изматывающему обстрелу.

Ни одно из этих событий не вело к явному поражению, но 8 марта, когда погода вновь ухудшилась, стало очевидно, что первый атакующий порыв иссяк. Адмиралы оказались в раздражающей ситуации: их сдерживала не мощь противника, а его неуловимость. Тральщики не могли двигаться вперед, пока не будут подавлены береговые батареи, а линкоры не могли подойти достаточно близко, чтобы подавить орудия, пока не будут убраны мины. Проблему для морских артиллеристов могли бы решить гидросамолеты с их новым радиооборудованием, проводя воздушную разведку, но каждый день море было то слишком бурным, то слишком гладким для взлета машин. В этой дилемме Карден начал колебаться и затягивать свои действия.

Роджер Кейс, постоянно находившийся на острие атаки, был убежден, что все дело в плохой работе гражданских экипажей тральщиков, которых набрали в Англии в рыболовецких портах Северного моря. Офицеры тральщиков говорили ему, что эти матросы «осознавали риск траления мин и не боялись взлететь на воздух, но терпеть не могли орудийного огня и отмечали, что траление под огнем не предусматривалось и что они нанимались не для этого».

Ну что ж, предложил Кейс, давайте обратимся с призывом к добровольцам на регулярном военно-морском флоте, а тем временем предложим гражданским экипажам премию, если они пойдут сегодня ночью на задание. Это было 10 марта, и, как только он получил весьма неохотное согласие адмирала, Кейс под покровом темноты сам пошел с флотилией. Едва тральщики вошли в пролив, в них вонзились пять ярких лучей прожекторов, и следовавший за ними линкор «Конопус» открыл огонь.

«В нас стреляли со всех направлений, — вспоминал Кейс. — Были видны лезвия света в холмах и в направлении батареи шестидюймовок, перекрывающей минные поля на обеих сторонах пролива, а за этим следовал вой небольших снарядов, разрывы шрапнели и рев тяжелых снарядов, взметающих фонтаны воды. Зрелище приятнейшее. Огонь был бешеный, в „Конопус“ попаданий не было, но, несмотря на все наши усилия подавить прожектора, это было равносильно стрельбе по луне».

Для тральщиков это было уж слишком. Четыре из шести прошли над минным полем ниже Чанака, не опуская трала, а вот один из оставшейся пары скоро задел мину и взорвался. Ужасное пламя обрушилось на выживших, и удивительно, что при стольких сорвавшихся и плавающих вокруг в темноте минах было ранено лишь два человека, пока флотилия не покинула это место.

На следующую ночь Кейс снова попытался выйти на траление, но уже без прикрытия линкора, надеясь застать турок врасплох. «Чем меньше говорить об этой ночи, тем лучше, — писал он впоследствии. — Короче говоря, тральщики сбежали, и сбежали прямо туда, откуда по ним вели огонь. Я был взбешен и заявил ответственным офицерам, что свои возможности они использовали, но есть много других, кто желал бы попробовать. Не важно, если мы потеряем все семь тральщиков, потому что есть еще двадцать восемь в резерве, но мины должны быть обезврежены. Как могли они утверждать, что им помешал сильный обстрел, если в них не было никаких попаданий? Адмиралтейство к потерям готово, но мы опускаем руки и начинаем визжать еще до того, как эти потери случились».

Такой же ситуация представлялась и Черчиллю в Лондоне. В тот же день, 11 марта, он отправил Кардену следующую телеграмму:

«Ваши первоначальные инструкции делают упор на осторожность и заранее обдуманные методы, и мы высоко ценим искусность и терпение, с которыми вы продвигались до сих пор без потерь. Однако результаты, которых необходимо добиться, достаточно велики, чтобы оправдать потери в кораблях и личном составе, если нельзя достичь успеха по-иному. Прорыв через Чанак может решить исход всей операции... Мы не хотим торопить Вас или требовать от Вас чего-то вопреки Вашему мнению, но мы четко осознаем, что в какой-то момент Вашей операции Вы должны поторопиться с решением, и мы желаем знать, считаете ли Вы, что этот момент сейчас настал».

13 марта на нескольких тральщиках были сформированы новые команды — как и ожидал Кейс, призыв к добровольцам нашел немедленный отклик, — и той же ночью атака возобновилась с большой решительностью. Вражеские артиллеристы дождались, когда траулеры и сторожевые лодки оказались на середине минного поля, и, включив одновременно все прожектора, открыли сосредоточенный огонь. На этот раз траулеры оставались за работой до тех пор, пока все, кроме трех, не вышли из строя, и эффект этого был виден на следующее утро, когда многие мины относило течением вниз, и там их подрывали. С этого момента было решено впредь проводить траление днем, и появились надежды, что будет сделано достаточно, чтобы флот смог начать полномасштабное наступление на Нэрроуз 17 или 18 марта.

Тем временем Карден все еще не ответил на депешу Адмиралтейства, и 14 марта Черчилль телеграфировал ему снова. «Я не понимаю, — писал он, — почему тральщикам должен мешать обстрел, который не наносит потерь. Две или три сотни погибших было бы умеренной ценой за очистку такого пролива, как Нэрроуз. Я высоко ценю Ваше предложение прислать добровольцев из флота для траления мин. Эту работу необходимо выполнить, невзирая на потери в людях и малых кораблях, и чем скорее это будет сделано, тем лучше.

Во-вторых, у нас есть информация, что в турецких фортах не хватает боеприпасов, что германские офицеры шлют унылые рапорты и призывают Германию слать больше. Предпринимаются все возможные усилия для поставок боеприпасов, всерьез думают об отправке германской или австрийской подводной лодки, но, очевидно, к этому еще не приступили. Все вышесказанное — абсолютный секрет. Из всего этого ясно, что операция должна развиваться методически и решительно ночью и днем. Ныне враг обеспокоен и встревожен. Время дорого, поскольку вмешательство субмарин требует серьезного внимания».

На эти послания Карден ответил, что полностью понимает ситуацию и что, несмотря на трудности, начнет главное наступление, как только сможет, возможно 17 марта.

Карден был болен. При возросшем напряжении в ходе боев он потерял способность есть и очень мало спал по ночам. Его тревожили неудачи с гидросамолетами, с минами и неприятности с погодными условиями. Ему потребовалось два дня, чтобы собраться с мыслями и ответить на послания Черчилля, и теперь, когда он обязался начать эту решительную фронтальную атаку, его уверенность стала улетучиваться. Не то чтобы он явно потерял веру в это рискованное предприятие, но при его ослабленном физическом состоянии он, похоже, понял, что больше не имеет личного права командовать им.

Отдавая дань Кардену, возможно, следует вспомнить, что лишь случайно он вообще оказался в Дарданеллах, этот пост должен бы занимать адмирал Лимпус, глава бывшей британской морской миссии в Турции, человек, который знал все о Дарданеллах. Но когда Лимпус покидал Константинополь, Турция все еще сохраняла нейтральный статус, и британцам не хотелось раздражать турок, сознательно посылая блокировать Дарданеллы человека, знавшего все их секреты. Поэтому Карден был повышен со своей должности начальника верфи на Мальте, и до начала операции он уже успел провести долгую зиму на море у пролива. Нельзя сказать, что операция давила на него — в действительности он сам предложил метод наступления, — но, соглашаясь с этим на первом месте, можно представить, что на него давило осознание того, что он идет тем путем, которого и ожидал от него молодой первый лорд. А сейчас эта крайне опасная операция оборачивалась для него в потрясающую, страшную вещь. С самого начала она приобрела импульс выше всего разумного, и, поскольку он еще не провел ни одного крупного боя, не потерял ни одного корабля и всего лишь несколько моряков, он понимал, что надо продолжать операцию. Но он ее страшился.

15 марта после еще одной жуткой ночи Карден сказал Кейсу, что больше не выдержит. Это означало конец его карьеры, вице-адмирал де Робек и Кейс уговаривали его передумать. Но на следующий день специалист с Харли-стрит, служивший на флоте, осмотрел Кардена и объявил, что тот находится на грани нервного истощения, ему необходимо немедленно отправляться домой.

Атака должна была начаться в течение сорока восьми часов, а нового командующего еще предстояло спешно найти. Старшим по званию был адмирал Вемисс, командир базы на острове Лемнос, но он сразу же отказался от назначения в пользу де Робека, который участвовал в боях с самого начала. 17 марта Черчилль сообщил по телеграфу о своем согласии с такой расстановкой и отправил де Робеку следующее послание:

«Лично и секретно от первого лорда. Вверяя Вам с огромным доверием командование Отдельным Средиземноморским флотом, я полагаю... что Вы после личного и независимого анализа придете к заключению, что предлагаемая скорейшая операция разумна и целесообразна. Если нет, не колеблясь, сообщите. Если да, выполняйте операцию без промедления и без дальнейших ссылок на первую благоприятную возможность... Да сопутствует Вам удача».

Де Робек ответил, что, если разрешит погода, он завтра начнет атаку.

Атака Нэрроуз 18 марта 1915 года вызывает особое возбуждение, ощущение природной авантюры, которое выделяет ее из почти всех остальных сражений двух мировых войн. Те, кто в ней участвовал, не вспоминают об этом с ужасом, как можно вспоминать отравляющие газы или атомную бомбу, или с сознанием бесполезности и потери, которое в конечном итоге сопровождает большинство военных действий. Наоборот, они, оглядываясь на этот бой, считают его великим днем в их жизнях. Они в восторге от того, что так рисковали, от того, что сами были здесь, а зрелище надвигающихся кораблей, окруженных огромными фонтанами от разрывов, и грохот орудийной пальбы, отдающейся эхом по Дарданеллам, все еще радуют их память.

В наше время большинство решающих морских сражений разыгрывается далеко в море и часто в непогоду и на больших акваториях, так что ни один человеческий глаз не в состоянии охватить всю картину боя. Но тут земля была неподалеку, поле боя было тесно ограничено, и с утра до вечера яркое солнце освещало спокойную морскую гладь. Наблюдатель, находящийся на верху мачты линкора или стоящий на холме на любом берегу пролива, мог отчетливо видеть, как час за часом разворачивается сражение, и даже с наступлением ночи поле боя освещалось лучами прожекторов, непрестанно обшаривавших водную поверхность.

И в другом отношении этот бой был необычен, потому что здесь главным образом флот атаковал армию, и прежде всего посредством артиллерии. С начала и до конца операции не появилось ни одного турецкого или германского корабля, и ни одна из сторон не использовала авиацию. Также начисто отсутствовал элемент неожиданности. Каждое ясное утро несло туркам и немцам перспективы новой атаки. Силы обеих сторон были примерно известны — сколько кораблей, орудий и мин, — а цель сражения была совершенно очевидна для каждого, от самого молодого матроса до самого тупого рядового. Все висело на этой тоненькой полоске воды в Нэрроуз едва ли милю шириной и пять миль длиной. Если турки ее потеряют, то потеряют все, и сражение закончится.

Де Робек разделил свой флот на три группы. Линия А в один ряд состояла из четырех самых мощных британских кораблей, которым предписывалось начать атаку — «Куин Элизабет», «Агамемнон», «Лорд Нельсон» и «Инфлексибл», — и их сопровождало на обоих флангах еще по одному линкору — «Принц Джордж» и «Трайемф».

В линии В, идущей в одной миле за кормой, первой была французская эскадра — «Голуа», «Шарлеман», «Бове» и «Сюффрен» — и с двух сторон от нее по одному британскому линкору — «Маджестик» и «Свифтсюр». Остальные шесть линкоров, эсминцы и тральщики тоже должны участвовать в сражении, но оставались дожидаться своей очереди у входа в пролив. Была надежда, что в течение дня форты в Нэрроуз будут настолько разгромлены, что тральщики смогут в тот же вечер очистить фарватер. А затем при удаче линкоры на следующий день смогут войти в Мраморное море.

Утро 18 марта выдалось теплым и солнечным, и вскоре после рассвета де Робек отдал приказ по флоту приступить к атаке. Корабли снялись с якорной стоянки в Тенедос. Экипажи рассредоточились по своим местам, а на палубах остались лишь командиры да артиллеристы.

В 10.30, когда утренняя дымка достаточно рассеялась, чтобы четко разглядеть турецкие форты, первые десять линкоров вошли в пролив и сразу же попали под огонь вражеских гаубиц и полевых орудий с обеих сторон пролива. Примерно час «Куин Элизабет» и его компаньоны упорно двигались вперед под этим огнем, отвечая на обстрел огнем своих легких орудий, где это было возможно, но не используя другие огневые средства. Вскоре после 11.00 линия А достигла своей диспозиции — точки примерно в восьми милях вниз от Нэрроуз и, оставаясь на месте, не бросая якоря, боролась с течением. В 11.25 атака началась. Целями «Куин Элизабет» были две крепости по обе стороны от города Чанак в Нэрроуз, и вот против них корабль обратил свои 15-дюймовые орудия. Почти тут же «Агамемнон», «Лорд Нельсон» и «Инфлексибл» вступили в бой с другими фортами в Килид-Бар на противоположном берегу.

После своих первых ответных выстрелов турецкие и германские артиллеристы поняли, что англичане для них недосягаемы, и форты замолкли. Следующие полчаса они безропотно переносили яростный обстрел, который вели четыре британских корабля. Все пять фортов неоднократно поражались снарядами англичан, а в 11.50 послышался особенно сильный взрыв в Чанаке. Тем временем британцы были полностью открыты для огня турецких гаубиц и легких орудий, которые находились поблизости, и они непрерывно поливали огнем корабли с обеих сторон. Этот огонь не мог причинить серьезного ущерба броне, но вновь и вновь снаряды попадали в незащищенные надстройки линкоров, нанося тем самым некоторый незначительный ущерб.

Через несколько минут после полудня де Робек, находившийся на «Куин Элизабет», решил, что настало время завязать в Нэрроуз ближний бой, и подал сигнал адмиралу Гепратту ввести в дело французскую эскадру. Это была та миссия, которую Гепратт настойчиво выпрашивал на том основании, что сейчас настал черед французов, пока сам де Робек был занят ближним боем с внешними линиями обороны.

Адмирал Гепратт был из тех личностей, что оживляют всю галлиполийскую историю. Он никогда не спорил, никогда не колебался: он всегда рвался в атаку. И сейчас он вел свои старые линкоры сквозь британскую линию к пункту примерно в полумиле вверх, где он наверняка окажется в пределах досягаемости всех вражеских орудий и будет в постоянной опасности попадания в свои корабли. Достигнув своей диспозиции, французские корабли рассредоточились от центра, чтобы предоставить идущим за кормой британцам чистое место для ведения огня, и за этим последовало сорок пять минут страшной канонады.

Можно представить себе эту сцену: форты окутаны облаками пыли и дыма, иногда из обломков вырываются языки пламени, корабли медленно продвигаются вперед сквозь бесчисленные фонтаны воды, иногда полностью исчезая в дыму и брызгах, вспышки гаубичных выстрелов прокатываются по холмам, а землю сотрясает оглушительный грохот орудий. Вот «Голуа» получил серьезную пробоину ниже ватерлинии, у «Инфлексибла» фок-мачта в огне и рваная пробоина в правом борту, а «Агамемнон», получив за двадцать пять минут двенадцать попаданий, отворачивает в сторону, выбирая лучшую позицию. Эти попадания, хотя и впечатляющие, вряд ли беспокоят команду — во всем флоте менее дюжины погибших, — и пока ни один корабль не понес заметных потерь в боевой мощи.

С другой стороны, для противника, обороняющего Нэрроуз, ситуация становится критической. Некоторые пушки заклинило, а половина из них завалена землей и обломками, разорвана связь между артиллеристами и корректировщиками огня, а немногие уцелевшие батареи ведут все более и более хаотический огонь. Форт 13 на берегу Галлиполи заволокло дымом от внутреннего взрыва, британцам и французам ясно, что, хоть форты все еще не уничтожены, вражеские артиллеристы на данный момент деморализованы. Их стрельба становится все более судорожной, пока в 13.45, после почти двух с половиной часов непрерывного обстрела, практически замирает.

Де Робек решает отвести французскую эскадру вместе с другими кораблями линии В и ввести свои шесть линкоров, ожидавших в арьергарде. Перемещение началось чуть ранее 14.00, и «Сюффрен», повернув на правый борт, повел свои однотипные суда в бой вдоль берегов залива Ерен-Кеуи на азиатской стороне. В 13.54 они почти поравнялись с «Куин Элизабет» и британской линией, когда «Бове», следовавший прямо за кормой «Сюффрена», содрогнулся от невероятного взрыва, а из его палуб к небу вырвался столб дыма. Корабль, все еще на большой скорости, перевернулся, пошел вниз и исчез. Все произошло за две минуты. Как сообщал один очевидец, корабль «просто скользнул вниз, как блюдце скользит в ванне». Только что он был здесь, целый и невредимый. И вот на этом месте нет ничего, кроме немногих голов, высовывающихся из воды. Капитан Ражо и 639 моряков, застигнутых между палубами, утонули в одночасье.

Тем, кто наблюдал все это, показалось, что тяжелый снаряд угодил в артиллерийский склад «Бове», и тут турецкие канониры, воодушевленные увиденным, возобновили обстрел других кораблей. Следующие два часа были в основном повторением утренних событий. Двигаясь парами, «Ошен» и «Иррезистибл», «Альбион» и «Вендженс», «Свифтсюр» и «Маджестик» выходили на огневые позиции. Под этим новым градом снарядов тяжелые орудия на Нэрроуз вновь сбились на беспорядочный огонь, и к 16.00 опять воцарилась тишина.

Наконец настало время для тральщиков войти в пролив, и де Робек отправил их вперед от устья пролива. Две пары тральщиков, ведомые командиром на сторожевом катере, выбросили свои тралы, и, кажется, все было в порядке, когда они проходили мимо «Куин Элизабет» и остальных кораблей линии А. Извлечены и уничтожены три мины. Но вот, когда они направились к линии В и оказались под огнем вражеской артиллерии, похоже, вспыхнула паника: все четыре тральщика развернулись и, несмотря на все попытки командира вернуть их назад, ушли из пролива. Другая пара тральщиков, которой предназначалось участвовать в операции, исчезла, даже не выпустив тралов.

За этим фиаско последовали много более серьезные события. В 16.11 «Инфлексибл», все время державший свое место в линии А, невзирая на пожар на фок-мачте и другие повреждения, вдруг резко накренился на правый борт. С корабля сообщили, что он столкнулся с миной недалеко от места, где ушел под воду «Бове», и сейчас покидает боевой строй. Было видно, как нос корабля ушел вниз, как крен все еще был значительным, пока судно направлялось к устью пролива в сопровождении крейсера «Фаэтон». Казалось весьма вероятным, что корабль уйдет под воду в любой момент. От взрыва мины затопило переднюю торпедную камеру, и помимо гибели двадцати семи моряков, находившихся в ней, были получены другие серьезные повреждения. Начали распространяться пламя и ядовитые газы, не только погасло электрическое освещение, но не горели и масляные лампы, зажженные для подобных чрезвычайных случаев. В то же время прекратили функционировать вентиляторы, и жар внизу становился невыносимым. В таких обстоятельствах капитан корабля Филлимор решил, что нет необходимости держать на вахте обоих машинистов, и приказал одному из них подняться в относительную безопасность на палубу. Однако оба пожелали остаться внизу. Они работали в темноте, в дыму и прибывающей воде, пока не были закрыты все клапана и водонепроницаемые двери. Остальная часть команды стояла в напряжении на верхней палубе, пока корабль проходил мимо остальных судов флота. Видевшим их казалось, что ни у кого из моряков боевой дух не был подавлен событиями этого дня или потрясен неминуемой перспективой утонуть, и они довели свой корабль до Тенедос.

А тем временем был поражен «Иррезистибл». Не прошло и пяти минут, как «Инфлексибл» покинул строй, а тут по мачте по правому борту взлетел зеленый флаг, сигнализирующий, что в корабль по этому борту попала торпеда. Линкор в тот момент был крайним на правом фланге, близко к азиатскому берегу, и сразу же турецкие артиллеристы начали поливать его снарядами. Не добившись от корабля никакого ответа на свои сигналы, де Робек послал для оказания помощи эсминец «Веа», и вот «Веа» доставил около шестисот членов команды «Иррезистибла», среди них несколько погибших и восемнадцать раненых. Старшие офицеры линкора остались на борту с десятью добровольцами, чтобы подготовить корабль к буксированию.

Было 17.00, и три линкора были выведены из строя: «Бове» потонул, «Инфлексибл» ковылял назад в Тенедос, а «Иррезистибл» дрейфовал к азиатскому берегу под бешеным огнем турок. Этим трем катастрофам не было объяснения. Район, в котором корабли ходили весь день, очищался от мин в ряде случаев до начала операции. В предыдущий день над фарватером летал гидросамолет и подтвердил, что море чисто, — а этому докладу можно верить, потому что на испытаниях возле Тенедос было продемонстрировано, что самолет может в прозрачной воде заметить мины на глубине 5,5 метра. Так что же было причиной разрушений? Вряд ли это были торпеды. Оставалось лишь думать, что турки сплавляли мины вниз по течению. На самом деле, как мы это увидим позже, и это заключение не было верным, хотя и достаточно близким к истине, а де Робек понял, что у него нет иного выбора, кроме как прекратить на сегодня боевые операции. Кейсу была дана команда на борту «Веа» следовать к «Иррезистиблу» для его спасения в сопровождении линкоров «Ошен» и «Свифтсюр». Кроме того, в распоряжение Кейса был отдан дивизион эсминцев, присланных в пролив. Остальная часть флота отошла.

Нам не остается ничего лучшего, чем следовать за рассказом Кейса в его личном отчете о том, что произошло в конце этого экстраординарного дня. Он пишет, что на «Иррезистибл» обрушивались залп за залпом, и на корабле не было видно признаков жизни, когда он пришвартовался к нему в 17.20. Поэтому Кейс пришел к выводу, что капитана и основной экипаж уже сняли — и правильно сделали, потому что корабль находился в безнадежном состоянии. Корабль вынесло из основного течения, мчавшегося по проливу, и легкий бриз сносил его по направлению к берегу. С каждой минутой, приближавшей корабль к ним, турецкие канониры усиливали свой огонь. Тем не менее Кейс решил, что должен попробовать спасти судно, и просигналил на «Ошен»: «Адмирал вам приказывает взять „Иррезистибл“ на буксир». «Ошен» ответил, что не может подойти из-за недостаточной глубины.

Тогда Кейс приказал капитану «Веа» приготовить торпеды к стрельбе, чтобы потопить беспомощный корабль и не дать туркам захватить его. Но вначале он решил лично убедиться, что здесь слишком мелко для «Ошена», чтобы подойти и взять корабль на буксир. И «Веа» устремился прямо под вражеский огонь, чтобы произвести замеры эхолотом. Эсминец подошел так близко к берегу, что можно было различить турецких артиллеристов на батареях, и на этом расстоянии стрельбы в упор казалось, что вспышки орудийных выстрелов и прилет снарядов происходят одновременно. Однако «Веа» избежал попаданий, и Кейс мог просигналить на «Ошен», что в полумиле к берегу от «Иррезистибла» глубина составляет двадцать пять метров. Ответа не последовало. И «Ошен», и «Свифтсюр» вели яростный бой, а «Ошен» особенно был занят, курсируя взад-вперед и ведя огонь по берегу из всех орудий. Кейсу показалось, что корабль избрал не самую разумную тактику, без нужды подставляясь под снаряды. Вот тяжелые пушки Нэрроуз умолкли на какое-то время, но вполне возможно, что они вновь откроют огонь в любой момент. Потому он опять просигналил на «Ошен»: «Если вы не можете взять „Иррезистибл“ на буксир, адмирал предлагает вам отойти». С «Свифтсюром» Кейс мог позволить себе быть более властным — его капитан был младше его по чину, — и он приказал немедленно двигаться. Это был старый корабль и куда легче бронированный, чтобы браться за спасание в данных условиях.

В это время дела на «Иррезистибле» пошли на поправку, исчез крен, и хотя корма все еще была погружена, но оставалась на том же уровне, что и час назад, когда в первый раз подошел «Веа». Теперь Кейс решил идти на полной скорости к де Робеку и предложить послать траулеры с наступлением темноты, чтобы возвратить корабль в основную струю течения, и потом корабль станет дрейфовать к выходу из пролива. По пути он подошел к «Ошену», намереваясь повторить приказ оставить позиции, как тут произошло следующее несчастье. Ужасный взрыв сотряс воду, и «Ошен» резко накренился. В тот же момент снаряд попал в механизм управления, и корабль стал циркулировать по проливу вместо того, чтобы идти по прямой. Эсминцы, в течение двух часов находившиеся рядом, бросились на помощь и стали подбирать команду из воды. Теперь турецкие артиллеристы имели прямо под рукой две беспомощные цели.

С этой плохой новостью Кейс вернулся к де Робеку на «Куин Элизабет», который стоял у самого входа в пролив. Уже подобрали капитанов с «Иррезистибла» и «Ошена», и они находились у адмирала, когда прибыл Кейс. Разгорелся ожесточенный спор. Кейс сказал все, что думал о потере «Ошена» и отказе этого корабля буксировать «Иррезистибл», и попросил разрешения вернуться и торпедировать «Иррезистибл». Он полагал, что «Ошен» еще можно спасти, Де Робек с предложением согласился, и, быстро поев, Кейс снова отчалил на катере от «Куин Элизабет». Уже было темно, и он не попал на «Веа», но вместо этого оказался на «Джеде», и на этом эсминце устремился назад в пролив.

В Дарданеллах его ожидала крайне мрачная картина. Оба берега застыли в молчании, и только лучи турецких прожекторов ходили взад-вперед по воде, на которой нигде не замечались признаки жизни. Четыре часа «Джед» кружил в поисках двух пропавших линкоров. Он подходил близко к азиатскому берегу и с помощью вражеских прожекторов проверял буквально каждую бухту, где могли бы сесть на мель «Иррезистибл» и «Ошен». Но ничего не было видно и слышно, ничего, кроме этой потрясающей тишины, крайней усталости поля битвы после окончания дневных боев. Для Кейса это было поднимающее дух ощущение.

«Мною, — писал он впоследствии, — владело самое неизгладимое впечатление, что мы находились перед разбитым врагом. Я считал, что он был разбит в 14.00. Я знал, что он был разбит в 16.00, — и в полночь я знал с еще большей уверенностью, что он абсолютно разгромлен, а нам осталось только организовать достаточные силы для прочесывания и придумать какие-нибудь средства для борьбы с дрейфующими минами, чтобы пожать плоды наших усилий. Мне казалось, что эти орудия фортов и батареи, и спрятанные гаубицы, и передвижные полевые орудия уже не представляют для нас опасности. С минами как на якорях, так и с плавающими мы должны справиться».

Рано утром Кейс в этом приподнятом состоянии духа вернулся к «Куин Элизабет».

Глава 4

Атака на Дарданеллы едва ли могла случиться в еще более худшее для турок время. За пять месяцев, прошедших с их вступления в войну, ничего хорошего у них не получалось. На юге, на подступах к Персидскому заливу, Басра перешла в руки англичан, а экспедиция в Египет закончилась жалким фиаско: лишь горстка измученных и сбитых с толку солдат достигла Суэцкого канала, но их оттуда легко выбили, и немногим посчастливилось вернуться живыми в оазис Палестины.

На востоке дела шли еще хуже. Это Энвер подал идею, что Турция должна предпринять атаку на русских на Кавказе силами 3-й армии, расквартированной в Эрзеруме, и он решил лично возглавить эту экспедицию. Перед отъездом на фронт он обсудил свой план с Лиманом фон Сандерсом, и, похоже, с этого момента неприязнь между этими людьми стала нарастать. Лиман отмечал, что Энвер планировал вести свои войска через горы в Сарыкамыш в разгар зимы, когда перевалы блокированы снегом, и что тот никак не позаботился об организации снабжения. Все это не имело на Энвера никакого эффекта, он заявил, что будет действовать согласно своему плану, а после разгрома России двинется на Индию через Афганистан. Лиман фон Сандерс написал трезвый отчет о своем опыте работы в Турции, и он редко себе позволял эмоциональные выпады. Однако последняя новость нарушила его спокойствие. «Энвер, — сказал он, — высказал фантастические идеи».

Подробности сражения при Сарыкамыше 4 января 1915 года никогда не были известны, потому что некому было их регистрировать, а новости о том, что там произошло, в Турции в то время глушились. Однако официальные цифры говорят о том, что из 90 000 турок, отправившихся в поход, вернулось лишь 12 000. Остальные были убиты, взяты в плен, умерли от голода или замерзли. Энвер, грустная пародия на Наполеона, которому он так хотел подражать, бросил то, что осталось от армии на поле боя, и вернулся из зимних метелей через Анатолийскую равнину в Константинополь на свой прежний пост военного министра. Внешне он оставался таким же спокойным, как и прежде, и ничего не сообщалось о трагедии под Сарыкамышем или последовавшей вспышке тифа в разбитой армии.

Тут последовала нелепая попытка провозгласить джихад — священную войну — против всех христиан на Ближнем Востоке (немцы и австрийцы исключаются), и германская миссия была послана аж в Афганистан, чтобы завязать интриги против британцев. Но ничего не могло скрыть тот факт, что военные усилия Турции зашли в тупик. Казна была пуста, армейские реквизиции частной собственности становились все более и более тяжелыми, и среди гражданского населения воцарилась апатия. Как утверждает американский посланник Льюис Эйнштейн, немцы серьезно опасались, что следующий удар заставит Турцию начать в секрете сепаратные переговоры о мире.

И вот в такой гнетущей обстановке пришла весть о бомбардировке Дарданелл.

Во времена кризиса дух населения в городе, которого еще не коснулась война, редко бывает столь же высок, как у солдат на линии фронта, но в марте Константинополь превзошел самого себя. В отсутствие какой-либо надежной информации с Дарданелл начали появляться всевозможные слухи. 40 000 британских солдат вот-вот высадятся в Золотом Роге. Женщин изнасилуют. Весь город предадут огню.

«Сейчас это кажется странным, — писал Моргентау позднее, — эта уверенность каждого, что победа союзного флота в Дарданеллах неизбежна и что взятие Константинополя является делом лишь нескольких дней».

В течение двух столетий британский флот шел от одной победы к другой, это была единственная совершенно несокрушимая мощь в мире, как можно было надеяться, что горстка старых пушек в Дарданеллах сможет ее остановить?

В начале марта началось бегство из Константинополя. Государственные архивы и банковское золото были отправлены в Эски-Шехр, делались попытки захоронить наиболее ценные произведения искусства. Первый из двух специальных поездов, один для султана и его свиты, другой для иностранных дипломатов, стоял в готовности в Хайдар-Паша на азиатском берегу, а более зажиточные турки начали отправлять своих жен и свои семьи в глубь страны, используя каждое возможное средство.

Вряд ли стоит их осмеивать за эти меры предосторожности, потому что сам Талаат находился в мрачном состоянии духа. Еще в январе он созвал совещание с участием Лимана фон Сандерса, адмирала Узедома (немца, командовавшего береговой обороной) и Бронсарта (германского начальника штаба армии). Все согласились с тем, что если союзный флот атакует, то он прорвется. Недавно, в марте, Талаат реквизировал мощный «мерседес» бельгийской дипломатической миссии, и сейчас машина набита доверху вещами, снабжена при этом дополнительными баками с горючим и готова к путешествию. Поскольку расстояние от Галлиполи до Константинополя — всего 150 миль, считалось, что первые британские боевые корабли появятся в Золотом Роге в течение двенадцати часов после их прихода в Мраморное море.

Среди дипломатов также царили опасения. Германское посольство, огромное желтое нагромождение из камня, стояло на особенно выдающемся месте при входе в Босфор, и Вангенхайм, потеряв все прежнее мужество, был уверен, что здание подвергнется обстрелу. Он уже оставил часть своего багажа у Моргентау на сохранение на нейтральной американской территории. «Пусть только посмеют уничтожить наше посольство! — восклицал он как-то в разговоре с Моргентау. — Я с ними рассчитаюсь! Если они хоть один раз выстрелят по нему, мы взорвем французское и британское посольства! Передайте это британскому адмиралу, хорошо? Скажите ему, что у нас уже готов динамит для этого».

Вангенхайм оказался в неуклюжей позиции. Если он удалится вместе с султаном в глубь Малой Азии, а турки подпишут мир с союзниками, то он будет отрезан от Германии и Запада. Он попробовал уговорить Талаата перевести правительство в Адрианополь, где у него была бы возможность сбежать через болгарскую границу, но Талаат отказался от предложения под предлогом, что более чем вероятно, что, как только Константинополь падет, Болгария нападет на Турцию.

Потом к Моргентау приехал Бедри, начальник полиции, чтобы обсудить вопросы эвакуации американского посольства. Моргентау заявил ему, что не собирается переезжать, а вместо этого предложил на карте города отметить районы, вероятность обстрела которых наивысшая. Они согласились, что два завода боеприпасов, пороховая мельница, здания военного министерства и морского министерства, железнодорожные станции и ряд других общественных зданий являются вполне законными объектами для бомбардировки. Они были выделены, и Моргентау телеграфировал в Госдепартамент в Вашингтоне просьбу к британцам и французам пощадить чисто жилые районы города.

Однако эти меры предосторожности оказались не более чем соломинкой на ветру, потому что более жестокие младотурки уже приняли свои меры для уничтожения города, лишь бы он не достался союзникам. Если им суждено уйти, пусть тогда все рухнет! Их вовсе не волновали христианские реликвии Византии, для них патриотизм был выше, чем жизни сотен тысяч людей, ютившихся в ветхих деревянных домишках на Галате, в Стамбуле и вдоль Золотого Рога. Если не припомнить сожжение Москвы русскими после Бородина и последние дни Гитлера в Берлине, было бы трудно поверить в приготовления, которые сейчас шли полным ходом. На полицейских участках хранились бензин и другие горючие материалы. Святая София и другие общественные здания были подготовлены для подрыва.

Моргентау обратился с просьбой пощадить хотя бы Святую Софию, но Талаат ему ответил: «В Комитете единения и прогресса не наберется шести человек, которых бы волновала такая старина. Все мы любим новые вещи».

Надо сказать, что к марту младотуркам было чего опасаться, и это было похуже, чем приближение союзного флота. На улицах начали появляться плакаты, осуждающие их правительство. С каждым прошедшим днем становилось все более очевидно, что огромная часть населения — и не только греки и армяне — оценивает приход союзных кораблей не как поражение, а как освобождение. Бедри в какой-то мере мог заглушить эти волнения, депортировав ряд лиц, которые, по его мнению, представляли опасность, но было совершенно ясно, что волнения вспыхнут, едва появятся британские и французские корабли.

В остальном царили беспорядок и молчаливая неразбериха. Внешне город был спокоен и выглядел как обычно, внутри он был в ожидании неизвестности. Магазины были открыты, правительственные учреждения функционировали, но у каждого, с различными надеждами и страхами, внимание было приковано к Дарданеллам. Даже подавляющая масса бедноты, которую ничего не волновало, кроме собственной безопасности да повседневных нужд, с нетерпением ожидала свежих слухов, самой мизерной информации с фронта.

Это была та самая зловещая тишина, которая предшествует восстанию. По всему Константинополю солдаты маршировали либо стояли на перекрестках улиц, и у них был необычный вид бесцельности, угрозы, которая еще не выбрала подходящий объект. Это состояние, видимо, овладело вооруженными силами в городе, если офицеры не отдают приказов, если ничего определенного не слышно, а каждый новый слух отменяет предыдущий. «Гебен» был готов отплыть в Черное море до появления «Куин Элизабет».

«Эти меры предосторожности, — сухо замечает Лиман, — были оправданы. Турецкий Генеральный штаб был уверен, что флот прорвется, а в это самое время приказы, отдаваемые Энвером по диспозиции войск вдоль Дарданелл, были такими, что успешная защита от высадки союзников была бы просто невозможна. Если бы эти приказы были выполнены, — продолжает Лиман, — ходу мировой войны весной 1915 года был бы дан такой поворот, что Германии и Австрии пришлось бы продолжать борьбу без Турции».

А в Нэрроуз в Дарданеллах на последнем препятствии между флотом и Мраморным морем турецкие и германские артиллеристы достигли предела своих ресурсов. До 18 марта они сумели продержаться, и в пылу боя они почти вскользь оглядывали изящные темные силуэты линкоров, которые каждый день так ясно виднелись перед ними на южных подступах к проливу. Скоро они уже различали их по именам: «Вот „Агамемнон“; а вот „Элизабет“, и им лишь хотелось, чтобы корабли вошли в зону досягаемости их орудий, чтобы они могли открыть стрельбу. Но с каждым днем уходила часть их энергии и способности сражаться. Массированная атака 18 марта принесла опустошение. К полуночи, как и предполагал Кейс, они достигли кризисной точки.

Нет, они не утратили мужества — это очень здорово видеть, как вражеские линкоры идут ко дну, и за весь день боев они потеряли лишь 118 человек — но была израсходована половина имевшихся боеприпасов, и не было никакой возможности получить пополнение. В особенно тяжелом положении оказались тяжелые орудия: у них осталось менее тридцати бронебойных снарядов, а только они могли уничтожить эти линкоры. Когда этот запас кончится, будет лишь один вопрос: как долго смогут легкие орудия и гаубицы не подпускать тральщики к минным полям. Некоторые считали, что один день, другие — два. Сами мины не представляли особой трудности, если доминировали пушки, всего их было 324, и они были разложены в 10 рядов в 90 метрах друг от друга. Многие из них были старых образцов и после шести месяцев пребывания под водой срывались со своих якорей и уплывали[2]. Кроме 36 мин, которые еще не спустили на воду, других резервов не было, и сейчас британцы были вполне в состоянии очистить фарватер до Мраморного моря в течение нескольких часов. Вне Нэрроуз не было других рубежей обороны, способных остановить линкоры, кроме нескольких старых пушек, к тому же нацеленных не в ту сторону.

В эту ночь Нэрроуз имел вид, немногим отличающийся от картин после воздушных налетов Второй мировой войны. Чанак, город с населением 16 000 жителей, был в руинах и почти пустынен. При обстреле начались пожары, и хотя с наступлением ночи они стихли, но обломки все еще загромождали улицы и причалы. Земля вокруг фортов была изрыта воронками от снарядов, а в Дарданос, чуть ниже по течению на азиатском берегу, склоны холмов были разворочены и исполосованы, как поверхность Луны. Монеты и кусочки глиняной посуды, лежавшие в земле с классических времен, были выброшены наверх. Из строя вышло только восемь тяжелых орудий, но огневые точки были значительно повреждены, и солдаты трудились всю ночь, чтобы восстановить парапет, починить телефонную связь и исправить орудия, из которых одни заклинило, а другие сдвинулись с места из-за упавших на них обломков.

Моральное состояние солдат в течение этих долгих семи часов обстрела было восхитительным. Те, кто видел турецких канониров в Килид-Бар на галлиполийской стороне пролива, говорят, что они сражались с бешеным фанатизмом. Имам распевал молитвы, пока они бегали по своим огневым точкам. Это было нечто большее, нежели обычное возбуждение в бою. Люди были охвачены, вероятно, религиозным рвением, чем-то вроде неистовства против нападающих неверных. И при этом они с совершенным безразличием вели себя под летящей шрапнелью.

Немцы в форте Хамидие и на других батареях проявляли другой вид мужества. Многие из них служили артиллеристами на «Гебене» и «Бреслау» и потому имели хорошую техническую выучку. К тому же они с большим искусством импровизировали в ходе боя. В отсутствие автотранспорта и лошадей они реквизировали буйволов для перетаскивания их мобильных гаубиц с места на место, так что британцам никак не удавалось их накрыть. Полевые пушки были размещены на горизонте так, чтобы создать максимум оптической иллюзии. Немцы также изготовили примитивные, но эффективные устройства, которые испускали клубы дыма из трубок каждый раз, когда стреляли свои пушки. И это отвлекло несколько десятков британских и французских снарядов от турецких батарей.

Но ни эти самоделки, ни дисциплина и фанатизм защитников не могли изменить того факта, что у них в наличии было столько-то боеприпасов и не более. Пока их хватает, они были вполне уверены, что смогут не пропустить флот, — и, может быть, эта уверенность доминировала над всяким другим чувством в этот пиковый момент боя. Но если бой будет продолжаться, а никакие непредвиденные подкрепления не подоспеют, командирам было ясно, что настанет момент, когда им придется приказать своим солдатам выстрелить последний залп и отойти. Больше они ничего не могут сделать.

Они были уверены, что на следующий день флот будет атаковать вновь. Им ничего не было известно о тревожной загадке, которая стала беспокоить британцев и французов с потерей «Бове», «Иррезистибла» и «Ошена». Этот вопрос немцы и турки могли бы разъяснить в две минуты. А случилось то, что в ночь на 8 марта подполковник Геель, бывший турецким экспертом по минам, отправился на маленьком пароходе «Нусрет» вниз до залива Ерен-Кеуи и там, параллельно азиатскому побережью и как раз в тихой воде, выложил новый ряд из двадцати мин. Он это сделал потому, что видел, как в предыдущий день британские корабли маневрировали в этом месте. Примерно в течение десяти дней до атаки 18 марта британские тральщики не заметили этих мин. Три из них, правда, были обезврежены, но при этом англичане не догадались, что тут их целый ряд. Мины также не были замечены в ходе воздушной разведки, проводившейся британцами. В течение этих десяти дней судьба флота и многого другого спокойно располагалась в этих тихих водах.

Турки и немцы полагали, что вражеские корабли вряд ли совершат ту же ошибку во второй раз. И всю ночь 18 марта они напряженно работали, ожидая, что им принесет следующее утро, не впадая в эйфорию по поводу успехов прошедшего дня, но и не проявляя безразличия к опасности, а просто настроившись на дальнейшую борьбу.

Британцам все это было неведомо — ни бедственное положение канониров в Нэрроуз, ни приготовления, которыми было занято турецкое правительство для эвакуации Константинополя. Немногие из лидеров, вроде Кейса в Дарданеллах и Черчилля в Лондоне, могли догадываться, что они подошли к критическому моменту сражения, но они не могли предложить ничего конкретного для продолжения операции, они просто чувствовали очень близко присутствие победы, совсем рядом. Другие ничего подобного не ощущали. И в самом деле, за все эти недели, пока продолжался обстрел, в Лондоне ожили старые опасения в отношении всего этого предприятия. Не то чтобы командиры хотели отказаться от операции, они горели желанием развивать ее и считали, что она может завершиться успехом. Но все более усиливалось мнение, вначале в Адмиралтействе, потом в военном министерстве, что флот не может решить эту задачу в одиночку. В какой-то форме необходимо участие и армии.

Еще в феврале, даже до того, как Карден начал бомбардировку, премьер-министр Греции Венизелос был негласно проинформирован по этому вопросу. Если Греция выступит на стороне союзников, в качестве поощрения ему были предложены две дивизии для укрепления северного фланга Салоник: одна британская и одна французская. Венизелос рассудил, что этих двух дивизий будет как раз достаточно для того, чтобы навлечь на себя врага, но не отбить его, а потому отказался от предложения. Однако в конце февраля он изменил свое решение. Обстрел Карденом шел совсем неплохо, и было похоже, что он может оказаться в Мраморном море в любой момент. 1 марта греки предложили три свои дивизии для отправки на полуостров Галлиполи, а потом для продвижения, если возможно, на Константинополь.

Есть какая-то бессмыслица в последовавших переговорах, которая все еще может вызвать удивление над этой пропастью двух мировых войн. В интересах каждого — прежде всего России — было, чтобы Греция вступила в войну со своей армией и поддержала флот в критический момент. Тем не менее нынешние шаги были точно рассчитаны, чтобы удержать ее от этого и вообще потерять ее преданность. Британия и Франция сразу бы приняли греческое предложение. Но для России это был предмет для огромного беспокойства. Ожили ее старые страхи об опеке над Босфором и Дарданеллами — важнейшим для нее выходом на юг. Россия никак не хотела присутствия греков в Константинополе, когда она могла быть там сама. Не видя, что положение на фронте безнадежное, что революция и собственная гибель совсем недалеки, царь позволил себе заявить британскому послу 3 марта, что ни при каких обстоятельствах не хочет видеть греческих солдат в Константинополе. А королю Константину там вообще нечего появляться.

Когда эта новость достигла Афин, правительство Венизелоса пало и 7 марта было сменено новым, с прогерманскими взглядами. В это время Британия и Франция с целью поддержать моральный дух русских проинформировали царя о том, что он получит контроль над Босфором, как только падет Константинополь, и в середине марта было подписано соответствующее соглашение. В этой ситуации все надежды флота быстро завлечь армию на Галлиполийский полуостров улетучились. Оставалось ожидать, что смогут сделать Британия с Францией.

В Лондоне главным сторонником привлечения армии к операции в Галлиполи был лорд Фишер. «Дарданеллы, — восклицал он в своей ноте Ллойд Джорджу, — бесполезны без солдат! — и с обидой замечал: — Рано или поздно кому-то надо высаживаться в Галлиполи». Однако решение по этому вопросу не было прерогативой Адмиралтейства, оно оставалось за Китченером. А Китченер постоянно заявлял, что у него нет лишних солдат. Фактически у него были солдаты, которые оставались без дела, в частности 29-я дивизия — прекрасная воинская часть, сидевшая сложа руки в Англии. Весь февраль шли горячие споры между генералами с Западного фронта и сторонниками Дарданелльской операции о том, кому следует передать это ценное боевое соединение. К середине месяца Китченер стал склоняться к дарданелльскому варианту и 16-го числа объявил, что дивизия поплывет к Эгейскому морю. Она будет помогать уже находящейся на месте морской пехоте в прочесывании полуострова Галлиполи, а позднее — во взятии Константинополя. Это вызвало столь резкий протест со стороны генералов во Франции, что фельдмаршал отменил свое решение и заявил: вместо 29-й дивизии отправятся расквартированные в Египте австралийские и новозеландские дивизии. При этом корабли, собранные Адмиралтейством для перевозки 29-й дивизии, были распущены.

Но тут возник новый фактор. В Дарданеллы, чтобы изучить военную обстановку на месте, был послан генерал сэр Уильям Бёдвуд. И один из его самых первых докладов, от 5 марта, был тревожным. Бёдвуд заявил, что не верит, что флот может прорваться через пролив, опираясь лишь на свои силы. Армия должна подключиться к операции.

Можно посочувствовать Китченеру, потому что положение было сложным. То ему предлагают греческую армию, то тут же ее отбирают. 2 марта Карден утверждает, что может прорваться через пролив. 5 марта Бёдвуд заявляет, что это невозможно. На этой стадии никто, даже Карден, который болен, или Фишер, которому весь этот план не по душе, не предлагает отказаться от операции. Как позднее писал Черчилль, «все были в раздраженном состоянии». Возбуждение морского боя, неожиданное зрелище впечатляющего успеха возникали в воображении, историческая земля, дерзость предприятия — все это захватывало умы людей. Сам Китченер, в конце концов, оказался под властью галлиполийских чар. 10 марта он объявляет, что 29-я дивизия все-таки отправится туда и что он договаривается с французами о посылке их дивизии. Это означало, что вместе с Анзакской дивизией там будет армейский корпус численностью около 70 000 человек.

Никто еще не знал, что будет делать эта огромная сила или куда конкретно она направится и каких друзей и врагов она обретет на своем пути. Несмотря на рапорт Бёдвуда, все еще было сильно мнение, что флот справится в одиночку, и по-прежнему никто не предлагал задержать операцию до прибытия армии, чтобы обе силы смогли атаковать вместе.

Царившие в это время в Лондоне какие-то замешательство и неясность — примечательная смесь стремительности и нерешительности — можно оценить с учетом условий, в которых генерал Ян Гамильтон, старый товарищ Китченера со времен Англо-бурской войны, был назначен командующим этой возникающей на глазах новой армии. Утром 12 марта Гамильтону сообщили о его назначении. Сам он так описывает эту сцену:

«Я работал в конной гвардии, когда примерно в 10.00 К. послал за мной. Открыв дверь, я пожелал ему доброго утра и прошел к его столу, за которым он продолжал писать с важным выражением лица.

— Мы отправляем военную группировку для поддержки флота в Дарданеллы, и вам поручается командование...

После своего ошеломляющего замечания К. вновь продолжил писать. Наконец он взглянул на меня и спросил: — Ну?

— Мы этим занимались раньше, лорд К., — ответил я. — Мы занимались такими делами и до этого, и вы, безусловно, знаете, что я вам очень благодарен, а еще вы, безусловно, знаете: я сделаю все, что в моих силах, вы можете полагаться на мою преданность, но я должен задать вам несколько вопросов.

И я начал их задавать.

К. нахмурился, пожал плечами. Я думал, что он проявит нетерпение, но, хотя поначалу он отвечал кратко, потом постепенно разошелся. В конце концов вопросов не осталось».

Но лорд Китченер не мог дать подробные, исчерпывающие ответы, потому что, пока флот не предпринял атаку 18 марта, ни он, ни кто-либо другой не имел ясного представления, чем должен заняться Гамильтон. Пригласили директора Депаратамента военных операций генерала Колдуэлла, и, хотя тот смог представить карту района Галлиполи (которая, как впоследствии выяснилось, была неверной), весь объем знаний касательно этой ситуации, похоже, был ограничен планом высадки десанта на южной части полуострова Галлиполи, разработанным греческим Генеральным штабом несколько лет назад. Колдуэлл сказал, что, по оценкам греков, потребуется 150 000 человек.

Китченер сразу же отверг эту идею. Он заявил, что Гамильтону будет вполне достаточно половины этой численности. Турки на полуострове настолько слабы, что если бы какой-нибудь британской субмарине удалось пробраться сквозь Нэрроуз и помахать Юнион Джеком (британским флагом) где-нибудь в окрестностях города Галлиполи, то весь вражеский гарнизон возьмет ноги в руки и помчится прямо на Булаир.

В этот момент в комнату вошли начальник императорского Генерального штаба генерал Вольф Мюррей и инспектор Вооруженных сил метрополии генерал Арчибальд Мюррей вместе с генералом Брайтуайтом, который был назначен начальником штаба у Гамильтона. Никто из них до этого не слышал об этом плане Галлиполийской кампании, и оба Мюррея были настолько застигнуты врасплох, что ни у кого не нашлось комментариев.

Но Брайтуайт выступил. Как рассказывает Гамильтон: «Он сказал К. лишь одну вещь, и она произвела эффект взрыва. Он сказал, что, если дело дойдет до боя на такой малой площади, как Галлиполийский полуостров, нам будет очень важно иметь воздушную службу, организованную лучше, чем у турок. Поэтому он просил, невзирая на то, получим ли мы что-то еще или нет, оснастить нас контингентом современных аэропланов, пилотов и наблюдателей. К. обратил на него сверкающие стекла очков и убил его словами: „Ни одного“[3].

Вернувшись на следующее утро в военное министерство, Гамильтон встретил Китченера, «который стоял у своего стола, „разбрызгивая чернила“ по трем разным черновикам своих распоряжений». В документе, который затем появился на свет, было три или четыре существенных момента. Гамильтон должен был держать свои войска наготове до тех пор, пока флот не проведет полномасштабную атаку на форты в Нэрроуз. Если эта попытка сорвется, ему надлежит высадиться на Галлиполийском полуострове, если она будет успешной, он должен удерживать полуостров силами небольшого гарнизона и двигаться прямо на Константинополь, где, предположительно, к нему присоединится русский корпус, который будет высажен на Босфоре.

Ни при каких обстоятельствах Гамильтону не разрешалось начинать операцию, пока не будет собрана вся группировка, и ему не надлежало воевать на азиатском берегу Дарданелл.

«Он старательно трудился над формулировкой своих инструкций, — вспоминает Гамильтон в своем дневнике. — Они были озаглавлены „Константинопольский экспедиционный корпус“. Я умолял его исправить название, чтобы избежать сглазу Фишером. Он уступил, и этот исправленный черновик вместе с окончательно утвержденной копией оказались в почтовом ящике Брайтуайта под более скромным названием „Средиземноморский экспедиционный корпус“. Ни в одном из черновиков не было полезной информации о противнике, политике, стране и наших союзниках, русских. По трезвом рассуждении, с этими „инструкциями“ на Востоке я оказался предоставленным самому себе.

Я попрощался со старым К. так небрежно, как будто мы встретимся сегодня за ужином. Но на самом деле мое сердце рвалось к моему старому командиру. Он делал для меня лучший подарок, а мне было не по душе оставлять его наедине с людьми, которые его побаивались. Но слова тут были бесполезны. Он даже не пожелал мне удачи, да я этого от него и не ждал, но неожиданно он произнес уже после того, как я попрощался и уже брал со стола свою фуражку: «Если флот прорвется, Константинополь падет сам, а вы одержите победу... не в сражении, а в войне».

К этому времени собралось примерно тринадцать офицеров, которым предстояло работать вместе с Гамильтоном. В большинстве своем это были кадровые офицеры, но при этом, как замечает Гамильтон, некоторые впервые в жизни в спешке надели форму: «Краги перекошены, шпоры перевернуты наоборот, ремни поверх погон! Я не имел понятия, что это за люди». А других, кто отвечал за хозяйство, размещение войск, он вообще не увидел, поскольку они еще не были оповещены о своих назначениях.

Но сейчас прежде всего надо было торопиться, и в пятницу 13 марта в 17.00 группа офицеров, вооруженная инструкциями, неточной картой, трехлетней давности справочником о турецкой армии и довоенным докладом о состоянии оборонительных рубежей на Дарданеллах, прибыла на вокзал Чаринг-Кросс. Черчилль, особенно торопивший группу с отъездом, дал все необходимые распоряжения: до Дувра их доставит специальный поезд, далее им предстояло пересечь Ла-Манш до Кале на корабле «Форсайт». Из Кале другой специальный экспресс за ночь доставит их до Марселя, откуда небронированный крейсер «Фаэтон» со скоростью 30 узлов довезет группу до Дарданелл.

Сам Черчилль с женой приехали на Чаринг-Кросс проводить офицеров, и там состоялся последний разговор об отчетах Гамильтона с фронта. Гамильтон считал, что их все надо отправлять прямо Китченеру, было бы нелояльным адресовать их отдельно Черчиллю в Адмиралтейство. Так и порешили. Когда поезд тронулся, Гамильтон сказал капитану Эспиналю, молодому офицеру, отвечающему за план операции: «Похоже, спектакль будет неудачным. Я поцеловал жену через вуаль». Спустя четыре дня группа была в Дарданеллах.

Они прибыли как раз вовремя. На следующий день, 18 марта, Гамильтон с палубы «Фаэтона» наблюдал атаку на Нэрроуз.

И вот в полночь все они собрались на арене: турки и немцы в Нэрроуз, готовящиеся к безнадежной обороне, британские и французские моряки со своим потрепанным, но все еще могучим флотом, и новый главнокомандующий, приехавший без какой-либо армии и без плана.

Успокоив себя, что и «Ошен» и «Иррезистибл» покоятся на дне моря, недосягаемые для турок, Кейс в ночь на 18 марта отправился на «Джеде» прямо к «Куин Элизабет», чтобы встретиться с де Робеком. К его удивлению, адмирал был расстроен. Уверен, говорил де Робек, что из-за потерь завтра его отстранят от командования. Кейс ответил с некоторым воодушевлением, что де Робек неверно оценивает ситуацию: Черчилль не придет в уныние. Он должен сразу прислать подкрепления, а их вывезти любым способом. Кроме утонувших 639 человек с «Бове», потери были удивительно ничтожны: на весь флот не наберется и 70 человек. Все три потерянных линкора были старой постройки, и, если даже «Голуа» и «Инфлексибл» уйдут на ремонт, главная мощь флота все равно остается практически нетронутой.

Офицеры обсуждали проблемы мин и пришли к согласию, что надо немедленно приступить к формированию нового отряда для борьбы с минами. Гражданские экипажи траулеров следовало отправить домой, а волонтеры с флота должны занять их места. Эсминцы будут оборудованы устройствами для траления, и в следующей атаке цель будет наконец достигнута.

На этой ободряющей ноте адмирал и его начальник штаба разошлись по своим каютам, чтобы отдохнуть несколько часов.

На следующее утро Кейс встал и, побрившись по привычке, с копией киплинговского «Если» перед собой, отправился изучать состояние флота, который провел ночь, укрываясь в Тенедос. Было ясно, что пройдет еще день-два, пока можно будет возобновить атаку — ветер опять нарастал до штормового, а дел с организацией нового отряда тральщиков было много — но везде командиры кораблей и их команды горели желанием ринуться в бой.

В течение утра пришла депеша из Адмиралтейства, выражающая сочувствие де Робеку в связи с неудачей, но и настаивающая, чтобы он продолжал атаковать противника.

Взамен потерянных придается четыре линкора — «Куин», «Имплакейбл», «Лондон» и «Принц оф Уэлс», — которые отплывают немедленно. Кроме того, французский морской министр заменяет «Бове» на «Анри IV».

Французской эскадре был нанесен серьезный урон: «Голуа» был вынужден наскочить на мель у острова Кролика к северу от Тенедос, а на «Сюффрене» появилась пробоина от навесного артиллерийского огня. Но на «Голуа» скоро откачали воду и вернули ему плавучесть, и вместе с «Инфлексиблом» и «Сюффреном» он отправился на Мальту на ремонт. В то же время началась организация нового отряда тральщиков. С тральщиков отправили домой 115 человек, а в экипажах «Ошена» и «Иррезистибла» не было отбоя от добровольцев, пожелавших заменить отчисленных. На Мальте были заказаны тралы, проволочная сеть и другой такелаж, а греческие рыбаки с Тенедос были привлечены вместе с британскими командами к переоборудованию эсминцев в тральщики. Весь день в непогоду они работали изо всех сил, и 20 марта де Робек был в состоянии отрапортовать Адмиралтейству, что скоро будут готовы пятьдесят британских и двенадцать французских тральщиков, все укомплектованные волонтерами. Перед возобновлением атак поперек пролива для борьбы с плавающими минами будут разложены стальные сети. «Есть надежда, — добавил он, — что мы сможем начать операцию через три-четыре дня».

Тут начала прибывать эскадрилья самолетов под командованием коммодора авиации Самсона. С ней флот надеялся значительно улучшить качество обнаружения вражеских орудий.

Де Робек также писал Гамильтону, что ездил на Лемнос для инспекции 2000 морских пехотинцев и 4000 австралийских и новозеландских солдат, которые уже переправились туда. Он призывал Гамильтона не отводить эти войска назад в Египет для перегруппировки, как это планировалось, потому что это могло произвести плохое впечатление на Балканах как раз в тот момент, когда флот готовился возобновить свои атаки. «Мы готовимся для нового броска, — говорил он, — и никак не в разбитом или унылом состоянии».

Гамильтон не разделял эту уверенность. Он был глубоко тронут виденным во время сражения 18 марта, и, может быть, на него повлиял вид разгромленного «Инфлексибла», ползущего назад в Тенедос. Возможно, сказалось влияние Бёдвуда, который с самого начала не верил, что флот сможет сделать эту работу в одиночку. Другие мысли — даже простое рыцарское стремление помочь флоту — тоже могли владеть им, но в любом случае он отправил 19 марта Китченеру следующее послание:

«Я с огромной неохотой пришел к заключению, что пролив вряд ли возможно захватить одними лишь линкорами, как это когда-то представлялось вероятным, и что, если мои войска должны принять в этом участие, их действия не будут иметь форму вспомогательной операции, как ожидалось ранее. Роль армии будет много большей, нежели просто высадка десанта для уничтожения фортов, это должна быть серьезная и подготовленная военная операция, проводимая во всю силу, так чтобы открыть флоту проход».

Китченер ответил с удивительной энергией: «Вы знаете мое мнение, что Дарданеллы должны быть взяты и что, если для расчистки пути потребуется крупная операция вашими войсками на Галлиполийском полуострове, эта операция должна быть подготовлена после тщательного анализа местной обороны и проведена».

Такой была ситуация на 21 марта — флотское командование все еще считало, что флот в состоянии самостоятельно прорваться через пролив, а армейское командование было уверено, что не может.

На следующее утро, 22 марта, де Робек решает отправиться на «Куин Элизабет» на остров Лемнос для проведения совещания с Гамильтоном. Эта встреча окутана какой-то мистерией, потому что ни один из последовавших отчетов о происшедших событиях не согласуется друг с другом. Кейс был занят подготовкой к новой морской атаке и не присутствовал на ней, но уверяет, что там не обсуждалось ничего, кроме будущих военных перемещений. На «Куин Элизабет» собрались Гамильтон, Бёдвуд и Брайтуайт от армии и де Робек с Вемиссом от флота.

Версия Гамильтона такова: «Лишь только сев за стол, де Робек заявил нам, что для него сейчас совершенно ясно, что он не сможет прорваться через пролив без помощи всех моих войск. Еще до того, как мы поднялись на борт, Брайтуайт, Бёдвуд и я договорились о том, что независимо от нашего мнения мы должны предоставить морякам возможность самим разобраться в своей работе, не говоря ни за, ни против наземных или десантных операций, пока моряки сами не обратятся к нам и скажут, что отказались от идеи форсирования пролива силами одних моряков. Они так и сделали. Быть беде (для нас).

Несомненно, у нас были свои соображения. Берди (Бёдвуд) и мой собственный штаб не одобряли идею рисковать на минах кораблями стоимостью в миллионы фунтов. Колеблющиеся, которые всегда косят сено в непогоду, развили очень бурную активность после потопления трех боевых кораблей. Предположим, что флот сможет прорвать блокаду пролива ценой потерь еще одного или двух линкоров — как же корабли с нашими войсками будут следовать за ним? А корабли с имуществом и припасами? А угольщики?

Это заставило меня изменить мнение. Во время сражения я телеграфировал, что шансы у флота пробиться самостоятельно невысоки, но потом де Робек, человек, которому положено знать, дважды заявляет, что он считает, что шанс есть. Если бы он придерживался своего мнения на том совещании, то я был готов, как солдат, не придавать значения этому брюзжанию по поводу транспортных судов с войсками. В течение нескольких часов после появления наших линкоров в Мраморном море Константинополь должен сдаться, развернуться и удирать со всех ног. Память об одной-двух отживших шестидюймовках в Ледисмите подсказала мне, что будет ощущать Константинополь, когда будут перерезаны железнодорожные и морские коммуникации, а вселяющие ужас батареи де Робека обрушат ливень снарядов на толпы нищего народа. При хорошем ветре этот очаг зла взорвется, как Содом и Гоморра в раздуваемых ветром языках пламени.

Но как только адмирал заявил, что его линкоры не способны сражаться без помощи извне, уже не оставалось точки опоры для взглядов пехотинца.

А посему дискуссия не состоялась. Мы сразу же обратились к карте местности».

Этот рассказ не совпадает с тем, что знал Кейс о взглядах де Робека до времени совещания, и не совпадает с содержанием телеграммы, которую адмирал отправил в Лондон по окончании встречи.

«Я не считаю атаку 18-го решающей», — писал он, — но, встретив генерала Гамильтона 22-го и услышав его предложения, сейчас я склонен считать, что для получения более значимых результатов и достижения цели кампании нужна совместная операция... Сейчас атаковать Нэрроуз силами флота было бы ошибкой, поскольку это ухудшит выполнение лучшего и большего плана».

Иначе говоря, де Робек решил отказаться от идеи морской атаки лишь после того, как услышал предложения Гамильтона.

Что бы здесь ни было истиной — то ли Гамильтон отвлек де Робека от атаки силами флота, то ли де Робек сам предложил армии подключиться к операции для оказания помощи, — важно тут то, что 22 марта адмирал изменил свой образ мыслей. Он пришел к выводу, что флот ничего не может поделать, пока армия, ныне разбросанная по Средиземноморью, не соберется и не подготовится к высадке десанта.

Можно себе представить, какие мысли владели де Робеком. Раны, полученные 18 марта, начали ныть и причинять боль. Для моряков поколения де Робека потеря линкоров являлась ужасной вещью, при этом не важно, какими бы старыми и отсталыми они ни были. Большую часть своей жизни они проводили на палубах этих кораблей, которые были их домом, и с годами у моряков выработалась не только привязанность к кораблям, но и гордость за них. На флоте традиционно корабль считался более ценным, чем человек: безразлично, ценой скольких жизней, но капитан обязан постараться спасти свой корабль. А тут за несколько часов три из самых больших кораблей флота, носящие знаменитые имена, ушли на дно.

К тому же де Робеку была прекрасно известна оппозиция Фишера дарданелльской авантюре. Может быть, Черчилль пока осаживает старого адмирала, но не вечны же молодые и восторженные первые лорды. Фишер является символом флота, его постоянства и его традиций, да и сам по себе это прекрасный человек. Он всегда утверждал, что флот вряд ли прорвется через пролив без поддержки армии, и вот эти три потопленных линкора подтверждают его правоту. Предположим, потеряем еще три линкора, если возобновим атаки? Это легко может произойти. И что Фишер скажет на это?

Был еще один важный момент. Де Робек очень надеялся, что, как только он войдет в Мраморное море, Гамильтон высадится в Булаире, в узкой части полуострова, и что турецкая армия, оказавшись отрезанной, сдастся. Поэтому перестанет существовать угроза важным коммуникациям флота через Дарданеллы. Но на совещании Гамильтон объявил, что это неосуществимо. Он сам плавал к Булаиру на «Фаэтоне» и видел своими глазами сеть окопов. Сейчас Гамильтон вносил предложение высадиться на оконечности полуострова и пробиваться оттуда. Это полностью меняло положение флота. Это означало, что внезапного разгрома турок не будет. Они будут продолжать удерживать Нэрроуз и угрожать транспортным судам, проходящим через пролив. Действительно, из Мраморного моря флот мог атаковать вражеские форты с тыла. Но сколько времени потребуется на их уничтожение? Сколь долго флот будет находиться в изоляции в Мраморном море без угля и боеприпасов? И «Гебен» по-прежнему цел и невредим. Две недели? Три недели?

Конечно, задержка с возобновлением атак с моря в ожидании готовности армии таила серьезную опасность. С каждым уходящим днем турки приходили в себя от бомбардировки 18 марта, и надо было взглянуть на эти новые траншеи, которые каждое утро появлялись на скалах, чтобы догадаться, что прибыли новые подкрепления. Ну и что теперь, сколько надо дожидаться? Гамильтон считал, что ему понадобятся три недели для полной готовности. Если бы Китченер, как и первоначально намеревался, позволил в начале февраля 29-й дивизии отплыть, войска были бы уже здесь и было бы совсем другое дело. Но 29-я все еще находилась далеко в море, на том конце Средиземноморья[4], и Гамильтон не намеревался атаковать без нее — и к тому же Китченер намеренно запретил ему делать это.

Бёдвуд не соглашался с Гамильтоном. Он заявлял, что, может быть, стоит, пользуясь шансом, высадить десант теми силами, которые можно наскрести на Лемносе. Но при более глубоком анализе выяснилось, что не хватало всего подряд, начиная с орудий и кончая плавающими средствами. Более того, на приходящих из Англии транспортах грузы уложены в дичайшем беспорядке: лошади на одном корабле, упряжь — на другом, орудия загружены без передков и отдельно от снарядов. Никто в Англии не имел представления, есть ли дороги на Галлиполийском полуострове или нет, а потому на борт было загружено некоторое количество бесполезных грузовиков. Высадка в таких условиях на вражеском песчаном берегу — дело весьма опасное. А на Лемносе не было никаких средств для перекладки грузов. Поэтому сейчас ничего не оставалось, кроме как вернуть все назад в Александрию и привести весь личный состав и технику в подобие боевого вида. При условии, что административный персонал прибудет вовремя, Гамильтон рассчитывал, что армия будет готова к высадке на Галлиполи где-то в середине апреля: скажем, 14-го. В этом случае армия и флот смогут атаковать вместе и одновременно.

На этом и завершилось совещание 22 марта.

Вернувшись на «Куин Элизабет» и узнав новости, Кейс пришел в негодование. Он умолял де Робека изменить планы. Он доказывал, что новый отряд тральщиков избавит их от всех проблем и они будут готовы к прорыву. Задержка будет фатальной для армии.

Де Робек все еще чувствовал себя неловко и согласился снова встретиться с Гамильтоном. После полудня два моряка отправились к генералу, и Кейс вновь изложил свои аргументы. Ему задали вопрос, когда будут готовы тральщики, и он ответил, что примерно через две недели, 3 или 4 апреля. Де Робек опять отметил, что, поскольку Гамильтон будет готов 14 апреля, это всего лишь подразумевает задержку в десять дней. «Итак, — произнес Кейс, — вопрос окончательно улажен». Он добавил: «Должен признаться, что я был страшно расстроен и удручен».

В последующие дни к этой теме Кейс возвращается еще и еще, и, наконец, в его мемуарах, опубликованных в 1934 году, появляется энергичный непримиримый контрвыпад: «Я хочу официально зафиксировать, что не сомневался тогда и не сомневаюсь сейчас (и ничто никогда не поколеблет мое мнение), что начиная с 4 апреля флот мог прорваться через пролив, и с незначительными в сравнении с понесенными армией потерями мог бы войти в Мраморное море, имея силы, достаточные для уничтожения турецко-германского флота».

В 1934 году Кейс был адмиралом флота и великим человеком в мире, а его послужной список делал его героем, чуть ли не равным Нельсону. Но в 1915 году он был не более чем молодым, многообещающим коммодором и не мог состязаться с установившимся консерватизмом флота, который олицетворял де Робек. Де Робек не был слабовольным — это был благожелательный, твердый, мужественный и здравомыслящий человек, но у него была своя школа, и на нем лежала ответственность. Та неожиданная вспышка вдохновения, что иногда переносит командира через все принятые правила ведения войны в область дерзания, которая одаривает всем, вероятно, отсутствовала в характере адмирала. Но вряд ли его надо за это осуждать. Его «нет» было четким «нет», сейчас оставалось лишь выяснить, как Лондон отнесется к его изменению планов.

Черчилль рассказывает, что новость привела его в ужас. Потом он говорил Дарданелльской комиссии: «Я рассматривал этот день (сражение 18 марта) всего лишь как первый в многодневном бою, хотя потеря потопленных или выведенных из строя кораблей огорчила. Ни на один момент мне не приходила мысль, что нам не следует продолжать натиск в тех границах риска, на которые мы решились, до тех пор, пока ситуация не разрешится так или иначе. Я видел тот же настрой у лорда Фишера и сэра Артура Уилсона. Оба встретились со мной в то утро (19 марта) с выражением твердой решимости бороться до конца».

Но сегодня, 23 марта, перед Черчиллем лежала телеграмма де Робека, в которой говорилось, что тот без армии не возобновит операцию и это бездействие займет еще три недели. Тут же Черчилль садится за стол и составляет телеграмму с приказом адмиралу «возобновить атаку, начатую 18 марта, при первой же благоприятной возможности». Потом, созвав совещание с участием Фишера и Военной группы при Адмиралтействе, он представляет эту телеграмму для их одобрения.

Описывая это совещание, Черчилль, говорит: «Впервые с начала войны над этим восьмиугольным столом раздавались резкие слова». Фишеру и другим адмиралам казалось, что с телеграммой де Робека ситуация в Дарданеллах полностью изменилась. Они говорили, что всегда хотели оказывать поддержку чисто морской атаке, пока адмирал на месте ее рекомендовал. Но сейчас оба, и де Робек, и Гамильтон, против нее. Их трудности понятны: на них лежит ответственность. Было бы крайне ошибочно заставлять их атаковать вопреки их собственному суждению...

Черчилль не смог перебороть эти взгляды, хотя и использовал в споре в то утро огромную энергию. Когда наконец совещание завершилось безрезультатно, он все еще упорствовал в своем мнении. Но было очевидно, что он побежден. Асквит заявил, что согласен с Черчиллем, но приказа вопреки совету адмиралов не отдаст. В ходе дальнейшего обмена телеграммами де Робек остался непоколебим. В Дарданеллах бушевала непогода, а Гамильтон со своим штабом отправился в Египет. В Лондоне Китченер проинформировал Военный совет о том, что армия намерена взять у флота на себя задачу открытия пролива. Здесь уже нечего добавить, и Черчилль наконец сдался. Он любезно отправил де Робеку послание, сообщая, что его новые планы одобрены.

На Галлиполийском полуострове воцарилась тишина: в пролив не входил ни один корабль, ни одна пушка не выстрелила. Флот стоял на якоре у островов. Завершилась первая часть великой авантюры.

Глава 5

Турки относятся к туранской расе, которая включает в себя манчжу и монголов Северного Китая; финнов и тюрков Центральной Азии.

Альманах Уитакера

У англичан с понятием «турок» чаще всего ассоциируется эпитет «непередаваемый»: и неизбежная реакция против общего предрассудка принимает форму представления турка как «совершенного джентльмена», обладающего всеми достоинствами, отсутствующими у рядового англичанина. Обе эти картины нереальны...

Арнольд Тойнби и Кеннет П. Кирквуд в анализе Турции, написанном после войны

Даже зная, что 18 марта нанесли огромный урон союзному флоту, турки и германцы никогда не могли и мысли допустить, что союзные корабли уже не возобновят атаку на следующий день. Солдаты простояли у пушек все утро 19 марта, а когда все еще не было признаков врага, они предположили, что виной этому шторм, помешавший кораблям вернуться в пролив. Но непогода утихла, день шел за днем, флота все не было, и чувство изумленного облегчения сменилось надеждой. К концу месяца эта надежда переросла в уверенность.

Был такой человек в Константинополе, который вправе был заявить, что никогда ни капли не сомневался в этом удивительном исходе. Еще в начале февраля Энвер говорил своим приятелям в столице, что все это чепуха, нечего бояться, враг никогда не прорвется. В марте он съездил в Дарданеллы, чтобы понаблюдать за ходом сражения, и по возвращении заявил, что оборона совершенно прочная, у артиллеристов полно снарядов, а минные поля целы. «Я войду в историю, — сказал Энвер, — как человек, продемонстрировавший уязвимость британского флота. Если они не подключат большую армию, то окажутся в ловушке. По моему мнению, это глупая затея»[5].

Поскольку в прошлом военные суждения Энвера были потрясающе необоснованными, мало кто как среди дипломатов, так и его коллег верил им. Но ничто не могло его поколебать. Как-то он доверился Моргентау, что, когда до войны он был в Англии, там видел много известных людей — Асквита, Черчилля и Халдейна — и говорил им, что их идеи устарели. Черчилль возражал, что Англия в состоянии защититься с помощью одного своего флота, а Энвер ему ответил, что ни одна великая империя не могла устоять, если у нее не было армии в придачу. И вот теперь Черчилль посылает свой флот в Дарданеллы, чтобы доказать Энверу, что тот не прав. Что ж, поживем — увидим.

В конце этой беседы, обернувшись к послу, Энвер сказал с серьезным видом: «Знаете, в Германии император ни с кем не беседует так задушевно, как я сегодня разговаривал с вами».

Это звучало не очень смешно. Энвер уже правил в военном министерстве как диктатор. Никто не осмеливался взять на себя принятие решения в его отсутствие, а самые опытные и знаменитые политики и генералы вели себя перед ним заискивающе. Ему ничего не стоило заставить султана ждать полчаса и больше на какой-нибудь церемонии или параде, и даже Вангенхайм начинал волноваться в присутствии этого маленького колосса, которого сам вознес, особенно когда после 18 марта позиции Энвера стали могучими, как никогда.

Во многих историях о Галлиполийской кампании утверждается, что неудачная морская атака на Дарданеллы явилась главной ошибкой не только потому, что провалилась, но и потому, что предупредила турок о приближающемся вторжении и дала им резерв времени для укрепления полуострова. Это, как мы скоро убедимся, достаточно верно, и все же кажется вероятным, что политические и психологические последствия 18 марта были еще более важными. Это была первая победа турок за столь многие годы.

С начала века страна не знала ничего, кроме поражений и отступлений, и турки уже стали привыкать (но не примирились) к деморализующему зрелищу беженцев, устремляющихся в глубь страны почти после каждого поражения. Возьмем лишь один случай из миллионов: мать Мустафы Кемаля была вынуждена бежать из Македонии, и он нашел ее совершенно без денег в Константинополе. Салоники, город, в котором он вырос и который он считал турецким по праву, стал греческим.

В одну особенно ужасную зиму в Константинополе Обри Герберт вдохновился на следующие строки:

Вечный снег падает на холмистую равнину,

И сквозь сумерки, полные снежных хлопьев,

белая земля соединяется с небом.

Унылый, как голодный раненый волк, с цепью на шее,

Встает на свою смерть турок.

Несомненно, Кемаль видел себя самого в этом свете, да и было много других таких, как он.

Герберт писал еще: «В 1913 году, когда Балканы одерживали одну сокрушительную победу за другой над плохо оснащенной и неорганизованной турецкой армией, во всех греческих кафе на Пера распевали песни триумфа».

Не только одни греки, но и армяне и другие национальные меньшинства были свидетелями турецких унижений, великие христианские державы добились для себя в Турции исключительных прав. Они контролировали ее зарубежную торговлю, руководили ее вооруженными службами и полицией, предоставляли кредиты банкроту-правительству в зависимости от своей оценки поведения этого правительства, а их граждане, жившие в Турции, были выше закона: по системе капитуляции западно-европейцев за правонарушения мог судить только суд их страны. Само собой подразумевалось, что турок не только неспособен управлять собственными делами, но он еще к тому же и не цивилизован. Турок олицетворял Калибана — опасное, но уже послушное чудовище, а европейские державы — Просперо, управлявшего им ради его же блага.

Первые пять месяцев войны мало что изменили в этом отношении. Однако, несмотря на то что религия и инстинкты учили турок рассматривать чужестранцев и христиан как нечистых рабов, ниже, чем животные, младотурки все еще жаждали быть современными, принадлежать Западу, и они все делали вид, что презирают методы Абдул Гамида. Энвер, правда, поговаривал об отмене капитуляций и введении особых налогов для иностранных резидентов, но скоро отказался от этих идей, когда узнал, что барон фон Вангенхайм возражает против этого.

Меры безопасности, принятые в Константинополе и других городах, не были чрезмерными. У греков и армян было отобрано оружие, и их мобилизовали в рабочие батальоны при армии. В некоторых случаях была реквизирована их собственность, но это была довольно обычная вещь, и такое осуществлялось и в отношении мусульманских крестьян, как и всех других лиц, поскольку скот и зерно отбирались для снабжения армии. Начальник полиции Константинополя Бедри сам принялся допрашивать и оскорблять сэра Луи Маллета и французского посла, когда те в начале войны покидали страну, задерживая их спецпоезд и чиня другие препятствия. Но около 3000 британцев и французов, обосновавшихся в Турции, не уехали из страны и не были интернированы.

В Константинополе дорожные знаки на французском языке, стоявшие годами, были уничтожены, ни один магазин не мог использовать таблички на иностранном языке, торговцам приказали уволить иностранных работников и взамен нанять турок. Началась слабая охота на шпионов. Никто во время войны не мог серьезно протестовать против этих и других мер, поскольку практически то же самое или хуже происходило в других воюющих странах в Западной Европе.

Но события 18 марта все изменили. Наконец-то турецкий солдат стал опять что-то значить в этом мире. Британский флот был самым мощным оружием того времени, одного этого имени было достаточно, чтобы вызвать ужас у врагов в любом океане, и никто не давал туркам и призрачного шанса на победу в схватке с ним. Константинополь был спасен в последний момент. Турки вновь могли поднять голову.

В какой-то мере естественно и справедливо Энвер и Талаат приписали себе всю заслугу в этом, и в самом деле 18 марта было для них абсолютно необходимым и спасительным. До этого момента, находясь у власти, они никогда не чувствовали себя в безопасности, они правили изо дня в день, затаив дыхание, и в большой степени плыли по воле волн. Но тут они очутились на гребне популярности и патриотической гордости. Успех армии был их успехом. Наконец-то они представляли Турцию. Даже более того: они символизировали самого турка, ислам со всей его ксенофобией и жаждой мести покровительствовавшему, господствовавшему иностранцу.

И вот в своей эйфории — этом внезапном эмоциональном переходе от страха к бесстрашию, от слабости к силе и уверенности — они совершили то, что совершенно не ново для Востока или любого другого места в этой связи: они приступили к охоте на своих расовых и политических оппонентов. Сейчас у них было достаточно сил, чтобы выразить свою ненависть, и они хотели жертв.

На этой стадии не было вопроса, нападать ли на британских или французских граждан: американский посол представлял их интересы, и все равно не исключалась возможность, что союзники могут победить в войне. Греки также могли рассчитывать на какую-то защиту от своего нейтрального правительства в Афинах. А вот армяне — совсем другое дело. Почти во всех отношениях они отлично подходили для роли козлов отпущения. Армяне были христианами, и к тому же не было ни одного иностранного христианского правительства, которое взяло бы на себя ответственность за них. Сколько лет они надеялись основать независимое армянское государство в Турции, и не важно, какими бы они ни были тихими в данный момент, было ясно, что они связали свое будущее с победой союзников. Вероятно, Герберт слишком далеко заходит, заявляя, «что, хотя у армян было будущее в развитии и усовершенствовании Турции, их соблазнил Запад и перехвалил, толкнув на самоубийство». Все-таки были у турок основания считать армян пятой колонной внутри страны, и к тому же они не меньше, чем греки, тайно злорадствовали при каждой неудаче турок в Балканских войнах.

Кроме того, армяне считались богатыми: они давали деньги в долг, что было запрещено мусульманам, и многие из них занимались коммерцией в городе в то время, как турецкий крестьянин оставался на земле. Высокую репутацию им придавали ум, способность перехитрить ленивых, менее практичных турок, и они не всегда скрывали то, что себя рассматривают более высокой расой, более образованной, чем мусульмане, более близкой к Западу. В каждой деревне была сплетена обширная паутина зависти к этим одаренным людям.

Все это, конечно, в равной мере применимо к грекам и евреям, но турки питали особую недоброжелательность именно к армянам. Предполагалось, что в недавней кампании на Кавказе армяне переправляли русским информацию и что некоторые молодые люди переходили границу и вступали в российскую армию. Скоро распространились слухи, что армяне прячут оружие с целью поднять революцию.

В Турции бывала резня и раньше, но ничто не может сравниться с этой по жестокости, организованной смертельной ненависти, с которой турки бросились брать реванш. В некоторых местах, вроде Смирны, резня приняла относительно умеренный характер, в других же, как Ван, где армяне на короткое время организовали успешную оборону, их вырезали полностью.

Использовавшаяся система — спланированная Талаатом и комитетом — состояла в том, чтобы довести армян до точки, в которой они попытаются сопротивляться. Сперва отбирается все их добро, затем обесчещиваются женщины, и, наконец, начинается стрельба. Было обычным делом, как только армянская деревня подавлена, пытать мужчин, чтобы заставить выдать, где спрятаны оружие и деньги, затем вывести их в поле, связать в группы по четыре человека и расстрелять. В ряде случаев женщинам давали возможность принять ислам, но чаще привлекательных просто забирали в гаремы при местном турецком гарнизоне. Оставшихся в живых со стариками и детьми потом собирали вместе и с вещами, которые те могли унести с собой, отправляли пешком на юг в пустыни Месопотамии. Очень немногие доходили до места, те, кого не подстерегли и не раздели догола банды мародеров, скоро умирали от голода и незащищенности от стихии.

Для Моргентау и других западных наблюдателей, которые сталкивались с диким ужасом этих событий, в то время казалось, что они присутствуют при превращении турок в своих кочевых и варварских предков XIV — XV веков. Теперь наконец, после двухсот лет вмешательства в дела Константинополя, русские, британцы и французы не стояли на пути, а германцы, единственная христианская нация с каким-то влиянием на эту страну, скоро дали понять, что не имеют желания вмешиваться. Действительно, думали, что Вангенхайм или, по крайней мере, кто-нибудь из его персонала внесет усовершенствование, добавив массовую депортацию к местной резне. В это время немцы проявляли интерес к отуречиванию Турции, к доктрине пантюркизма: это воспламеняло турецкий военный дух, делало их еще лучшими союзниками в войне с Россией и остальной частью Европы.

Протесты Моргентау и даже болгар не возымели на младотурок никакого воздействия. Талаат, который так часто проявлял разум в других вещах, в этом вопросе был свиреп. «За три месяца для решения армянской проблемы, — заявил он, — я сделал больше, чем Абдул Гамид за тридцать лет». Он заявил, что армяне — предатели, они обогащались за счет турок, они помогали русским, они устраивали заговор с целью создания независимого государства.

Моргентау напомнил, что Талаат даже своих друзей среди армян подвергает репрессиям.

«Ни один армянин, — ответил Талаат, — не может быть нашим другом после того, что мы сделали с ними».

Определенно, в турецком мышлении происходила какая-то фундаментальная работа, что-то такое, что было за пределом всякого смысла, какой-то ужасный инстинкт, который заставлял их преследовать кого-то, чтобы обезопасить себя самого. Казалось, сама беспомощность армян была возбудителем. Подняв руку раз, турки, вероятно, по безумной и преступной логике считают, что обязаны продолжать и продолжать, пока сама огромность их жестокости не станет ее собственным оправданием. Если они могут сделать это, значит, они правы. Это способ оказался единственным для компенсации негодования, не получавшего выхода столь много лет.

«Турок, — писал Обри Герберт, — был неделовым, безмятежным и ленивым или беззаботным. Но когда им овладевает бешенство, он сеет смерть направо и налево, и виноватый, и невинный страдают от его слепого гнева».

До марта в Турции было около двух миллионов армян, и младотурки стремились всех их истребить или депортировать. Однако эта задача осталась невыполненной, лишь три четверти миллиона погибли или умирали ко времени, когда ярость и бешенство их мучителей иссякли сами по себе.

Конечно, было бы абсурдом возражать, что неудача союзников в Дарданеллах была единственной причиной армянской резни. Коренные инстинкты турок уничтожить беззащитное меньшинство всегда присутствовали. Но 18 марта предложило им эту возможность, за победой последовала резня, и психологический эффект на турок был огромен. С этого момента солдаты стали полностью чувствовать на себе обязанность, внутренние предатели ликвидированы, и теперь остались одни мусульмане, объединенные общей идеей. Уже не существовало вопроса сдачи или поражения. Это был открытый вызов раненого волка. Он дал волю своей мести на слабом, а сейчас он отчаянно защищается от всего мира.

Так что даже еще до начала наземного сражения над Галлиполийской кампанией работали важные влияния, и, возможно, в долгосрочной перспективе они оказались важнее, нежели вооружение и стратегия. 18 марта объединило турок, а аутодафе армянской резни добавило определенное безрассудство, то безрассудство, которое, возможно, испытывает преступник. И есть еще одна сложность в этой странной духовной паутине, состоящая в том, что, хотя теперь турки были намерены сражаться с надвигающимся вторжением, у них не было ненависти к британцам и французам — они их ненавидели не в такой степени, как армян и, может быть, русских. Тут была оппозиция более опасного типа. Для турок союзники были попросту пришельцами из космоса, и они готовились встретить их, как готовятся противостоять стихии, например землетрясению или урагану на море. Иными словами, они были готовы воевать не из-за гнева, а просто чтобы выжить. Это были турки, сражающиеся за Турцию, мусульмане против неверных. Битва, как она им виделась, была лобовым столкновением противоположностей, испытанием силы и ловкости, которое может завершиться либо их собственной гибелью, либо победой. Такие соперники, возможно, самые грозные из всех — и особенно в данном случае, потому что эти вещи в то время в лагере союзников не осознавались до конца.

Союзники серьезно недооценивали турок. Те были знамениты лишь своими отступлениями, причем в сражениях за пределами своей страны. Ожидалось, что они будут воевать так, как воюют с армянами, беспечно и жестоко, но не как дисциплинированное воинство, которому известна наука современной войны. В военном министерстве в Лондоне даже надеялись, что, как только союзные экспедиционные силы появятся на берегу Галлиполи, враг тут же обратится в бегство в направлении Константинополя. Возможна временами трудная партизанская война, но для британцев и французов это будет мелкой операцией.

Все это были серьезные заблуждения, потому что турки на деле очень серьезно укрепили оборону страны. Как только закончилась бомбардировка 18 марта, Энвер послал депешу Лиману фон Сандерсу, сообщая, что хочет видеть его у себя в офисе. Прибыв вскоре после этого, он предложил фельдмаршалу командование силами в Дарданеллах.

Должно быть, Энверу, принимая это решение, пришлось испытать некоторую досаду, потому что его отношения с Лиманом стали неуклонно ухудшаться с того момента, когда три месяца назад германский генерал высмеял его планы вторжения на Кавказ. Для Энвера, без сомнения, этот иностранный специалист был бельмом на глазу. В своей должности генерального инспектора турецких вооруженных сил Лиман для него был страшным занудой: сегодня он жаловался на состояние госпиталей (а они, действительно, были в ужасном состоянии, притом с поголовными заболеваниями тифом), на следующий день он требует улучшения питания личного состава, новых винтовок, одеял, обмундирования. По крайней мере, с формой для солдат Энверу удалось разобраться. Совсем немного солдат в Константинополе было прилично экипировано, и, как только становилось известно, что Лиман собирается провести осмотр, эта группа солдат в спешном порядке перебрасывалась в нужное место с начищенными ботинками и сверкающими пуговицами. Правда, Лиман скоро разобрался, в чем дело, и опять от него посыпались жалобы.

Однако настоящий спор между ними вспыхнул по поводу размещения войск на юге. Как главнокомандующий Энвер провел линию между Дарданеллами и Мраморным морем и на каждой стороне сформировал командование: как на азиатской, так и на европейской. Такое решение, может быть, было уместно в те времена, когда Ксеркс форсировал пролив с востока на запад в своем наступлении на Европу, но, по разумению Лимана, это привело бы точнехонько к совершенному уничтожению армии с того момента, как враг решится атаковать с юга. Короче, оборона была организована по принципу абсолютно наоборот; эта линия должна была проходить с востока на запад через Мраморное море, и все силы к югу от нее должны быть готовы под одним командованием отразить вторжение из Средиземноморья. Когда Лиман изложил это мнение, Энвер спокойно ответил, что тот ошибается и что войска останутся там, где они есть. К концу февраля их отношения приблизились к открытому разрыву, и Энвер даже стал вести закулисные переговоры об отзыве Лимана в Германию.

Но сейчас, в марте, когда в любую минуту ожидалось возобновление атак союзников на Дарданеллы, ситуация была другой. Надо было что-то быстро сделать для укрепления Галлиполи.

Приняв на себя командование, Лиман не терял времени. Запросив и получив подкрепления в виде дополнительной дивизии, он отправился на полуостров 25 марта — в тот самый день, когда Гамильтон отплыл в Египет для перегруппировки своих войск. На самом деле отъезд Лимана был настолько быстрым, что во многих отношениях он был схож с поспешным отъездом Гамильтона из Лондона двенадцать дней назад, он не стал дожидаться ни своего штаба, ни подкреплений, а просто сел на первый корабль и сошел в городе Галлиполи утром 26 марта. Там он разместил свой штаб в пустых комнатах в доме агента французского консульства и приступил к работе.

Оборона полуострова Галлиполи и Дарданелл не представляет собой никакой загадки, во всяком случае в широком аспекте. Полуостров выдается в Эгейское море на расстояние 52 миль и имеет неправильную ромбическую форму — очень узкий перешеек, расширяющийся в центре до 12 миль, а потом сужающийся к оконечности мыса Хеллес. Важными элементами являются холмы и пляжи, поскольку армия вторжения вознамерится прежде высадиться, а потом как можно быстрее взобраться на высоты, потому что оттуда она сможет доминировать над Дарданеллами. На местности было четыре взморья: в Булаире на перешейке, в бухте Сувла посредине полуострова, несколько южнее в Ари-Бурну и на самом южном мысе Хеллес. А за этими местами для высадки была возвышенная местность — она почти формировала хребет, тянущийся к центру полуострова, — но действительно заметными возвышениями являлись хребет Текке-Тепе, который образовывала полукруг вокруг бухты Сувла цепь Сари-Баир, поднимавшаяся до 300 метров сразу к северу от Ари-Бурну, и Ачи-Баба — округлый пологий холм высотой 200 метров в шести милях от пляжей мыса Хеллес, который полностью господствовал над ними.

На восточном берегу полуострова вдоль Дарданелл были похожие пляжи, но враг вряд ли осмелился бы там высадиться, поскольку тут же оказался бы под огнем турецких орудий с азиатского берега, а потому, с точки зрения Лимана, этот вариант следовало исключить из анализа.

Оставался азиатский берег. Тут таилась опасность, что враг может высадиться где-нибудь напротив островов Тенедос и Митилена и пробиваться на север по троянской равнине к Нэрроуз.

Тогда все это было на стадии гадания, где же враг собирается нанести удар. То ли в Булаире, где он смог бы отрезать полуостров от перешейка, или в Сувле и Ари-Бурну, посредине полуострова, где он смог бы быстро прорваться к Нэрроуз, или на мысе Хеллес, где его корабельные орудия могли бы подавить сопротивление на суше с трех направлений, или в Азии, где у него было бы пространство для маневра, или в два или три места сразу?

Новому командующему казалось, что наибольшую опасность представляет азиатский берег, а поэтому он разместил две дивизии к югу и западу от Трои — 11-ю, а потом 3-ю, которую он сам готовил и которая сейчас была на пути из Константинополя. Следующим по значимости он счел Булаир, и здесь находилось еще две дивизии, 5-я и 7-я. 9-я дивизия, пятая по счету, была отправлена на мыс Хеллес. Шестой по счету и последней дивизии, которой сейчас командовал Кемаль, отводилась особая роль: она располагалась возле Майдос на Нэрроуз и напрямую подчинялась главнокомандующему. При этом она должна была быть готовой направиться на север в Булаир, на юг к мысу Хеллес или через пролив в Азию в зависимости от того, где угрожала опасность. Лиман отлично знал об антигерманских взглядах Кемаля, но считал его знающим свое дело и умным воином. К новому главнокомандующему Кемаль, вероятно, все-таки испытывал уважение, даже с неохотой. В любом случае, это назначение в качестве мобильного резерва великолепно подходило Кемалю.

Персонал штаба Лимана в Галлиполи был турецким, но в его распоряжении был ряд германских офицеров на командных постах, разбросанных по дивизиям, а германские артиллеристы и другие специалисты остались в Нэрроуз под командованием германского адмирала.

Закончив размещение своих сил там, где хотел, — а эту диспозицию одобрили почти все изучавшие ее эксперты, — Лиман приступил к тренировке своих подчиненных. Он заявил, что солдаты окостенели в своих гарнизонах, а потому он ввел программу тренировок и окапывания. Днем солдаты занимались строевой подготовкой. Ночью они спускались к берегу и строили новые дороги и рыли окопы. Не хватало буквально всего, и нельзя было обойтись без импровизации. У крестьян забирали лопаты и иной инвентарь, а солдаты копали землю даже штыками. Когда перестала поступать колючая проволока, солдаты разобрали заборы на местных фермах; в местах наиболее вероятной высадки противника проволоку растягивали под водой. Из головок торпед изготавливали мины.

Все эти работы велись в огромной спешке, потому что наличествовали многие признаки, что союзники больше не станут задерживаться со своими атаками. Перед концом марта Лиман узнал, что в Пирей (Греция) прибыли четыре британских офицера и закупили за наличные сорок два больших лихтера и пять буксиров. Видимо, британцы не сумели скрыть свои операции от глаз шпионов на Лемносе и других греческих островах, потому что поток информации беспрерывно поступал в Константинополь через Египет и Грецию. Сообщили о прибытии генерала Гамильтона. Стало известно, что в гавани Мудрос на Лемносе строится причал, что там разгружаются различные припасы и оборудование. Большинство из этих сообщений поступало через Балканы, но даже в отдаленном Риме германские агенты регистрировали слухи о предстоящем наступлении, и это надлежащим образом доходило до штаба в Галлиполи. Один раз говорилось о том, что на Имбросе и Лемносе сосредоточено 50 000 британских солдат. Потом это число возрастало до 80 000, да еще 50 000 французов в придачу. Несмотря на несоответствия, все эти данные указывали на одно и то же: оставалось совсем немного времени.

Лиман своими глазами видел оживленную активность вражеских войск. Над полуостровом стали выполнять разведывательные полеты самолеты союзников более новых, более скоростных типов. Британские боевые корабли, силуэтами подобные серым, молчаливым и жутким акулам, непрерывно бороздили морские воды неподалеку.

А потом, в третью неделю апреля, произошла неожиданная вспышка активности в самих проливах.

Вскоре после рассвета 17 апреля турецкие часовые на мысе Кефец заметили подводную лодку, поднявшуюся на поверхность. Вероятно, она направлялась в Нэрроуз с намерением пройти в Мраморное море, но неожиданно была застигнута сильным водоворотом и стала дрейфовать к берегу. Сразу же турецкие орудия по соседству открыли огонь по беспомощной лодке. Как только она коснулась берега, команда поднялась на палубу и была сметена в море пулеметным огнем. Следующие два дня и две ночи бушевала ожесточенная дуэль между турками и британцами за брошенный корпус лодки. По очереди британские субмарины, самолеты и корабли рвались в пролив, пытаясь уничтожить ее до того, как она попадет в руки турок, но торпеды проносились мимо, бомбы падали рядом, а корабли отгоняли береговые батареи. Наконец на третью ночь небольшой британский патрульный катер прямо под лучами прожекторов подплыл к ней и удачным выстрелом поразил ее торпедой.

Как рассказывал американский посланник в Константинополе Льюис Эйнштейн, во время этого инцидента турки вели себя вполне достойно. Когда подлодку оставили в первый раз и матросы барахтались в воде, турецкие солдаты прыгали с берега в воду и спасали британцев. Погибших вначале похоронили на берегу, а затем перенесли на английское кладбище в Чанаке, где над ними состоялась церковная служба. «Турки в этом отношении удивительны, — писал Эйнштейн. — То они убивают всех подряд без разбору, то удивляют всех своей добротой. Когда первых английских пленных моряков вели в госпиталь в Чанаке и те дрожали от холода, турецкие раненые называли их гостями и настаивали на том, чтобы пленным было выдано все новое и те немногие лакомства, которыми располагали сами».

Только позже, когда пленных отправили в грязную тюрьму в Константинополе, началось плохое обращение, да и то в большинстве случаев оно было скорее связано с безразличием, нищетой и бессердечием Востока, нежели актами сознательной мести.

В это же время прозвучало другое предупреждение в Дарданеллах. 19 апреля группа турецких солдат разбила лагерь в складке местности на склоне холма на западной стороне полуострова. Представьте себе обычную утреннюю картину: солдаты спят на земле, вверх поднимается дымок от костра, на котором готовится завтрак, а неподалеку привязаны за уздечки лошади и мулы. И тут без всякого предупреждения небо вдруг заполоняет ужасающий ураган снарядов, и все вокруг превращается в хаос из взметающейся вверх земли и рвущейся шрапнели. Некоторым показалось, что произошло землетрясение, и они продолжали в страхе лежать на земле. Другие бросились туда, где стояли животные на привязи, и попробовали ускакать подальше, а третьи, сохранившие присутствие духа, побежали к оружию. Но на гладкой поверхности пустынного моря ничего не было видно. Ничего, кроме крошечного желтого шара далеко на горизонте. Только после боев турки узнали, что имели дело с «Меникой», первым британским кораблем, применившим аэростат в качестве нового средства для артиллерийской воздушной разведки. Пока сам корабль находился далеко за линией горизонта и за пределами видимости с земли, два наблюдателя поднимались в небо в плетеной корзине, привязанной к шару, и с первыми лучами утреннего солнца обнаружили в свои бинокли мирный бивуак на холме. Нетрудно нанести этот лагерь на карту, а затем сообщить координаты по телефону вниз на командный мостик «Меники». А еще дальше в море находился такой же невидимый крейсер «Беккент», чьи снаряды и обрушились столь невероятным образом из чистого неба на спавших турок.

Затем, спустя день или два, был совершен первый за кампанию интенсивный воздушный налет на Майдос в Нэрроуз. Неслыханные в то время для Средиземноморья стофунтовые бомбы в количестве семи штук подожгли город.

После этого вновь воцарилась тишина. Ни один корабль не попытался войти в пролив, и ни одно орудие не выстрелило ни с одной стороны. Стояла ненастная холодная погода. Туркам, которым на укрепление обороны было предоставлено пять недель, ничего не оставалось, кроме как ждать, — на вершинах холмов и на скалах были установлены посты, с которых днем велось наблюдение за морем, а ночью проливы прочесывались прожекторами. Везде ощущался страх перед надвигающимся вторжением, но когда оно состоится, в какой час дня или ночи и как оно будет выглядеть — об этом никто не имел представления.

Глава 6

Голос становился все громче, послышался звук, более четкий, более волнующий, более способный, чем кто-либо другой, воздать должное благородству нашей молодежи, с оружием в руках занятой в этой войне... Но голос этот быстро затих.

Уинстон Черчилль в письме в «Таймс», 26 апреля 1915 года

Среди молодежи в Англии вспыхнула настоящая лихорадка в связи с «Константинопольской экспедицией». «Это слишком великолепно, чтобы поверить, — писал Руперт Брук, отправляясь в поездку. — Я даже не мог себе вообразить, что судьба может быть такой благосклонной... Рухнет ли башня Геро под ударами 15-дюймовых орудий? Будет ли море темным, как вино? Захвачу ли я мозаику из Святой Софии, турецкие услады и ковры? Станет ли это поворотным пунктом истории? О боже! Кажется, я никогда в жизни не был так счастлив. Так счастлив каждой своей клеткой, как поток, весь стремящийся к одному месту. Я вдруг понял, что целью моей жизни было — еще когда мне исполнилось два года — отправиться в военную экспедицию на Константинополь».

Руперт Брук при всем его романтизме, пыле и исключительно красивой внешности является символической фигурой в Галлиполийской кампании. Такое впечатление, что ему было предназначено самой судьбой оказаться там, что среди всех этих десятков тысяч молодых солдат он был тем, кто великолепно подходил для выражения их высокого духа, внутренней преданности, их «радости жизни наполовину и полуготовностью умереть»[6].

В то время ему было двадцать семь, а условия его жизни были слишком хороши, чтобы быть правдой. В Регби прошли его лирические школьные дни, где его все любили и где он был в дружбе со всеми, а все литературные почести доставались ему. Потом Кембридж с его увлечением социализмом, любительские театры, посиделки на всю ночь, прогулки по полям, беседы об Оскаре Уайльде и песни всю дорогу. Как позднее Т.Е. Лоуренс, он встречал и очаровывал всех, кто был известен в Лондоне, — от Асквита и Черчилля до Шоу и Генри Джеймса. Он везде путешествовал (хотя всегда до конца ниточки, связывавшей его с Англией) и как раз перед войной был занят поисками пропавших работ Гогена на Таити в южной части Тихого океана. Черчилль помог ему получить офицерский чин в королевской морской дивизии, которая направлялась вначале в Антверпен, а затем на Галлиполи. Сейчас более, чем когда-либо, накануне этого нового приключения поэт подходил под образ героя поэмы г-жи Корнфорд:

Юный Аполлон златовласый

Стоит, мечтая, перед началом схватки,

Изумительно неготовый

К долгому ничтожеству жизни.

Скоро у всех на устах были собственные военные сонеты Брука:

Ныне стоит возблагодарить Господа, который

сравнял нас со своим временем,

И увлек нашу юность, и пробудил нас от сна...

Трубите в горны над множеством погибших!

Если я умру, думайте лишь обо мне;

Что где-то есть уголок зарубежного поля,

Ставший навечно Англией.

Все это — и обаятельная жизнь, и красота, и огромный, многообещающий талант, — все это сейчас подвергнуто риску гибели в бою где-то в классической Эгее. Действительно, это слишком красиво, чтобы поверить.

Как всегда, Брук был окружен друзьями. Тут были молодой Артур Асквит, сын премьер-министра, Обри Герберт, востоковед, «отправившийся на Восток случайно, как какой-нибудь молодой человек уезжает на прогулку и находит там свою судьбу», кроме них, Чарльз Листер и Денис Браун, которые определенно могли стать чем-то выдающимся в мире, если бы не было суждено вот-вот погибнуть. К этим постоянно добавлялись новые друзья, люди вроде Бернара Фрейберга, который на момент начала войны был в Калифорнии, но вернулся в Англию, чтобы вступить в армию. Он попал в морскую дивизию.

Скоро все они оказались в Египте, где жили в палатках, ездили в пустыню смотреть на пирамиды при лунном свете. Образовалась сплоченная группа со своим кодексом поведения и возбуждением от предстоящего приключения. И они были полностью счастливы. Потом Руперт Брук упал от солнечного удара, и главнокомандующий (которого он, естественно, знал еще в Англии) вызвал его к себе в палатку. Когда Гамильтон предложил ему место в своем штабе, Брук ответил отказом; он хотел вместе со своими коллегами высадиться на Галлиполи.

«Он выглядел невероятно привлекательно, — писал в своем дневнике Гамильтон, — совершенно рыцарская осанка у человека, вытянувшегося во фронт передо мной тут на песке, человека, для которого только мир имеет значение».

Комптон Маккензи в своих галлиполийских мемуарах вспоминает, как он также заболел галлиполийской горячкой. В то время он жил на Капри, только что опубликовал «Sinister Street» (которая сделала ему имя) и работал над заключительными главами «Guy and Pauline». Как только он услышал об экспедиции, им тут же овладело неистовое желание отправиться в Египет. Друзья в Уайтхолле подыскали ему место в штабе Гамильтона, и вот он отплыл в Средиземное море с первым пароходом из Неаполя, в ужасе от того, что все еще не имеет военной формы, и мучимый тревогой, что опоздает к главным событиям.

Почти всем этим молодым людям — и тысячам других, с меньшим воображением, но с таким же пылом — предстояло в первый раз в жизни очутиться в бою, и их письма и дневники показывают, насколько сильно чувство приключения пронизывало армию. В тот момент сдавливающий страх перед неизвестностью перекрывали новизна и возбуждение от происходящего, ощущение, что они своей группой в этом отдаленном месте изолированы и целиком зависят друг от друга. Они стремились проявлять храбрость. Они были уверены, что предназначены для чего-то более огромного и величественного, чем сама жизнь, может быть, даже для чего-то вроде очищения, освобождения от ничтожества вещей.

«Раз в поколение, — писал в дневнике Гамильтон, — сквозь народы проскакивает загадочная страсть к войне. Инстинкт подсказывает им, что нет иных путей для прогресса и для того, чтобы избавиться от обычаев, которые уже им не подходят. Целые поколения государственных деятелей мямлят о реформах на десятилетия, а эти реформы осуществляются во весь размах в течение недели со дня объявления войны. Другого пути нет. Народы могут расти лишь через глубокие страдания, в точности как змея, которая раз в год с мучением должна избавиться от когда-то прекрасной кожи, ныне ставшей тесной шкурой».

В длинной галерее британских поэтов-генералов Гамильтон является исключением какого-то трудноописуемого вида. С одной стороны, о нем известно все и, с другой стороны, ничего. Почти невозможно сказать, когда имеешь дело с поэтом, а когда с генералом. Где-то в это время, в апреле 1915 года, появилась замечательная фотография, где генерал снят на борту «Трайада», и она, может быть, открывает его внутренний мир глубже, чем все эти дневники и рассказы друзей. На снимке сразу же узнаешь других. Адмирал де Робек стоит твердо поставив ноги на палубу, руки сцеплены за спиной, а его твердое, как бы высеченное из камня адмиральское лицо сродни морским штормам. Кейс, со своей стороны, совершенно такой, каким и должен быть: худощавая, угловатая фигура, увы, некрасивое лицо при таких больших ушах, но самое привлекательное. Начальник штаба Брайтуайт — симпатичный профессионал, носит свою форму, как воин, и знает, где находится. Но все-таки внимание неизбежно вызывает Гамильтон. Все в нем не то и не так. У него почти жеманный вид, он в смущении наполовину отвернулся от камеры, одна рука как-то по-женски покоится на вертикальном брусе, а другая, кажется, прижимает к боку что-то вроде шарфа или куска ткани[7]. Пальцы длинные, четко очерченные и весьма чувственные. Лицо патриция, но какое-то нервное, и ему как будто не по себе. Форма на нем сидит неважно — или, скорее, это он создает впечатление, что вообще не должен носить униформу. Его фуражка — настоящее несчастье. На Брайтуайте как раз то, что надо, и она хорошо сидит на нем. На Гамильтоне она сидит как блин, китель кондуктора автобуса, брюки слишком узки для его дугообразных ног. Физически никогда не подумаешь, что это главнокомандующий. Он просто не внушает доверия.

И все-таки по этой фотографии ясно без всяких сомнений, что перед нами исключительно интеллигентный человек — куда более интеллигентный, чем любой другой. Вглядываешься снова и замечаешь, что хочется, чтобы эта интеллигентность, эта чувствительность и быстрота, как у птицы, также содержали хоть какой-то микроб решительности, может, какой-то сорт утонченного мужества, которого мы не замечали ранее, и все равно остается неуверенность.

Остается только его записям разубедить нас. Когда была сделана эта фотография, генералу было шестьдесят два года. Ян Гамильтон родился в Средиземноморье на острове Корфу и всю свою взрослую жизнь провел в армии. В самом деле, его послужной список длиннее, чем почти у любого генерала. Он воевал с племенами на северо-западной границе Индии, прослужил в армии всю Англо-бурскую войну, был на стороне японцев в Маньчжурии в Русско-японской войне. Последние годы находился на постах главнокомандующего на Средиземном море и генерального инспектора заморских вооруженных сил. Как говорят его современники, Гамильтон был одним из тех необычных людей, которые внешне совсем безразличны к опасности. Его левая рука была разбита в начале карьеры, и его не раз рекомендовали к награждению Крестом Виктории.

Но была еще одна деталь, которая выделяет его из общего ряда: исключительный талант писателя. Он читал и написал много стихов и любил вести дневники в стиле французской скорописи, который он сам изобрел. Эти краткие записки, говорил он, очищают мозг и располагают события в перспективе. В ипостаси офицера штаба он был полон идей. Например, в его «Альбоме штабного офицера» предсказано отмирание кавалерии, которую сменит окопная война.

Через всю его жизнь красной нитью проходит одна тема: лорд Китченер. Китченер был звездой Гамильтона.

Пятнадцать лет назад Гамильтон служил начальником штаба фельдмаршала в Южной Африке, и близость, которая возникла между ними, переросла обычное восхищение младшего к своему начальнику. Тут сказывалась сила в Китченере, его массивность, которая, похоже, глубоко компенсировала что-то такое, чего недоставало в личной жизни Гамильтона. Он был достаточно умен, чтобы замечать слабости Китченера, и в своих дневниках изредка позволяет себе мучиться по этому поводу, как переживает женщина за своего мужа. Но стоило Китченеру заговорить громче, и Гамильтон тут же таял. Старик Китченер в любом случае был больше их всех. Надо было защищать его от дураков и критиков. Ни на один миг Гамильтон не оспаривал авторитет шефа. Всегда перед тем, как принять важное решение, он задумывался и спрашивал себя: «А что бы сделал Китченер?» И Китченер продвигал своего сторонника, доверяя ему, и вот сейчас отправил его в Константинополь.

Военный корреспондент Генри Невинсон сделал интересное замечание по поводу характера Гамильтона: «От перемешанной Шотландии и ирландских предков он унаследовал так называемые кельтские качества, которые истинные англичане рассматривают как с восхищением, так и с неприязнью. Его кровь одарила его столь заметным физическим мужеством, что после боев у Цезарь-Кемп и Дайамонд-Хилл автор этих строк, знавший его по тем местам, считает его образчиком редкого типа, который не только успешно скрывает страх, но и чувствует его. Несомненно, в нем был глубокий оттенок кельтского шарма — этого обаяния ума и безупречного поведения, которые вызывают подозрения у людей, не наделенных этими качествами».

После войны Гамильтона критиковали за то, что он находился под полным влиянием Китченера, за то, что оказался слабым командиром, комментатором сражений, а не действующим лицом. Но достаточно вспомнить, что его уважали и любили Уинстон Черчилль и многие другие влиятельные люди в Лондоне. В Галлиполи ни один из его коллег не высказывался против него — ни Кейс, ни любой из адмиралов, ни один из французов. Единственный, кто нападал на него, — один командир корпуса, которого Гамильтон отстранил от должности. При командовании Гамильтона не возникло ни единого спора между армией и флотом, а все союзные части служили ему с полной лояльностью.

Это само по себе было достижением, потому что группировка, формировавшаяся сейчас в Египте, на деле была сплошной мозаикой. Тут были французы, великолепно смотревшиеся на парадах, когда офицеры в черном и золоте, а солдаты в голубых бриджах и красных куртках. Были зуавы и Иностранный легион из Африки, сикхи и гурки из Индии, рабочие батальоны из ливанских евреев и греков. Были матросы британского и французского флотов, а также шотландские, английские и ирландские войска. И наконец, новозеландцы и австралийцы.

Последние были пока вещью в себе. Все они были добровольцами, им платили больше, чем каким-либо другим солдатам, и они проявляли дух, который не был похож ни на что, что можно было бы увидеть ранее на полях сражений в Европе. Странные изменения произошли в этой перенесенной британской крови. Едва ли сто лет прошло с тех пор, как их предки уплыли из пораженных депрессией районов Соединенного Королевства на другую сторону земного шара. Многие из них были смуглыми, невысокими и оголодавшими людьми. Сейчас их сыновья, которые вернулись, чтобы сражаться в первой для своей страны зарубежной войне, были ростом под сто восемьдесят сантиметров, лица их были худощавыми и жесткими, конечности — невероятно гибкими и сильными. В их голосах звучал грубый жаргон кокни, созданный ими самими, а их владение более простыми ругательствами и богохульством было просто ужасным даже с точки зрения самых либеральных армейских стандартов. Такие военные ритуалы, как приветствие, с большим трудом доходили до этих солдат, особенно в присутствии британских офицеров, которых они считали дегенератами, а их собственные офицеры временами, похоже, теряли над ними контроль. Каждый вечер тысячи австралийцев и новозеландцев отправлялись из своего лагеря возле пирамид в Каир, чтобы оттянуться несколько часов на менее респектабельных улицах, устроившись на крышах трамваев, погоняя свои нанятые такси и ослов вдоль дороги, — и город слегка вздрагивал.

Этот дух независимости в определенном смысле был неплох, но для Бёдвуда, британского офицера, который был поставлен командовать АНЗАК[8], тут была проблема, которую не так легко решить. Почти все солдаты были гражданскими людьми, и кто знает, как они себя поведут, когда в первый раз попадут под вражеский обстрел? Начался период интенсивной тренировки, но времени в распоряжении командования было не так много.

Времени оставалось мало для всяких дел, которыми Гамильтон должен был заниматься, если собирался выполнить свое обещание провести атаку в середине апреля. Он добрался до Александрии лишь в полдень 26 марта, а это значило, что у него в запасе едва лишь три недели. А генералу предстояло ни много ни мало начать самую крупную в истории войн десантную операцию. Ни один пример из прошлого не шел в сравнение: в 1588 году испанской армаде не удалось высадить своих солдат на побережье Англии. Ни Наполеону в Египте в 1799 году, ни британцам и французам в Крыму в 1854-м не противостояли такие укрепленные позиции, которые в данный момент Лиман фон Сандерс воздвигает в Галлиполи. По сути, единственная операция, сравнимая с этой, будет проведена через тридцать лет на песчаных отмелях Нормандии во Вторую мировую войну, а планирование нормандского десанта заняло не три недели, а почти два года.

Гамильтон стал искать в памяти аналогии классических времен. «Высадка армии в расположении театра военных действий, который я описывал, — докладывает он в одной из своих депеш, — театра, повсеместно укрепленного гарнизонами и готового к этой попытке, — сопряжена с трудностями, не имеющими прецедентов в военной истории, кроме, может быть, ужасных легенд о Ксерксе».

В распоряжении генерала было 75 000 солдат: 30 000 австралийцев и новозеландцев, разбитых на две дивизии, 29-я британская дивизия из 17 000 человек, одна французская в составе 16 000 солдат и офицеров и одна королевская морская дивизия из 10 000 человек. Все эти силы вместе с 1600 лошадями, ослами и мулами и 300 автомашинами надо было собрать на борту кораблей, чтобы потом под огнем турецких орудий высадить на вражеском берегу.

Даже несколько удивительно, что эта экспедиция вообще вышла в море. К 26 марта административный персонал Гамильтона все еще не прибыл из Англии (люди добрались до Александрии лишь 11 апреля), многие из солдат все еще находились в плавании, не существовало никаких точных карт местности, не было надежной информации о противнике, не составлены планы и еще не было решено, в каком месте высаживать армию.

Не было ответа на простейшие вопросы. Имелась ли на побережье питьевая вода? Есть ли там дороги и какие они? Какие потери можно ожидать и как доставлять раненых до плавучих госпиталей? Где придется драться в окопах, а где в чистом поле и какого рода оружие потребуется? Какова глубина воды у берега и какие плавсредства понадобятся, чтобы перебросить туда людей, орудия и склады? Будут ли турки сопротивляться, или они не выдержат, как в Сарыкамыше, а если так, то как союзники собираются преследовать их без транспорта и припасов?

Возможно, сама запутанность ситуации позволила персоналу довести дело до конца. Поскольку никто не мог реально учесть предстоящие трудности, в надежде на лучшее брали тот материал, что оказался под рукой. Начался период отчаянной импровизации. Солдат отправляли на каирские и александрийские базары для закупок шкур, канистр, керосиновых емкостей — всего, в чем можно хранить воду. Другие в доках закупали буксиры и лихтеры, третьи отбирали ослов и погонщиков к ним и приводили в армейские лагеря. Не было перископов (для окопных боев), ручных фанат и окопных минометов, артиллерийским мастерским было поручено спроектировать и изготовить их. В отсутствие карт штабные офицеры прочесывали магазины в поисках путеводителей.

В доках Александрии были установлены осветительные лампы, чтобы работы по разгрузке и повторной погрузке на корабли могли продолжаться и ночью, и скоро гавань заполнилась судами любого типа, начиная с буксиров с Темзы и кончая реквизированными лайнерами. Не хватало почти всего — орудий, боеприпасов, самолетов и людей, — и Гамильтон посылал Китченеру серии телеграмм с просьбой прислать подкрепления. Он обнаружил в египетском гарнизоне бригаду гурков — нельзя ли их взять? Где резервы артиллерии и снарядов? На эти запросы следовал либо короткий и выразительный отказ, либо не было вообще никакого ответа. Гамильтон понимал, что он вряд ли может настаивать, Китченер был известен своей грубостью с подчиненными, которые его донимали. Однажды он даже забрал войска у одного офицера, просившего подкреплений. К тому же Гамильтон помнил, что перед отплытием он обещал Китченеру, что не будет надоедать просьбами подобного рода. Черчилль, конечно, помог бы, но генерал сознательно держал дистанцию в отношениях с первым лордом. Де Робек также был сдержан в своих просьбах, потому что его послания попадали прямо к Фишеру в Адмиралтейство.

«Еще более, нежели на флоте, — писал Гамильтон, — я обнаружил в авиации глубокое убеждение, что, если бы они могли иметь прямую связь с Уинстоном Черчиллем, все было бы хорошо. В любом случае, их вера в первого лорда трогала. Но у них не было контакта, и они были проникнуты мыслью, что лорды Адмиралтейства в лучшем случае равнодушные люди; в худшем — активно враждебные нам и всему нашему предприятию».

Собственные командиры дивизий у Гамильтона были далеко не энтузиасты. Перед тем как приступить к составлению планов вторжения, генерал попросил их изложить свои взгляды и получил самую обескураживающую коллекцию ответов. Командир 29-й дивизии Хантер-Вестон считал, что трудности настолько велики, что от экспедиции надо вообще отказаться. Командир морской дивизии Парис писал: «Высадка была бы трудна, если бы была неожиданной, но крайне опасна в настоящей ситуации». Бёдвуд изменил мнение: он уже не хотел высаживаться на берег на оконечности полуострова, а предпочитал Булаир или где-нибудь по соседству с Троей. Французы также были единодушно за Азию. Даже султан Египта на официальном обеде во дворце Абдин в Каире высказал свое мнение. Он уверял Гамильтона, что турецкие форты в Дарданеллах абсолютно неприступны.

Существовали и другие, не менее серьезные тревоги и опасения. Вопросы безопасности решались из рук вон плохо. Греческие торговые каики замечали каждое приготовление на островах и доставляли информацию вражеским агентам в Афинах. В Александрию из Англии приходили письма со штемпелем «Константинопольская группа. Египет». A «Egyptian Gazette» в Каире не только объявляла о прибытии каждого нового контингента, но и открыто обсуждала шансы экспедиции в Дарданеллах. Гамильтон бесполезно выражал протесты; ему отвечали, что, так как Египет является нейтральной страной, британские власти не имеют права вмешиваться в газетную деятельность. Поэтому лучшее, на что ему оставалось надеяться, — это то, что турки будут воспринимать все эти публикации как намеренную дезинформацию, а разведке было поручено распространять по Ближнему Востоку слухи, что настоящая высадка будет проведена в Смирне.

Все это производило подавляющее впечатление. Но раз Китченер сказал, что попытка высадки должна быть сделана, никакого пути назад уже не было. Поэтому в первую неделю апреля Гамильтон и его персонал взялись за составление планов в своем штабе в отеле «Метрополь» в Александрии. Даже если бы они просчитались — а Гамильтон в эти дни, похоже, был в своей лучшей форме, проявлял терпение, оптимизм и исключительную энергию, — то вокруг него стала образовываться атмосфера, заставлявшая его продолжать работу не останавливаясь. Экспедиция начинала жить собственной жизнью. Какими бы унылыми ни были командиры, всеобщая воля к действию стала распространяться по всей армии. Солдаты горели желанием отправиться к месту назначения, и становилось отчетливо видно, что в свою первую атаку они пойдут с огромной решимостью. Сам вид кораблей, собравшихся в александрийской гавани, грохот молотов в мастерских, длинные колонны войск, марширующих в пустыне, — все это делало поход неизбежным, и, как только они пойдут в атаку, они обязаны победить. Это самовнушение, массовое стремление к приключениям стало сказываться и на генералах. По мере того как срок наступления близился, их прежние опасения уступили место практической и воодушевляющей работе по приведению армии в боевую готовность. Французский командующий д'Амад отказался от своей идеи высадки в Азии. Теперь Бёдвуд уже был уверен, что сможет высадиться со своими австралийцами и новозеландцами на берег. Парис заметил шансы, которые просмотрел ранее. А Хантер-Вестон, изучив карты и наличные силы, заявляет, что его прежние оценки были неверными — дело это вполне реальное, а ему особенно по душе та роль, которую ему предстоит играть.

8 апреля Гамильтон пришел к выводу, что подготовка идет удовлетворительными темпами, а поэтому он может выехать и представить план де Робеку и адмиралам. Лайнер «Аркадиан», выполнявший до этого увеселительные круизы к норвежским фьордам, был переоборудован в штаб-квартиру, и на нем он отплыл на Лемнос. Гамильтон прибыл в гавань Мудрос 10 апреля и тут же отправился на важное совещание с адмиралами на борту «Куин Элизабет».

План Гамильтона, хотя и сложный в деталях, сводился к простой атаке на собственно полуостров Галлиполи. Роль основной ударной силы отводилась его лучшей дивизии, 29-й британской под командованием Хантер-Вестона. Предстояло высадиться на пяти небольших береговых участках на мысе Хеллес на крайней оконечности полуострова, и выражалась надежда, что к концу первого дня гребень Ачи-Баба в шести милях в глубь полуострова будет в руках десанта. В это же время Бёдвуду предписывалось высадиться с группой АНЗАК выше примерно в четырнадцати милях между Габа-Тепе и Фишермен-Хат. Нанося удар поперек полуострова через холмы Сари-Баир, он должен был дойти до Мал-Тепе — горы, на которой согласно легенде сидел Ксеркс, наблюдая за своим флотом в Геллеспонте. Таким образом, турки, сражающиеся с Хантер-Вестоном на мысе Хеллес, будут отрезаны от своего тыла, и можно будет преодолеть холмы, господствующие над Нэрроуз.

Одновременно должны быть проведены две отвлекающие атаки. Королевская морская дивизия должна была делать вид, что высаживается на перешейке у Булаира, а французы совершают крупными силами налет на Кум-Кале на азиатской стороне пролива. Позднее эти два отряда должны будут вернуться на мыс Хеллес и подключиться к общей атаке. Предполагалось, что на второй или третий день нижняя часть полуострова будет завоевана, что позволит флотским тральщикам без проблем пройти через Нэрроуз в Мраморное море.

Де Робек, Вемисс и Кейс были в восторге от этого плана. Они согласились с Гамильтоном, что тот был прав, отказавшись от Булаира. Несмотря на всю привлекательность, это было слишком опасно. Как только армия продвинется в глубь территории, она окажется без поддержки корабельных орудий и будет под угрозой атак с обоих флангов — одной турецкой армии, спускающейся из Фракии, и другой, идущей из Галлиполи. Не исключена была возможность, что Болгария объявит войну и станет угрожать Гамильтону с тыла. Те же трудности возможны, если союзники решат нанести главный удар в Азии.

На самом полуострове нет достаточных по площади участков берега, где армия смогла бы сосредоточиться для сокрушительного удара, но рядом будет флот, который прикроет атаку в каждой точке, и в любом случае есть определенная польза в рассредоточении: Лиман фон Сандерс получит доклады о десанте одновременно из полдюжины пунктов и по крайней мере первые двадцать четыре часа не будет знать, где наносится главный удар. Поэтому он будет придерживать свои резервы до тех пор, пока союзники не закрепятся на берегу.

В план следовало внести одно важное добавление, и эта военная хитрость была предложена капитаном третьего ранга Унвином, которого, похоже, вдохновила легенда о троянском коне. Он предложил спрятать 2000 солдат в невинно выглядевшем угольщике «Ривер-Клайд» и посадить его на мель у мыса Хеллес. Как только он коснется дна, паровой хоппер и два лихтера тут же причалят к нему и, связавшись друг с другом, образуют мост на берег. Солдаты тут выскочат из двух проходов, которые надо будет проделать по бортам корабля. Перебежав по сходням на платформу на носу судна, они запрыгнут на мост и переберутся на берег. Рассчитывали, что судно опустеет за несколько минут. Кроме того, на носу будут установлены пулеметы, прикрытые мешками с песком, и они должны удерживать врага, пока будет происходить высадка.

Флот, в самом деле, был очень загружен несколькими подобными приспособлениями и импровизациями. Совершенно независимо от флотилии новых тральщиков Кейса, которая сейчас была готова, прибыло три линкора-имитатора. Раньше это были обычные торговые суда, а теперь их расширили, поставили деревянные пушки и различные надстройки. На удалении по своему силуэту они в точности походили на линкоры, и предполагалось, что их присутствие в Эгейском море может заставить германский флот выйти на бой в Северном море[9].

Коммодор авиации Самсон обосновался на Тенедос, а к флоту присоединился авианосец «Арк Роял». Трудности его были почти неустранимы. Когда были распакованы тридцать самолетов, только пять из них были пригодны к использованию, но их оборудование, тем не менее, не внушало доверия. Бомбы сбрасывались либо с примитивного подноса под ногами у летчика, либо просто наблюдатель должен был швырять их за борт после удаления предохранителя. На этом этапе не установили никаких пулеметов, но вместо этого на борту находился запас железных стрел; пилот или наблюдатель метали их в какого-нибудь врага внизу наподобие охотника, сражающегося с медведем. Хотя эти стрелы, летя вниз, издавали неприятный вой и, конечно, приводили в беспокойство пехоту противника, они редко попадали во что-нибудь. Помимо этого, пилоты Самсона носили с собой револьвер, бинокль, а также спасательный пояс или пустую канистру из-под бензина, чтобы удержаться на поверхности в случае падения в море. Наблюдателей экипировали винтовкой, картами и часами.

С помощью греческих рабочих на Тенедос была построена взлетно-посадочная полоса длиной 700 метров, для чего греки выкорчевали виноградники, а с помощью залитых цементом бочек относительно выровняли поверхность ВПП. Но база все-таки не удовлетворяла требованиям. С острова хорошо был виден полуостров Галлиполи, но мыс Хеллес был в 17 милях, а Габа-Тепе, где предстояло высадиться австралийцам и новозеландцам, в 31 миле, а это были значительные расстояния для самолетов тех дней. О Константинополе, естественно, и говорить было нечего.

Несмотря на эти проблемы, Самсон, во многих случаях вылетая лично, уже начал приносить полезные результаты. В качестве наблюдателей он брал с собой морских офицеров (обычно легковесных корабельных гардемаринов), ввел в пользование новый радиотелефон, и обнаружение целей для корабельной артиллерии резко улучшилось. Поскольку радиотелефон с самолета работал только на передачу, корабли отвечали на полученные сообщения светом прожекторов. Таким методом было проведено несколько бомбардировок, в частности налет на Майдос 23 апреля.

Однако значительно более важной частью работы Самсона в последние дни перед атакой было фотографирование вражеских оборонительных линий. Гамильтон и Кейс вместе тщательно изучили эти фотографии и не были обрадованы. Везде, кроме одного или двух мест, предназначенных для десанта, было изобилие признаков колючей проволоки. Эта проволока стала для всех них кошмаром, и Гамильтон по секрету доверился Самсону, что опасается, что при первой высадке потери составят даже пятьдесят процентов. Если бы у них было несколько новых бронированных десантных лодок, которыми обладает флот, была бы другая история — но тогда это был тщательно охраняемый Адмиралтейством секрет, и даже Китченеру не было положено об этом знать.

Когда Гамильтон отъезжал из Дарданелл в марте, тогда предполагалось, что флот будет беспокоить турок сериями обстрелов вдоль побережья, но сейчас выяснилось, что все такого рода операции невозможны. Вся энергия флота была израсходована на подготовку десанта. Было решено, что основная масса сил вторжения будет собрана в гавани Мудрос на острове Лемнос, а вспомогательные базы будут находиться на Имбросе, Тенедос и Скиросе. За сорок восемь часов до высадки флот вместе с армией начнет выдвигаться к местам сосредоточения на Галлиполийском полуострове. В миле-двух от берега войска пересядут на лихтеры и небольшие лодки, а до берега их отбуксируют моторные лодки группами по четыре. Фактическая высадка произойдет с первыми рассветными лучами солнца, атакующие будут нести на себе не более 200 патронов, винтовки и окопный инструмент, а также трехдневный рацион.

Все это требовало тщательной подготовки. Сюда входило строительство буксиров, пристаней и барж; обучение гардемаринов вождению моторных лодок до указанных точек в темноте на неизвестном берегу; изучение течений и погоды; организация приема животных на берегу и перекачки питьевой воды с кораблей на побережье; определение сигналов и кодов; распределение целей между линкорами и крейсерами, которые будут поддерживать десант; разработка обширного расписания для перемещений кораблей флота. Каждая проблема была новой или, во всяком случае, необычной, был даже подготовлен план эвакуации армии в случае частичного или полного провала операции.

В это же время было необходимо перевезти 75 000 солдат Гамильтона из Египта на острова на расстояние около 700 миль.

Удивительно и даже сверхъестественно, но эти приготовления и многое другое проходили без каких-либо крупных неудач. Лишь однажды команде транспорта на пути в Лемнос пришлось покинуть корабль, когда появился турецкий эсминец. Но вражеские торпеды прошли под килем, и скоро моряки взобрались опять на борт. Преследуемый британскими эсминцами, турецкий корабль наскочил на мель и застрял возле острова Хиос. Казалось, даже погода подтверждала разумность задержки Гамильтоном операции, потому что за всю первую половину апреля было едва ли два хороших дня. Предварительно атака была назначена на 23 апреля — день Святого Георгия, в это время луна заходит за два часа до рассвета, и поэтому армада сможет приблизиться к берегу в темноте. Но 21 апреля забушевал шторм и атаку отложили, сначала на двадцать четыре часа, потом на сорок восемь. Наконец решающим днем было выбрано воскресенье, 25 апреля.

Греческое правительство Венизелоса предоставило союзникам остров Лемнос, который, по легендам, был жилищем Вулкана, а аргонавты на нем останавливались на какое-то время. По стандартам Эгейского моря его, однако, нельзя было назвать живописным. Деревьев тут было мало, а местные жители из этих плотных вулканических пород и окружающего моря могли наскрести только на свои собственные нужды. Жизнь тут текла без событий.

Но в апреле 1915 года этот остров стал сценой одного из величайших морских военных зрелищ. В гавань Мудрос один за другим входили корабли, пока их там не накопилось около двухсот, и они образовали своеобразный город на воде. В дополнение к боевым кораблям для обслуживания войск было привлечено каждое возможное судно: ярко раскрашенные греческие каики и прогулочные пароходы, траулеры и паромы, угольщики и трансатлантические лайнеры. В этой длинной череде огромных линкоров и крейсеров некоторые корабли, наподобие русского крейсера «Аскольд», вызывали огромный интерес. На «Аскольде» было пять крайне высоких перпендикулярных труб, и солдаты сразу же переименовали его в «пачку папирос». Был тут и старый французский линкор «Анри IV», у которого расстояние между ватерлинией и палубой едва ли достигало полметра, а надстройка была такой высокой и настолько насыщенной орудийными башнями, что корабль походил на средневековую крепость на рисунках Брака в темно-серых тонах.

Беспристрастный наблюдатель счел бы панораму веселой и схожей с регатой. От берега к кораблям и назад сновали моторные лодки, катера. На каждом корабле реял свой флаг, в небо поднимался дым из сотен труб, и то оттуда, то отсюда над водой постоянно плыли звуки горнов и военных оркестров. Повсюду происходило движение. На переполненных палубах солдаты, которым предстояла первая атака, тренировались в спуске на лодки по веревочным лестницам. Другие занимались на палубе. Третьи упражнялись в действиях с животными на берегу. По ночам над заливом сверкали тысячи ламп и сигнальных огней.

А в центре этой картины, доминируя над ней и как бы излучая огромную силу и решительность, стоял флагман — «Куин Элизабет», на котором Гамильтон разместил свой штаб у де Робека до тех пор, пока не сможет обосноваться на Галлиполийском полуострове.

На флоте ощущался огромный энтузиазм. При виде такого множества кораблей всем, кроме немногих скептиков, казалось, что такой флот не может не победить. Все были в восторге, когда матросы писали каракулями на бортах своих транспортов: «Турецкое сладкое мясо!», «На Константинополь и на гаремы!». Они выстраивались на палубах, выкрикивая, мяукая друг другу, приветствуя каждый прибывающий или уходящий из гавани корабль. В конце концов возбуждение от приключения охватило сознание каждого, а внутреннее чувство страха заглушалось внешней веселостью, экзальтацией и отрешенностью от мира сего, которая усыпляет солдата в последние моменты ожидания.

Утро 23 апреля выдалось теплым и ясным, и де Робек отдал приказ приступить к осуществлению операции. Весь этот день и весь последующий тихоходные транспорты среди приветственных возгласов стали покидать Мудрос и направляться к местам встреч у берегов. Вечером 24 апреля в движении было 200 судов. Одни доставляли королевскую морскую дивизию к заливу Сарос, другие — АНЗАК на Имброс, британцев и французов на Тенедос. Снова забушевало море, и подул резкий ветер. С наступлением темноты появилась с круглым гало влажная луна в третьей четверти, но потом гало растаяло, яркий лунный свет озарил местность, и волны постепенно полностью утихли.

Гамильтон, плывший на «Куин Элизабет», получил донесение. В нем сообщалось, что Руперт Брук мертв. Солнечный удар перешел в заражение крови, и он скончался во французском морском госпитале у острова Скирос буквально за несколько часов до отплытия на Галлиполи. Фрейберг, Враун, Листер и другие его товарищи отнесли его к оливковой роще на холме на острове и там похоронили, накрыв сверху беспорядочной грудой мрамора.

К полуночи боевые корабли с десантом на борту стали приближаться к местам боевого сосредоточения. Когда их все еще не было видно с берега, корабли стали на якоря, все встряхнулись, солдатам был роздан горячий кофе с булочкой. Затем в молчании с винтовками в руках и рюкзаками за спинами солдаты разлеглись на пронумерованных на палубе квадратах. Путаницы не произошло, потому что пластуны спускались по лестнице вплотную друг за другом, и, как только лодки были заполнены, катера отводили их группами к корме. Луна уже села, и на небе слабо мерцали звезды. Линкоры, каждый с четырьмя линиями лодок за кормой, медленно поплыли в сторону берега. Вскоре после 4.00 стали видны очертания берега в раннем утреннем тумане. Скалы были окутаны исключительной тишиной, нигде не было заметно никаких признаков жизни или движений.

Глава 7

Ha галлиполийском десанте 25 апреля лежит какой-то странный оттенок, и не важно, сколько раз вам перескажут эту историю, все равно не проходит ощущение неизвестности и незавершенности. Хотя прошло уже почти полвека, ничто не говорит о предопределенности событий этого дня, но остаются без ответа сотни вопросов, и почему-то кажется, что эта битва все еще лежит перед нами в будущем, что все еще есть время изменить план и все привести к другому концу.

Борьба за Дарданеллы

Почти никто в тот день не вел себя так, как от него ожидалось. На ум приходит полдюжины ходов, которые могли бы сделать командиры в любой заданный момент, и очень часто то, что они делали, представляется самым немыслимым. Есть еще какая-то ясность в действиях Мустафы Кемаля с турецкой стороны и Роджера Кейса с британской. Но что касается других — а может, временами и этих двух, — величайшие критические события дня, падавшие каскадом, как будто это было нормальное явление природы, жившие своей чудовищной жизнью, временами были целиком вне контроля этих людей.

Для солдат на линии фронта эти вопросы, естественно, были до предела просты, но даже здесь возникали самые невероятные ситуации. После захвата жизненно важных позиций солдатами и офицерами вдруг овладевала какая-то инерция. Их побеждала усталость, и они ни о чем не думали, кроме как об отступлении. В столкновении с совершенно немыслимыми целями их жизни теряли для них всякую ценность, они вставали, шли в атаку и погибали. Поэтому вдоль линии фронта возникали пробелы. Пока в одной долине все тихо и спокойно, в соседней бушует дикая резня, и все это происходит без видимой причины, разве что люди всегда немного сходят с ума в битве, а страх и смелость вместе парализуют разум.

Даже природные составляющие — неожиданные морские течения, незакартированная местность, внезапная смена погоды — имеют некую эксцентричность в Галлиполи. Когда, например, бой идет вроде по всем правилам, тут вдруг все расстраивается из-за какой-то случайности: перемены ветра, шального облака, вдруг закрывшего луну.

И потому ничто не идет согласно плану, ни в один момент этого долгого дня нельзя предсказать, что произойдет сейчас. Часто наблюдателю совершенно ясно, что победа совсем рядом — один лишь шаг, то ли этот, то ли тот, — но этот шаг так и не был сделан, а вместо этого, как зритель шекспировской драмы, переходишь к какому-нибудь другому ужасу в другой части леса.

Действия обоих главнокомандующих были очень странными. Вместо того чтобы сесть на борт какого-нибудь быстроходного корабля типа «Фаэтон» с нормальным сигнальным оборудованием, Гамильтон предпочел замуровать себя в конической башне «Куин Элизабет» и тем самым отрезал себя как от своего штаба, так и от прямого управления тем, что происходило на берегу. «Куин Элизабет» — боевой корабль со своими боевыми обязанностями, которые никак не зависят от наличия главнокомандующего, и, хотя корабль мог крейсировать вдоль побережья по воле генерала, он никак не мог подойти близко к берегу, чтобы генерал мог разобраться, что там происходит, а стрельба из его громадных орудий вряд ли могла способствовать плодотворному мышлению генерала. В любом случае, Гамильтон еще до начала сражения решил не вмешиваться в ход боев до тех пор, пока его не попросят, — свою тактическую власть он передал двоим командирам корпусов, Хантер-Вестону над британцами на фронте мыса Хеллес и Бёдвуду над АНЗАК на Габа-Тепе. Поскольку оба эти офицера также оставались в море в течение всех важнейших часов дня, у них тоже не было точной информации. Сигнальные устройства на берегу стали выходить из строя после первого же боевого контакта с врагом, и очень скоро каждое подразделение было предоставлено само себе. Поэтому ни один из старших командиров не имел ясной картины сражения, а батальоны, отделенные лишь одной-двумя милями от главного фронта, могли с таким же успехом воевать на луне при таком управлении их действиями.

В ряде случаев Гамильтон мог ввести в дело подвижный резерв и существенно изменить ход сражения, но этого он, не имея согласия своих подчиненных, так и не сделал. Подчиненные же, которые были почти в том же неведении, что и он сам, никак не могли ни поддержать, ни опровергнуть что-либо. И так весь день главнокомандующий курсировал вверх и вниз вдоль берега на своем громадном линкоре. Он колебался, он беседовал с самим собой, он ждал, и только поздно ночью неожиданно и мужественно он вмешивается в события со своим смелым решением.

Действия Лимана фон Сандерса 25 апреля были более понятными, но едва ли более вдохновенными. Он находился у себя в штабе в городе Галлиполи, когда в 5.00 его разбудили с новостью, что союзники высадились. Вокруг него, как он вспоминает, было много побледневших лиц, пока поступали донесения. Первое из донесений поступило из бухты Безика, к югу от Кум-Кале в Азии: эскадра вражеских кораблей приближается к берегу с очевидным намерением высадить на берег войска. За этим вскоре последовала новость о действительной высадке французов в Кум-Кале и о тяжелых боях на полуострове возле мыса Хеллес и у Габа-Тепе. А еще другая часть союзного флота подплыла к заливу Сарос и открыла огонь по окопам на Булаире. Какой же из этих пяти ударов был главным?

Лиман рассудил, что таким должен быть десант на Булаир. Это было место, где по нему можно было бы нанести серьезный удар, и он считал, что должен защищаться там, пока не выяснит точнее, куда повернет ход сражения. Приказав седьмой дивизии идти на север из Галлиполи (то есть в сторону от главного сражения), он сам вместе с двумя адъютантами поскакал к перешейку полуострова. Утреннее солнце еще было низко над горизонтом, он взял на себя командование на возвышенности возле гробницы Сулеймана Великолепного и стал рассматривать залив Сарос внизу под собой. Там он увидел двадцать боевых кораблей союзников, обстреливающих побережье всеми бортовыми орудиями, и снаряды турецких батарей, рвущиеся между кораблями. Было невозможно оценить, сколько солдат враг бросил в атаку, потому что на палубах кораблей были настланы ветки деревьев, мешающие внешнему обзору, но уже опускали на воду лодки, полные людей. Они шли к берегу, пока не сгустился над ними огонь турецких пулеметов. Тут они повернули и отошли из зоны огня, как будто ожидая подкреплений перед новой атакой.

Лиман изучал район боев, когда Эссад-паша, один из его турецких командиров корпусов, принес новость о том, что войска на оконечности полуострова, примерно в 40 милях на юго-запад отсюда, находятся в тяжелом положении и просят срочно подкреплений. Эссад-паше было приказано немедленно отправиться морем к Нэрроуз и принять на себя командование. Но сам Лиман задержался на Булаире. Даже когда в конце дня Эссад сообщил из Майдоса, что сражение на юге дошло до критической точки, Лиман все еще не мог поверить, что высадки возле Габа-Тепе и на мысе Хеллес были не чем иным, как отвлекающим маневром. Однако он послал морем пять батальонов из Галлиполи в Нэрроуз, пока сам оставался позади них на севере со своим штабом.

Той ночью огонь вражеских кораблей затих, и, когда утром не последовало никаких действий, Лиман был наконец убежден, что настоящая битва разыграется на самом полуострове. И тут он принял главное решение: остаткам двух дивизий на Булаире было приказано двигаться на юг, а сам он помчался к Мал-Тепе, возле Нэрроуз, чтобы там взять на себя командование.

Таким образом, в начальную фазу боев обе стороны сражались в отсутствие своих главнокомандующих, каждый отступил от своего плана и предоставил солдатам самим разбираться в их страшной стычке на берегу.

Поведение турок стало другой стороной загадки. Действительно, они защищали свою землю от нового христианского вторжения с Запада. У них была своя вера, а их муллы были вместе с ними в траншеях, вдохновляя их на борьбу во имя Аллаха и Магомета. Многие недели они готовились к этому дню, отдыхали и готовились. Но когда все это уже произнесено, все равно трудно понять их esprit de corps[10]. Дело в том, что в большинстве своем это были неграмотные призывники из села, и они сражались просто потому, что им было приказано сражаться. Многим из них не платили жалованья месяцами, их плохо кормили, и за ними плохо присматривали во всех отношениях, а дисциплина была суровой.

Можно было бы подумать, что всего этого было бы достаточно, чтобы сломить их дух, когда на них с моря обрушились ужасающие залпы корабельных орудий. И все равно, за одним-двумя исключениями, турки в тот день сражались с фантастической храбростью, и, хотя везде у противника было преимущество в артиллерии и численности войск, стойкость их не покидала. Их нельзя никак назвать недисциплинированными в бою, они были хладнокровными и очень искусными.

Также нелегко объяснить поведение солдат союзников. Наверняка они были проникнуты духом экспедиции, они были молоды и, следовательно, верили, что способны на что-то. И все же совсем немногие из контингента Гамильтона ранее бывали под огнем или когда-либо вообще убивали человека либо видели рядом с собой смерть. Гардемарины, которые вели лодки к берегу, были чуть старше детей, и даже профессиональные французские и британские солдаты имели мало понятия о сути современного боя, не говоря уже о такой необычной и опасной операции, как эта. Что касается австралийцев и новозеландцев, то у них даже не было традиций, на которые можно ориентироваться, потому что в прошлом их стран не было войн вообще. У них не было ближайших предков, на кого можно было бы равняться, — тут просто был вопрос доказательства самим себе своей ценности, зарождения традиции здесь и с этого момента.

Неизвестность, этот настоящий разрушитель мужества, давила на союзников сильнее, чем на турок, ибо эти молодые люди были вдалеке от своего дома, у большинства из них жизнь была куда более обеспеченной, чем у анатолийского крестьянина. А сейчас в этом первом военном опыте им приходится вставать во весь рост и подвергаться опасности, пока турки остаются в своих безопасных и обжитых траншеях. Все перед солдатами союзников было незнакомым: и мрачное море, и поджидающий враг, сам берег и все, что за ним. И наверное, их не очень воодушевило воззвание, с которым генерал Хантер-Вестон обратился 29-й дивизии, который заявил, что «надо ожидать, что много людей погибнет от ружейного огня, снарядов, мин, а также утонет». Но все это уже без разницы.

Дикое возбуждение, казалось, овладело всеми. Австралийцы бросились к берегу с кличем «Имши Ялла!» — фразой, которую они подхватили в более беззаботные дни в Каире. Шестнадцатилетний британский гардемарин, стоявший во весь рост у руля, выбросил свою лодку на песок, выкрикивая какие-то фразы из футбольного лексикона, а те десантники, что еще были живы, последовали за ним на берег. Французский доктор, оперировавший в ужасной кровавой мешанине, сделал в своем дневнике такую запись: «У меня грандиозные санитары-носильщики».

Возможно, они были отличными, потому что почти каждый в тот день проявлял нечеловеческую беспечность лично к себе и самоотверженность. Только на одном участке в течение нескольких часов высадки было присвоено пять Крестов Виктории.

И еще одна награда[11] была дана капитану второго ранга Бернару Фрейбергу в обстоятельствах, которые, хотя и нетипичные для боя, сполна раскрывают мужество воинов. Фрейберг, который был в группе людей, похоронивших Руперта Брука на Скиросе два дня назад, прибыл на север вместе с королевской морской дивизией и, участвуя в отвлекающей высадке, которая своим успехом задержала Лимана фон Сандерса на Булаире, он был выбран, чтобы вести лодку с солдатами к берегу в темноте. Однако в последний момент он заявил, что было бы неразумно рисковать жизнями целой группы, когда одного человека будет достаточно. И соответственно, направился к земле на морском катере, а когда лодка была все еще в двух милях от берега, он разделся и бросился в ледяную воду и доплыл до берега. На своей спине он доставил на берег водонепроницаемый брезентовый мешок, в котором были три осветительные ракеты, пять кальциевых ламп, нож, сигнальный фонарь и револьвер. Достигнув берега через полтора часа тяжелого плавания, он зажег свою первую ракету, а потом, войдя в воду, проплыл еще триста метров на восток. Снова выйдя на берег, он послал еще одну ракету и пополз в кусты, чтобы подождать развития событий. Но ничего не произошло. Он проник в турецкие окопы и, не найдя никого, вернулся на берег и зажег третью ракету.

У Фрейберга были самые мизерные шансы на то, что его подберут свои в необъятном просторе черной воды, и к тому же его сводило судорогой. Но он содрогался от мысли стать военнопленным, и он вернулся назад в море и поплыл в темноту. Он не утонул. Когда он был в полумиле от берега, команда катера разглядела в волнах его смазанное маслом коричневое тело. Его подняли на борт и вернули к жизни.

Наконец, среди всех этих не поддающихся учету вещей остается сложная природа самого поля сражения. Гамильтон, естественно, пытался провести разведку полуострова заранее. Некоторых из его старших офицеров доставляли на берег на эсминце для изучения песчаных берегов и скал, один или двое из них летали над этими местами, были еще и фотоснимки Самсона. Но ни одна из этих мер не смогла дать реальное представление о трудностях местности, а карты, которыми снабдили офицеров, были неполными, если не просто неточными. В южном десанте у Седд-эль-Бар на мысе Хеллес, по крайней мере, была какая-то ориентировка по материалам моряков, которые выходили на берег во время морских бомбардировок в феврале и марте. Но район Габа-Тепе, где предстояло высадиться АНЗАК, был незакартирован и почти полностью неизвестен. К тому же это была самая дикая часть полуострова.

Со стороны Чунук-Баир безнадежный лабиринт покрытых кустарником хребтов почти отвесно спускается в море, а некоторые ущелья настолько круты, что на их склонах ничто не растет. Местность не имеет общего характера, высохшие ручьи резко меняют направление и заканчиваются в стенах гравия, каждый скалистый гребень ведет к другому клубку холмов и бесформенных долин. Даже при наличии карты глаз быстро устает, по самой натуре их бесконечного несоответствия очертания размываются, а все формы становятся одной, как частицы разрезанной картинки-головоломки. Также в этой сцене есть нечто ненужное и унылое, кажется, что она превратилась в пустырь без какой-либо цели или плана природы.

Турки не устраивали оборону в этой части побережья, потому что было немыслимым, чтобы враг высадился в этом месте или, высадившись, смог бы сражаться на такой трудной местности. Однако сразу к югу есть хороший участок. Он тянется на одну или две мили в мелком изгибе мыса Габа-Тепе, а местность в глубине куда меньше пересеченная. Тут турки разместили часть пехотного батальона. Это не такая уж большая сила, но они хорошо окопались, и с Габа-Тепе солдаты покрывали огнем большую часть берега.

И вот на этот берег Гамильтон рано утром 25 апреля направил свою первую атаку для завоевания полуострова.

* * *

Вскоре после 2.00 ночи три линкора, «Куин» (не путать с «Куин Элизабет»), «Принц оф Уэлс» и «Лондон», достигли своих намеченных мест возле Габа-Тепе и остановились для спуска своих лодок. 1500 австралийцев, уходившие в первую атаку, спокойно собрались на палубе. В последний раз выпили горячий кофе и с тяжелыми ранцами за спиной и винтовками за плечами спустились по лестницам в темноту. Пока их буксировали к берегу, они сидели в лодках, плотно прижавшись друг к другу, не куря и не разговаривая. Вот уже видно впереди на горизонте темное пятно скал, а за ними, отражаясь в небе, вспышки турецких прожекторов, обшаривающих Дарданеллы по другую сторону полуострова.

В 4.00, когда до берега оставалось еще 2500 метров, буксиры отдали канаты, черные контуры линкоров медленно удалялись за кормой, а линия катеров, чьи двигатели работали неестественно громко, двинулась с лодками к берегу. По-прежнему там не было видно признаков жизни. Однажды сигнальщик крикнул: «Вижу свет справа по борту!» Но это была всего лишь яркая звезда, и по-прежнему ни звука, кроме рокота моторов катеров да медленных ударов волн о скалы. Когда они были в двухстах — трехстах метрах от берега, катера, в свою очередь, отдали канаты, и десантники взялись за весла. Близился рассвет.

Десантники находились в лодках уже в течение нескольких часов, их конечности одеревенели, и их сводило судорогой, а напряжение ожидания становилось невыносимым. Казалось немыслимым, что их все еще не заметили. Вдруг со скал взлетела в небо ракета, а за ней последовал лихорадочный ружейный огонь. Наступил наконец момент, к которому они столько готовились: солдаты выпрыгнули из лодок и побрели последние пятьдесят метров к берегу. Несколько человек было ранено, немногих утянуло под весом их ранцев, и они утонули, но остальные доковыляли до берега. К ним сверху неслась группа турок. Организовав неровную линию, со своим глупым кличем «Имши Ялла!» солдаты доминиона примкнули штыки и пошли в наступление. Через несколько минут противостоявший им противник побросал винтовки и ударился в бегство. Началась легенда АНЗАК.

И тут вдруг все пошло не так. Солдатам было сказано, что берег будет ровный и легкий для продвижения на первых ста метрах от берега. Вместо этого перед ними возник неизвестный утес, и, пока они взбирались вверх, цепляясь за корни и булыжники, выбивая каблуками опору в камнях, сверху на них лился интенсивный огонь с вышележащих высот. Скоро воздух наполнился криками и стонами. Люди срывались и падали в овраги, из которых не было выхода. Те, кто добрался до первых высот, продолжали атаковать врага и быстро заблудились, а те, кто шел вслед за ними, не знали, куда идти, и пошли своей дорогой в других направлениях. Офицеры потеряли связь со своими подразделениями, группы безнадежно перемешались, и сигналы вообще потеряли смысл.

С восходом солнца стала видна картина, которую никак не планировал ни Гамильтон, ни кто-то другой. На площади в несколько тысяч квадратных метров продолжалось несколько стычек. Небольшие группы австралийцев проникли вглубь на одну милю и более, но большинство остальных было приковано к берегу, где они спотыкались между камнями и колючими кустами в оврагах. Каждому было ясно, что высадка на Габа-Тепе не состоялась вообще. В темноте неизвестное течение отнесло лодки примерно на милю к северу от намеченного места, и сейчас они находились посреди лунного ландшафта на гребне Сари-Баир.

Ситуация была столь же запутанной для турок, как и для войск доминиона. У них не было никаких планов отражения такого вида атаки. С плато Габа-Тепе они все еще господствовали над побережьем и отбрасывали всех австралийцев, пытавшихся прорваться туда, но небольшая бухта, в которой лодки имели шанс причалить, была вне их огневого сектора и частично закрыта выступающими скалами с вышележащих высот. На этих холмах тоже вообще не была организована оборона, и в основном вопрос состоял в том, как далеко и как быстро смогут продвинуться войска АНЗАК на этой коварной поверхности, — и в некоторых случаях они действительно продвинулись очень далеко и быстро. К 7.00 одному молодому офицеру и двум скаутам удалось взобраться на первые три хребта на побережье, и они смогли обозревать спокойные воды Нэрроуз — цель всего наступления — лишь в трех с половиной милях от себя. Другая группа была на полпути от господствующего над местностью Чунук-Баира. К 8.00 на берег высадились 8000 человек, и, хотя кругом царила неразбериха, было ясно, что во многих местах турки бегут. Страх темноты и страх обстрела впервые был преодолен, и в войсках АНЗАК распространилось чувство облегчения. Офицеры стали собирать войска для более осмысленного продвижения вперед.

И в этот момент появился Мустафа Кемаль. Имеется собственный рассказ Кемаля об этом дне, и нет причин сомневаться в его фактах, поскольку они подтверждаются другими людьми. С рассвета он стоял в ожидании со своей резервной дивизией в Богали по соседству с Нэрроуз и только в 6.30 получил приказ послать один батальон для отражения атаки АНЗАК. Переход из Богали был медленным и тяжелым, потому что турки сами не были знакомы с этой местностью. Два проводника, которых послали вперед, пропали, и сам Кемаль с маленьким компасом и картой нашел дорогу к гребню Сари-Баир. Оттуда он посмотрел вниз и увидел боевые корабли и транспорты на море под собой, но из сражения среди неровных холмов он не мог ничего понять. Его войска утомились после долгого перехода, и он отдал приказ отдыхать, а в это время сам в сопровождении двух-трех офицеров отправился пешком в поисках места для лучшего обзора. Дойдя до склонов Чунук-Баира, они натолкнулись на группу турецких солдат, явно бегущих от противника. Кемаль крикнул им, чтобы остановились, и спросил, почему они бегут. «Господин, там враг!» Солдаты показывали вниз на подножие холма, и в этот момент из кустов появилось подразделение австралийцев. Кемаль был куда ближе к ним, чем его батальон, и он приказал перепуганным солдатам остановиться и стрелять. Когда те заявили, что не имеют патронов, он заставил их примкнуть штыки и лечь в линию на землю. Видя это, австралийцы начали тоже укрываться, и, пока они колебались, Мустафа послал своего вестового бегом назад за своим батальоном, который стоял в ожидании вне видимости по другую сторону хребта.

В этом отчете Кемаль загадочно отмечает: «Момент, который мы выиграли, был как раз здесь» — и продолжает описывать, как его батальон подошел и отбросил австралийцев с холма.

Представляется возможным, что удивительная карьера Кемаля как командующего генерала датируется с этого времени, ибо он увидел то, чего не заметили ни Лиман фон Сандерс, ни кто-либо другой, — что хребты Чунук-Баир и Сари-Баир стали ключом ко всей южной половине полуострова. Обосновавшись на этих высотах, союзники господствовали бы над Нэрроуз и направляли бы артиллерийский огонь куда пожелают, на расстояние дюжины миль вокруг. Действительно, вся система турецкой обороны базировались на принципе, что они должны удерживать холмы, чтобы могли наблюдать за противником и постоянно вынуждать его атаковать, а эти холмы были самыми важными из всех. На Галлиполи не расстояние играло роль и даже не количество солдат или корабельных пушек, важны были эти холмы. Позже 50 000 человек потеряют свои жизни, чтобы установить этот факт.

С точки зрения союзников, это был один из самых жестоких эпизодов кампании, когда один младший, но гениальный турецкий командир оказался в этом месте в этот момент, ибо в ином случае в то утро австралийцы и новозеландцы наверняка могли взять Чунук-Баир, и исход сражения мог быть решен раз и навсегда.

После войны турецкий Генеральный штаб отметил в своем изложении кампании: «Если бы британцы были в состоянии бросить больше сил на побережье у Габа-Тепе — либо более быстро укрепив первые десантные группы, либо организовав высадку на более широком фронте, — первоначальное успешное продвижение вглубь на 2500 метров могло бы расшириться, охватывая гребни хребтов, господствуя над проливами, и серьезный, может быть, фатальный удар был бы нанесен в сердце турецкой обороны».

Кемаль сразу же понял, что его единственного батальона совершенно недостаточно в этой ситуации. Поэтому он приказал всему своему лучшему полку, 57-му турецкому, вступить в бой, а затем, когда разгорелось ожесточенное сражение, подключил еще и один из своих арабских полков. Являясь командиром дивизии, он не имел никакого права делать так: это были единственные резервы, которыми располагал Лиман, и положение турок стало бы безнадежным, если бы союзники запланировали еще один десант в другом месте. Но только днем Кемаль поскакал назад в штаб корпуса, чтобы сообщить Эссад-паше о своем действии. В то же самое время он запросил разрешение бросить в бой третий и последний полк 19-й дивизии. Бой разгорелся до такой силы, а положение стало столь угрожающим, что Эссаду пришлось согласиться, и Кемаль поскакал назад, чтобы взять на себя командование всеми силами, сосредоточенными против АНЗАК. И он не покидал это расположение до тех пор, пока кампания практически не завершилась.

От действий Кемаля в тот день веяло каким-то вдохновенным отчаянием, и временами казалось, что он был в бешенстве. Инстинктивно он должен был понимать, что пришел его великий шанс, что ему тут суждено либо умереть, либо наконец-то сделать себе имя. Он постоянно находится на переднем крае, помогая перекатывать орудия на новые позиции, поднимаясь на самые высокие точки под роем пуль, посылая своих солдат в атаку, в которой у них мизерные надежды на то, чтобы остаться живыми. Один из его приказов был сформулирован так: «Я не приказываю вам идти в атаку, я приказываю вам умереть. За то время, пока мы погибнем, другие солдаты и командиры смогут занять наши места». Солдаты отрывались от земли и бежали под град винтовочного и пулеметного огня, и уже 57-й турецкий полк был уничтожен.

Это было самое запутанное из сражений, потому что войска АНЗАК тоже были решительно настроены на атаку, несмотря на неразбериху при их первом десанте, на то, что они перемешались с другими войсками, что орудия флота не оказали им никакой помощи в этой запутанной местности. Линии фронта не существовало. Солдаты, высаживавшиеся на песчаный берег, были так же подвержены снайперскому огню, как и те, кто был уже на милю в глубине полуострова. Продвигаясь по оврагу, солдаты вдруг оказывались в гуще турок, и завязывалась рукопашная борьба с применением штыков. Гребни хребтов завоевывались и терялись, а затем оставлялись обеими сторонами. Сражавшиеся бок о бок части теряли связь не только со своими штабами, но и друг с другом. Временами казалось, что потоки пуль, как встречные потоки ветра, исходят сразу из нескольких направлений.

И так в течение всего дня продолжалась эта свалка, и никто ни в чем не мог быть уверен, кроме того, что союзники высадились на берег и ежечасно доставляют свои подкрепления.

* * *

В это же время британцы на мысе Хеллес, в тринадцати милях к югу, вели сражение иного характера. Надо вспомнить, что 29-я дивизия (с приданными ей войсками) под командованием Хантер-Вестона должна была провести пять отдельных десантов на оконечности полуострова вблизи от деревни Седд-эль-Бар. Эта акция рассматривалась как острие всей операции. Деревню Седд-эль-Бар долго изучали с моря, и она представляла собой превосходную цель для корабельных орудий. Справа от маленького залива находились развалины средневековой крепости, а за ней была небольшая деревня. Рядом с крепостью поверхность плавно спускалась к небольшому галечному пляжу длиной не более 300 метров, а шириной 10 метров. Хотя и было известно, что этот природный амфитеатр весь изрыт окопами и усеян проволочными заграждениями, все же предполагалось, что весь участок можно так раздолбать и искромсать огнем морской артиллерии, что мало что останется от защитников к моменту, когда первые британские десантники появятся на берегу.

Соответственно в 5.00 при первом утреннем свете линкор «Альбион» начал ужасающую по интенсивности бомбардировку деревни и бухты. С берега ответа не последовало. После часового обстрела британцы пришли к выводу, что турки либо деморализованы, либо убиты, и «Ривер-Клайду» с первыми двумя тысячами солдат на борту было приказано следовать к берегу. С судном отплыло около двадцати лодок, полных десантниками. В плане произошла небольшая задержка, потому что течение, выходившее из Дарданелл, оказалось много мощнее, чем считалось, и катера с небольшими лодками на буксире с трудом боролись с ним. Однажды «Ривер-Клайд» даже оказался впереди них и был вынужден вернуться назад на свою позицию.

Итак, при свете дня и при спокойнейшем море солдаты приближались к берегу. Шквальный огонь сменила неестественная тишина. Никакого движения не было видно ни на берегу, ни в крепости, ни на склонах. В 6.22 «Ривер-Клайд» уткнулся носом в берег без малейшего толчка как раз под крепостью, и первые лодки оказались в нескольких метрах от берега.

И в этот миг разразился турецкий винтовочный огонь. Он был ужасающим и шокировал как раз на фоне предшествовавшей ему тишины. Совсем не деморализованные турки приползли в свои окопы после окончания артиллерийского обстрела, а сейчас с нескольких метров расстреливали плотные массы кричащих, копошащихся в лодках людей. Немногие британцы выпрыгнули в воду и укрылись за небольшой отмелью на дальнем конце пляжа, и там они теснились, пока вихри пуль проносились у них над головами. Другие погибли в лодках, как и стояли, столпившись плечом к плечу, не имея даже доли секунды на то, чтоб схватиться за винтовки. Когда все были убиты или ранены, гардемарины вместе с солдатами, лодки беспомощно уплыли по течению. Это был тот самый пляж, по которому моряки в полной безопасности ходили два месяца назад.

Много странных сцен имело место, потому что люди упорствовали в стремлении делать то, что им было приказано. Например, матросу с «Лорда Нельсона» удалось заякорить свой катер у берега, но, когда он оглянулся, чтобы кивком показать своим пассажирам на берег, никого уже не было в живых. Очевидцы рассказывают, что мальчик застыл в изумлении, пока его не сразила пуля, и лодка поплыла назад в море.

В то же время капитан третьего ранга Унвин испытывал проблемы на борту своего «Ривер-Клайда». Его все еще отделяло от берега глубоководное пространство, и, когда попытались заполнить брешь, подогнав паровой хоппер, его развернуло сильным течением в сторону порта, и он лег бортом к берегу, где оказался бесполезным. Сейчас было очень важно завести с кормы два лихтера, чтобы организовать мостки между кораблем и побережьем. Унвин сошел с командного мостика и прыгнул через борт с канатом в руках. За ним прыгнул в воду мужественный моряк по имени Уильяме. Вдвоем они поплыли к берегу и там, стоя по пояс в воде и под сильным огнем, сумели связать вместе два лихтера и поместить их перед носом корабля. Сражаясь с течением, Унвин удерживал на месте ближайший к берегу лихтер и крикнул солдатам на «Ривер-Клайде» начинать высадку.

Те немедленно побежали по мосткам по бортам корабля и в это время уже представляли собой цель, похожую на линию из движущихся объектов, которые иногда увидишь в тире на деревенской ярмарке. Отразив атаку маленьких лодок, турки теперь могли уделить все свое внимание этому новому нападению. Они открыли огонь по обоим бортам судна, и скоро мостки были забиты убитыми и умирающими. Те британцы, которым удалось добраться до лихтеров, оказались в еще большей близости к стрелявшим туркам, и тут пуля попала в Уильямса. Не зная, что он мертв, Унвин столкнул его в воду и тем самым выпустил лихтер. Того немедленно унесло течением, и весь груз из раненых солдат вышвырнуло в море.

Коммодор авиации Самсон, пролетая в этот момент над Седд-эль-Бар и взглянув вниз, увидел, что спокойное синее море на расстоянии 50 метров от берега стало «абсолютно красным от крови». Красную рябь выносило на берег, и повсюду тихая поверхность воды пенилась от тысяч падающих пуль. И вовсю светило солнце.

Британцы достигли самой ужасной точки сражения — момента, когда все командиры считают, что атаки надо продолжать, несмотря на то что все надежды исчезли. Лишь короткое время они живут в этом бессмысленном и героическом забвении, которое граничит с паникой и которое похоже на приветствие смерти. Такое чувство, вероятно, знакомо парашютисту, прыгающему в первый раз с самолета. Бессмысленную атаку следовало чуть продлить, чтобы уже наглядно продемонстрировать ее невозможность, пока у нужного количества генералов мужество иссякнет вместе с погибшими, а потрясение и истощение их одолеют полностью. И они продолжали устанавливать в позицию лихтеры, солдаты продолжали выбегать из корабля, а турки продолжали убивать их.

Когда капитан третьего ранга Унвин рухнул в воду от холода и истощения, ему на смену прыгнули флотский лейтенант и два гардемарина. После часа отдыха на борту «Ривер-Клайда» Унвин опять вернулся в воду, одетый в белую рубашку и фланелевые брюки (форма его разорвалась на спине), и оставался там, управляясь с лихтерами, перенося раненых с берега, пока снова не упал измученный и не был унесен на руках.

К 9.30, когда потери исчислялись многими сотнями, стало наконец очевидно, что так продолжаться не может. До укрытия у небольшой отмели добралось едва ли двести человек, а колючая проволока перед ними была усеяна трупами солдат, пытавшихся прорваться сквозь нее в турецкие окопы. Тысячи других оставались на «Ривер-Клайде», и там они были в достаточной безопасности, а в это время пули молотили по броне корабля, но, как только десантники показывались из люков, избиение возобновлялось. На турецкий огонь отвечали только пулеметы на носу корабля, закрытые мешками с песком.

Генерал Хантер-Вестон все это время находился в море на крейсере «Евриалус», и ему было известно немного или вообще ничего о происходящем. И соответственно, он привел в действие следующую часть плана: бригадному генералу Напьеру было приказано высаживаться на берег с основной группой войск. Транспорты медленно задымили к месту, где предстояло встретиться с лодками, забравшими с собой к берегу первую волну атаки. Если бы эта встреча состоялась, побоище было бы значительно больших размеров, чем произошло на самом деле. Но от первого атакующего отряда осталось едва ли полдюжины лодок с живыми экипажами. Они подошли к транспортам, и, освободившись от мертвых и раненых, матросы были готовы вернуться назад, к берегу. Нашлось место только для Напьера, его штаба и немногих солдат. Когда они приблизились к песчаному берегу, генерала окликнули моряки с «Ривер-Клайда», которые хотели предупредить его, что дальше продолжать не имеет смысла. Однако Напьер не понял ситуации. Он подплыл к лихтерам и, увидев, что они полны солдат, спрыгнул на борт, чтобы вести их на берег. Но они не отвечали на его приказы, и до него дошло, что все они мертвы. С палубы «Ривер-Клайда» генералу вновь стали кричать: «Вы не сможете высадиться!» Напьер ответил: «Я все-таки попробую, черт побери!» Он попробовал, но погиб, не добравшись до берега.

С этой атакой высадке у Седд-эль-Бар пришел конец.

В то же время со значительно большим успехом развивались четыре других десанта на мысе Хеллес. После ожесточенной схватки у Теке-Бурну, примерно в одной миле к западу, значительное число солдат высадилось тут на двух участках, а к полудню Хантер-Вестон начал направлять свои подкрепления в это место. К востоку, в бухте Морто, другая группа вскарабкалась вверх по скалам, неся незначительные потери у мыса Ески-Хиссарлык, и надежно закрепилась. Но у командира у Ески-Хиссарлык не было приказа идти на помощь в Седд-эль-Бар. Он просто не имел представления о том, что там происходило, а поэтому оставался там, где был, и окапывался.

Еще более странная ситуация развивалась в пятом пункте высадки — точке, которую именовали «пляж Y» («Y» бич), примерно в четырех милях по берегу на западной стороне полуострова. Этот десант был собственной идеей Гамильтона, он планировал устроить туркам мышеловку, высадив на берег в изолированном месте 2000 человек. Их задачей было ударить туркам в тыл и, если можно, даже отрезать их полностью, пройдя через оконечность полуострова и соединившись с другими десантами на юге. В этом месте на самом деле пляжа не было, но расщелина в скалах предлагала вроде бы несложный путь наверх к горам, выше на 200 метров, а разведка с моря выявила, что на берегу у турок не было средств обороны[12].

Однако сомнительно, действовали ли бы солдаты на «пляже Y» по своей инициативе, даже узнав, что происходит, ибо их операция была спланирована в обстоятельствах крайней сумятицы. Вместе с отрядом высадились два офицера, каждый из них полагал, что именно он — командир. Никто не побеспокоился сообщить полковнику Коу, что на самом деле он подчиняется полковнику Мэтьюсу, и во всяком случае ни один из них не получил никаких четких инструкций. Похоже, оба считали, что совсем не надо пользоваться близостью тыла турок, а их задача — стоять там, где они есть, пока британцы из южного десанта не подойдут и не соединятся с ними, а потом все вместе они двинутся вперед, имея больше сил. Весь день с «пляжа Y» на «Евриалус» посылались просьбы прислать информацию и инструкции, но от Хантер-Вестона ответов не было, и ни один из полковников не чувствовал, что может взять командование в свои руки.

Ранним утром того дня Гамильтон подходил на «Куин Элизабет» и видел мирный бивуак на «пляже Y». Роджер Кейс умолял его немедленно послать подкрепления в этот пункт: королевскую морскую дивизию, которая в то время занималась демонстрацией силы у Булаира (той самой, что ввела в заблуждение Лимана фон Сандерса), можно было бы, говорил он, доставить и высадить до захода солнца. Но Гамильтону казалось, что он не может отдать этот приказ без согласия Хантер-Вестона. Он послал туда запрос: «Не могли бы вы выделить больше людей на „пляж Y“? Если да, то траулеры имеются». На это ответа не последовало, и послание было повторено час или два спустя перед тем, как Хантер-Вестон наконец ответил: «Адмирал Вемисс и главный транспортный офицер утверждают, что вмешательство в нынешний ход событий и попытка высадить людей на „пляж Y“ задержат высадку с кораблей».

Таким образом, к полудню сложилась экстраординарная ситуация. Основная атака британцев в центре была отражена и была под угрозой полного срыва, в то время как два вспомогательных отряда, способных, несомненно, уничтожить весь турецкий 20-тысячный гарнизон, стояли в бездействии на обоих флангах. Гамильтон начал осмысливать положение, но отказывался вмешиваться. Хантер-Вестон мог бы исправить ситуацию, но не сумел, потому что не понимал происходящего. Все три его бригадных командира на мысе Хеллес погибли, а двое из полковников, их замещавших, были мгновенно убиты. Поэтому на берегу уже не оставалось ни старших офицеров, ни полевых штабов, которые могли бы сплотить людей и держать командующего корпусом в курсе событий. Пришлось младшим офицерам и солдатам самим решать, что могут они сделать из имевшихся запасов мужества и дисциплины, остававшихся у них в этом хаосе боя.

Эта трагическая ситуация длилась весь день. Морские артиллеристы стремились на помощь и беспрерывно запрашивали у пехоты цели для стрельбы. Но с берега поступали самые запутанные сигналы, а потому долгими периодами корабли были вынуждены беспомощно простаивать в своей ненавистной морской безопасности. Часто корабли подходили к побережью так близко, что матросы видели турок, бегающих по берегу. Тогда они начинали энергичный обстрел. Но они не могли быть всегда уверенными, что не стреляют по своим собственным солдатам. Капитаны постоянно спрашивали друг друга по радио: «Кто-нибудь из наших носит синюю униформу? Мы высаживали кавалерию?»

В Седд-эль-Бар в 16.00 была сделана еще одна попытка высадить из «Ривер-Клайда» остававшихся десантников, и на этот раз немногим удалось добраться до берега. Их приветствовала небольшая группа солдат, которые прятались весь день под защитой невысокой насыпи. Но затем турецкий ружейный огонь уже не позволил повторить такие попытки. В 17.30 в результате обстрела с моря деревню охватило пламя, густой дым поднялся над полем боя, и красное свечение озарило вечернее небо. Но уже было ясно, что, пока не наступит ночь, ничего больше не сделать. В Теке-Бурну с поступившим на берег подкреплением произошло некоторое улучшение, но с флангов помощь так и не поступала: у Ески-Хиссарлык британский командир все еще считал себя слабым, чтобы совершить двухмильный переход к Седд-эль-Бар, и в действительности ему было четко запрещено делать это. А на «пляже Y», где в течение одиннадцати часов войска пребывали без помех со стороны неприятеля, последовало наконец заслуженное наказание: турки обрушились на плацдарм с севера в сумерках и, обнаружив, что британцы не озаботились, чтобы достаточно окопаться, атаковали их всю ночь.

Остаток истории «пляжа Y» короток и горек, и будет уместно изложить его здесь. К рассвету следующего дня погибло 700 человек, и многие из солдат начали переползать со скал вниз к берегу. Полковник Коу к этому времени погиб, и в отсутствие какого-либо ясного руководства началась паника. Флоту были отправлены отчаянные послания с просьбой присылки лодок, а флот, считая, что приказано эвакуировать войска, стал вывозить солдат. Полковник Мэтьюс с остальной частью войск наверху скалы ничего об этом не знал. Он продолжал сражаться. В 7.00 утра он отбил штыками яростную атаку турок, и в последовавший период затишья он обошел свои позиции. Тут он в первый раз обнаружил, что целый участок в его секторе атаки был брошен. Сейчас его положение стало настолько опасным, что он счел, что не имеет иного выбора, кроме как отступить, и началась всеобщая эвакуация. В этот самый момент турки, со своей стороны, решили, что они разбиты, и тоже отошли, и таким образом британцы оставили «пляж Y» точно так же, как и пришли на него, без потерь, без единого выстрела. После полудня 26 апреля брат Роджера Кейса капитан второго ранга Адриан Кейс высадился на берег из лодки, чтобы разыскать раненых, которые могли еще оставаться. Он взобрался на скалу и ходил примерно час среди брошенной британцами техники. Никто не откликнулся на его возгласы. Царила абсолютная тишина, а поле битвы было пусто.

Все это, естественно, было неизвестно и не поддавалось догадкам в других частях фронта на мысе Хеллес, когда ночь наконец начала опускаться 25 апреля. Ночь была другом атакующих. Мало-помалу турецкий огонь стал ослабевать, а цели турецких канониров размываться. В Седд-эль-Бар солдаты под насыпью смогли наконец поднять головы. Вначале осторожно, затем с растущей уверенностью они выползали из своих убежищ, чтобы убрать с лихтеров мертвых и собрать раненых с берега. Дальше в ночь все оставшиеся на борту «Ривер-Клайда» были вывезены без единой потери. Под прикрытием темноты повсюду вдоль линии обороны начались скрытные перемещения. Солдаты переползали через кустарник в поисках надежных позиций и сами копали окопы в каменистом грунте. Другие выдвигались к колючей проволоке, которая удерживала их весь день, и прокладывали проходы сквозь нее. Со стороны моря корабельные орудия снова открыли огонь, а лодки, наполненные свежими десантниками и запасами продовольствия и воды, стали причаливать к берегу. Гардемарины и даже капитаны кораблей помогали переносить коробки с боеприпасами к скалам.

К полуночи британцы, без сомнения, могли бы вновь продвинуться вперед и, вероятно, преодолели бы сопротивление турок на оконечности полуострова. Но на берегу все еще не было старшего офицера, который смог бы вести их. Опасались, что вражеская контратака может начаться в любой момент, и никто все еще не имел ни малейшего представления, что сейчас они численно превосходили противника на мысе Хеллес в пропорции шесть к одному. За шоком жестоких сражений дня последовала вялость, некий вид ментального паралича. Неизвестность все еще маячила перед ними в темноте.

Турки фактически и думать не могли о какой-то контратаке. Из их первоначальных 2000 солдат, противостоявших пяти десантам на мысе Хеллес, половина погибла. Турецкое донесение, перехваченное на следующий день, дает представление об их состоянии на передней линии. «Капитан, — говорится в нем, — вы должны либо послать нам подкрепления и отбросить врага в море, либо позволить нам отойти, потому что абсолютно ясно, что сегодня ночью они высадят еще больше войск. Пришлите врачей, чтобы вывезти моих раненых. Увы, увы, капитан, ради бога, пришлите подкреплений, потому что высаживаются сотни солдат. Поспешите! Что же будет, капитан?»

Но ничего не случилось. Перестрелка вспыхивала и замирала. Солдаты стреляли по теням. Начался легкий дождь. Запутавшиеся, измотанные, изолированные в своем собственном опыте солдаты ожидали утра.

Гамильтон писал в своем дневнике: «Если судьба так решит, вся храбрая армия может исчезнуть за ночь еще более ужасным образом, чем это было при Сеннашерибе; но наверняка они не сдадутся; там, где столько тьмы, где многие теряют уверенность, в знании этого я испытываю легкость и радость. Вот я пишу — мыслю — существую. Где мы будем завтра ночью? Хорошо, что потом? Что может быть самое худшее? По крайней мере, мы будем жить, действовать, рисковать. Мы на полпути — и не будем оглядываться назад».

Он решил, что в целом есть основания для оптимизма. Хантер-Вестон наверняка будет в состоянии атаковать завтра утром. Обнадеживающие сообщения поступали после полудня от Бёдвуда: он ведет тяжелые бои на всем протяжении фронта, в течение дня было высажено 15 000 человек. Они наверняка смогут удержаться. Не менее приятные новости пришли от французов, которые, удаленные от всего мира, вели свою личную битву на азиатском берегу пролива. Они высадились на берег несколько поздно, но весьма эффектно возле Оркание-Маунд (знаменитая гробница Ахилла) силами полка африканцев и энергичной штыковой атакой захватили руины крепости Кум-Кале. Эта операция, как минимум, завершилась полным успехом. Французы, закончив свой отвлекающий маневр, были готовы пересесть на корабли и высадиться для общей атаки на мысе Хеллес. На какое-то время Гамильтон задумался о разумности этого шага: если у них все идет хорошо, почему бы им не остаться на месте? Но в конце концов решил придерживаться плана, Китченер запретил ему воевать в Азии[13].

Так что, в общем, дела шли не так плохо. Кроме Кум-Кале, ни один из намеченных объектов первого дня не был взят, но они высадили на берег почти 30 000 человек. По всему фронту потери были ужасными, но так и ожидалось в первый день и, без сомнения, турки также понесли тяжелые потери. При любых обстоятельствах надо нанести удары из сектора АНЗАК и мыса Хеллес, как только наступит завтрашний день.

Воспрянув духом после анализа ситуации, Гамильтон ушел к себе в каюту в 23.00 и заснул.

Час спустя его разбудил Брайтуайт, который тряс за плечо и призывал: «Сэр Ян! Сэр Ян!» Раскрыв глаза, он услышал от своего начальника штаба: «Сэр Ян, вам надо идти немедленно — вопрос жизни и смерти, — вы должны тут разобраться!»

Накинув британский плед поверх пижамы, Гамильтон направился в адмиральскую столовую, где нашел самого де Робека, контр-адмирала Тереби, Роджера Кейса и ряд других офицеров. Поступило донесение от Бёдвуда с просьбой разрешить оставить все позиции АНЗАК у Габа-Тепе.

* * *

Мустафа Кемаль не прекращал до вечера фанатических атак на плацдарм АНЗАК. В 16.00 войска доминиона стали отходить к берегу с выступавших из ровной линии позиций, которые захватили при первом броске. С наступлением ночи они оказались в осадном положении. Но не это стало причиной кризиса в рядах группы Бёдвуда: начали сказываться результаты фатальной ошибки в месте первоначальной высадки десанта. Бёдвуд должен был захватить прибрежную полосу, как минимум, одну милю длиной, а вместо этого у него в руках оказался один небольшой кусок берега едва ли километр длиной и 30 метров шириной. Все, что поступало на берег, должно было пройти сквозь это бутылочное горлышко. В начале дня построили небольшую пристань. Но к полудню толкучка на берегу возросла. Тут на песке складировалось в мешанине все: орудия, боеприпасы, всевозможные запасы, животные, и невозможно было рассредоточить, пока не будет отвоевана большая территория. Все позиции АНЗАК простирались менее чем на две мили в длину и на три четверти мили в ширину. Два командира дивизий Бриджес и Годли вместе со своим персоналом были втиснуты вместе в овраг, находившийся в нескольких метрах от берега, а почти у них над головами расположились штабы. Госпитали, подразделения связи, артиллерийские батареи и даже клетки для военнопленных устраивались среди камней там, где могли.

Тем временем сверху с холмов раненые поступали непрерывным потоком, и их укладывали с носилками рядами вдоль берега. Скоро один конец участка был целиком занят ими, и солдаты лежали, многие из них страдали от мучительной боли, ожидая переправы на корабли. Пока они ждали, над их головами проносился нескончаемый град пуль и рвалась шрапнель. И действительно, все на этом переполненном берегу — от генерала до погонщика ослов — находились под огнем, потому что турки просматривали участок с трех сторон. В отчаянии один из старших офицеров приказал, чтобы каждое судно, причалившее к берегу, забирало с собой раненых. Но это не только дезорганизовало и задержало выполнение программы выгрузки, но и подвергло раненых еще большим страданиям. Некоторых переносили с транспорта на транспорт лишь для того, чтобы отправить дальше, потому что на борту не было медицинской службы, все врачи и их персонал отбыли на берег.

На передней линии фронта — или, скорее, меняющихся точках контакта с противником — у солдат было мало возможностей, чтобы окопаться. Их легкий шанцевый инструмент не подходил для каменистой местности и прочных корней кустарника, а в некоторых местах склоны были вообще слишком крутыми, чтобы в них копать окопы. Десант отчаянно нуждался в артиллерийской поддержке, но из-за пересеченного характера местности и неопределенности линии фронта корабельная артиллерия мало чем могла помочь. К наступлению ночи ситуация еще не была критической, но становилась таковой. Позади был долгий изнурительный день, и на солдатах стала сказываться интенсивная психологическая нагрузка оттого, что враг постоянно следил за ними сверху, наблюдал за каждым движением, их малейшие жесты привлекали пули снайперов.

Многие отставшие и заблудившиеся начали спускаться вниз к берегу, на котором в тот день уже высадилось 15 000 человек. Большей частью эти люди просто потеряли связь со своими частями и, считая себя одинокими, возвращались к единственному месту сбора, которое было им известно. Некоторые искали пищу и воду. Другие считали, что имеют право на отдых после такого тяжелого дня. Они в изнеможении опускались на любой попавшийся ровный кусочек земли, не обращая внимания на разрывы шрапнели, а когда поднимались, уже не могли вернуться на фронт, потому что не могли найти дорогу. Эти солдаты без командиров добавляли сумятицы и создавали вокруг штаба атмосферу сомнения и уныния.

Ночью почти отовсюду на плацдарме слышались отчаянные призывы прислать подкрепления, боеприпасы, добавить артиллерийского огня и прислать людей, чтобы забрать раненых. Похоже, линия фронта ломалась. И в этих обстоятельствах в 21.15 Бриджес и Годли послали генералу Бёдвуду на «Куин» обращение, призывая его немедленно прибыть на берег. Бёдвуд, который уже был на берегу весь день с полудня, вернулся назад и с удивлением узнал, что два его командира дивизий, австралиец Бриджес и англичанин Годли, оба за то, чтобы начать немедленную эвакуацию.

Вначале Бёдвуд отказался принять это предложение, но в ходе совещания его убедили: войска измотаны, а на этой ужасной территории нет никакого шанса пробиться вперед. Если завтра турки пойдут в контратаку и организуют артиллерийский обстрел, ситуация может выйти из-под контроля.

Снаружи льет дождь, повсюду лежат раненые. И в этом наскоро вырытом блиндаже, сгрудившись под свечами, генералам нелегко было сохранять надежду в такой ситуации. В конце концов Бёдвуд сел и продиктовал Годли следующее донесение главнокомандующему:

«Оба моих командира дивизий и бригадные генералы заявили мне, что опасаются, что их солдаты крайне дезорганизованы шрапнельным огнем, которому они подвергались весь день после отнявшего много сил, но доблестного утреннего десанта. Много солдат просочилось назад с боевых позиций, и их невозможно собрать на этой сложной местности. Даже бригада из Новой Зеландии, только недавно вступившая в бой, уже понесла тяжелые потери, и это, в определенном отношении, отрицательно влияет на боевой дух. Если завтра войска снова подвергнутся артиллерийскому огню, то, скорее всего, мы потерпим неудачу, поскольку у меня нет свежих войск, чтобы заменить солдат на передовой линии. Я понимаю, мое заявление — очень серьезное, но если нам предстоит садиться на корабли в обратный путь, то это необходимо делать немедленно».

Это самое сообщение положили перед Гамильтоном после того, как его разбудили в полночь на борту «Куин Элизабет».

* * *

Сцена в каюте де Робека была более гнетущей, чем драматической, и еще тут присутствовало странное, бросающееся в глаза качество, которое выделяет ее из всех такого рода совещаний в течение Галлиполийской кампании: генерал, сидящий в пижаме и читающий послание Бёдвуда, другие в молчании стоят вокруг него, ординарцы ожидают у дверей. Тут надо было либо кончать кампанию, либо начинать новую. Как раз ради этих нескольких моментов боевые действия останавливаются, как кадр кинофильма, который остановили на экране, чтобы сконцентрироваться на этой единственной группе. Чтобы выиграть время, Гамильтон задает вопрос или два офицерам, которые прибыли с берега, но тем нечего добавить. Адмирал Тэрсби, отвечающий за морскую часть десанта АНЗАК, говорит, что, по его мнению, чтобы вновь посадить солдат на корабли, понадобится несколько дней. Брайтуайту сказать нечего.

У Гамильтона не было выхода: он один должен принять решение, и его надо было принять немедленно. Всем имевшимся в наличии судам было приказано готовиться к эвакуации. И все-таки чего-то не хватало в этом невыносимом предложении — какого-то одного определенного фактора, который бы позволил его разуму смириться.

Обернувшись к Тэрсби, Гамильтон произнес: «Ну и как, адмирал, а что вы думаете?»

Тэрсби ответил: «Что я думаю? Я лично считаю, что, если им дать все, что требуется, они удержатся».

И именно в этот момент Кейс вручил радиограмму от капитана второго ранга Стокера, капитана подводной лодки «АЕ-2», в которой говорилось, что она прошла через Нэрроуз и проникла в Мраморное море. Кейс громко прочел телеграмму и, повернувшись к Гамильтону, добавил: «Передайте им это. Это хорошее предзнаменование — австралийская субмарина совершила замечательный подвиг в истории подводного флота и собирается торпедировать все корабли, которые доставляют подкрепления в Галлиполи».

При этих словах Гамильтон сел и при общем молчании написал Бёдвуду:

«Ваши новости действительно серьезные. Но ничего не остается, кроме как окапываться и держаться. На вывоз всех потребуется, как минимум, два дня, как утверждает адмирал Тэрсби. В то же время австралийская субмарина прошла через Нэрроуз и торпедировала канонерку у Чунука[14]. Несмотря на тяжелые потери, Хантер-Вестон завтра будет продвигаться вперед, и это снимет часть давления на вашем фронте. Обратитесь лично к своим войскам и генерала Годли с просьбой приложить все усилия, чтобы удержаться.

Ян Гамильтон.

P.S. Вы прошли через трудные испытания, сейчас вам надо только окапываться, окапываться и окапываться, пока не обеспечите свою безопасность.

Ян Г.».

Через мгновение с этим посланием действие вновь двинулось вперед. На борту «Куин Элизабет», на берегу залива АНЗАК, среди солдат на линии фронта, каждый вдруг ощутил огромное облегчение, каждый вновь и вновь отыскивал в себе мужество. Сейчас, когда им необходимо было сражаться, опасности стали казаться в два раза меньше, чем раньше.

Приписка к письму содержала нужную черточку для поднятия духа, потому что, когда это было зачитано солдатам на берегу, они буквально сразу начали окапываться. Это уже было определенное, конкретное дело, надо окапываться ради собственной безопасности. Офицеры и рядовые в равной мере на берегу и на холмах стали долбить землю, и, пока проходили часы и никакой турецкой контратаки не происходило, все обращенные к морю склоны на хребте Сари-Баир стали походить на обширные горные выработки старателей. Очень скоро австралийских солдат прозвали диггерами (копателями), и с тех пор это имя навсегда осталось за ними.

Но в действительности в районе залива АНЗАК не было никаких возможностей для серьезной турецкой контратаки ни ночью, ни даже на следующий день. Имея 2000 человек убитыми, даже Мустафа Кемаль не мог предпринять ничего серьезнее, чем серию крупных набегов, которые, однако, не обладали мощью, способной сбросить Бёдвуда в море. Везде по фронту, как на мысе Хеллес, так и в АНЗАК, первая фаза завершилась. Момент внезапности исчез. Гамильтон продемонстрировал свой план, а Лиман среагировал на него. Сейчас обе стороны занялись сосредоточением войск на двух основных полях сражений, при этом турки все еще были уверены, что смогут сбросить союзников в море, а союзники все еще верили, что смогут прорваться через Нэрроуз. В этот момент никто не мог убедить ни генералов, ни их солдат, что они не правы. Пока живы были их надежды, они были преданы идее массового кровопролития.

С этого момента и далее элемент неожиданности постепенно испарился из битвы, шансы стали поддаваться расчету, атаки и контратаки стали предсказуемы, и только истощение могло положить конец всему делу.

Глава 8

Ужасные «если» накапливаются.

Уинстон Черчилль

Новость о высадке десанта в Галлиполи была передана в печать для опубликования лишь через два дня после события, и в Англии она не вызвала большого возбуждения. «Тайме» 27 апреля в передовой статье изложила дело очень четко: «К новости о том, что ожесточенные бои во Фландрии, начавшиеся в четверг 22 апреля, продолжаются с неутихающей яростью, добавилась другая: о том, что союзные войска высадились в Галлиполи. Но свежий интерес к этому предприятию не должен отвлекать нас от того, что есть и будет решающим театром военных действий. В своих мыслях мы прежде всего должны быть там, на изогнутой, но неразорванной линии фронта на Западе».

Началась новая и ужасная фаза войны в Европе. В том самом сражении, которое описывала «Тайме», немцы впервые использовали отравляющий газ. За этим скоро последовала новость о прорыве русского фронта в Галиции и неудаче британского наступления в Обер-Ридж во Франции. Битва за Обер-Ридж была типичной для боев, которые происходили на Западном фронте в течение последующих трех лет: сэр Джон Френч атаковал германские оборонительные укрепления на участке длиной две мили, и атака длилась до наступления ночи, при этом потери составили 11 000 человек. Не было завоевано ни одного метра чужой земли.

Причиной этой катастрофы считалась нехватка артиллерийских снарядов. «Британские солдаты, — писала „Тайме“, — напрасно умирали в воскресенье на Обер-Ридж, потому что недоставало снарядов. Правительство, однозначно не сумевшее организовать наш национальный потенциал, должно нести свою долю серьезной ответственности».

Но в эти недели на общественное мнение Англии наиболее глубокое впечатление произвела гибель «Лузитании». Корабль был потоплен 7 мая подводной лодкой «U-20» у ирландского побережья, и при этом более половины из 2000 пассажиров погибло. Теперь было очевидно, что враг был готов опуститься до любого варварства, а древняя идея, что мирное население не должно страдать в войне, умерла навсегда. С этого момента ненависть к Германии возросла в Англии до степени, какой она вряд ли достигала во Вторую мировую войну, кроме, возможно, периода разгара бомбардировок летающими снарядами в 1944 году. Месть, стремление убить немцев стали главной идеей, и вместе с этим росло ощущение в обществе, что правительство Асквита действует некомпетентно, что война вместо того, чтобы быть короткой и победоносной, может оказаться долгой и проигранной. Если были нужны снаряды, чтобы выбить врага из окопов во Франции, то почему их не хватает? Почему нельзя снять угрозу от подводных лодок? Почему до сих пор над Лондоном летают цеппелины? В сравнении с этими проблемами новое военное предприятие против турок в Галлиполи казалось весьма незначительным и очень далеким.

К тому же в начальные дни до общества доходило очень мало информации о Галлиполийской кампании. Прошел целый месяц, пока «Illustrated London News» смогла опубликовать фотографии с полуострова, а официальные коммюнике мало чем могли помочь. В Англию из Франции шел поток солдат, либо раненых, либо на отдых, и их рассказы об окопной войне были в мыслях у каждого. А Галлиполи находился в трех тысячах миль, и ни один солдат оттуда не приезжал пока в отпуск в Англию, не говоря об Австралии и Новой Зеландии. В огромной степени заполнение этого вакуума падало на долю военных корреспондентов.

Китченер в принципе был противником военных корреспондентов, и с некоторой неохотой он разрешил английским газетам послать с экспедицией одного человека, Эллиса Эшмид-Бартлета. С момента своего прибытия у Эшмид-Бартлета начались проблемы. Гамильтон, хотя и относился к нему по-дружески, не разрешил ему отправлять ни одной корреспонденции до того, как его собственные официальные доклады не достигнут Лондона, а это иногда означало задержки в несколько дней. Цензор не допускал никакой критики в адрес проведения операции. Участь Эшмид-Бартлета временами казалась незавидной. Он высадился в заливе АНЗАК вскоре после первой атаки, надев по известным ему одному причинам зеленую шляпу, и тут же был арестован по обвинению в шпионаже. Австралийцы уже были готовы его расстрелять, когда случайно какой-то матрос, знавший его, поручился за корреспондента. Вскоре после этого он чуть не утонул, когда корабль, на котором он плыл, был торпедирован. Вторым и последним английским корреспондентом в Галлиполи был человек из Рейтер, который был ограниченных способностей из-за сильной близорукости, ибо он видел не далее ста метров.

Собственные доклады Гамильтона лорду Китченеру вначале были окрашены в оптимистические тона. «Благодарение Богу, успокоившему море, — писал он 26 апреля, — и королевскому флоту, который доставил на берег наших ребят так же хладнокровно, как на регате, также благодаря неустрашимому духу, который проявили оба рода войск, мы высадили на берег 29 000 человек, столкнувшись с отчаянным сопротивлением». 27 апреля он опять пишет: «Благодаря погоде и прекрасному духу наших войск все идет хорошо».

В то же время произошли крупные события. В ночь после высадки АНЗАК эсминцы приближались к берегу и направляли свои прожектора на скалы, чтобы не позволить туркам совершить внезапный налет в темноте. Затем утром «Куин Элизабет» и два других линкора поделили между собой вражескую линию фронта и настолько интенсивно обстреляли их, что на какое-то время казалось, что холмы извергали огонь, словно действующие вулканы. В воздух поднялись наблюдатели на воздушных шарах до высоты, откуда они могли видеть ту сторону полуострова, и один удачный выстрел «Куин Элизабет» уничтожил грузовое судно в Нэрроуз на удалении семи миль. В то же время крейсеры подходили к берегу так близко, что морякам было видно, как турки бегали по возвышавшимся скалам, а турки, в свою очередь, вели снайперский огонь по британским офицерам, стоявшим на палубе. Турки могли причинить боевым кораблям лишь незначительный ущерб, но они вели постоянный артиллерийский огонь по берегу, и каждое судно, пытавшееся достичь берега с запасами и подкреплениями, должно было пройти сквозь завесу рвущейся шрапнели и пулеметного огня. Под этим заградительным огнем солдаты доминиона вели бои за собственное выживание.

Бои были исключительно ожесточенными, потому что на этой стадии ни одна из сторон не имела реального представления, что она может и что не может, и поэтому оба командующих отдавали сражению все, что имели. Кемаль все еще был убежден, что может загнать союзников в море до того, как они окопаются, в Бёдвуд все еще был настроен продвигаться вперед. Часто турки шли в атаку прямо на линии АНЗАК, и в наполовину вырытых траншеях вспыхивали рукопашные бои. Прошло три таких дня, пока соперничающим командирам стало очевидно, что оба они исходят из ложных предпосылок: солдат АНЗАК нельзя вытеснить, точно так же те не могут продвинуться вперед. Какие-то тысяча квадратных метров территории переходили из рук в руки, а плацдарм продолжал существовать, переполненный и стесненный, простреливаемый сверху в каждой точке, но все равно непоколебимый. В ночь на 27 апреля напряжение боя ослабло, и обе стороны отвели войска для отдыха и накопления сил.

Что-то похожее, но в больших масштабах происходило на мысе Хеллес на юге. На следующий день после высадки деревня Седд-эль-Бар была взята, разбросанные плацдармы воссоединились, а турки отошли по всей линии фронта. Гамильтон рассудил, что жизненно важно взять Ачи-Баба до того, как Лиман перебросит подкрепления сюда, на самый юг полуострова, и 28 апреля началось генеральное наступление, где на правом фланге находились французы, а на левом — британцы. Удалось продвинуться вглубь на расстояние около двух миль при возрастающем сопротивлении противника, а затем все остановилось.

Солдатами овладело крайнее утомление. Многие из них оставались без сна две и даже три ночи, а продукты, вода и боеприпасы уже подходили к концу. «Ривер-Клайд» прочно стоял на якоре у Седд-эль-Бар, но все позиции союзников находились под огнем турецких пушек с противоположной стороны пролива и самого полуострова. Основная часть войск Гамильтона уже находилась на суше, но плацдармы все еще были похожи на сцены гигантских кораблекрушений, сопровождавшихся огромными кучами материалов и военного снаряжения, разбросанных во все стороны, и, пока не будет наведен какой-то порядок — когда войска отдыхают и снабжаются, — не было возможности для возобновления наступления. 28 апреля весь боевой порыв был утрачен, а стрельба вдоль линии фронта стала утихать.

Таким образом, в самом начале Галлиполийской кампании сложилась схема действий: бой, ответные действия и тупик. Цель определена, попытка совершается, и до успеха рукой подать. Ачи-Баба уже овладел умами всех. Он возвышался на горизонте всего лишь в одной-двух милях отсюда, но был столь же далек, как сам Константинополь. В любом отношении эта гора не впечатляла, ибо ее высота была всего лишь 210 метров, а склоны полого опускались к Эгейскому морю через приятный для глаза пейзаж из оливковых деревьев, кипарисов и разбросанных ферм. Но Гамильтон был непреклонен в стремлении взять ее. Поднявшись на гребень, он полагал, его пушки будут простреливать пролив до Нэрроуз, а вражеская оборона на юге лопнет. 28 апреля его позиция была особенно печальной. Он знал, что время истекает. Он видел перед собой гору, и, имея еще одну свежую дивизию — может, даже бригаду, — он знал, что может взять ее. Но не было свежих дивизий или бригад, все, что у него было, уже было брошено в бой, а на данный момент его люди были так измотаны, так потрясены и дух их так подорван потерями, что они уже ничего не могли сделать. И поэтому он вернулся к вопросам, которым было суждено повторяться с того времени: не попросить ли у Китченера подкреплений? А если Китченер согласится их прислать, прибудут ли они вовремя?

Еще до того, как экспедиция отправилась в плавание, не было взаимопонимания в вопросе подкреплений. Отношение Китченера, и Гамильтон великолепно это сознавал, было таким, что он дал для Галлиполи максимум возможного, и Гамильтону надо довольствоваться этим. И потому скромные просьбы Гамильтона либо отклонялись, либо оставались без ответа. Все-таки в конце концов Китченер смягчился. 6 апреля он послал телеграмму сэру Яну Максвеллу, командующему Египетским гарнизоном: «Вам надлежит отправить из Египта любые войска, которые можно выделить, или даже отдельных офицеров или солдат, которых сэр Ян Гамильтон может пожелать для Галлиполи... Эта телеграмма будет переслана вам сэром Яном Гамильтоном».

Гамильтон ничего этого не знал. Это осталось одной из загадок кампании, что телеграмму ему так и не отправили или, может быть, ее копия была утеряна. И вот сейчас, 28 апреля, когда все планы первой атаки нарушены, когда измотанная армия застряла чуть ниже гребня Ачи-Баба, несколько свежих дивизий без пользы топчутся в Египте.

Не от Гамильтона, а от адмиралов Китченер впервые узнал, что ситуация становится критической. На следующий день после высадки адмирал Гепратт прислал депешу с просьбой немедленно прислать подкрепления, а вслед за ним де Робек прислал рапорт, из которого было ясно, что армия переживает серьезные трудности. Черчилль и Фишер перехватили сообщение де Робека, как только оно поступило в Адмиралтейство, и переслали его Китченеру в военное министерство. Фельдмаршал явно был весьма удивлен. Насколько ему было известно, говорил он, все там шло хорошо. Гамильтон ни разу не просил подкреплений. Тем не менее, он тут же дал распоряжение Максвеллу в Египет грузить на корабли 42-ю дивизию для отправки на полуостров вместе с индийской бригадой — той самой бригадой гурков, которую Гамильтон безуспешно выпрашивал месяц назад. В это же время французы пообещали посадить на корабли еще одну дивизию в Марселе.

Услышав эти новости, Гамильтон записал в дневнике: «Bis dat qui cito dat»[15]. О, справедливейшая пословица! Сегодня один свежий солдат в Галлиполи стоит пятерых, плывущих по Средиземному морю, или пятидесяти, слоняющихся по Лондону в войсках метрополии. Дома они тщательно суммируют цифры — я их знаю — и объясняют премьер-министру и старым крикунам с некоторым благодушием, что мне 60 000 действующих штыков вполне достаточно — при условии, что они британские, — чтобы свергнуть Турецкую империю. Так было бы, если бы я их имел, или около этого, на передовой линии. Но что же мы имеем на самом деле? Ровно половина моих «штыков» тратит целую ночь, чтобы доставить воду, боеприпасы и материалы с берега до линии фронта. Другая половина моих «штыков», остающаяся на передовой линии, всю ночь вооружена в основном лопатами, отчаянно вгрызаясь в землю. Время от времени там вспыхивают адские бои, но это привходяще и приносит отдых».

Пока союзники ожидали прибытия подкреплений, на поле боя установилось трехдневное затишье. Солдаты продолжали окапываться. На передовой линии расцвели очаровательные весенние цветы: подсолнечник, алые маки, тюльпаны и дикий тимьян. Поднялся сильный шторм, и армия оказалась отрезанной от флота, ее важнейшей артерии, связывающей с внешним миром. Но это было последнее дыхание зимы, на Самофракии начал таять снег, и море посветлело до чудесной прозрачной летней синевы. 30 апреля Гамильтон перенес свой флаг с «Куин Элизабет» на «Аркадиан», и, таким образом, его штаб впервые собрался в одном месте. На госпитальных судах в Египет было отправлено около 5000 человек, а погибших похоронили.

Лиман фон Сандерс тоже занимался экстренной реорганизацией. Одна из азиатских дивизий была переброшена на лодках через пролив на полуостров, а 30 апреля еще две дивизии были посланы по морю из Константинополя. Сейчас у него насчитывалось семьдесят пять батальонов против пятидесяти семи у Гамильтона, и Энвер приказал провести полномасштабную атаку на мыс Хеллес. Замысел был жестоким: солдаты в первой линии атаки должны были наступать с незаряженными винтовками, так что они были вынуждены пробиваться штыками прямо к окопам союзников, а другие части несли с собой воспламеняющиеся материалы, чтобы сжечь на берегу британские корабли. 1 мая в 22.00 три дня относительного затишья были прерваны залпами турецкой артиллерии по всему фронту на мысе Хеллес, и сразу же после этого вражеская пехота выскочила из-за брустверов окопов.

В 1915 году, будь то в Галлиполи, во Франции или где угодно, для солдат, атаковавших в таких условиях, не оставалось никаких шансов. И невозможно следить за запутанными событиями следующей недели без ощущения безнадежности в этих бессмысленных потерях. Турки атаковали три дня подряд, и, когда ничего не достигли, когда появились их санитары с носилками под флагом Красного Полумесяца, чтобы подобрать раненых и захоронить убитых, настала очередь Гамильтона.

5 мая к нему пришли подкрепления из Египта, и, кроме того, он забрал 6000 человек у Бёдвуда и перебросил их в британские окопы на мысе Хеллес: в общей сложности группировка насчитывала 25 000 человек. 6, 7 и 8 мая бои продолжались с таким же, что и раньше, героическим отчаянием. «Барабаны и горны дадут сигнал к атаке», — объявил генерал д'Амад французам, и они вышли в своих ярких светло-голубых мундирах и белых пробковых шлемах, представляя четкую до боли цель на фоне серо-коричневой земли. Каждый день они намеревались взять Ачи-Баба. Каждую ночь, когда они завоевывали каких-нибудь 300 метров на одном участке и ничего — на другом, на следующий день намечалась новая атака. К каждой новой атаке штаб готовил детальные приказы, но часто происходило так, что командиры на фронте эти приказы получали только рано утром, за час или два до начала атаки. Скоро, однако, перестало иметь значение, были ли разосланы приказы или нет, потому что солдаты были слишком измотаны, чтобы понимать их, настолько сбиты с толку, что могли лишь молча идти под пулеметный огонь. Дичайшая нереальность появлялась между желаниями командиров и условиями настоящего сражения на побережье. Бой вырабатывает свои собственные правила, и генералам бесполезно приказывать солдатам атаковать ту или иную цель, там не было целей, кроме самого врага. Это стало примитивным упражнением в убийстве, и в конечном итоге все приказы сводились всего лишь к одному-двум очень простым утверждениям: либо атаковать, либо держаться.

В своей крайности Гамильтон еще раз послал телеграмму в военное министерство с просьбой прислать снаряды. Ответ пришел, когда битва была в самом разгаре, ему сказали, что вопрос будет рассмотрен. «Важно, — добавлялось в послании, — стремиться вперед».

Всей душой Гамильтон хотел двигаться вперед и вряд ли нуждался в напоминании об этом со стороны какого-то генерала в военном министерстве, но к полудню 8 мая уже не существовало вопроса о продвижении где-либо. На мысе Хеллес он потерял 6500 человек, что составляло примерно треть всех участвовавших сил, а общие потери британцев, французов и АНЗАК на двух фронтах превысили 20 000 человек. Ачи-Баба, гребень которой был покрыт алыми маками, все еще стоял перед ним непоколебимо на горизонте. Все его резервы были израсходованы. Большинство снарядов использовано. А два его плацдарма едва ли покрывали площадь в тринадцать квадратных километров.

По-прежнему находясь на борту «Аркадиан» и не будучи в состоянии высадить свой штаб на берег, генерал отправил послание Китченеру, заявляя, что ничего не в состоянии сделать. «Если бы вы только выделили мне две свежие дивизии, сведенные в корпус, — писал он, — я смог бы идти вперед с большой надеждой на успех как на мысе Хеллес, так и на Габа-Тепе, в ином случае, я боюсь, мы перейдем к окопной войне с вытекающей отсюда затяжкой».

Это было почти равнозначно признанию поражения, и для моряков флота, который замер на виду у армии, отрезанной на берегу, пока боевые корабли большей частью простаивали, наблюдая в мрачном настроении, это было невыносимо. Роджер Кейс вскоре увидел копию послания Гамильтона уже после того, как оно ушло, и отправился прямо к адмиралу де Робеку, предлагая, чтобы флот немедленно двинулся на помощь армии, возобновив атаку Нэрроуз.

Во время Галлиполийской кампании талантам Кейса как уговаривающего было предоставлено обширное поле действий, потому что он находился здесь от начала до конца, от первого выстрела до последнего. Он был всегда сторонником действий, всегда выдвигал новые идеи, большинство из которых были анафемой для лорда Фишера. И вправду Фишер в этот момент заявлял в Лондоне: «Будь прокляты эти Дарданеллы! Они станут нашей могилой!» Но энергия Кейса сейчас вознеслась до высот, он убедил де Робека созвать 9 мая на борту «Куин Элизабет» совещание всех старших адмиралов. А затем, просидев всю ночь вместе с капитаном Годфри из морской пехоты, который тоже был энтузиастом морской атаки, он положил перед адмиралами новый план: тральщики и самые мощные линкоры идут в атаку на Нэрроуз, пока другие, старые корабли остаются вне пролива для поддержки и снабжения армии. На этот раз не было постепенного, осторожного продвижения, атака должна завершиться в один день. На совещании, проходившем в отдельной каюте де Робека, царила любопытная атмосфера. На этот раз все адмиралы, даже сам де Робек, горели желанием попробовать вновь, и они почти верили, что смогут прорваться. Они соглашались с тем, что возможны тяжелые потери, что половина флота может застрять в Мраморном море, тем не менее, они хотели этой операции. Де Робек все еще как-то колебался. Он сказал, что не думает, что одно лишь появление линкоров в Мраморном море обязательно заставит Лимана фон Сандерса ретироваться или Константинополь — сдаться. Но он согласился направить это предложение в Адмиралтейство. В отправленном документе было не очень много энтузиазма, там говорилось: «Мы всецело готовы вновь атаковать, но в случае нашей неудачи последствия будут катастрофическими». И все же, когда адмиралы вставали из-за стола совещания, они вполне ожидали, что Адмиралтейство в Лондоне решится взять риск и прикажет им исполнять план.

Адмирал Гепратт был полностью за это. На совещание его не приглашали, но Кейс сказал: «Я знал, что он был того же мнения, что и я, и страстно желал возобновить наступление с моря, по сути, когда я рассказал ему о своих надеждах, он заявил: „Ах, коммодор, ведь это будет immortalite?“[16] Он был в восторге и сразу же телеграфировал морскому министру: «С целью оказания помощи армии в ее энергичных и решительных действиях мы изучаем активные операции флота в проливе, включая атаки фортов. В этих условиях мне потребуются крейсеры „Сюффрен“, „Шарлеман“, „Голуа“ в самые короткие сроки».

Эти послания превратили весь вопрос Галлиполийской кампании в очаг пламени.

Утром 11 мая Черчилль и Фишер встретились в Адмиралтействе, чтобы обсудить телеграмму де Робека, и Фишер сразу же прояснил свою позицию: он не будет участвовать ни в какой новой попытке в Нэрроуз. Положение Черчилля было сложнее. Италия вот-вот должна вступить в войну, и она обратилась с просьбой передать под ее командование в центральном Средиземноморье четыре британских линкора и четыре крейсера как часть цены за ее присоединение к союзникам. Сам Черчилль побывал на континенте в начале мая с целью проведения переговоров и, считая в то время, что де Робек отказался от идеи прорыва в Дарданеллы, согласился на передачу кораблей Италии. Их намечалось взять из Дарданелл. Стоял и другой вопрос, требовавший срочного решения: Адмиралтейство узнало, что германские субмарины вошли в Средиземное море и находятся на пути к Дарданеллам. Флот де Робека и драгоценная «Куин Элизабет» стояли в открытом море, и представлялось непрактичным начинать новое наступление, подвергаясь новой опасности.

Однако Черчилль поддерживал идею хотя бы ограниченного наступления, он считал, что надо разминировать нижнюю часть пролива, чтобы, как только армия возьмет полуостров, флот мог пройти через Нэрроуз. Ответом Фишера на это было то, что он против любой подобной акции, пока турецкая армия не будет разбита.

В разгар их дискуссии — возможно, «спора» будет точнее, потому что они все дальше расходились в своих идеях, — поступила новость о том, что в Дарданеллах потоплен линкор «Голиаф». В этом эпизоде враг совершил блестящий маневр. На рассвете 12 мая турецкий эсминец под командой германского лейтенанта вышел из пролива и подкрался к линкору, стоявшему на якоре в 100 метрах от берега у бухты Морто. Квартирмейстер на борту «Голиафа» приветствовал в темноте незнакомый корабль, а когда услышал ответ на английском языке, не поднял никакой тревоги. Мгновение спустя корабль поразили три торпеды, линкор перевернулся и затонул в две минуты. Хотя французские солдаты на берегу отчетливо слышали крики моряков, барахтавшихся в воде, утонуло более пятидесяти человек. Турецкий эсминец ринулся назад в пролив, провозгласив по радио о своем успехе.

«Голиаф» не считался очень ценным кораблем — ему было уже 15 лет, а тоннаж не достигал 13 000, — но все равно сам факт, что его потопили, и в таких непростых условиях, делал присутствие подводных лодок еще более угрожающим, чем когда-либо. Фишер объявил, что должен немедленно вывести «Куин Элизабет» из акватории Средиземноморья. Черчилль уже был готов с этим согласиться: были готовы к отплытию новые мониторы с противоторпедными пластырями, а также другие замены, которые можно было отправить к де Робеку. Но с лордом Китченером все обстояло иначе. 13 мая Черчилль попросил его прибыть на совещание в Адмиралтействе, и вот там ему сообщили новость об изъятии флагмана. «Лорд Китченер, — вспоминает Черчилль, — очень рассердился... Лорд Фишер пришел в еще большую ярость. „Куин Элизабет“ должна вернуться в Англию, должна вернуться немедленно, она должна быть дома уже сегодня ночью, или он покинет Адмиралтейство навсегда». Черчилль приложил все усилия, чтобы успокоить Китченера, рассказывая ему о новых мониторах и других заменах, и к концу заседания Фишер настоял на своем. Были отправлены приказы с отзывом «Куин Элизабет», и в то же время де Робеку было запрещено возобновлять атаки в Нэрроуз.

На следующий день, 14 мая, состоялось совещание в военном министерстве, которое Черчилль описывает как «серное». Сцена обладала всеми качествами, характеризующими перипетии Галлиполийской экспедиции.

Китченер был в ужасном настроении. Он отправлял в Турцию армию, говорил он, среди заверений, что флот прорвется в Дарданеллы, а также потому, что его подталкивал Черчилль, настаивавший на «великолепном потенциале „Куин Элизабет“. Флот потерпел неудачу, а сейчас еще и забирают „Куин Элизабет“ в тот самый момент, когда армия бьется не на жизнь, а на смерть на оконечности полуострова. Так случилось, что в тот день „Тайме“ опубликовала нападки на правительство Асквита в связи с нехваткой снарядов. Продолжая разбор проблемы, Китченер становился все мрачнее. Он говорил, что никакая организация не в состоянии справиться с расходом боеприпасов. Никто не мог предвидеть того, что произошло. Если русские дадут трещину на Востоке, весьма возможно, что немцы перебросят свои армии на Запад и бросятся завоевывать Британские острова.

Единственный комментарий Фишера на все это заключался в том, что с самого начала он был против Дарданелльской авантюры, и это, заявил он, лорд Китченер отлично знал. Теперь, похоже, всех охватило сердитое и унылое настроение, и присутствовавшие без особого терпения выслушали возражения Черчилля, что успех кампании никогда не ставился в зависимость от «Куин Элизабет». Единственное, что надо сейчас делать, — это дать подкрепления Гамильтону, довести кампанию до конца и забыть смутные опасения по поводу вторжения в Англию. Но в ситуации, когда первый морской лорд был открыто против него, позиция у Черчилля была не из сильных, и совещание закончилось без принятия конкретного решения.

Кризис теперь почти невидимо приближался к своей высшей точке. После полудня состоялась совершенно дружеская встреча между Фишером и Черчиллем для обсуждения замен, которые надлежало отправить де Робеку. Был согласован перечень кораблей, и Фишер уехал отдыхать. Поздно ночью Черчилль вновь просмотрел этот список и решил добавить к нему две подводные лодки класса Е. Его записка по этому поводу была обычным путем послана в офис Фишера, чтобы адмирал смог увидеть ее у себя на столе на следующее утро. И тут разразилось извержение. Фишер, вероятно, приехал к себе в офис 15 мая примерно в 5.00 утра и, увидев записку от Черчилля, решил немедленно уйти в отставку. Эти две субмарины, может быть, стали последней каплей, подточившей его терпение.

«Первый лорд, — писал он, — после тревожных размышлений я пришел к скорбному заключению, что неспособен далее оставаться Вашим коллегой. В интересах общества будет нежелательно углубляться в детали — как говорил Джоуэт, „никогда не объясняйся“, — но я нахожу все более трудным подстраиваться к ежедневно растущим запросам Дарданелл, чтобы соответствовать Вашим взглядам — как Вы верно вчера заметили, я занял позицию непрерывного наложения вето на Ваши предложения.

Это несправедливо по отношению к Вам, помимо того, что очень неприятно мне самому.

Чтобы избежать расспросов, я немедленно уезжаю в Шотландию.

Искренне Ваш,

Фишер».

Позднее утром Черчилль получил это письмо через секретаря на пути через плац конной гвардии и не придал факту серьезного значения, поскольку раньше Фишер столько раз уходил в отставку или грозился уйти. Однако адмирала нигде не могли найти, и Черчилль отправился на Даунинг-стрит обсудить вопрос с премьер-министром. Первой мыслью Асквита было отдать Фишеру приказ от имени короля вернуться к исполнению обязанностей, и секретарей послали прочесывать город, пока его не найдут. Кто поехал на главные вокзалы, другие разыскивали в Адмиралтействе. Однако прошло несколько часов, пока адмирала не нашли в номере гостиницы на Чаринг-Кросс, и какое-то время тот отказывался выходить. В конце концов, он согласился встретиться, по крайней мере с премьер-министром.

Когда Фишер приехал для этой беседы, Ллойд Джордж находился в вестибюле Даунинг-стрит, 10. «Вместо его обычной сердечной приветливости, — вспоминал Ллойд Джордж, — у него на лице была воинственная мрачность, нижняя губа выдавалась вперед, а складки в уголках рта были заметнее, чем обычно. Его любопытные восточные черты лица, как никогда, походили на те, что высекают на восточных храмах, да еще эти насупленные брови. „Я подал в отставку“ прозвучало вместо приветствия, и на мой вопрос о причине он ответил: „Больше не могу выдержать“. Затем он сообщил мне, что идет на встречу с премьер-министром, твердо решив ни в коей мере в дальнейшем не участвовать в этой дарданелльской „глупости“, а вечером уезжает в Шотландию».

Фишер определенно был в ярости, чтобы соблюдать формальности, и ни Асквит, ни Черчилль не смогли переубедить его.

В своем последнем письме Черчиллю (так и видишь дрожащее перо в руке адмирала) он пишет: «ВЫ ЗАЦИКЛЕНЫ НА ПРОРЫВЕ В ДАРДАНЕЛЛЫ, И НИЧТО НЕ ОТВРАТИТ ВАС ОТ ЭТОГО — НИЧТО. Я слишком хорошо это знаю... Вы останетесь, а Я УЙДУ — так будет лучше». И потом последовал его вызывающий финальный ультиматум Асквиту с требованием в качестве условия его возвращения передачи ему абсолютного контроля над флотом и удаления Черчилля и всех остальных, кто, по его мнению, стоял у него на дороге. Конечно, это был абсурд, даже сумасшествие, и это означало, что старика надо убирать со сцены как можно быстрее. Короткая записка от Асквита о принятии отставки завершила его карьеру.

В обычные времена Черчилль, может быть, сгладил бы уход Фишера, но слишком многое произошло слишком быстро. Одного кризиса со снарядами было достаточно, чтобы сбросить правительство или, во всяком случае, вызвать его перекройку. Начало смутно казаться, что именно Галлиполийская кампания виновата во всех проблемах, а Черчилль считался основным ее автором. Он подстрекал к ней с самого начала. Он потерял корабли. Он был причиной неудач и задержек с высадкой армии. Он был любителем, осмелившимся действовать вопреки экспертному мнению адмиралов — даже Фишера, величайшего из них. Все это было дико несправедливо. «Это (вывод Черчилля из Адмиралтейства) — жестокое и несправедливое унижение, — писал Ллойд Джордж. — Неудача в Дарданеллах была вызвана не столько торопливостью Черчилля, сколько медлительностью лорда Китченера и Асквита».

Узнав об отставке Фишера, Эндрю Бонэр Ло и лидеры оппозиции тут же известили Асквита, что они будут оспаривать решение правительства в палате общин, и Асквит сразу же вступил в переговоры с целью создания коалиции. В запутанных действиях нескольких следующих дней Черчилль вообще не принимал участия; некоторое время его друзья создавали видимость борьбы за него, но консерваторы были настроены решительно. Наконец новый кабинет был провозглашен 26 мая. Балфур должен был переходить в Адмиралтейство, а сэр Генри Джексон стал его первым морским лордом. Джексон был почти таким же противником Дарданелл, как и Фишер, и позднее объявил, что, по его мнению, попытка прорыва в пролив — «чистое безумие». Черчилль отклонил предложение возглавить министерство колоний, потом были разговоры о передаче ему командования армией во Франции, но в конце концов ему дали незначительный пост канцлера герцогства Ланкастерского. В некотором смысле это было его самое глубокое падение в политике с тех пор, как пятнадцать лет назад он был впервые избран в палату общин. Тем не менее, ему дали место во вновь сформированном комитете по Дарданеллам, и, хотя он не имел полномочий на принятие решений, подразумевалось, что он будет курировать операции в Галлиполи. 26 мая он покинул Адмиралтейство и вернулся туда лишь двадцать четыре года спустя, после начала Второй мировой войны.

Эшмид-Бартлет, возвратившийся домой с полуострова на несколько дней примерно в это же время, дает живую картину Черчилля и его состояние мыслей. «Я весьма удивлен, — писал он в своем дневнике, — переменам в Уинстоне Черчилле. Он выглядел старее на несколько лет, лицо бледное, кажется очень подавленным и остро переживает отставку из Адмиралтейства... За ужином разговор велся на более или менее общие темы, ничего не говорилось о Дарданеллах, и Уинстон вел себя спокойно. Только в самом конце он вдруг разразился огромной речью об экспедиции и о том, что могло бы произойти, обращаясь в виде лекции прямо через стол к своей матери, а та очень внимательно его слушала. Казалось, Уинстон не замечал малочисленности своей аудитории и продолжал, совсем не замечая присутствовавших. Он вновь и вновь настаивал, что сражение 18 марта не было доведено до конца, что флот должен прорваться через Нэрроуз. Это была его навязчивая идея, и она навсегда останется таковой...»

* * *

Об этих событиях в Галлиполи знали немного или вообще ничего. Со дня на день Гамильтон ждал ответа на свой рапорт Китченеру, где он запрашивал подкрепления еще одним армейским корпусом. Но удалось лишь добиться обещания прислать одну шотландскую дивизию, которая должна отплыть из Англии. В телеграмме, которую Гамильтон получил от Китченера 19 мая, звучали отголоски колебаний и замешательства, царивших в Уайтхолле. В ней Китченер говорил о своем неудовольствии развитием событий в Галлиполи. «Серьезная ситуация, — говорил он, — создана нынешней задержкой и призывами прислать крупные подкрепления и дополнительные боеприпасы, которые мы едва ли сможем забрать из Франции.

С точки зрения быстрого решения всех ваших проблем идеи, которые вы выдвигаете, не воодушевляют. Требует серьезного анализа вопрос, сможем ли мы долго вести бои на двух участках, истощая свои резервы. Я знаю, что могу полагаться на вас целиком, чтобы довести настоящее неудачное положение дел в Дарданеллах до скорейшего разрешения, так чтобы не возникали какие-либо мысли об эвакуации со всеми ее опасностями на Востоке.

Учитывая все это, я с удивлением узнал, что те 4500, которые Максвелл может отправить к вам, по всей видимости, не требуются. Я надеялся, что с их помощью вы были бы в состоянии устремиться вперед».

Гамильтон записал в своем дневнике: «Я могу только догадываться, что моя просьба к Максвеллу, чтобы эти 4500 поступили ко мне в качестве дополнений к моим основным частям, а не одной необстрелянной бригадой, исказилась в коридорах офисов и переродилась в историю, будто эти солдаты мне не нужны! К. говорит мне, что Египет — мой со всеми его богатствами. Но стоит мне обратиться с самой скромной просьбой, касающейся чего-нибудь или кого-нибудь египетского, так тут же К. высмеивает это, и он оказывается в роли Бармесида, а я — Шакабака[17]. «Как вам нравится этот чечевичный суп?» — спрашивает К. «Он великолепен, — отвечаю я, — но в тарелке нет ни капли!»

В этом гротескном небольшом инциденте есть что-то показательное, ибо это было характерно для этого всеобщего перетягивания каната, которым были все заняты: Максвелл, придерживающий войска, предназначенные для Гамильтона, Фишер, не дающий корабли Черчиллю, консерваторы, отказывающие в политической поддержке Асквиту. Короче, неудача в Галлиполи обнажила, и более явно, чем когда-либо, огромную проблему, которая в конечном итоге до конца года будоражила всех: сражаться ли на Востоке или на Западе?

А в это время запасы снарядов и патронов сократились настолько, что на каждое орудие выделялось по два снаряда в день. Время от времени на двух фронтах: в АНЗАК и на мысе Хеллес — вспыхивали беспорядочные схватки, из рук в руки переходило несколько метров территории и, казалось, невозможно выйти из тупика. И все-таки ситуация не могла оставаться такой вечно, надо было принимать какое-то решение. И в этот последний момент колебаний появился проблеск реальности. Буквально перед самым рассветом 19 мая генерала Бёдвуда разбудили в его блиндаже в АНЗАК новостью, что плотной многотысячной группой турки в темноте направляются к его окопам.

Глава 9

Существуют разногласия по поводу того, кто приказал атаковать плацдарм АНЗАК ночью 18 мая. Лиман фон Сандерс говорит, что план составил он и ответственность несет он; другие считают, что он был задуман Энвером, когда тот впервые посетил полуостров 10 мая, а обстоятельства этого предприятия, в самом деле, несут отпечаток опрометчивого склада характера Энвера. Реализация не отличалась никакой хитростью или осторожностью: было сосредоточено около 42 000 человек под командой Эссад-паши, и им было приказано ни более ни менее чем одним ударом уничтожить весь плацдарм АНЗАК. Предполагалось, что к ночи будет убит, взят в плен или выброшен последний солдат доминиона и что вся турецкая армия тогда сможет развернуться на юг, чтобы там, на мысе Хеллес, разобраться с остатками войск Гамильтона.

К этому времени численность австралийского и новозеландского корпуса уменьшилась до 10 000 солдат, и только по чистому везению бригаду, которую отправляли на мыс Хеллес в начале месяца, перед самым началом боев вернули Бёдвуду. Этим самым общее число воинов под его командой возросло до 17 000 человек, из которых 12 500 были пригодны для боев на передовой линии. Таким образом, численное соотношение между противниками составляло три к одному.

На этот день позиции АНЗАК уже были четко определены: это был треугольник по форме с основанием в полторы мили, опирающимся на море, его вершина находилась на склонах Сари-Баира примерно в тысяче метров от берега. Чтобы избежать огня британского флота, турки копали свои траншеи почти вплотную с окопами АНЗАК, а в некоторых местах противников разделяло не более чем десять метров. Ситуация на передовых постах Куинн и Куртней в центре линии фронта вообще была фантастической, прямо позади австралийских окопов (которые и днем и ночью были набиты солдатами) крутой склон спускался прямо в овраг, и туркам было достаточно продвинуться вперед на пять метров, чтобы вбить клин через весь плацдарм до моря. Но этого им никак не удавалось сделать, хотя в течение первой половины мая они неоднократно атаковали австралийские позиции. И в том и в другом месте ничейная земля была не больше маленькой комнаты, и туркам не составляло никакого труда бросать ручные гранаты в окопы АНЗАК. Единственной надежной защитой против этого было ловко бросить эту гранату назад до того, как она взорвется. Кроме немногих консервных банок, которые начинялись взрывчаткой в самодельной мастерской на берегу, у австралийцев не было своего такого оружия. Ни на мгновение нельзя было выставлять наружу малейшую часть своего тела, чтобы ее не поразило пулей. Даже перископ, на мгновение высунувшийся над бруствером, тут же будет разбит. На плацдарме царило крайнее напряжение, не было ни часа, чтобы не ожидался или не состоялся налет, ни минуты, чтобы не рвались в окопах снаряды или над головами не свистели пули. Солдаты как-то ухитрялись спать среди этой какофонии редкие часы дня и ночи, но никогда не удавалось нормально отдохнуть. Никто не чувствовал себя в безопасности. 14 мая был смертельно ранен генерал Бриджес, командир австралийской дивизии, а на следующий день пулей оторвало клок волос с головы Бёдвуда в тот момент, когда он смотрел в трубу перископа. Рана оказалась инфицированной и причиняла большие страдания, но он продолжал командовать войсками.

Солдаты доминиона яро ненавидели турок. Большинство из них выросло в мире ясных и очевидных ценностей: драка есть драка, ты знаешь, кто твой враг, и ты бьешься с ним и выясняешь все честно и в открытую. И в этом духе они добровольно пошли служить в армию. Атака — это вроде быстрого, чувствительного удара в лицо, которым сбиваешь человека с ног. Война, по сути, была продолжением драки в баре, и в ней были элементы мятежа, уличных драк, мгновенной физической мести.

Но в Галлиполи не было ничего подобного. Со дня высадки солдаты едва ли видели врага, он скрывался на вышележащих высотах, он вел по ним снайперский огонь и застигал врасплох, он оставался на безопасном удалении со своими орудиями и взрывал над их головами шрапнель, и, казалось, не было эффективных средств для ответа.

После более чем трех недель в солдатах стало расти ощущение досады и беспомощности на их узком плацдарме. Развилась клаустрофобия, им казалось, что они пойманы в ловушку, и что-то несправедливое в такой драке, в которой им никак не выпадет шанс показать свое настоящее мужество и свою силу.

Помимо этого, на этом раннем этапе было и другое, возможно, более глубокое убеждение о чудовищности и нечеловечности турок. Мол, это жестокие и ужасные фанатики, способные на любое зло и скотство, — короче, существовало общепринятое мнение, созданное Байроном и эмоциями гладстоновской либеральной Англии. Турки были дикарями — но дикарями особо опасного и коварного вида. И поэтому австралийские и новозеландские солдаты воевали не с обычным человеком, а с монстром, созданным воображением и пропагандой, и они его ненавидели.

Несмотря на это, а может, даже из-за этого, солдатами на фронте владело чувство необычной жизнерадостности и воодушевления. Живя в постоянном соседстве со смертью, они расстались со всей мелочностью жизни, со всеми обычными тревогами и завистью жизни, и в них появилось почти мистическое отношение к крайней опасности, окружавшей их. Бой превратился в сложную и волнующую игру, которой они все были поглощены. Лишь отбывая на отдых в незаконченные укрытия в скалах, они вновь вспоминали о бедственности своего положения, однообразной пище, бесконечном физическом дискомфорте, невозможных жизненных ограничениях, когда фляга со свежей водой или купание в море являются роскошью на грани мечтаний.

Смерть уже стала привычным делом, и они часто говорили о ней полуироничным, пренебрежительным тоном. Так же как китайцы смеются над болью других, превратилось в шутку попасть во время купания в море под обстрел шрапнелью или когда кому-то, сидящему в уборной, оторвет голову. Должен был существовать какой-нибудь вид выражения, который бы помог освободить от иррациональности невыносимые условия их бытия, и что-то, чтобы снять напряжение от шока всего окружающего мира, а поскольку слезы не допускались, этот бессердечный, жестокий смех и стал выходом для чувств. Они не были фаталистами. Они считали, что высадка в Габа-Тепе — ошибка и что им придется за это платить своими жизнями, но они очень хотели жить, они хотели сражаться и надеялись и смутно верили, что в конечном итоге победят.

Этот высокий боевой дух, эти единство и цельность, созданные могучим наркотиком риска, не могли существовать под такой нагрузкой вечно, но определенно в их морали не было трещин, когда 18 мая солдаты узнали, что во вражеских окопах происходит что-то необычное.

На холмах перед ними установилась непередаваемая тишина. Впервые со дня высадки смолк ужасный грохот турецких гаубиц, и в течение нескольких минут не было слышно ни винтовочных, ни пулеметных выстрелов. В такой странной тишине прошла большая часть дня. Затем в пять часов вечера оглушительно загрохотала артиллерия, и обстрел продолжался примерно полчаса. По счастью, в этот день для уточнения позиций вражеских кораблей в проливе был поднят в воздух самолет морской авиации, и на обратном пути пилот сообщил, что видит огромное число солдат, сосредоточивающихся позади турецких окопов. Позже днем эта информация была подтверждена вторым пилотом, который также заметил вражеских солдат, переправляющихся на судах через пролив с азиатской стороны. Далее с линкора «Трайемф» поступил рапорт о том, что турецкие подкрепления движутся с мыса Хеллес на север на фронт АНЗАК. Узнав это, Бёдвуд послал распоряжение своим командирам дивизий с предупреждением о возможной атаке этой ночью, солдаты должны подняться по тревоге в 3.00 утра, что на полчаса раньше обычного времени.

Ночь была холодной и туманной, а когда в 23.35 зашла луна, по фронту не было слышно ни звука, кроме ударов волн о берег. Вдруг за пятнадцать минут до полуночи из турецких окопов разразилась такая винтовочная стрельба, какой еще не было до сих пор, и, пока она распространялась по всей линии фронта, командиры АНЗАК непрестанно звонили на передовые посты, спрашивая, атакуют ли их. Но за этим ничего не последовало, и грохот опять сменился затишьем. В 3.15 солдат разбудили, и все заняли свои места на площадках для стрельбы с примкнутыми штыками. Было по-прежнему холодно, и большинство надело шинели.

Прошло едва ли пять минут, как с передовых постов донеслись сигналы тревоги, и появилась группа турок, продвигавшихся по Проволочному оврагу в центре позиций. Не было слышно привычных звуков горнов, криков «Алла, Алла!», просто темные фигуры в полутьме и длинная линия штыков. Австралийцы открыли огонь со всех сторон лощины, и тут же зазвучали вражеские горны, и атака началась. Повсюду вдоль линии турки выпрыгивали из своих укрытий и, как черное облако, рвались вперед по разрытой снарядами земле.

В большинстве мест наступавший враг перед тем, как достичь окопов АНЗАК, должен был пересечь расстояние в 200—300 метров, а поскольку на это требовалось полминуты и больше, они оказывались совершенно беззащитными на открытой местности. Очень немногим из них удавалось прожить даже этот отрезок времени. В бою движение происходило как бы каскадами: как только одна шеренга солдат перескакивала через бруствер и погибала, тут же формировалась другая шеренга, появлялась в поле зрения и срезалась огнем. В течение первого часа происходило просто беспорядочное избиение, но потом австралийцы и новозеландцы придали систему своим действиям: когда появлялся турецкий офицер, они сознательно прекращали огонь, чтобы дать ему возможность собрать полную группу своих солдат на открытом пространстве. Затем уничтожали их всех вместе. В некоторых местах шла охота за выжившими атаковавшими солдатами, пока те бегали взад-вперед по полю в поисках укрытия, как перепуганные зайцы. Кое-где нескольким туркам удалось добраться до окопов АНЗАК, но там они могли продержаться лишь несколько минут, так как их быстро уничтожали в штыковом бою, и потом наступал отлив.

Наступил день, и битва обрела характер охоты, в которой турецкие офицеры исполняли роль загонщиков, оттесняющих дичь под орудия. Дикое, почти сумасшедшее возбуждение охватило ряды австралийцев и новозеландцев. Многие из солдат, чтобы получше видеть, вылезали из окопов и усаживались верхом на бруствер, откуда расстреливали ревущие толпы турок перед собой. Солдатам АНЗАК, находившимся в резерве, было невыносимо оставаться в стороне от сражения, они сами лезли вперед, предлагая деньги за место на линии огня. В одной траншее два солдата в самом деле подрались на кулаках за свободное место на бруствере, и какой-то дикий сюрреализм звучал в криках и воплях, которые они издавали, когда приближалась новая волна турок. «Бакшиш!», «Имши Ялла!», «Яйца готовы!». Однажды услышали, как один австралиец кричал вслед туркам, откатывавшимся от его окопа: «Saida! (До свидания!). Сыграем снова в следующую субботу!»

В 5.00 утра, когда жаркими лучами солнца залило поле битвы, атака была сорвана. Но туркам по-прежнему отдавались приказы продолжать бой, пока не прорвутся к морю, и поэтому бой продолжался еще шесть часов, каждая новая атака становилась чуть слабее предыдущей. В результате атаки у Мустафы Кемаля осталась всего лишь одна дивизия — 19-я, и ему одному из всех четырех командиров дивизий удалось хоть как-то продвинуться вперед. Когда в поддень Эссад-паша решил прекратить наступление, потери составляли 10 000 человек, и из них примерно 5000 убитых, умирающих и раненых лежало на открытом месте между линиями траншей соперников.

На Галлиполи разыгрывались еще более жестокие бои, но не такой ужасной концентрации смертоубийства, не такого рода побоища и не с такими странными последствиями. Весь долгий день раненые лежали на поле боя вперемешку с мертвыми, и, хотя окопы с обеих сторон были в одном-двух метрах от них, никто не осмеливался выйти и забрать их, не рискуя быть мгновенно убитым.

«Из этого страшного пространства не доносилось ни звука, — вспоминает австралийский историк этой кампании, — но тут и там раненые или умирающие молча лежали без помощи и без надежды на нее под солнцем, ярко светившим с безоблачного неба, мучительно переворачиваясь с боку на бок или медленно поднимая руку к небесам».

Медицинский персонал предупредил Бёдвуда, что совершенно независимо от чувств гуманности мертвых надо похоронить как можно быстрее, иначе в армии распространится инфекция. Когда солнце перевалило за полдень и не было никаких признаков, что турки возобновят атаки, он послал Обри Герберта к Гамильтону на борт «Аркадиана» с запросом, сможет ли тот организовать перемирие.

Странной фигурой был Герберт на этом анзакском плацдарме — на самом деле он был бы странен в любой армии на любом поле боя: член парламента, ставший солдатом, эксцентрик, поэт и ученый, который, вовсе не питая ненависти к туркам, был увлечен ими. Это не означало, что он был нелоялен, — он был убежден, что турок надо разгромить, — но он очень хорошо знал Турцию и турецкий язык и верил, что, если бы политики лучше вели дело, турок можно было бы превратить в союзников. Из всей группы, что была с Рупертом Бруком в Александрии, он более всего был одержим идеями, и, несмотря на близорукость, импульсивные и несдержанные манеры, он был очень смелым человеком и хорошо разбирался в сути вещей. Гамильтону было приятно иметь этого человека, образованного офицера у себя в штате в звании подполковника, но в своем дневнике он отметил его «излишнюю неортодоксальность», то есть свободное обращение с идеями.

Герберт предпочел заняться разведкой на линии фронта в АНЗАК, и отправился на войну в стиле джентльмена-авантюриста XIX века. На Лемносе были наняты слуги, приобретены подходящие лошади и мулы, собран необходимый набор вещей, и он отправился на полуостров с необыкновенной коллекцией греческих и ливанских переводчиков. Почти сразу же возникли проблемы с персоналом. На плацдарме АНЗАК бушевала шпиономания — боязнь шпионов, похоже, эндемична: при любом кризисе в любой военной кампании, — и его переводчиков арестовывали по четыре-пять раз за день. Как-то ужасный град шрапнели обрушился на укрытие Герберта, и повар, грек по имени Христофер из Черной Лампы, объявил со слезами на глазах, что покидает его, хотя, почему через два часа, а не через две минуты, объяснить не смог. Среди этих и других домашних проблем Герберт продолжал работать, допрашивая турецких пленных и выступая в роли некоего всеобщего советника командиров по всем вопросам, относящимся к обычаям и характеру врага.

Его методы пропаганды были очень прямолинейными. Он выползал из передовых окопов и оттуда обращался к солдатам противника на их собственном языке, призывая их дезертировать, обещая им хорошее обращение и отмечая, что истинная ссора у союзников не с турками, а с немцами. Временами он оказывался в окопах, напрямую связанных с вражескими укреплениями, и, лежа среди мертвых тел, он обращался к туркам, отделяемый от них лишь мешками с песком. Иногда они его слушали и вступали с ним в споры. Чаще ему отвечали ручными гранатами — по этой причине Герберта не очень любили в войсках АНЗАК, а в Константинополе одна из газет объявила, что на плацдарме АНЗАК кто-то занимается подлыми попытками отвлечь турок от исполнения обязанностей, имитируя молитвы муэдзина.

Сейчас Герберту предстояло изложить Гамильтону дело о перемирии. Он утверждал, что, если не предпринять срочных мер, ситуация станет нетерпимой: наши собственные раненые, как и турецкие, все еще лежат на открытой местности, а под жарким солнцем трупы быстро разлагаются. Гамильтон ответил, что сам не будет выдвигать никаких предложений, потому что враг сделает из этого пропаганду, но, если туркам нравится, пусть предлагают, а он обеспечит им прекращение военных действий на ограниченный период. Наконец было решено, что в турецкие окопы будет брошена записка с этой информацией.

Прошел день 20 мая, и без ведома Гамильтона и Герберта солдаты на фронте взяли дело в свои руки. К вечеру австралийский полковник приказал поднять флаг Красного Креста на равнине у нижнего фланга фронта. Он намеревался отправить санитаров с носилками, чтобы подобрать ряд раненых турок, жалобно стонавших перед его окопами. Но до того, как санитары могли двинуться, турки двумя пулями попали в древко флага и снесли его наземь. Спустя мгновение кто-то выскочил из турецких окопов и побежал к нейтральной земле. Он остановился на бруствере над головами австралийцев, произнес несколько слов с извинениями и затем убежал назад к своим окопам. Немедленно после этого над вражескими траншеями появился флаг Красного Полумесяца и вышли турецкие санитары с носилками. Вдоль линии фронта прекратилась всякая стрельба, и в этой жуткой тишине командир 1-й австралийской дивизии Уолкер встал и направился к врагу. Навстречу ему вышла группа турецких офицеров. Какое-то время они, закурив, стояли на открытом месте, ведя разговор на французском. Было достигнуто соглашение, что они обменяются письмами по вопросу перемирия сегодня в 20.00.

Пока эти события развивались здесь, другая импровизированная встреча с противником состоялась на другом участке фронта. Становилось поздно, и Бёдвуд, лишь только узнав о том, что происходит, издал приказ не производить ночью никаких захоронений. Турецкому офицеру была вручена нота, подписанная помощником генерала. «Если вы желаете перемирия для захоронения ваших погибших, — говорилось в ней, — пришлите в наш штаб вашего штабного офицера с флагом перемирия по дороге Габа-Тепе завтра между 10.00 и 12.00».

На этой стадии ни одна из сторон не чувствовала себя абсолютно уверенной, было тревожное предчувствие, что в любой момент может свершиться какой-нибудь предательский акт, что под прикрытием белых флагов может быть предпринято наступление. И в самом деле, австралийский солдат, находившийся на нейтральной земле, вернулся с докладом, что во вражеских окопах полно солдат, вероятно готовых к атаке. По этой причине австралийцы открыли огонь по группе санитаров, которые все еще бродили в сгущающихся сумерках. Тотчас же турецкая артиллерия возобновила обстрел, и бомбардировка с перерывами продолжалась всю ночь.

Гамильтон говорит, что он очень встревожился, узнав об этих самопроизвольных сделках с противником, и отправил в АНЗАК Брайтуайта, чтобы вести переговоры. От Лимана фон Сандерса пришло следующее письмо, адресованное «Commandant en chef des Forces Britanniques, Sir John Hamilton».

«Генеральный штаб 5-й османской армии.

22 мая 1915 года.

Ваше превосходительство!

Я имею честь информировать Ваше превосходительство, что предложения, касающиеся заключения перемирия с целью захоронения мертвых и оказания помощи раненым, нашли мое полное согласие — и что мы руководствуемся единственно чувствами гуманности.

Я наделил полномочиями подполковника Фахреддина подписать договор от моего имени.

Имею честь заверить Вас в моем самом высоком уважении.

Лиман фон Сандерс,

Главнокомандующий 5-й османской армией».

От конференции, состоявшейся в штабе Бёдвуда 22 мая, отдает какой-то фантазией. Герберт под проливным дождем прошел по берегу у Габа-Тепе, и «страшного вида арабский офицер и смущенный турецкий лейтенант» вышли ему навстречу. Они уселись и закурили на поле из алых маков. Тут на лошади подскакал Кемаль с другими турецкими офицерами, им завязали глаза и повели пешком внутрь плацдарма АНЗАК. Офицеры британской разведки хотели создать впечатление, что на берегу воздвигнуто множество проволочных заграждений, поэтому заставляли Кемаля время от времени перешагивать через воображаемые препятствия. Потом турок посадили на запасных лошадей и доставили в блиндаж Бёдвуда на берегу.

Встреча в небольшой пещере проходила в напряженной атмосфере. Как турки со своими золотыми галунами, так и британские генералы в красных аксельбантах пытались создать впечатление, что как раз они не нуждаются в перемирии. Но атмосфера на момент разрядилась с помощью чистого фарса: какой-то австралийский солдат, не зная или не беспокоясь, что происходит в блиндаже, просунул голову из-за брезентового укрытия и требовательно спросил: «Кто из вас, сволочи, взял мой чайник?»

Тем временем Герберта оставили в турецких окопах в качестве заложника. Его посадили на лошадь, завязали глаза и затем водили кругами, чтобы он потерял ориентацию. В какой-то момент арабский офицер заорал на солдата, который вел лошадь на поводу: «Ты, старый дурак! Ты что, не видишь, он правит прямо через скалу?» Герберт решительно запротестовал, и они продолжали водить лошадь. Когда наконец с него сняли повязку, он очутился в палатке в оливковой роще, и арабский офицер произнес: «Это начало дружбы на всю жизнь». Он приказал принести сыр, чай и кофе и вызвался все попробовать сам, чтобы доказать, что пища не отравлена. У них состоялась дружеская беседа, а вечером, когда Кемаль и другие офицеры вернулись из штаба Бёдвуда, Герберту снова завязали глаза и вернули к британским окопам.

Условия перемирия были установлены с максимально возможной точностью: оно начнется 24 мая и продлится девять часов. Белыми флагами должны быть отмечены три зоны, отведенные для захоронения погибших, — одна турецкая, одна британская и одна смешанная для обеих сторон. Священники, врачи и солдаты, участвующие в захоронениях, должны носить белые нарукавные повязки и не должны пользоваться полевыми биноклями и заходить в окопы противника. Вся стрельба вдоль линии фронта, конечно, должна прекратиться, а солдаты в противостоящих траншеях во время перемирия не должны высовывать головы поверх бруствера. Также было договорено, что все винтовки за вычетом затворов должны быть возвращены владевшей ими прежде стороне, но это решение было до некоторой степени обесценено австралийцами, которые предыдущим вечером ползали на ничейную землю, где собрали столько винтовок, сколько смогли.

Утро 24 мая выдалось сырым и холодным, и солдатам пришлось надеть шинели. Вскоре после рассвета затихла стрельба, и в 6.30 Герберт снова отправился с группой офицеров к берегу у Габа-Тепе. Лил сильный дождь. Через час прибыли турки — тот, с кем Герберт познакомился два дня назад, и несколько других офицеров, включая некоего Арифа, сына Ахмет-паши, который вручил Герберту визитную карточку, на которой было написано: «Скульптор и художник. Студент поэзии».

Обе группы вместе отправились на берег и, пройдя через кукурузные поля, усеянные маками, дошли до холмов, где происходило сражение. «Тут, — говорит Герберт, — когда мы подошли к разбросанным трупам, послышался ужасный запах смерти. Мы поднялись на плато и спустились через овраги, полные тимьяна, где лежало около 4000 убитых турок. Это было неописуемо. Спасибо, что шел дождь и было серое небо. Человек из турецкого Красного Полумесяца подошел ко мне и дал какую-то антисептическую ароматизированную повязку, и ее они часто меняли. В этой давящей тишине слышны были стоны двух раненых».

Многие из погибших пали на землю в том самом виде, в каком были в момент, когда пули остановили их порыв, сжимая руками штыки, с устремленными вперед головами или скрючившись. Все было на месте, кроме искры жизни. Они лежали в углублениях в сырой земле, целыми группами, как будто образуя какую-то страшную картину, выполненную из воска.

А среди живущих поначалу возникали небольшие трения. Все нервничали, каждый ожидал предательства от противной стороны даже в этих кошмарных условиях. Пошли жалобы: австралийцы воровали оружие, турки слишком близко подходили к окопам АНЗАК. На посту Куинн, там где окопы разделяло каких-то 10—15 метров, напряжение чуть ли не ощущалось в воздухе вроде воспламеняющегося состава, который может взорваться в любой момент. С руками на спусковых крючках солдаты наблюдали друг за другом через узкое пространство, ожидая в любую минуту, что кто-то сделает какое-нибудь неосторожное движение, отчего вновь начнется стрельба. Однако на более широких разделах поля боя войска турок и АНЗАК работали вместе, копая огромные общие могилы, и по прошествии нескольких часов начали брататься, предлагая друг другу сигареты, пользуясь для общения ломаными обрывками английского и арабского, обмениваясь как сувенирами значками и безделушками, оказавшимися в карманах.

Герберт был очень занят, помогая разрешать разногласия. Он позволил туркам забрать для захоронения несколько трупов, оказавшихся в расположении союзников, а однажды ему даже разрешили спуститься во вражеские окопы, чтобы убедиться, что турки не воспользовались затишьем для укрепления или продвижения своих позиций. Там он обнаружил группу солдат, с которыми был знаком по Албании. Они собрались вокруг него, оживленно приветствуя и хлопая по плечу. Но ему пришлось их успокоить, потому что это мешало заупокойным молитвам, которые читали вокруг турецкие имамы и христианские священники. С этого момента турки постоянно подходили к нему за распоряжениями и даже уговорили его подписать квитанции приходования денег, изъятых у погибших. Периоды яркого солнца сменялись дождем.

В этот день с «Аркадиана» прибыли Комптон Маккензи и майор Джек Черчилль (брат Уинстона Черчилля). Они стояли на бруствере, сложенном главным образом из трупов, и наблюдали за происходящим. «На переднем плане, — писал Маккензи, — находилась узкая полоса ровного кустарника, вдоль которой были воткнуты через интервалы белые флаги, и шеренги часовых — австралийцев и турок — стояли лицом друг к другу, и атмосфера была похожа на ту, что бывает, когда местные магнаты на ежегодных соревнованиях делают ставки перед стартом гонок с препятствиями. Герберт был похож на незаменимого бакалавра, которого всякая деревенская община нанимает, чтобы следить за соблюдением ритуала в таких случаях. И вот он снует туда-сюда, небрежной походкой, с вытянутой и болтающейся на ходу из стороны в сторону шеей, всматривается в лица людей, чтобы распознать, враг это или нет, с тем чтобы, если это противник, предложить ему сигареты и обменяться любезностями на его родном языке...

Впечатления, которые эта сцена с гребня поста Куинн произвела на меня, затмевают все остальное время пребывания в АНЗАК. По пути назад через долину я не мог припомнить ни одного инцидента. Я только помню, что в течение двух недель ничем не мог изгнать из ноздрей этот запах смерти. Там не было особо ароматных трав, но несло падалью, и не тимьяном, не лавандой и даже не розмарином».

К трем часам дня работа была практически завершена. Было два критических момента: в последнюю минуту было обнаружено, что турецкие часы идут на восемь минут вперед в сравнении с британскими, и спешно были внесены исправления. Затем, когда уже приближался час окончания перемирия, прогремел выстрел. Оказавшись в чистом поле, когда на них были нацелены тысячи винтовок, похоронные команды застыли в неожиданной тишине, но ничего не последовало, и они возобновили свою работу.

В четыре часа турки у поста Куинн пришли к Герберту за последними указаниями, поскольку рядом не было ни одного из их офицеров. Вначале он отправил копателей в свои окопы, а в четыре часа семь минут отозвал солдат, носивших белые флаги. Затем подошел к турецким окопам попрощаться. Когда он сказал вражеским солдатам, что завтра, быть может, они его застрелят, ему ответил жуткий хор: «Бог простит!» Увидев, что Герберт еще стоит там, к туркам подошла группа австралийцев, чтобы пожать руки и попрощаться. «Пока, старик, удачи!» Турки ответили одной из своих пословиц: «С улыбкой можешь уйти и с улыбкой можешь вернуться».

Уже все остававшиеся на открытом месте были отосланы в свои окопы, и Герберт произвел последний осмотр вдоль линии фронта, напоминая туркам, что стрельбы не должно быть еще двадцать пять минут. Ему отвечали приветствиями, и он наконец исчез из виду. В 16.45 откуда-то с холмов выстрелил турецкий снайпер. Австралийцы немедленно ответили, и над полем боя опять разнесся грохот разрывов.

Было несколько нарушений. Обе стороны исподтишка продолжали копать траншеи, и как турецкие, так и британские офицеры прохаживались по нейтральной земле, тайно изучая расположение траншей противника. Даже говорили (и в Турции эту историю никогда не отрицали), что Кемаль переоделся в мундир сержанта и с различными похоронными командами провел целых девять часов вблизи от анзаковских траншей.

Самым важным результатом сражения и перемирия, однако, было то, что с этого времени вся злоба к туркам в рядах десантников АНЗАК испарилась. Теперь они знали врага на своем собственном опыте, и он перестал быть пропагандистским клише. Он уже не был коварным, фанатичным или чудовищем. Это был нормальный человек, и австралийцы считали его очень храбрым.

Это братание с противником, то есть проявление взаимоуважения солдат, которым положено убивать друг друга, не было привилегией одного лишь Галлиполи, потому что подобное происходило и во Франции. Но на этом конкретном поле сражения оно имело особую степень. Когда австралийским и новозеландским солдатам были розданы противогазы, войска отказывались использовать их. На вопрос почему последовал ответ: «Турки не будут применять газы. Они — честные бойцы»[18].

Знали бы солдаты Энвера чуть получше — не были бы они так уверены в своем мнении, хотя, возможно, они слышали о нем, ибо на Галлиполи к политикам пренебрежительно относились обе стороны, да еще так, как редко наблюдалось во Второй мировой войне. Скоро многие британцы стали чувствовать то же, что и Герберт: что эта кампания вообще не началась бы, если бы в самом начале политики действовали более ответственно.

Крайняя жестокость, с которой шли бои на Галлиполи, не дает намека на сочувствие, которое могли бы испытывать противоборствующие стороны по отношению друг к другу. В периоды относительного затишья, которые последовали за 19 мая на фронте АНЗАК, наблюдались самые странные происшествия. Однажды, посещая фронт, штабной офицер увидел с изумлением, что за линиями британских окопов расхаживает несколько турок на виду у австралийцев. Он задал вопрос: «Почему вы в них не стреляете?» — и услышал ответ: «Но они же не причиняют никакого зла! Оставьте в покое этих нищих». Позже в ходе кампании был замечен старый турок, в обязанности которого, вероятно, входила стирка одежды своей группы. Каждый день он вылезал из своего окопа и клал на бруствер по порядку мокрые рубашки и носки. И ни один солдат союзников и не думал стрелять по нему. С другой стороны, турки обычно не обстреливали уцелевших моряков с погибших кораблей, а на линии фронта к своим пленникам относились с добротой.

Между окопами шел непрерывный обмен подарками. Турки бросали виноград и сладости, а союзные солдаты — консервированные продукты и сигареты. Туркам не очень нравилась британская говядина. Однажды поступила записка: «Мясные консервы — нет. Пришлите молоко». Стало общепринятой практикой объявлять промазавшему снайперу о «лишении звания»: раздается внезапный треск выстрела, пуля проносится над головой турка, затем во вражеском окопе раздается хохот, оттуда машут лопатой или штыком и кричат на мягком английском: «Удачи в следующий раз, томми!»

Один или два раза состоялись личные дуэли. Пока остальные солдаты с обеих сторон прекращают огонь, какие-нибудь австралиец и турок становятся на бруствер и палят друг в друга, пока кто-то из них не будет ранен или убит, и тем самым что-то, кажется, доказывается: их умение, стремление «рискнуть», возможно, наиболее ценный предмет их гордости. Потом через мгновение все растворяется в ужасе и неистовстве атаки или перестрелки, нечеловеческого сумасшедшего смертоубийства без разбору.

Между этими двумя крайностями, между боями и перемирием, между битвой и смертью солдатам приходилось смиряться со своим ненадежным существованием. Скоро выработались привычки, соответствующие их жуткому окружению, и солдаты приспособились к этому очень быстро и очень неплохо. Кроличий лабиринт траншей и блиндажей стал им более привычен, чем родные деревни и дома. По ночам в нишах скал загоралось 10 000 костров, готовилось 10 000 порций еды. Они спали, ожидали свою драгоценную почту, единственное напоминание о потерянном нормальном мире. Своим блиндажам они уделяли особое внимание — лишняя полка в каменной стене, одеяло, прикрывающее вход, обложка из упаковки печенья для потрепанной книги. Они помнили каждый изгиб в траншее, где может подстерегать пуля снайпера, они воспринимали ранение, как если бы это произошло на футбольном поле, они спорили на темы войны и ограниченной старомодной стратегии артиллерийских дивизионов, они рисковали купаться в море под разрывами шрапнели, и ничто не могло остановить их. Они проклинали, жаловались, мечтали, и, по сути, это было их домом.

Ни один визитер не оставался равнодушным к увиденному, побывав на плацдарме АНЗАК. Это было нечто столь удаленное от жизни, столь опасное, столь возвышающее, такое гротескное и театральное и все-таки низведенное до спокойной и почти прозаической рутины. Сердце замирает, когда приближаешься к ветхой пристани на берегу, ибо там беспрерывно падают турецкие снаряды, и кажется, что там никому не выжить. И тут же на берегу появляется необычное ощущение возвышенной жизни. Не важно, насколько ужасен грохот, но солдаты передвигаются, почти не обращая на него внимания, и с таким видом, будто они жили здесь всю свою жизнь, и это само по себе вселяет уверенность в каждого, ступающего на берег. Внешне плацдарм похож на огромный лагерь старателей в какой-то дикой пустынной долине. Ближе к берегу расположены блиндажи высшего командного состава, радиостанция, телефонный коммутатор, прожектора, мастерские по изготовлению бомб, загон для турецких военнопленных, кузница. Десятки безмятежных мулов укрыты в овраге, а с наступлением ночи они начнут перевозить боеприпасы и другие материалы к траншеям, находящимся на холмах, водный рацион равнялся одной кружке в день. Возле пристани дымился мусоросжигатель, который громко трещал, если в пламя попадала неразорвавшаяся пуля. Пустая коробка из-под снарядов служила гонгом для офицерской столовой. Там ели мясные консервы, печенье, сливовый и яблочный джем и изредка мороженое мясо, никаких овощей, яиц, молока или фруктов.

Над берегом лабиринт козьих троп уходит вверх через заросли дрока и последние сохранившиеся островки колючего дуба, и тут на каждом шагу какой-нибудь солдат устроил себе укрытие на склоне оврага: дыра, уходящая внутрь, ветки деревьев или, возможно, куски брезента вместо крыши, одеяло, несколько консервных банок и коробок — вот и все. Пока продвигаешься вверх, видишь множество надписей, предупреждающих о вражеских снайперах: «Держись левой стороны», «Опусти голову», «И то и то одновременно». И вот наконец сами окопы, где солдаты весь день не выпускают из рук оружия, наблюдая и наблюдая через перископы за малейшими движениями во вражеских окопах. Сигареты свисают из уголков рта. Солдаты спокойно перебрасываются фразами.

Гамильтон посетил плацдарм 30 мая и так об этом вспоминал: «Солдаты, спотыкающиеся под весом огромных кусков замороженной говядины; солдаты, с трудом взбирающиеся по скале с керосиновыми канистрами, наполненными водой; солдаты копают, солдаты готовят пищу, играют в карты в небольших каморках, вырытых в бортах желтой глины, — у каждого вид, будто он празднует банковский выходной. Похоже, терзания и заботы человеческие, страдания и тревоги духовные покинули эти места. Босс, счет, девушки, зависть, злой умысел, голод, ненависть умчались к антиподам. Все это время над головой грохочут и свистят снаряды и пули, издавая ту же ноту жестокой энергии, как и все, что находится вокруг. Чтобы понять этот жуткий грохот, надо поднять глаза и посмотреть в дальний конец долины, и там можно разглядеть, как турецкие ручные гранаты рвутся на гребне хребта, как раз там, где временами поблескивают штыки и едва различимые на фоне матушки земли фигуры ползут неровной линией. Или вот они поднялись и стали стрелять, стали различимы силуэты на фоне неба, и тут вы узнаете обнаженных атлетов из антиподов, и сердце готово выпрыгнуть из груди, когда целая группа их бросается вперед и внезапно исчезает. И дождь из снарядов вдруг прекращается — только на момент, но все это время с горящего гребня, где находится Куинн, течет струйка раненых — некоторые бредут, превозмогая боль, сами, других несут на носилках. Снаряды ранят всех, течет непрекращающийся, молчаливый поток бинтов и крови. И все же трое из четырех „мальчиков“ проявляют выдержку и находят силы для улыбки или слабого кивка в знак приветствия своим товарищам, ожидающим своей очереди, пока раненые идут, идут и идут вниз к морю.

Есть поэты и писатели, которые в войне не видят ничего, кроме запаха трупов, грязи, дикости и ужаса. Героизм рядового состава их не привлекает. Они отказывают войне в том, что она — единственное существующее в мире проявление преданности в большом масштабе. Высшая моральная победа над смертью оставляет их равнодушными. У каждого свой вкус. Для меня это — не долина смерти. Это край долины, полный жизни в ее высшей силе. На этом гребне солдаты за пять минут переживают больше, чем за пять лет в Бендиго или Балларэте. Попросите братьев этих самых бойцов — шахтеров Калгурли или Кулгарди — проделать четверть той работы и пройти одну сотую опасности за зарплату. Моментально вспыхнет восстание. Но здесь — ни ропота, ни вопросов, только лучащаяся сила товарищества в действии».

Начиная с мая многие солдаты сбросили мундиры и, оставшись лишь в шортах, ботинках и, может быть, в фуражке, ходили обнаженные под солнцем. Даже на линии фронта они воевали, раздевшись до пояса, а на руках — татуировки девушек, кораблей и драконов.

В этой жизни муравейника была грубость, смешанная с трогательностью. Комптон Маккензи вспоминает, что во время посещения им АНЗАК он обогнал подполковника Поллена, военного секретаря Гамильтона, который беседовал с тремя австралийцами, причем все трое — выше 180 сантиметров ростом. «Поллен, у которого был мягкий, какой-то церковный голос, произнес: „Вы слышали, парни, что генералу Бриджесу посмертно присвоили звание рыцаря ордена Святого Михаила и Святого Георгия?“ — „Правда? — отреагировал один из гигантов. — Ну что ж, это не очень поможет там, где он сейчас, не так ли, друг?“

Бедняга Поллен, который старался понравиться и не обращал внимания на манеру разговора этих австралийцев, уставился на свои красные аксельбанты и, не поприветствовав, прошел, удрученный таким приемом при попытке заговорить, возможно, на том же самом месте, где был смертельно ранен генерал Бриджес. Он тщательно оглядывался по сторонам, когда встретил другую компанию, после чего они все отдали ему честь четко по-уставному, а потом, когда он, похоже, с запозданием заметил это, один из них повернулся к другим и сказал: «Полагаю, это как раз и есть то, что они именуют воспитанностью». Да, это были действительно трудные типы».

Но это была лишь внешняя оболочка солдат доминиона — колонистов, как они себя именовали, — которая привлекала внимание всякого, побывавшего на АНЗАК, и вряд ли найдется рассказ о кампании, где об этом не. говорится с восхищением и даже с некоторым благоговением. «Будучи ребенком, — писал Маккензи, — я проводил часы за теми иллюстрациями Флаксмана к Гомеру и Вергилию, которые походили на изображения на древней глиняной посуде. Тут, среди этих славных парней, которых я тогда встретил, не было таких, чтобы не могли равняться с Аяксом или Диомедом, Гектором или Ахиллесом. Их почти полная обнаженность, высокий рост и величественная простота линий, розово-коричневая плоть, обожженная солнцем и очищенная всеми невзгодами этого ада, через который они шли, — все это вместе создавало нечто близкое к абсолютной красоте, которую я надеюсь когда-нибудь увидеть в этом мире». Сами солдаты могли вообще не задумываться над этими вещами, но здесь, возможно, в таком неподходящем месте было воплощение мечты Руперта Брука о войне, персонажа с греческого фриза, человека целиком героического и полностью прекрасного, наилучшего в присутствии смерти. Как раз в этот момент в конце мая и в последующие месяцы они были живыми воплощениями легенды, которую они же и создавали. Это был высочайший момент в короткой истории их страны, они воевали и выиграли свою первую великую битву, они были все еще в ее зареве, они познали страдания, и они не испытывали страха. Эту жалкую полоску чужой земли они превратили в крепость, на которую их так случайно занесло, и они были настроены держаться. Никогда потом в ходе всей кампании турки не пытались атаковать плацдарм АНЗАК значительными силами.

Глава 10

В течение первых нескольких недель кампании по Константинополю расходились самые дичайшие слухи. То будто бы при высадке десанта было убито 10 000 британцев, а еще 30 000 взято в плен. То в один момент заявлялось, будто союзники продвигаются к городу, а в другой — что их сбросили в море. Вновь пошли разговоры о специальных поездах, предназначенных для эвакуации правительства в глубь страны, об обстрелах и мятежах. И все же возбуждение было уже не то, что после морской атаки на Нэрроуз в марте. Тогда союзного флота опасались примерно так же, как боялись бомбардировщиков в начале Второй мировой войны, но военные действия на суше поддавались пониманию каждого, поскольку развиваются медленнее и более знакомы рядовому человеку. Тут не было угрозы гибели столицы в одну ночь.

С самого начала Энвер избрал жесткий курс. Он просто объявил, что союзники разбиты, и для празднования этого события в Святой Софии была организована церемония, на которой султану был присвоен титул Эль-Гази (Победителя), сбросившего союзников в море. На всех главных улицах и площадях были вывешены флаги.

Сомнительно, чтобы на кого-нибудь это произвело впечатление, но к концу первой недели стало, по крайней мере, ясно, что армия вторжения не особенно-то продвинулась. На улицах установилось равнодушное спокойствие, и город стал привыкать к ожиданию, нищете и случайным шокам в ходе долгой кампании. Начали появляться старые, знакомые символы войны: призывники маршируют по улицам в поношенных полевых серых мундирах и пирамидальных шляпах; армейские коммюнике, вновь и вновь извещающие о вчерашней победе; свирепые газетные публикации; флаги и парады; шпиономания и новые вспышки ксенофобии на государственном уровне.

Снова национальные меньшинства, армяне и греки, ушли в подполье со своими мыслями и, если было возможно, с личной собственностью. Начальник полиции Бедри преследовал их изо всех сил, выдавая бесполезные квитанции на товары и вещи, которые он изымал из их магазинов и домов, и вымогая деньги просто тем, что держал людей в темнице до тех пор, пока не откупались сами. Однажды его люди провели облаву на городском рынке и унесли все коробки с игрушечными солдатиками под предлогом, что они были изготовлены во Франции.

Первые налеты на банки и магазины привели к нехватке угля и бензина. «Базар мертв, — писал в своем дневнике один из иностранных дипломатов. — Ничего не продается и не покупается». В то же время немцам удалось ввести цензуру на новости, поскольку они контролировали печать, поступавшую в страну из-за рубежа, и разрешали хождение лишь тех газет, которые придерживались линии, четко дружественной Германии.

А в остальном ритм жизни города не очень изменился, и путешественники, прибывавшие Восточным экспрессом, удивлялись, насколько нормальной оставалась здесь жизнь. По ночам работало освещение, «Пера-Палас-отель» был открыт, в ресторанах был большой выбор блюд, и, по крайней мере, для богачей война грохотала где-то вдали, невидимая и лишь чуть слышимая, как отдаленная летняя гроза, которая может затихнуть сама по себе. Даже обстрелы Босфора российским Черноморским флотом не вызвали большого переполоха, потому что это были кратковременные операции, к тому же скоро вообще прекратившиеся. В Международном клубе, где собирались иностранные дипломаты, часто можно было видеть Талаата, который безмятежно играл в покер и засиживался далеко за полночь, а Энвер продолжал демонстрировать свою уверенность. Он любил показывать своим посетителям свой самый последний трофей с Дарданелл: неразорвавшийся снаряд с «Куин Элизабет», установленный на византийской колонне в его дворцовом саду.

В течение этих недель Вангенхайм был властной фигурой в Константинополе. По вечерам он приходил в клуб — огромный, словоохотливый и уверенный в себе, а когда вокруг него собирались дипломаты, пересказывал последние новости из Потсдама: взято в плен еще 100 000 русских, прорыв французской линии обороны на Марне, еще один британский крейсер потоплен в Северном море. Было известно, что у него в посольстве есть радиостанция и он напрямую связан с Берлином, если не с самим кайзером.

Другие члены клуба не были в состоянии опровергнуть или проверить рассказы Вангенхайма, у них не было своих радиостанций, а турецким газетам верить было нельзя. Без ежедневных сводок новостей от Вангенхайма им приходилось прибегать к местным слухам. В этих слухах удивительным было не то, что они были циничными, занимательными и пустыми сами по себе, но и то, что они бывали близки к истине. Кто-то, например, утверждает, что его привратник, или повар, или дворецкий имеет надежную информацию о том, что итальянский посол заказал спальные места в Восточном экспрессе, а это наверняка твердый признак, что Италия скоро объявит войну. Или какая-нибудь запутанная история о том, что Энвер опять поссорился с Лиманом фон Сандерсом и вот-вот заменит его на фронте. Много было разговоров о мире: говорили, что немцы тайно обратились к России с предложением отдать Константинополь, если она выйдет из Антанты. У многих в мыслях была, естественно, Болгария с ее 600-тысячным войском и традиционной ненавистью к Турции. В иностранной колонии случился переполох, когда узнали, что болгарское правительство отозвало своих студентов из Роберт-колледжа, расположенного вне Константинополя. Утверждали, что этого не произошло бы, если бы Болгария тоже не собиралась вступить в войну. Но на чьей стороне? И когда? Или это был просто очередной ход в торговле своим нейтралитетом?

На такие вопросы Вангенхайм всегда был готов дать комментарий, уточнение или информацию. Он был как мальчик, у которого имелась шпаргалка со всеми ответами, и он говорил с показной искренностью, будто бы стремясь положить конец всяким сомнениям и домыслам.

С весенним теплом у него появилась привычка сидеть в глубине своего сада в Терапии, на Босфоре, на расстоянии кивка головой всем, кто проходил мимо. Ему нравилось останавливать знакомых, совершавших утренние прогулки, и делиться с ними интересными новостями из последних телеграмм. Скоро Моргентау заметил, что, когда дела Германии шли хорошо, посол обязательно сидел на своем привычном месте у садовой стены, но, когда новости были плохими, его было не отыскать. Однажды он сказал Вангенхайму, что тот напоминает запатентованные метеорологические устройства, оснащенные небольшой фигуркой, которая появляется в солнечную погоду и исчезает в дождливую. Вангенхайм искренне расхохотался.

И в самом деле, до середины мая у Германии не было причин опасаться за Турцию. В отличие от ослабления и раскола в правительстве, как это произошло в Англии, десант в Галлиполи сплотил младотурок и сделал их сильнее, чем когда-либо. В отличие от союзников, туркам не нужно было наступать на полуострове. Пока линия фронта удерживалась, вряд ли Болгария, Румыния или даже Греция выступят против них. Сама напряженность войны была полезна, она давала младотуркам право на реквизицию любой собственности, какая захочется, призывать все больше и больше народу в действующую армию, обрести более полный контроль над жизнью каждого. Сейчас в армии было свыше полумиллиона турок, и эта сила неуклонно становилась мощнее, поскольку угроза со стороны России исчезла. Уже в мае Турция стала отводить с Кавказа дивизии для укрепления фронта в Галлиполи. Германия также увеличила свой гарнизон в Константинополе и на полуострове. Использовались различные средства для контрабанды людей и вооружений через Болгарию и Румынию. Говорили, что однажды из Германии поездом был отправлен фиктивный цирк, и клоуны по приезде оказались сержантами, а багаж их был полон снарядов. Из Австрии прилетали самолеты «таубе», совершая по пути дозаправку в секретных местах. Скоро в Константинополе заработал под германским контролем еще один завод по производству боеприпасов, а орудия со старых турецких боевых кораблей демонтировались и отправлялись на фронт. Вангенхайм в своей роли местного кайзера в германском гарнизоне очень заботился о том, чтобы не подставлять «Гебен» под орудия британского флота в Дарданеллах, время от времени он выходил на охоту за русским флотом в Черное море, но большей частью стоял на якоре в Босфоре.

Главный спонсор немцев Энвер играл во всем этом большую роль. В качестве военного министра он каким-то образом ухитрялся представить дело так, что он лично играет важную роль в успешном сопротивлении на полуострове, так же как он внес вклад в разгром флота 18 марта. Вангенхайм, Талаат или кто-либо другой мало что могли сделать, чтобы исправить это впечатление. Этот молодой человек раздувался перед ними как шар. Как бы ни было это невероятно, но воистину этот мальчишка, которого родила пятнадцатилетняя крестьянская девушка на берегу Черного моря лишь тридцать пять лет назад, стал фактически диктатором Турции. С видимой легкостью он приобрел все атрибуты диктаторской власти — неожиданные вспышки гнева и бешенства, личных телохранителей, мундир (меч, эполеты и черная феска из бараньей шкуры) и круг услужливых генералов. Даже немцы в Турции стали его побаиваться, особенно когда он через их головы напрямую общался с кайзером.

Примерно в то время произошел отвратительный случай, который ясно показывает, насколько далеко зашел Энвер и насколько высоко он намеревался взлететь. В начале мая он послал за Моргентау и с гневом объявил ему, что британцы бомбардируют беззащитные деревни и города на Галлиполийском полуострове. Сожжены госпитали и морги, заявил он, и убиты женщины и дети. Сейчас он намеревался осуществить ответные меры: 3000 британцев и французов, еще живущих в Турции, будут арестованы и отправлены в концентрационные лагеря на острове. Энвер желал, чтобы посол через Государственный департамент в Вашингтоне информировал британское и французское правительства, что впредь они будут убивать на Галлиполи своих собственных людей вместе с турками.

Для Моргентау было бесполезно протестовать, что в таких городах, как Галлиполи, Чанак и Майдос, находились военные штабы и что союзники имели полное право их бомбардировать. Самое лучшее, что он мог сделать, — это добиться исключения из этого приказа женщин и детей. Несколько дней спустя, когда начались аресты, толпа французских и британских граждан в истерике нахлынула на американское посольство. В большинстве своем они были ливанцами, родившимися в Турции от британских или французских родителей, которые в жизни не видели ни Англии, ни Франции. Они собирались сотнями вокруг посла, когда бы он ни появлялся, жестикулируя и плача, хватаясь за его руки, умоляя его спасти их. После нескольких таких дней Моргентау позвонил по телефону Энверу и потребовал новой встречи. Энвер мягко ответил, что занят на заседании совета в министерстве, но будет счастлив видеть посла завтра после обеда. Но заложников должны были отправить на полуостров утром, и, только когда Моргентау пригрозил, что силой прорвется в зал заседаний совета, Энвер согласился принять его сразу же в Великолепной Порте.

По той или иной причине — может, потому, что только что был болгарский посол с протестом против арестов, — Энвер был исключительно вежлив с Моргентау. Через какое-то время он согласился, что, возможно, допустил ошибку в этом вопросе, но уже поздно что-либо предпринимать: он никогда не отменяет своих приказов. Если он это сделает, то потеряет свое влияние в армии. И еще добавил: «Если бы вы могли мне подсказать иной путь для выполнения этого распоряжения, я был бы рад вас выслушать».

«Хорошо, — сказал Моргентау, — мне кажется, я смогу. Думаю, вы смогли бы добиться выполнения ваших приказов, не высылая всех французских и английских резидентов. Если бы вы отправили только несколько человек, вы бы ничего не потеряли. И вы сможете поддерживать дисциплину в армии, а эти немногие будут таким же сдерживающим средством для союзников, как если бы вы послали всех».

Моргентау показалось, что Энвер почти охотно ухватился за это предложение.

«Скольких вы мне позволите послать?» — спросил он.

«Я предложил бы, чтобы вы взяли двадцать англичан и двадцать французов — всего сорок».

«Нет, пусть будет пятьдесят».

«Хорошо, не будем торговаться из-за десяти», — ответил Моргентау.

Пока совершалась сделка, Энвер согласился, что взяты будут лишь молодые люди. Послали за начальником полиции Бедри, которому совсем не понравились договоренности.

«Нет-нет, так не пойдет, — заявил он. — Мне не нужна молодежь, мне нужны достойные люди».

Вопрос все еще не был улажен, когда Бедри и Моргентау подъехали к американскому посольству, где надлежало произвести отбор. С трудом они прошли через бушующую толпу к канцелярии Моргентау.

«Мне нужно несколько видных людей», — продолжал настаивать Бедри.

Моргентау знал, что некий священник англиканской церкви по имени Уиграм настаивал на том, чтобы быть в числе заложников. «Я вам дам одного», — сказал он.

«Единственный видный человек, которого мы даем, — доктор Уиграм».

В конце концов Бедри из великодушия согласился забрать одного священника и сорок девять молодых человек, но доставил себе удовольствие сообщить им, что британцы регулярно бомбят город Галлиполи, куда их и посылают. На следующее утро посреди душераздирающих сцен в сопровождении американского советника посольства Хофмана Филипа с запасом американского продовольствия группа отправилась в путь.

Моргентау сразу же начал действия в пользу их возвращения, и его задачу не облегчило прибытие послания от сэра Эдварда Грея, министра иностранных дел Британии, в котором заявлялось, что Энвер и его коллеги-министры будут нести персональную ответственность за любой ущерб, причиненный заложникам.

«9 мая я представил это послание Энверу, — пишет Моргентау. — Мне доводилось видеть Энвера во многих вариантах настроения, но необузданное бешенство, которое вызвало предостережение сэра Эдварда, явилось чем-то новым. Пока я читал телеграмму, его лицо стало мертвенно-бледным, и он полностью потерял контроль над собой. Европейский лоск, который Энвер столь усердно накапливал, вдруг упал, словно маска. Теперь я видел, кто он есть на самом деле, — дикий, кровожадный турок. „Они не вернутся назад! — закричал он. — Я заставлю их оставаться там, пока они не сгниют. Хотел бы я посмотреть на англичан, которые хотят меня тронуть! — И добавил: — Никогда не угрожайте мне впредь!“ В конце, однако, он успокоился и согласился на возвращение заложников назад в Константинополь».

В течение одного-двух дней эта беседа была предметом разговоров в Константинополе, но скоро эту тему поглотил новый прилив слухов, сплетен в этой долгой скуке ожидания чего-то определенного. В это время Константинополь жил в странном состоянии самотека: он воевал и в то же время не воевал. Ничего не было слышно и ничего не было видно, и все равно он был готов всего бояться. Прошла третья неделя мая, и все равно очень немногие имели представление о том, что происходит в Дарданеллах, помимо скучного факта, что союзники и не продвигаются вперед, и не отброшены. В газетах ничего не сообщалось о катастрофической атаке на плацдарм АНЗАК 19 мая, а военное министерство тщательно следило за тем, чтобы растущий поток раненых с фронта проходил через город в полночь, когда улицы пусты. Один спокойный, нелегкий день сменялся другим, и только 25 мая Константинополь самым неожиданным и тревожным образом узнал наконец, что война очень близко и очень опасна. В Золотом Роге появилась британская субмарина.

* * *

Подводные лодки во Второй мировой войне причинили куда больше ущерба, чем в Первой, но они никогда не вызывали такого же типа беспомощности, ощущения несправедливой затаившейся обреченности. В 1915 году не было глубинных атак, не было радарных установок и не было возможностей обнаружить или уничтожить подлодку, если только она сама не всплывала на поверхность под таран или орудийный огонь неприятеля. Громоздкие сети, которые развешивались вокруг линкоров, были лишь оборонительным жестом, а после потопления «Лузитании» ни одно коммерческое судно не чувствовало себя в безопасности, даже при конвое, даже ночью.

Тогда, в 1915-м, подводным лодкам еще предстояло утвердить себя. Все носило экспериментальный характер: размеры, вооружение корабля, его форма и скорость, вид его использования и, наверное, самое главное — выносливость экипажа. Сколько времени могут выдержать люди этой неестественной и клаустрофобной жизни под морской поверхностью? И кроме этого, что-то чудовищное казалось в самой концепции подводных лодок, нечто варварское, что должно закончиться уничтожением всех их. Подводники, по сути, были во многом в том же положении, что и молодежь в королевских военно-воздушных силах и люфтваффе в 1940 году; они были отделены от всех других родов войск — какая-то небольшая группа людей, охваченных необычным, загадочным возбуждением, и им предстояло доказать, что они способны на то, о чем никто и не мечтал. Вовсе не сгибаясь под этим давлением, они находили в этом удовольствие, это был какой-то новый вид мужества, управляемой беспечности, вид наслаждения от власти над нечеловеческой машиной. Вопрос на самом деле был не в том, сколько они смогут выдержать, а в том, насколько можно удовлетворить их запросам в большей скорости, большей продолжительности пребывания в боевом состоянии под водой и в более смертоносном вооружении.

Но все это — дело будущего, а в начале Первой мировой войны субмарина все еще подвергалась серьезным изменениям в конструкции. Например, перископ вначале был зафиксирован в одной позиции, и его зеркала давали перевернутое изображение, поэтому командиру перед атакой приходилось всплывать к самой поверхности, а перед ним разворачивалась картина из какого-то странного мира, в котором корабли плавали вверх дном. Даже когда перископ сделали подвижным, все равно он оставался неудобным устройством: если он поднимался вверх, капитан поднимался вместе с ним, начиная с положения на корточках и кончая стойкой на цыпочках. К 1915 году, однако, большая часть из этих неудобств была устранена, а британская подлодка класса Е (отправка которой в Дарданеллы так разгневала лорда Фишера) была великолепным боевым средством. Этот корабль весил 725 тонн, был оснащен четырьмя торпедными аппаратами и дизельными двигателями, которые позволяли развивать скорость на поверхности около 15 миль в час. В подводном положении и при электрических двигателях она была способна двигаться со скоростью 10 узлов или даже периодами находиться под водой до 20 часов при более экономичных скоростях. В глубоководной акватории она погружалась, наполняя цистерны примерно до достижения плавучести примерно в одну тонну, и в этом случае корабль с опущенными горизонтальными рулями двигался с помощью своих моторов. Как только он останавливался, то снова поднимался на поверхность.

В неглубоких водах — а лодка класса Е могла погружаться примерно до 200 метров — командиры не боялись заполнять свои танки полностью и оставались лежать на грунте, пока воздух в корабле оставался относительно свежим. Это составляло примерно 20 часов. Поскольку в этом случае лодка не двигалась, то в аккумуляторах оставалось достаточно энергии для всплытия. Самыми опасными являлись те три-четыре часа, когда лодка была вынуждена курсировать на поверхности для зарядки своих аккумуляторов.

В Галлиполи перед субмаринами стояла совершенно новая и фантастически опасная цель. Они знали, что если бы они смогли прорваться в Мраморное море, то там они могли бы творить с турецким судоходством что угодно, а более всего с судами, на которых перевозятся подкрепления и материалы снабжения для армии Лимана на полуострове. Но как туда прорваться, как проникнуть в Дарданеллы?

Пролив днем и ночью освещался прожекторами, и как только субмарина появилась бы на поверхности, поскольку на 48-мильном пути ей это надо делать обязательно, ее бы тут же не только обстреляли, но и она могла бы попасть в какое-нибудь течение и оказаться выброшенной на берег. Нельзя пренебрегать и десятью рядами минных заграждений возле мыса Кефец, а кроме них были еще и Нэрроуз шириной одну милю, где с обеих сторон пролив сторожат орудия и дежурят патрульные катера. Существовала еще одна опасность: на глубине около 18 метров из Мраморного моря сквозь Дарданеллы течет слой пресной воды, а плотность его заметно меньше, чем у подстилающего слоя соленой воды. Этим создается как бы барьер в море, и при проходе через него подлодки так швыряет, что теряется контроль над ними. Что-то подобное наблюдалось, когда в авиации первые сверхзвуковые самолеты учились преодолевать звуковой барьер. Никто не мог понять, отчего возникает эта странная, смертельно опасная турбулентность, и командирам приходилось всплывать на поверхность, где они сразу же попадали под огонь вражеских береговых батарей.

До времени высадки все попытки прорваться через Нэрроуз потерпели неудачу, и даже австралийской «Е-2» удалось продержаться лишь несколько дней до того, как она была замечена на поверхности и потоплена. Французская субмарина «Joule» была уничтожена даже раньше, чем достигла Чанака. И все же этот подвиг представлялся осуществимым, и молодые командиры подлодок класса Е, прибывшие из Англии в течение апреля, горели желанием попытаться еще раз. Многие из них воевали под началом Роджера Кейса в Северном море в ранние месяцы войны, и их боевой дух был очень высок. Они верили, что им надо только попробовать новую тактику, и они прорвутся.

Германские подводные лодки в Галлиполи столкнулись с совсем другими проблемами. Их целью (и, надо сказать, весьма привлекательной целью, чуть ли не «подсадной уткой») являлся британский флот, курсировавший вдоль побережья полуострова в открытом Эгейском море, и их отделял от флота не Нэрроуз, а обширные просторы Атлантики и Средиземноморья. В апреле в Константинополе не было ни одной германской субмарины, также их не было и в Средиземноморье. Единственный путь, которым немецкие подлодки могли добраться до театра военных действий, пролегал вокруг Северной Европы, и, чтобы войти в Средиземное море, надо было пройти через Гибралтарский пролив. А это означало, что надо все время идти на дизельных двигателях, используя горючее до последней капли. Правда, была опробована схема отправки небольших подлодок по частям по железной дороге до Полы на адриатическом побережье, но ничего из этого не вышло.

Итак, в начале кампании обе стороны не оправдали надежд, возлагавшихся на них в подводной войне. Каждому виделась добыча прямо перед носом: для британцев это были беззащитные турецкие транспорты в Мраморном море, для германцев — незащищенные линкоры союзников в Эгейском море, но пока никто не мог нанести удар.

Но вот в конце апреля началась серия событий, которые должны были изменить весь характер кампании. 25 апреля, как раз в день высадки, капитан второго ранга Отто Герсинг на германской подводной лодке «V-21» отправился из Эмса в длинное путешествие вокруг севера Шотландии к Средиземному морю. Спустя два дня в Галлиполи капитан второго ранга Бойль на британской «Е-14» спокойно вошел в Дарданеллы и направился к Нэрроуз. С этого момента и флот союзников, и турки на Галлиполи оказались в крайне опасном положении.

У Бойля был замысел пройти через Дарданеллы в надводном положении под прикрытием темноты, и он отплыл в два часа ночи. Однако далеко он не ушел, потому что скоро турецкие прожектора и орудия заставили его уйти на глубину 30 метров, и он продолжал двигаться на этой глубине, пока не посчитал, что уже прошел под минными полями Кефеца. Тогда он поднялся до глубины семь метров, намереваясь пройти через Нэрроуз под перископом. Неудобством этого способа было то, что перископ оставлял на воде заметный след, и прошло жутких полчаса, пока корабль находился в диапазоне досягаемости для орудий Чанака. В одном месте команда турецкого катера пыталась схватить перископ в те моменты, когда Бойль всплывал наверх на несколько секунд, чтобы увидеть, что происходит. И все же он ушел от них, и вскоре после рассвета вошел невредимый в Мраморное море. Проход занял шесть часов.

В течение следующих трех недель «Е-14» курсировала там, где хотела. Ее огромным успехом стало потопление старого лайнера «Уайт Стар», на котором из Константинополя плыли 6000 солдат, чтобы вступить в битву на фронте мыса Хеллес. Выживших не было. Эта победа оказалась значительней, чем все, что происходило на суше, а потому, когда Бойль благополучно возвратился в Эгейское море 18 мая, на союзном флоте вспыхнуло небывалое ликование. Наконец-то путь найден. В то время адмирал Гепратт потерял французскую подлодку на загадочном барьере в проливе, но это не помешало ему поздравить британцев. Он подплыл к «Е-14» на своем флагмане с оркестром, игравшим «Долог путь до Типперери» и британский национальный гимн.

Другая субмарина была в ожидании занять место «Е-14» в Мраморном море, а ее молодой капитан второго ранга Нэсмит ужинал на борту флагмана в ночь 18 мая вместе с де Робеком, Кейсом и Бойлем. Вечер прошел оживленно. Бойля рекомендовали к немедленному награждению Крестом Виктории. Кейс, который все еще был раздражен уходом «Куин Элизабет», а также самым последним отказом Адмиралтейства разрешить флоту возобновить атаки Нэрроуз, подумал, что наконец-то видит луч света в конце туннеля. Услышав рассказ Бойля, Нэсмит отплыл в ту же ночь, и, покинув стол у адмирала шестнадцать часов назад, он отдыхал на дне Мраморного моря. Втайне от всех он составил план, не имевший аналогов по дерзости: прямую атаку на сам Константинополь.

Первое, что он сделал, всплыв на поверхность возле города Галлиполи, — это захватил турецкий парусник и присоединил его к корпусу «Е-11», что одновременно послужило и камуфляжем, и приманкой. Когда в течение нескольких дней так и не появилось ни одной цели, он избавился от своего троянского морского коня и направился прямо в Мраморное море.

23 мая он потопил турецкую канонерку и несколько других небольших судов, а на следующий день наткнулся на транспорт «Нагара», который шел вниз по Дарданеллам. На борту «Нагары» находился американский журналист Реймонд Грэм Суинг из «Чикаго дейли ньюс», который в это утро находился на палубе, беседуя с баварским доктором. Подвиги предыдущей недели, совершенные Бойлем, стали известны в Константинополе, и Суинг только что сказал доктору: «Какое прекрасное утро для субмарин, — и тут же замолк, с изумлением уставившись на море, потом добавил: — А вот и она». «Е-11» мягко прорезала спокойную гладь примерно в 100 метрах от них, и на конической башне появились четыре человека. Один из них, в белом свитере (это был Нэсмит), сложил ладони рупором и прокричал: «Кто вы?»

«Я — Суинг из „Чикаго дейли ньюс“.

«Рад вас видеть, мистер Суинг, но я спрашиваю, что это за корабль».

«Турецкий транспорт „Нагара“.

Тут команду транспорта охватил дикий страх. Одни бегали в растерянности по палубе, другие прямо в фесках на головах прыгали в воду.

«Это морские пехотинцы?» — спросил Нэсмит.

«Нет, просто матросы».

«Я потоплю вас».

Суинг спросил: «Можно нам спрыгнуть?»

«Да, и как можно быстрее, черт побери!»

Замешательство на «Нагаре» достигло точки, когда все стали карабкаться через борта, а спасательные лодки спускали так неуклюже, что их сразу же наполовину залило водой. Турки отчаянно вычерпывали воду своими фесками. Поскольку из всех присутствующих на борту один Суинг сохранял спокойствие, Нэсмит приказал ему спустить последнюю лодку и подобрать матросов и пассажиров, которые прыгнули или упали в море. Затем Нэсмит приблизился к кораблю, послал торпеду, и тут вспыхнуло оранжевое пламя: корабль был загружен боеприпасами.

Вскоре после этого отряд турецкой кавалерии отогнал «Е-11» от берега, но ей удалось догнать и потопить еще один транспорт, а третий корабль сам выбросился на мелководье. Тут спасшиеся жертвы кораблекрушений подняли тревогу в Константинополе, и с раннего утра 25 мая турецкая артиллерия на обоих берегах Босфора была приведена в состояние повышенной боеготовности. Чтобы успокоить население, если вдруг произойдет бой, было сделано объявление, что в течение дня намечаются учебные артиллерийские стрельбы.

Субмарина всплыла в 12.40, и Нэсмит увидел перед собой большой сухогруз «Стамбул», стоявший на якоре возле арсенала. Первая торпеда совершила круг и на обратном пути чуть не попала в саму «Е-11». Однако вторая попала в цель, и подлодка устремилась вглубь, направляясь через город к Босфору, пока над головой рвались артиллерийские залпы.

Паника, разразившаяся в Константинополе, показывает, что произошло бы, если бы союзный флот появился здесь в марте. Пока «Гебен» срочно перемещался на другую стоянку под прикрытие своих вспомогательных кораблей, толпы мчались по улицам, а магазины везде опускали жалюзи на витринах. В доках прекратились все работы, а контингенту войск, садившемуся на корабль для отправки в Галлиполи, было срочно приказано высадиться назад на берег. В один момент пороховую мельницу на верфях и перенаселенные деревянные дома на склонах охватил такой пожар, что каждому было понятно, что пожарные бригады тут мало чем помогут, если это — прелюдия к серьезной атаке.

Потом, 27 мая, он возобновил атаки, отправляя на дно один корабль за другим на подступах к Золотому Рогу. Ужас охватил Мраморное море, потому что все предполагали, что действует, по крайней мере, полдюжины субмарин. Ни одному кораблю не разрешалось покидать порт без сопровождения эсминцев и канонерок, и последние неоднократно пытались протаранить «Е-11», где бы она ни всплыла на поверхность для атаки. Нэсмит сделал перерыв в своих атаках только тогда, когда воздух в подлодке стал настолько спертым, что ему пришлось всплыть, чтобы дать команде возможность выйти на палубу и искупаться.

Вскоре главной заботой «Е-11» стала нехватка торпед, а оставшиеся были отрегулированы таким образом, что, если они не попадали в цель, Нэсмит мог нырнуть и подобрать их. 5 июня случилась серьезная неполадка в главном левом двигателе, треснул помежуточный вал правого борта, осталось лишь две торпеды. Поэтому Нэсмит пришел к заключению, что настало время возвращаться домой. Он вошел в Дарданеллы и доплыл до Чанака, охотясь за турецким линкором «Барбаросса Хараддин», который он безуспешно атаковал несколько дней назад. Однако он не увидел ничего, кроме большого транспорта, стоявшего на якоре выше «Нагара». В этот момент «Е-11» находилась в самой опасной части Нэрроуз, и в таком потрепанном состоянии лодку легко могло вынести на берег. Но для Нэсмита было невыносимо уйти, имея неиспользованными две торпеды. Он повернул назад в Дарданеллы, потопил транспорт, а потом опять развернулся для решающего погружения и прохода через Нэрроуз. Возле Чанака из-за перемены плотности воды корабль сильно трясло, и Нэсмит погрузился до двадцати метров. Примерно час спустя он услышал скрежет, что свидетельствовало о том, что киль царапает по дну моря, а поскольку это было недопустимо, то всплыл до глубины шесть метров, чтобы осмотреть поверхность моря. И тут он увидел в пяти метрах от перископа огромную мину, которую лодка левым бортом сорвала с якоря и волокла за собой по воде. Ничего не сказав экипажу, Нэсмит проплыл еще один час, пока не вышел из пролива. И тут он набрал полную скорость кормой назад с погруженным носом, и поток воды от винтов унес мину в сторону.

В ту ночь состоялся еще один ужин на борту флагмана, а по его окончании Бойль вновь отправился в Мраморное море, пока капитан второго ранга кавалер ордена Крест Виктории Нэсмит плыл на Мальту для ремонта.

* * *

Пока Нэсмит отсутствовал, тревожное возбуждение охватило союзный флот, и оно было столь же серьезным, что и тот переполох, который он создал в Константинополе. В середине мая пришла новость, что подводная лодка (Герцинг командовал «U-21») была замечена при прохождении через Гибралтар. Ее обстреляли, но она ускользнула и предположительно направилась в Галлиполи.

Следующую неделю, когда Нэсмит на «Е-11» исчез в тишине Мраморного моря, на флоте нарастала депрессия. «Куин Элизабет» являлась неким символом всей экспедиции, и солдатам на берегу так же, как и морякам в море, казалось, что добрая часть их надежд уплыла вместе с ней. Де Робек перенес свой флаг на «Лорд Нельсон» и оставался за пределами полуострова с другими линкорами, но это было не одно и то же. Флот был объят предчувствиями. С каждым днем напряжение нарастало, и моряки неотрывно следили в перископы по всем сторонам. Играющего дельфина было достаточно, чтобы поднять тревогу, а тут еще в море плавали раздувшиеся трупы мертвых мулов (последствия боев на берегу) с поднятыми к небу ногами.

Рано утром 24 мая была поднята настоящая тревога: старый линкор «Альбион» сел на мель возле Габа-Тепе, и турки выпустили по нему более ста снарядов, пока британцы пытались отбуксировать его. В конце концов корабль сбавил свой вес, выстрелив одновременно всеми тяжелыми орудиями, и в результате отдачи сошел с мели. Этот инцидент не имел никакой связи с субмаринами, а жертв было меньше десятка, но все-таки этот эпизод внес свою лепту в общее ощущение опасности.

Затем на следующее утро в тот самый момент, когда Нэсмит входил в акваторию верфи в Константинополе, «Вендженс» сообщил, что, пока он шел от АНЗАК к Хеллесу, у его носовой части прошла торпеда. Это уже было близко к истине. Герцингу удалось проникнуть в австрийский порт Каттаро до того, как закончилось его горючее, а дозаправившись, он пошел прямо к Галлиполи.

На союзных кораблях началась суматоха. Де Робек спешно перенес свой флаг снова с «Лорда Нельсона» на «Триад», большую яхту, которая когда-то была прогулочным судном на Босфоре, а всем наиболее ценным линкорам и транспортам было приказано немедленно вернуться на Мудрос. При виде исчезающих за горизонтом кораблей, оставляющих после себя непривычное, почти пустое море, армия почувствовала себя брошенной. Немногие из оставшихся крупных кораблей не могли разрядить напряженную атмосферу, в которой они ожидали с часу на час внезапной атаки, которая сейчас казалась неминуемой.

Капитан третьего ранга Герцинг нанес удар в полдень. Он заметил возле Габа-Тепе старый линкор «Трайемф» в окружении эсминцев, курсировавших вокруг него, дождался своего момента и выстрелил. Торпеда легко прошла сквозь сеть «Трайемфа», и корабль сразу же резко накренился. В течение восьми минут, пока эсминцы спешили к нему на помощь, он оставался наклоненным под углом 45 градусов, сбрасывая свой экипаж в море. Затем он затонул, какое-то время плавая со своим зеленым днищем, обращенным к солнцу. Команды соседних кораблей застыли в ожидании, когда линкор совершит свой последний нырок на дно в облаках дыма и пара. Все это происходило на глазах двух воюющих армий, расположившихся на берегах пролива, и, пока солдаты АНЗАК в ужасе наблюдали эту картину, из турецких окопов доносились крики радости. Это было приятнейшее зрелище для врага с начала кампании, но они не имели желания быть карателями, после немногих выстрелов огонь по обломкам или спасшимся морякам больше не возобновлялся.

«Трайемф» водоизмещением 11 800 тонн был спущен на воду двенадцать лет назад, и с ним под воду ушел только семьдесят один человек, но это означало конец безопасной жизни для всех линкоров в Галлиполи. Де Робек дал приказ к дальнейшему отходу, и теперь «Маджестик», самый старый линкор из всех, остался один под защитой эсминцев на рейде мыса Хеллес. Командующий здешней флотилией адмирал Николсон после полудня перешел на его борт со «Свифтсюра». Николсон и его штаб так торопились покинуть «Свифтсюр», что даже не стали заниматься упаковкой личных вещей: багаж, постельное белье, консервы и набор вин — все было навалом сброшено на тральщик и увезено в течение нескольких минут.

Немногие верили, что «Маджестик» уцелеет, и солдаты из своих укрытий до вечера следили за кораблем, который ходил у берега. Однако наступила ночь, а ничего не произошло, и старый корабль в темноте возвратился в Имброс. Здесь поперек входа в открытую гавань были установлены рыбацкие сети, и при первой попытке войти в бухту корабль потянул их за собой; никаких иных происшествий с линкором в эту ночь не произошло. Кейс вышел в плавание на эсминце «Грампус», надеясь протаранить какую-нибудь вражескую подлодку, но ничего не обнаружил.

Под утро начался умеренный шторм, и, хотя боязнь чужих подлодок не уменьшилась, де Робек понимал, что флот не может покинуть армию в беде. «Маджестику» было приказано вернуться на Хеллес, и весь этот день и следующую ночь корабль оставался на рейде. На борту царил циничный фатализм, в офицерской столовой было допито все шампанское и портвейн под предлогом, что жалко отправлять на дно такое добро.

В 6.40 утра раздались крики «Торпеда!» и матросы бросились к спасательным лодкам. Удар с левого борта пришелся так низко, что на палубе не почувствовали толчка, но тут же громкий взрыв потряс корабль, и он накренился налево. Команда имела в своем распоряжении для спасения лишь пятнадцать минут перед тем, как корабль перевернулся вверх дном. Носовая часть его тем временем оставалась на песчаной отмели у берега, а часть киля поднялась над водой. За мгновение до конца какой-то матрос помчался по всему килю, а море смыкалось вокруг него. До выступавшего из моря носа он добежал в самое время и уселся на нем, пока не подошла лодка и не сняла его. Погибло сорок восемь его товарищей. Всю остальную часть кампании перевернутый остов линкора оставался на этом месте, подобно выброшенному на берег киту.

В течение нескольких минут все занимались поисками «U-21». Коммодор авиации Самсон кружил над этим местом и бросал бомбы на подлодку в чистой воде. Но Герцинг поднырнул под французский линкор «Анри IV», и когда Самсон вновь ее обнаружил, в разгар дня плывущую вверх по Дарданеллам, то к этому времени запас его бомб иссяк. Но он позволил себе сделать жест: он снизился и расстрелял до конца все патроны своей винтовки по корпусу субмарины. В последний раз «U-21» видели входящей в Нэрроуз, а в каком-то месте в Мраморном море она должна была пройти мимо Нэсмита, возвращавшегося из Константинополя.

Таким образом, в один день, 25 мая, и почти в один час две подлодки, германская «U-21» и британская «Е-11» внесли совершенно новый элемент в кампанию, и это было столь же важно, как и те двадцать турецких мин, так удачно разложенных в заливе Ерен-Кейи во время мартовских атак союзного флота.

Возможно, рейд Нэсмита был наиболее выдающимся из двух, потому что он вынудил турок немедленно издать приказ о том, что с данного момента впредь никакие подкрепления на полуостров не будут отправляться по морю. Вместо короткого ночного путешествия, солдатам теперь предстояла круговая поездка длиной 150 миль на поезде до Узун-Кеупри на Адрианопольском фронте. Оттуда на полуостров вела одна-единственная дорога, еще 100 миль, что для солдат означало пять дней похода, а для телег с воловьими упряжками и верблюдов, на которых теперь приходилось доставлять технику, — значительно больше. Другие материалы посылали через Мраморное море на небольших судах, которые держались берега и двигались только по ночам. Все это привело к резкому торможению работы лимановской службы снабжения. «Если бы британцам удалось увеличить активность их подводного флота, — говорит он в своем анализе кампании, написанном после войны, — 5-я армия страдала бы от голода». А германский морской историк добавляет: «Активность вражеских субмарин была постоянной и серьезной проблемой, и, если бы связь по морю была полностью перерезана, армия бы встала перед катастрофой». Одно время в турецкой армии на полуострове на одного солдата приходилось 160 патронов.

Лиман несколько резко отзывается о деятельности — или, скорее, о бездеятельности — германского флота. Он говорит, что в Германии ходили рассказы, что основную тяжесть обороны Галлиполи вынесли на себе «Гебен» и германские субмарины. Но «Гебен» вообще в ней не участвовал, a «U-21» после того, как успешно прорвалась в Константинополь (что очень шумно праздновалось), лишь еще один раз выходила на операцию. Она вышла из пролива 4 июля и потопила французский транспорт «Карфадж». Обнаружив, что путь назад заблокирован, Герцинг повернул на запад и направился в Адриатику, и с тех пор его не видели. И все же своей цели он достиг. Одна лишь угроза его присутствия у Галлиполи разметала союзный боевой флот, а двух потопленных им кораблей было достаточно, чтобы до конца удерживать флот в гаванях на островах.

Однако для британских субмарин ситуация была сложнее. Чтобы извлечь пользу из усилий, приложенных Бойлем и Нэсмитом, им было необходимо сохранять напряженность в Мраморном море, а если возможно, то и усилить ее. И в самом деле, во всей истории королевского флота вряд ли найдется что-то сравнимое с тем подводным наступлением, которое начиналось сейчас. В мире, который уже привык к необыкновенному мужеству молодых людей, управляющих фантастическими машинами, все еще трудно отдать дань уважения тому, что происходило тогда. На палубах субмарин, чтобы возместить дефицит торпед, начали устанавливать шестифунтовые орудия, и две вновь прибывшие подлодки «Е-12» и «Е-7» отправились на Константинополь, где обстреляли пороховые мельницы, всадили одну торпеду в арсенал, перерезали железнодорожную линию и гонялись за поездами вдоль побережья. Скоро командиры научились справляться с переменной плотностью воды и даже обратили этот факт в свою пользу. Лежа наверху слоя с большей плотностью, когда надо было спрятаться или отдохнуть, они избегали опасностей и трудностей глубоких погружений на дно океана.

21 июля, во время третьего похода Бойля в Мраморное море, была обнаружена новая опасность. Проходя через Нэрроуз, он заметил под водой какое-то препятствие и сообщил об этом капитану второго ранга Кочрейну на «Е-7», которого встретил на следующий день в Мраморном море. 24 июля Кочрейн ушел и подтвердил донесение Бойля: немцы сооружают сеть. Он сам барахтался в ней полчаса на глубине 25 метров.

Это было уже куда более серьезное препятствие, чем все, с чем сталкивались подлодки раньше. В конце июля оно было закончено: обширная стальная сеть из проволоки в два с половиной дюйма, полностью перекрывавшая пролив и доходившая до дна пролива на глубине 65 метров. На поверхности ее удерживал ряд поплавков, выкрашенных поочередно в красный и черный цвета, один ее конец был закреплен на полуострове примерно в одной миле к северу от Майдоса, а другой — на пароходе, бросившем якорь у Абидоса на азиатской стороне. На поверхности, как пауки, засевшие у края сети, несли патрульную службу турецкие катера, загруженные бомбами. На обоих берегах были специально установлены орудия.

Посреди сети существовал проход, и, если подлодке не повезло пройти через него, единственным выходом было таранить сеть на полной скорости под водой и надеяться на лучшее будущее. Бойль так описывал свои ощущения: «Я не попал в проход и врезался в сеть. Меня за три секунды подбросило с 25 метров до 15, но, к счастью, по курсу я отклонился лишь на 15 градусов. Послышался жуткий скрежет, царапанье, удары и грохот, и, когда мы наскочили на два отдельных препятствия, грохот почти затих, а потом возобновился, и мы дважды ощутимо затормозились. Потребовалось двадцать секунд, чтобы пройти через этот отрезок».

Но в своем следующем походе Кочрейн не прошел. Безнадежно запутавшись, он сражался с сетью на дне пролива двенадцать часов, а в это время вокруг него рвались бомбы, и, только когда корпус дал течь, а свет внутри лодки потух, он сжег документы и поднялся на поверхность, чтобы сдаться противнику.

Нэсмит, Бойль и другие не сдались; они продолжали прорываться через сеть, и к концу года она была настолько повреждена их постоянными таранами, что почти перестала существовать. Однако до самого конца проход через Нэрроуз оставался самым жутким мучением и, возможно, по этой самой причине являлся психологическим стимулом для экипажей подлодок. Как будто читаешь какую-то историю в детской книге морских приключений: пиратская пещера со спрятанными в ней сокровищами лежит где-то в скалах, но надо глубоко нырнуть в море, чтобы достать их. И кому-то удается, а кто-то погибает на полпути.

Временами подлодки англичан буквально резвились. Заметив конвой, командиры нарочно всплывали на поверхность и пытались создать впечатление, что потерпели аварию, с тем чтобы отвлечь канонерки сопровождения. Уйдя на глубину, они затем возвращались на поверхность и уничтожали суда конвоя одно за другим. Они расстреливали караваны верблюдов и волов, шедших к перешейку Булаир с грузом колючей проволоки и боеприпасов. Когда у них кончались запасы свежих продуктов, они всплывали посреди турецких торговых каиков и запасались фруктами и овощами. Когда было можно, они экономили торпеды и боеприпасы, причаливая к вражеским судам и просто открывая иллюминаторы в корпусе или помещая заряд на киль. Иногда днями возили с собой пленных, пока не появлялась возможность высадить их на берег. Зачастую это были странные люди: арабы в своих одеяниях жарких пустынь, неудавшиеся ныряльщики и турецкие имамы, а однажды даже попался германский банкир, на котором был лишь короткий розовый костюмчик и который жаловался, что только что на дно ушло 5000 марок золотом.

Когда в море находилось несколько субмарин, командиры встречались, сойдясь где-нибудь борт к борту в Мраморном море, и обменивались информацией в течение одного-двух часов, а в это время команды купались под жарким солнцем. Бывало, что после этого подлодки отправлялись на охоту вместе. Однажды произошло несчастье. Французская «Туркуа» села на мель и была захвачена турками. Вражеские офицеры-контрразведчики обнаружили в записной книжке капитана упоминание о встрече, которая через несколько дней должна была состояться в открытом море с британской «Е-20». На встречу прибыла германская подлодка и поразила «Е-20» торпедой, как только та всплыла на поверхность. В живых остались лишь капитан и восемь человек команды, находившиеся в тот момент на палубе.

В августе Нэсмит потопил линкор «Барбаросса Хараддин». Рассчитывая, что линкор пойдет на юг, чтобы принять участие в новых боях на полуострове, Нэсмит залег в ожидании в северной части Нэрроуз, попав в неприятную переделку с миной по пути на позицию. Линкор появился рано на рассвете в сопровождении двух эсминцев и был захвачен врасплох. Он перевернулся и затонул в течение 15 минут.

Затем Нэсмит пошел на Константинополь и прибыл туда как раз в тот момент, когда угольщик из Черного моря швартовался возле железнодорожной станции Хайдар-Паша. В то время в Константинополе уголь был дороже золота, поскольку его не хватало, а все зависело от него — железные дороги и корабли, заводы, городское освещение и водоснабжение. На территории верфи стояла группа чиновников, обсуждавших, как поделить эту партию угля. И в этот момент торпеда с «Е-11» попала в корабль, и тот взорвался перед их глазами.

Потом субмарина повернула к проливу Измид, где железная дорога Константинополь — Багдад переезжает виадук поблизости от моря, и тут первый офицер д'Ойли Хьюджес поплыл к берегу и подорвал рельсы. Как и Фрейберг в начале кампании, он был еле жив, когда «Е-11» подобрала его.

В боевых действиях в Мраморном море принимало участие 13 подводных лодок, и, хотя 8 субмарин погибло, проход через пролив осуществлялся 27 раз. Турецкие потери составили 1 линкор (кроме «Мессудие», потопленного в прошлом году), 1 эсминец, 5 канонерок, 11 транспортов, 44 парохода и 148 парусных лодок. На счету одного Нэсмита 101 корабль, а он находился в Мраморном море три месяца, в том числе 47 дней беспрерывно: рекорд, который никто не превзошел в Первую мировую войну. К концу года всякое судоходство в дневное время практически прекратилось, и на полуостров морем выполнялись только срочные поставки.

Сомнительно, чтобы британцы полностью оценили успехи, достигнутые субмаринами, пока шла кампания. В штабах Гамильтона и де Робека эти потопления чаще воспринимались как приятный сюрприз, как некая премия, нежели как основа для крупного наступления. До них так и не дошло, что можно было бы повторить поступок д'Ойли Хьюджеса, что к северу от Булаира можно бы высадить командос, чтобы перерезать турецкий наземный маршрут на полуостров.

И немцы тоже не отличались от англичан большим воображением. В конце концов в Пола было собрано пять небольших подлодок, но, кроме одного-двух удачных выстрелов по транспортам, шедшим из Александрии, они не предпринимали других попыток атаковать флот в Галлиполи. К сентябрю в Средиземноморье было отправлено сорок три германские подводные лодки, но большая их часть оставалась в западной половине акватории, и они не смогли потопить ни одного судна, доставлявшего подкрепления из Англии.

Так что даже в мае были определенные шансы вдохнуть новые силы в экспедицию. Если союзники страдали из-за отсутствия материалов, так и у турок была такая же ситуация. Потерянные британские линкоры были заменены мониторами, а с прибытием Лоулендской (шотландской) дивизии войска Гамильтона превзошли противника по численности на полуострове.

Гамильтон, во всяком случае, был оптимистом. Потопление линкоров было ужасной потерей, а на борту «Аркадиана» генерал сам жил в самых небезопасных условиях, в таких рискованных, что к каждому из бортов корабля был присоединен один транспорт, выполняющий роль буфера на случай торпедной атаки. Расстроенный, но все еще энергичный, он писал в дневнике: «Мы остались наедине в своей славе с нашими двумя пленными торговцами. Состояние духа героическое, но думаю, не столько опасное, сколько дискомфортное. Большие океанские лайнеры, прикрепленные к левому и правому бортам, отрезают нас от света и свежего воздуха, а один из них к тому же гружен сыром чеддер. Когда мистер Джоррокс разбудил Джеймса Пигга и попросил его открыть окно, чтобы взглянуть, подходяща ли сегодняшняя погода для охоты, сразу вспомнилось, что охотник открыл буфет по ошибке и ответил: „Чертовски темно и пахнет сыром!“ Эта бессмертная ремарка примирила нас с Т. Ничего страшного. Свет удостоится ответа. Аминь».

Бесполезно сейчас размышлять о том, что «Трайемф» и «Маджестик», да и «Голиаф» тоже могли бы найти лучшую участь, если бы попытались прорваться через Нэрроуз, или думать о том, что великая армада линкоров разбросана и вынуждена спрятаться в гавани Мудроса, если вспомнить, как уверенно она выходила месяц назад. Единственное, что оставалось делать, — это ждать новостей из Лондона, надеяться на подкрепления и держаться.

Глава 11

В течение июня и июля ни одна из сторон не предпринимала серьезных попыток атаковать на фронте АНЗАК, и, пока там царила тупиковая ситуация, пять ожесточенных боев произошло на мысе Хеллес. Все это были кратковременные фронтальные атаки, длившиеся день-два, а то и меньше, и ни одна из них не привела к изменению очертаний линии фронта более чем на полмили[19].

Это сражение на мысе Хеллес стало одним из самых тяжелых во всей кампании и развивалось в строгом соответствии с правилами окопной войны: предварительная артиллерийская подготовка, атака пехоты (иногда плотность достигает пяти человек на четыре метра), контратака и, наконец, все заканчивается хаотичными судорожными схватками с целью закрепить линию фронта. Никаких важных приобретений нет, в итоге турки не стали ближе к тому, чтобы сбросить союзников в море, а союзники вряд ли стали ближе к Ачи-Баба. Даже по количеству убитых ни одна из сторон не могла похвастаться преимуществом, поскольку считалось, что за период с первой высадки в апреле до конца июля общие потери были равными для обоих соперников: примерно 57 000 человек.

Эти сражения настолько часто повторялись, так были похожи на муравьиную суету, а результаты были столь неопределенными, что почти невозможно было найти в них какой-то смысл, пока не вспомнятся огромные надежды, с которыми начиналась каждая операция. Генералы всерьез полагали, что смогут прорвать фронт, и это мнение до какого-то времени разделяли и солдаты. Британский командир корпуса Хантер-Вессон был крайне уверенным человеком. «Да, жертвы, — как-то заявил он, — но с какой стати я буду беспокоиться о жертвах?» Это замечание не могло особенно расстроить его солдат, они были готовы к потерям при условии победы над турками. Во всяком случае нисколько не удивительно, что генерал все еще верил, что победы достигаются таким ведением боя, за очень малым исключением, все другие генералы — германские, турецкие, французские и британские, во Франции и в Галлиполи придерживались такого же мнения. Предполагалось, что артподготовка, за которой следует пехотная атака, является чем-то вроде хирургической операции, которая быстрее всего принесет успех, и никто не выдвигал альтернативы этой идее, кроме, разумеется, ядовитых газов. Настоящий ответ на эту проблему достаточно прост: необходимы мобильные бронированные пушки, которые смогли бы преодолеть пулеметный огонь, другими словами — танк. Но в 1915 году до танка оставался год или около этого и несколько миллионов оборванных жизней, и как турецкому, так и союзному командованию казалось, что надо лишь интенсифицировать то, что они уже делают, — использовать больше солдат и больше пушек на более узких фронтах, и тогда враг дрогнет.

Поскольку правила игры, реальные методы ведения боя не обсуждались, генералам надо было искать другие причины для объяснения своих поражений, и на стороне союзников это обычно сводилось к вопросу боеприпасов. Если бы только у них было больше снарядов, все было бы великолепно. Еще бы чуть-чуть патронов, еще несколько орудий, и произойдет чудо. Это уже было продемонстрировано в Галлиполи — и раз за разом повторялось во много больших масштабах во Франции, — что артиллерийская бомбардировка не является выходом из этого самоубийственного тупика, но британцы в Галлиполи сидели на голодном снарядном пайке, и эта самая нехватка, казалось, указывала, в чем заключается их фатальная слабость. Весь июнь и июль бывали дни, когда Гамильтон не мог думать ни о чем ином и слал Китченеру телеграмму за телеграммой, объясняя, как его плохо снабжают в сравнении с армиями во Франции.

«Чисто пассивная оборона для нас невозможна, — писал он, — это приводит к постепенной потере позиций — а нам нельзя терять ни метра... Но ожидать от нас атак, не выделяя нам справедливой — по западным стандартам — доли взрывчатки и гаубиц, свидетельствует об отсутствии военного воображения. — Он продолжал: — Если бы только К. приехал и увидел все сам! А если этого не получится — если бы я только мог вернуться домой и сам объяснить ситуацию!» Но он не поехал. Иногда окружавшие его офицеры замечали, как он постарел и устал.

В течение этих месяцев командиры на мысе Хеллес постепенно изменили свой подход к планированию операций. Они не теряли надежду, они просто опустили свои прицелы. Вначале союзники намечали продвижение на Константинополь своими силами, а для этого в резерве держалась кавалерия. К июню они сконцентрировались на Ачи-Баба, и чем дольше высота оставалась незавоеванной, тем более важной она представлялась: она как будто разбухала перед ними на горизонте. В июле требования снизились: продвинуться на 700—800 метров, захватить две-три линии вражеских окопов. Точно так же турки постепенно стали отказываться от своих прежних намерений «сбросить врага в море». После июля они уже не проводили лобовых атак, удовлетворяясь тем, что сдерживали союзников и беспокоили их на узком пятачке у моря.

Во многих книгах, написанных об этой кампании вскоре после Первой мировой войны, постоянно повторяется верование, что потомки никогда не забудут то, что происходило здесь. Такая и такая штыковая атака полка «войдет в историю», это деяние — «бессмертное» или «вечное» — сохранится навсегда в исторических хрониках. Но кто в нашем поколении слышал о Ланкаширском десанте, или об ущелье, или о третьем сражении при Критии? Даже сами названия уже почти выветрились из нашей памяти, а была ли взята эта высота или оставлены эти окопы, кажется, уже не имеет большого значения. Все теряется в каком-то беспорядочном впечатлении растраченного и бесполезного героизма, отсталости и незначительности в другом веке. И все-таки, если забыть о действительных сражениях — статистику, планы, названия мест, технические действия — и вместо этого заняться анализом самого поля боя в периоды затишья, чувства солдат, что они ели и надевали, о чем думали и о чем говорили, всякие мелочи их повседневной жизни и сцена оживает перед вами, становится особенно живой. В той или любой другой войне вряд ли могло быть поле боя, похожее на это.

Обычно к мысу Хеллес подходят либо со стороны Имброса, либо Лемноса на каком-нибудь тральщике или плоскодонке, которые перевозят отдыхающих на пляжи после того, как линкоры удалились. Днем это весьма приятная поездка по павлиньи-синему морю, и, только когда окажешься в пяти милях от берега, замечаешь висящее над ним большое желтоватое облако пыли. При ожесточенных боях пыли становилось больше, а ночью или при внезапной перемене ветра она уменьшалась, но присутствовала в ранние летние месяцы. А вместе с пылью в море доносился тошнотворный запах гниющих трупов, временами на расстояние до трех миль. Бахрома обломков с тем же запахом разложения и гниения окаймляла побережье. Но в спокойный день от пейзажа вокруг Седд-эль-Бар определенно веяло чем-то игрушечным — в том смысле, что это место было полно людей, остроумно имитирующих обычную жизнь других, более безопасных мест. Под водой все еще виден зеленый киль «Маджестика», а крепость у пляжа так разрушена, будто кто-то наступил на нее ногой. Все так же здесь находится и «Ривер-Клайд», намертво заякоренный, а вокруг него полно лихтеров и других небольших суденышек. К нему пристроили старый французский линкор «Магента», потонувший в четверти мили к западу, и вместе они образовали миниатюрную гавань в заливе. Появились причалы, а возле них тысячи людей купаются, разгружают корабли, складывают на берегу большие штабеля консервов и ящиков. Вокруг основания скалы турецкими пленными была проложена новая дорога, а длинные колонны лошадей и мулов когда-то стояли здесь в ожидании.

«Сравнение этого места с морским курортом в выходной день, — писал Комптон Маккензи, — так же неизбежно, как и банально. И все же все время сравнение само себя оправдывает. Даже аэропланы над низким утесом к востоку имели вид „прогулочных“, на которых можно поразвлечься за шесть пенсов или за три. Под тентами легко могут скрываться гадальщики по шишкам на черепе и предсказатели будущего. Станцию связи легко можно принять за театр теней. Телеги индийского транспорта, видимые сквозь намытый на берег песок, похожи на ожидающие вас прогулочные коляски».

Однако на этом все сравнения заканчиваются, пыль покрыла все, вихрящаяся, удушающая и отвратительная, а турецкие снаряды проносятся сквозь нее с грохотом поезда-экспресса и разрываются в воздухе. Этот шум временами непрерывен, и солдаты переносят его не как временное неудобство, а как естественное условие жизни. Это столь же неизбежно, как и погода. В вас попадут или не попадут. Ешь, спишь и просыпаешься под аккомпанемент этого грохота. Склоны, обращенные к морю, вроде могли бы служить местами для отдыха, но они часто опаснее, чем фронтовые окопы в одной-двух милях в глубь полуострова, поскольку они представляют очевидные цели для противника: причалы, подходящие корабли, купающиеся солдаты. Со своих высот на Ачи-Баба турки просматривали весь плацдарм, и, когда пыль оседала, им была видна каждая палатка, каждая орудийная площадка, каждый солдат и каждое животное, которое двигалось над скалами. Лошади и мулы подвергались страшным обстрелам, но похоже, они ничего не замечали, пока в них не попадали пуля или осколок. Какая-то благословенная извилина в их мозгу позволяла им стоять тут спокойно, без страха в глазах, пока рвущаяся вокруг шрапнель заставляет бросаться на землю все человеческие существа. «Фонтаны земли, фонтаны воды, — писал своей жене французский доктор, — снаряды покрывают нас потоком стали, рассыпаясь, шипя и шумя... без этого лучащегося прекрасного света было бы пугающе печально».

Были и такие, особенно среди пожилых людей, впервые оказавшиеся под артиллерийским обстрелом, кто просто не мог вынести этого и кого было необходимо отправить домой. «Слабые духом приходили в расстройство, — писал доктор. — Немногие были способны вынести эту реальность. Существует физическая экзальтация, которая все деформирует, затемняет и лишает людей способности мыслить здраво».

Холодная погода затянулась до конца мая, и в этот период солдаты чувствовали себя совершенно здоровыми. Май был просто идиллическим месяцем года, когда кругом цветут цветы, даже в ничейной полосе, и потрясающие закаты ниспадают на Имброс и монолитные утесы Самофракии. Артиллерийский обстрел не особенно донимал, и солдаты спали в палатках. Потом в июне, когда турки установили орудия крупного калибра позади Ачи-Баба, началось яростное окапывание, и армия ушла в траншеи и блиндажи, иногда открытые небу, иногда накрытые сверху гофрированным железом и слоем грунта. Вначале с азиатского берега не было регулярных обстрелов, и сторона утесов, обращенная к югу и востоку, считалась благоприятной для обустройства жилища. Она была известна как терраса с видом на море. Потом однажды новые орудия открыли огонь из Кум-Кале с противоположной стороны пролива, и снаряды стали рваться прямо у входных дверей блиндажей, которые прежде казались такими безопасными. Восточную оконечность полуострова, противолежащую Азии, удерживал французский корпус, и им доставалось больше всех: как-то однажды взорвалось 2000 кварт незаменимого вина. К концу месяца сеть траншей и укрытых дорог протянулась от берега до передовых рубежей, и можно было прошагать несколько миль, не высовывая голову из-за бруствера.

Изменились окраски ландшафта. Исчезла трава, и вместо зеленых всходов появились пустоши, покрытые бледнеющими темно-красными цветами дикого тимьяна, высохшими стеблями лилий, случайным пыльно-розовым олеандром, зеленым фигом или гранатом с небольшим пламенным цветением на фруктах. Все остальное было коричневого цвета, а пыли в этой полупустыне было по щиколотку. С нарастанием летней жары появились насекомые и животные, и многие солдаты, чьи жизни сузились до нескольких квадратных метров земли вокруг них, впервые познакомились с тарантулами и сороконожками, скорпионами и ящерицами, непрестанным насилием цикад на деревьях. Маккензи, напряженно вглядываясь в бинокль, чтобы заметить атаку на фронте, вдруг обнаружил черепаху, ползущую прямо по оси его сектора наблюдений.

В июле жара установилась на неизменных 48 градусах в тени. Но тени-то не было: с четырех часов утра до восьми вечера солнце смотрело вниз и превращало в духовку каждый окоп и каждый блиндаж. Пекло было ужасное, было так жарко, что в консервных банках с мясом плавился жир, а до металлической плиты невозможно было дотронуться. У некоторых солдат были пробковые шлемы, но большинство носило ту же форму, что и армия во Франции: плоскую шляпу с колпаком, плотный саржевый китель и брюки цвета хаки, обмотки и ботинки. Стальных шлемов не было.

На вышележащих высотах у турок всегда была хорошая питьевая вода, но на плацдарме мыса Хеллес, за исключением одного-двух источников в ущелье Гулли, колодцев не было. Воду приходилось доставлять морем за 700 миль из Нила в Египте, перекачивать на берег и перевозить к линии фронта. Иногда солдатский рацион снижался до трети галлона (1,5 литра) воды в день на все нужды. А в АНЗАК было даже хуже, людям приходилось выпаривать соленую морскую воду.

В конечном итоге все эти неудобства были не столь велики, и солдаты к ним привыкли. Но к чему было невозможно привыкнуть, это к мухам. Они начали плодиться в мае. В июне их была тьма-тьмущая, и эта тьма так обволакивала и была столь назойливой, что часто казалась более ужасной, чем сама война. Мухи питались незахороненными трупами на ничейной земле и в туалетах, на мусорных свалках и на продуктовых складах обеих армий. Никто не мог от них ускользнуть даже с наступлением ночи. Нельзя было открыть банку консервов, чтобы не оказаться покрытым толстым слоем извивающихся насекомых. Их ели вместе с пищей и проглатывали с водой. Можно было на ночь обжечь пламенем стены и потолок в блиндаже, но наутро появлялись их новые орды. Приходилось мыть лицо и бриться с мухами, сидящими на лице и руках и глазах, и даже для самых огрубевших солдат было очевидно, что эти мухи часто распухали, питаясь кровью падших животных и людей. Противомоскитные сетки были почти не знакомы, и самое ценное, что могло быть у солдата, это небольшой кусок муслиновой вуали, которой он мог прикрыть лицо во время еды или сна. Чтобы спастись от мух, некоторые солдаты приспособились писать письма домой по ночам в темноте своих блиндажей.

Начиная с июня в армии стала распространяться дизентерия, и скоро каждый солдат оказался зараженным[20]. Многие из солдат переносили болезнь на ногах, но некоторые скоро стали слишком слабы, чтобы даже добраться до туалета, и в июле, когда каждую неделю эвакуировали одну тысячу человек, заболевание стало значительно более деструктивным, чем сама битва. Помимо неудобства и недовольства собой, оно создает всепобеждающую вялость. «Она вызывает во мне, — писал Гамильтон, — отчаянное желание лечь и ничего не делать, оставаться в неподвижности... и это было, как мне кажется, причиной, почему грекам понадобилось десять долгих лет, чтобы взять Трою».

Несомненно, мухи были главными разносчиками заразы, но и питание внесло свою лепту: соленые и жирные мясные консервы, отсутствие каких-либо зеленых овощей. Армейских столовых более поздних кампаний в Галлиполи еще не было, и у солдат не было никаких возможностей купить мелкие предметы роскоши, чтобы как-то разнообразить свою диету. Через длинные интервалы выдавались небольшие порции рома, очень редко солдаты получали яйца или, скажем, посылки из дому или даже свежую рыбу (которую глушили в море ручными гранатами), но в остальном это было однообразное меню из чая без молока, мясных консервов и сливово-яблочного джема.

К этому времени медицинская служба почти развалилась. Ее организация исходила из того принципа, что госпитали должны создаваться на полуострове вскоре после первого десанта, но, когда это не удалось, в спешном порядке построили базу под тентом на острове Лемнос, а тяжелораненых отправляли в Египет, на Мальту и даже в Англию. Скоро Лемнос оказался переполнен все поступающими ранеными, и не хватало кораблей, чтобы справиться с этим потоком.

И вот в июне доктора столкнулись с серьезной эпидемией дизентерии в армии. «Что ж, от этого не умрешь», — появилась ходовая фраза. Но солдаты все-таки умирали, а их тела просто зашивали в одеяла и хоронили на ближайшем кладбище. Огромное большинство выживших страшно мучились, и временами беспрерывно. Повозки на лошадях с больными и ранеными, стукаясь о камни, спускались к берегу, а там проходили часы ожидания на лихтерах под палящим солнцем перед тем, как их наконец увозили. На островах условия были ненамного лучше. На Лемносе больные лежали на земле в своих плотных плисовых брюках, а над ними роились мухи. Противомоскитных сеток не было, а часто и кроватей и даже пижам.

Не было в Галлиполи и квалифицированных стоматологов. Если у человека появлялась зубная боль или ломался зуб от бисквитов (что случалось достаточно часто), ему приходилось терпеть ее, пока мог, если только ему не повезет найти какого-нибудь санитара из госпиталя, который ему поможет на скорую руку.

Подобные вещи начали вызывать растущее недовольство в армии. «Солдаты серьезно устали, — писал Обри Герберт. — Они не столь же покорны, как их десять тысяч братьев-монахов там, на горе Атос».

1 июня Гамильтон оставил свой пропитанный сыром причал на «Аркадиане» и разместил свой штаб на острове Имброс. Но персоналу здесь едва ли было лучше, чем другим, разве что люди не были под огнем. Они расставили свои палатки на мрачном участке берега, где не было никакой тени, а им в лица весь день ветер нес мелкий коричневый песок. Имелись в наличии очень хорошие места на ровной земле под фиговыми и оливковыми деревьями, но их сознательно игнорировали. Так делалось частично потому, что не хотелось придавать лагерю вид постоянного места пребывания (в следующей атаке можно будет захватить достаточно территории, чтобы обосноваться на полуострове), и частично потому, что считалось, что штабисты должны себе представлять трудности и лишения, которые переживают солдаты на фронте. Для усиления этой иллюзии им поставляли почти несъедобную пищу. Похоже, до генерала или его старших офицеров не доходило, что эффективность важнее, чем внешний вид, и что солдат, страдающий от дизентерии (из-за мух, плохой пищи и жары), вряд ли уделит все внимание своей работе.

И в действительности раздражающий беспорядок начал охватывать деятельность в тыловых районах и на линиях снабжения. Их большая часть была сосредоточена на Лемносе и в гавани Мудрос, где было сброшено многое основное оборудование. Корабли приходили без сопроводительных документов и разгружались до того, как транспортные офицеры успевали разобраться, что там за груз. Часто грузы отправлялись не на тех судах и не в те места, или терялись, или смешивались с другими грузами. Новые снаряды прибывали без новых ключей к ним.

Почта пропадала. Толпа транзитных полиглотов околачивалась на берегу в ожидании распоряжений. «В их обществе, — писал в своем дневнике адмирал Вэмисс[21], — есть хитрый грек, жадный и внушающий доверие, делающий неплохие деньги на обоих партнерах (французах и британцах), торгующий всевозможными товарами от лука до сладкого мяса и пилюль Бичема». На фронте кто-то родил фразу, выражавшую отношение солдат к этим островам. Это были «Имброс, Мудрос и Хаос».

Существовала фантастическая разница между жизнью солдат на побережье и моряков на кораблях, находившихся рядом лишь в паре сотен метров от берега. Столовая на корабле для любого армейского офицера, оказывавшегося там по приглашению, была чем-то вроде страны чудес. После недель мучений с мухами и вшами в одежде, а в глазах все еще стоит вид и запах разлагающейся мертвой плоти, он застывал в изумлении у чистой скатерти на столе, стаканов, тарелок, мяса, фруктов и вина.

Эти различия еще более усиливались на океанских лайнерах, которые были реквизированы для использования в качестве транспортов, укомплектованные командами мирного времени и мебелью. Военный корреспондент Генри Невинсон вспоминал, что побывал на борту лайнера «Миннеаполис» как раз перед началом крупного сражения. Ему предстояло рано утром высадиться на берег вместе с атакующими войсками, и в 4.00 утра он позвонил, чтобы ему принесли чашку чаю. «На этом корабле, — объяснил ему стюард, — завтрак всегда подается в 8.30 утра». Немного погодя, когда солдаты рассаживались по судам перед наступлением, стюарды извлекли свои пылесосы и начали, как обычно, обрабатывать ковры в коридорах. Без сомнения, завтрак подали в 8.30, хотя мало кто мог им воспользоваться, поскольку к этому времени многих солдат уже не было в живых.

В отношении этого в армии не было недовольства, потому что солдаты, как известно, рвались в бой, а это являлось чем-то вроде заверения, приятного напоминания о конечном здравом смысле жизни, когда видишь флотских на их чистых, комфортабельных кораблях. «Было вычислено, — писал Вэмисс, — что в сражении на берегу, чтобы убить одного солдата, требуется несколько тонн свинца, а на море одна торпеда может причинить гибель многим сотням. На берегу солдат почти постоянно испытывает неудобства, если не нищету, — а в море моряк живет в сравнительном комфорте, пока не наступит момент, когда потребуется его жизнь».

И все же возможно, что на долю солдат в Галлиполи приписывают слишком много тягот или, скорее, видят эти тяготы вне их верного контекста. Одним перечислением проблем армии обретаешь чувство уныния, но это ложное ощущение, на этой стадии жизнь на полуострове была какой угодно, но не унылой. Она была ужасной, но ничуть не однообразной. Тут не может быть приемлемого сравнения с относительно комфортабельным существованием солдат во Вторую мировую войну или даже с жизнью тех же людей до поступления на службу в армию. Галлиполи поглотил их и поставил свои собственные условия. Со сказочной быстротой солдаты переместились в иную плоскость существования, прошлое отступило, будущее для них вряд ли существовало, и они жили так, как никогда до этого, освобожденные от обычного груза человеческих амбиций и сожалений. «В некотором смысле, — говорит Герберт, — это было странно счастливое время». Замечание кажется странным, но хорошо понятным. У солдат не было кино, музыки, радио, никаких развлечений, они никогда не встречались с женщинами и детьми, как это было у солдат, воевавших во Франции. И все-таки само отсутствие этих удовольствий создавало иную шкалу ценностей. Они испытывали острый и огромный аппетит к самым малым мелочам. Купание в море стало источником неописуемой радости. Избавиться от мух, смыть пыль с глаз и рта, вновь ощутить прохладу: это стало верхом ощущений, которое сейчас превосходило все их мечты по дому. Готовить вечерний чай, делить посылку с Родины, пирожное или плитку шоколада, долгие разговоры при звездах, беседы о том, чем они займутся, «когда все это закончится», — все эти вещи обретали почти мистическое звучание, которое стало достаточно знакомым в Западной пустыне в Египте во время Второй мировой войны или на любом удаленном фронте любой войны. Тут не было фотографий любимых девушек, до них не доходили никакие эротические журналы (они были рады, если вдруг видели газету из дому, хотя и месячной давности), не было и медсестер или женских отрядов. Возможно, из-за этого их сексуальные инстинкты временно бездействовали или, скорее, поглощались в мелочах их крепкой братской дружбы, щедрых чувств, порожденных окружавшими их опасностями. Пороков было очень мало. Обычные преступления затерялись в невиновности преступлений самой войны. Определенно, не было возможностей для пьянства[22], а азартных игр было не более, чем малокровного времяпровождения в мире, где деньги значат меньше всего.

Они мечтали не о мягких постелях и горячих ваннах, а о противомоскитных сетках и мыле для соленой воды. Повышение в чине ценилось, но так же ценилась и похвала или медаль. Французский командир генерал Гуро, который заменил д'Амада, строил своих солдат в каре при лунном свете и торжественно вручал Военный крест (Croix de Guerre) и посвящал в рыцари некоторых юных бородачей, которые, по всеобщему признанию, заслужили эти почести лишь несколько дней или даже часов назад. И это производило куда большее впечатление, чем какой-нибудь церемониал в казармах. На этом узком фронте они все были строгими судьями храбрости.

Возможно, в окопах родилась небольшая система традиций, делавшая более переносимой жизнь солдат. Сюда входило сознательное преуменьшение драматических и опасных сторон бытия. Самая большая турецкая пушка, стрелявшая из Кум-Кале, была известна как «Азиатская Аннушка». А другую прозвали «Быстрый Дик». Местам, где происходили самые кровопролитные бои, присваивали такие названия, как «Вокзал Клафэм», «Виноградник», «Фасоль». В нецензурных выражениях и в простом, ироничном, грубоватом юморе был заложен некий защитный механизм: «Боже, дай нам победу! Но не в нашем секторе». «Ну как, хорошо моется?» — спрашивает высокопоставленный генерал солдата, который моется одной кружкой воды. «Конечно, сэр! — отвечает солдат. — Только я хотел бы быть чертовой канарейкой!»

Солдаты проводят часы за благоустройством своих блиндажей, в поисках вшей в одежде, в приготовлении пищи (блины из муки и воды скоро становятся повсеместно популярными), в писании дневников и писем[23].

Некоторым удавалось даже уделять время своему хобби. Например, среди французов в мягкой форме вспыхнула лихорадка раскопок древностей. На Лемносе до высадки на месте Древней Гефестии они откопали искалеченную статую Эроса, а попав на мыс Хеллес, они пришли в восторг от того, что в азиатской Анни были погребены другие предметы древности. В воронке от снаряда были найдены два кувшина, содержащие скелеты. А когда солдаты стали копать окопы в Хиссарлыке, они наткнулись на ряд каменных саркофагов, которые глухо гудели при ударах по ним киркой. За столетия (все сразу же пришли к выводу, что эти находки относятся ко временам Древней Трои) почва, зерно за зерном, проникла во внутренности гробниц, но солдатам удалось откопать много костей, ваз, ламп и глиняных статуй мужчин и женщин. Французский доктор написал своей жене об одной особенно красивой чаше: «Ее длинные ручки, почти эфемерные в своей утонченности, придают этой вещице трепетание крыльев».

Живя под землей, многие солдаты приспособились к окружающему их миру насекомых. Они устраивали бои между сороконожками и скорпионами, и проходили часы, пока они наблюдали, как муравьиный лев копает свои маленькие кратеры в песке. Он ходит по кругу, по часовой стрелке, а потом наоборот, поднимая почву своими огромными плавниками, подбрасывает ее на голову, а потом резким движением вперед перебрасывает ее через край кратера. Когда строительство кратера завершено, а крылатый муравей прячется на его дне, солдаты подбрасывали жуков и других насекомых на край воронки, и тут происходила короткая потасовка в песке, внезапный прыжок, а потом медленная смерть, пока крылатый муравей высасывал до капли кровь из своей жертвы. Возможно, в этой пещерной войне в окопах муравьиный лев был чем-то символичным.

По траншеям АНЗАК тек поток слухов, и они обычно базировались на чем-то услышанном «там, на берегу», или от чьего-то ординарца, или повара, или связиста в штабе бригады или батальона. Ходили самые невероятные истории: будто в одном секторе все турки были одеты женщинами, Гамильтона якобы сняли с поста, что русские высадились на Босфоре и потопили «Гебен», будто Энвер приказал провести общее наступление в знак празднования первого дня Рамадана 12 июля, на корабле в Мудросе будто бы была схвачена отъявленная шпионка.

Если только не кипели бои, один день походил на другой. Подъем в окопах в 3.00, первые выстрелы на рассвете доходят до крещендо и замирают. Утренний обстрел, вечерняя баня, ритуал приготовления чая и долгие беседы под звездами. Наконец, как только наступает темнота, приглушенные звуки караванов мулов, добирающихся к линии фронта с тюками грузов на спинах.

Иногда происходило неожиданное, когда германский и британский аэропланы низко над землей затевали ружейную дуэль прямо над окопами, и обе армии прекращали огонь, наблюдая за происходящим. Или когда турки забрасывали траншеи союзников листовками на урду с призывами к индийским солдатам прекратить воевать с их братьями-мусульманами. Это изобретение имело весьма незначительный успех среди гурков, которые не умели читать на урду и которые, будучи индуистами по религии, ненавидели Магомета.

Авиация была особым предметом обожания среди солдат. Будучи прикованными к своим окопам, солдаты могли лишь мечтать о том, как бы постранствовать далеко позади вражеских окопов. Увидеть другую сторону Ачи-Баба для них являлось чуть ли не таким же чудом, как посмотреть на другую сторону Луны. Константинополь был страшной фантазией, зрелищем минаретов и базаров со специями, халифов и гаремов, драгоценностей и одалисок, вертящихся дервишей. Конечно, Константинополь вовсе не был таким. Но просто иметь возможность пролететь по воздуху — в 1915 году это было сродни сказке о ковре-самолете. И конечно, огромное оживление вызывало появление в небе воздушных шаров с наблюдателями. В течение одного-двух дней Самсон построил на мысе Хеллес то, что называлось взлетно-посадочной полосой, и, хотя его каждый раз обстреливали при взлете или посадке, он, к восхищению солдат, продолжал свои полеты в течение одной или двух недель. Когда наконец он решил, что более разумно построить базу на острове Имброс, он оставил после себя макет самолета, и армия веселилась, наблюдая, как турки целую неделю обстреливали его. Чтобы уничтожить этот объект, турки выпустили около 500 снарядов.

Самсон предпочитал взлетать при первом утреннем свете, и, покачав крыльями в знак приветствия британским солдатам окопах, он летел над полуостровом в поисках костров, на которых турки готовили пищу. Затем он вновь вылетал на закате, чтобы обстрелять караваны верблюдов и воловьи упряжки, когда они направлялись на фронт со своей поклажей.

И британские, и французские летчики помогали союзным субмаринам, совершавшим проходы через Нэрроуз, летая над ними и отвлекая внимание турецких артиллеристов. Часто они присоединялись к Нэсмиту, Бойлю и другим в атаках на линии снабжения на перешейке Галлиполи. Однажды британскому пилоту удалось торпедировать с воздуха турецкий корабль. Часто происходили трагедии. Гидросамолет с неисправным двигателем сел на воду в проливе, и потом, когда вода кипела от вражеских пуль, поскакал по морю, как раненая птица, пока не смог укрыться в безопасности в скалах.

Это были захватывающие зрелища для солдат в окопах, а летчики привнесли ощущение свободы жизни в мир, где все было приковано к земле и не двигалось.

Как и в АНЗАК, у солдат на мысе Хеллес не было личной ненависти к туркам, наоборот, они в немалой степени им симпатизировали, когда после одной из катастрофических для самих себя атак турки запросили перемирия для захоронения своих погибших. По совету Хантер-Вестона Гамильтон отказал в этой просьбе, поскольку считалось, что турецкие командиры хотят возобновить атаки и им трудно заставить своих солдат идти в атаку по земле, усеянной трупами.

«Немного ненависти — вот чего не хватает здесь нашим солдатам, — писал один из британских полковников. — Они склонны видеть в турке какого-то очень плохого старого комика... заметно сочувствие к отдельно взятой личности и абсолютная кровожадность против их массы». Было в порядке вещей предлагать только что взятым в плен свои фляжки с водой и пачки сигарет.

После июня было замечено, что в армии происходят психологические перемены. Когда бы ни возникала перспектива нового сражения, заболеваемость падала и, может быть, солдаты не так рвались в бой, как этого хотелось бы их командирам, но, по крайней мере, они не желали уступать своего места другим. Это было упрямство человека, которому хоть и предстоит сделать неприятную работу, но он намерен ее закончить. Они каждый раз надеялись, что этот бой будет последним. А потом, когда атака заканчивалась и все надежды кончались ничем, происходила реакция. Все больше и больше солдат объявляли себя больными. Дисциплина падала, и в окопах распространялась атмосфера уныния и раздражения. Было невыносимо рисковать впустую, сидеть под постоянным обстрелом в ожидании, не имея планов и надежд.

После боев в середине июля такое отношение к кампании стало заметным, как никогда раньше. В каждом полку выросло число солдат, обращавшихся к врачам, и, хотя их чуть ли не пачками отправляли на Имброс, чтобы они могли хоть несколько дней пожить без артиллерийского обстрела, чувство уныния, бесцельности и потерь не проходило. Были случаи, когда солдаты выставляли руки поверх бруствера, чтобы быть списанными по причине незначительных ран, но это происходило крайне редко. Почти все больные страдали от дизентерии, а без стимула к действию солдаты действительно не могли найти в себе силы сопротивляться этой болезни. Многие были настолько больны, что впоследствии уже не возвращались на фронт.

Ситуация ненамного отличалась от той, в которой оказалась британская армия в Западной пустыне в Египте летом 1942 года во Вторую мировую войну. Солдаты были измотаны и удручены. Все шло наперекосяк: они атаковали, но всегда дело кончалось тупиком, изнурительными усилиями по доставке на фронт еще большего количества боеприпасов, чтобы они снова смогли повторить те же бесполезные усилия. Многие солдаты стали открыто заявлять, что вся экспедиция — грубая ошибка, что политики и генералы дома пытались победить дешевой ценой, а теперь, когда экспедиция провалилась, бросили ее на произвол судьбы. В этом состояла суть их обид: их забросили и о них забыли. Армии во Франции были в фаворе, а Галлиполи вообще не на что рассчитывать. Правда, подкрепления прибывали, но слишком поздно и в недостаточном количестве. А потери были слишком велики.

Все это были поверхностные признаки, но существовали и подводные течения, работавшие в обратном направлении. Чувство экспедиции все еще жило, и, может быть, было сильнее, чем когда-либо ощущение того, что каждый солдат в Галлиполи предан общей идее, что он является частью предприятия, которое отличает его от любого другого солдата. Ни одно из крупных недовольств не было направлено против своих командиров. Возможно, иногда доставалось Гамильтону, но он представлял собой туманную, отдаленную личность, которую мало кто из них видел вообще, несмотря на то что он постоянно бывал в окопах. И в любом случае он также считался жертвой «политиков». Другие, командиры корпусов и дивизий, были слишком близко к солдатам, чтобы вызывать их критику. Они делили те же опасности и почти одинаковые трудности с рядовым составом, и это было чем-то новым для армий Первой мировой войны, когда ни один офицер не обходился без ординарца и когда было четкое деление, классовое деление между джентльменом в офицерском чине и рядовым солдатом-рабочим. В АНЗАК Бёдвуд сделал правилом находиться на передовой линии, и солдаты видели его каждый день. Он был такой целью для снайпера и шрапнели, как и они сами. В июне генералу Гуро раздробило руку шрапнелью, а один из командиров дивизий был убит. Хантер-Вестон, изможденный постоянной работой и неоплаченным оптимизмом, заболел распространившейся дизентерией и был отправлен домой. А среди бригадиров и полковников потерь было куда больше.

Все это очень сближало офицеров и солдат, и, как бы они ни критиковали тыловиков, персонал госпиталей и транспортников-снабженцев, редко можно было услышать, что какому-то командиру на фронте не хватало знаний и воображения — он просто получал приказы и делал то, что требовалось для их выполнения. Он был одним из них. Люди понимали, что решение проблемы лежит не здесь, а в другом месте, что существует какая-то неуловимая вещь, этот волшебный рецепт к успеху, который постоянно ускользает от них. И все-таки солдаты считали, что есть какой-то выход из тупика, чтобы оправдаться, доказать, что экспедиция не потеряла смысла. И поэтому под спудом всей горечи и усталости солдаты отчаянно хотели атаковать вновь и вновь при условии, что им предоставят даже чуть мерцающий шанс на успех. Точно так же солдаты пустыни в 1942 году нуждались в сражении при Аламейне.

В то же время в течение этих жарких месяцев турки были в ненамного лучшем положении, чем союзники. Официальные данные о потерях, опубликованные после кампании, говорят о том, что по болезни было эвакуировано 85 000 человек, из них умерло 21 000. Турецкие солдаты, если мерить западными стандартами, были в бедственном положении. Как заявлял Лиман фон Сандерс, их форма была настолько изношена, что джутовые мешки, в которых доставлялся песок в траншеи, постоянно исчезали. Солдаты использовали их для латания брюк. Нет сомнения, турецкие крестьяне способны легче переносить жару и грязь, чем европейцы, а их простой овощной рацион — рис, хлеб и растительное масло — для них был лучше, чем мясные консервы. Но им не делали прививок против тифа и других болезней, как солдатам союзников, а их окопы и туалеты были в гигиенически менее чистом состоянии. В июле турецкие генералы сочли необходимым отправлять в отпуск в свои деревни все возрастающее число солдат, и часто случалось, что, как только солдат покидал фронт, он находил способы не возвращаться.

А тем временем операции британских подводных лодок привели к нехватке боеприпасов, которая была почти такой же острой, как и у союзников. «К счастью для нас, — писал Лиман, — британские атаки длились не более одного дня и прерывались на несколько дней. Иначе было бы невозможно восполнить наши запасы снарядов». Также он рассуждает о «зависти и отсутствии сотрудничества среди турецких генералов» и некоторых изменениях в высшем командовании, которые пришлось тогда произвести из-за тяжелых потерь.

Обо всем этом в штабе Гамильтона могли только догадываться. Однако от пленных, из данных авиаразведки и донесений агентов в Константинополе было известно, что на полуостров в больших количествах прибывают подкрепления, хотя невозможно было сказать, для атаки ли или для восполнения больших потерь. Кончился июль, и воцарилось ненадежное спокойствие, пока обе стороны мучились под тем же нудным солнцем, от тех же полчищ мух и от заразной пыли, от того же муравьиного существования под землей. Союзники ожидали, когда турки ринутся с гор, а турки ожидали, когда союзники начнут пробиваться вверх на встречу с ними. Все это было и очень старо, и очень ново: возрождение бесконечной осады в XX веке. В месте нахождения Трои посреди раскопок Шлимана турки прорыли окопы и установили пулеметное гнездо.

Глава 12

Солдаты в Галлиполи ошибались, считая, что их кампания заброшена и забыта в Лондоне. Как только было сформировано новое правительство, Черчилль разослал доклад кабинету министров, в котором утверждал, что в то время, пока у союзников нет ни войск, ни боеприпасов для нанесения решающего удара во Франции, сравнительно малая прибавка к группе Гамильтона могла бы оказаться очень существенной в Галлиполи[24]. «Представляется весьма срочным, — писал он, — попробовать добиться перелома и завершить кампанию приемлемым образом в кратчайшие сроки». Если бы армии удалось продвинуться в глубь полуострова на три-четыре мили, флот смог бы войти в Мраморное море, и были бы достигнуты все прежние цели: падение Османской империи, поддержка России, лояльность Балкан. На каких других военных театрах можно искать подобную победу в следующие три месяца?

Самому Китченеру понадобилось время, чтобы разобраться в этом подходе, и в июне он «созрел». Хорошо продвигались набор и подготовка его новой армии в Англии, но она еще не была готова для возобновления наступления во Франции. «Такая атака, — писал он, — без адекватного оснащения орудиями и бризантными снарядами приведет только к тяжелым потерям и взятию еще одного поля турнепса».

На новый подход указывало и то, что, как только был сформирован новый кабинет, Военный совет был реформирован и назван комитетом по Дарданеллам. Он собрался 7 июня, и между Китченером и Черчиллем не имелось трудностей в том, чтобы убедить членов комитета одобрить отправку еще трех дивизий в Галлиполи. К концу месяца добавились еще две дивизии, а для их транспортировки в Средиземное море были арендованы три самых больших трансокеанских лайнера: «Олимпик», «Мавритания» и «Аквитания». В начале июля Гамильтону сообщили, что он вот-вот получит боеприпасы, которые он так настойчиво требовал, а несколькими неделями спустя военное министерство написало: «Мы хотели бы услышать от вас после тщательного анализа, что мы могли бы прислать вам из личного состава, орудий и боеприпасов, поскольку мы страстно желаем дать вам все, что вы могли бы запросить и использовать».

Это было чуть ли не сменой благосклонности. На данный момент у Гамильтона либо в Галлиполи, либо на пути туда имелось тринадцать дивизий или примерно 120 000 боевых штыков. Тут уже не было отвлекающего, дешевого предприятия: это был фронт, на который возлагались основные британские надежды, и из Франции забирали людей и снаряды для нужд Галлиполи.

Адмиралтейство, в свою очередь, внесло большой вклад. На замену линкорам прибыли мониторы: необычные, плоскодонные корабли водоизмещением 6000 тонн, вооруженные 14-дюймовыми пушками американского производства. Их наиболее оригинальной особенностью были пластыри по бортам, призванные отражать взрывы торпед (моряки вскоре обнаружили, что эти пластыри отлично играют роль площадок для купания). Почти столь же важными были «битлы»: десантные баржи, сконструированные Фишером и ставшие предшественницами небольших кораблей, использовавшихся в Нормандии и на других плацдармах Второй мировой войны. Они могли перевезти пятьсот солдат или сорок лошадей и были оснащены бронированными пластинами, достаточно прочными, чтобы устоять под шрапнелью и пулеметным огнем. Их название связано с тем, что они были окрашены в черный цвет, а длинные десантные аппарели, выдвигавшиеся из носа, имели вид усиков.

На помощь в корректировке артиллерийского огня были присланы еще два воздушных шара, «Гектор» и «Каннинг», и, помимо этого, увеличилось количество тральщиков, вспомогательных госпитальных судов и другого оборудования. Этот флот был менее впечатляющ, нежели тот, что был первоначально послан в Дарданеллы весной, но он был многочисленнее и значительно лучше соответствовал требованиям десантных операций на узком морском пространстве.

Похожие изменения произошли и в авиации с прибытием новых кораблей-авиаматок и летчиков. Французы обосновались на Тенедос, а британцы — на Имбросе. Сейчас целых пятнадцать самолетов могли вылетать вместе на совместные ударные рейды на полуостров и на Нэрроуз.

Ближе к концу июля, когда на фронте опять установилось затишье, большая часть этих свежих войск была сконцентрирована на островах Эгейского моря, где их держали в секрете до того, как придет момент ввести их в бой. Явно требовалось осуществить новый десант, и вновь всплыли старые аргументы: Булаир слишком сильно укреплен, азиатский берег слишком удален от основных целей, и ни в одном из этих мест флот не мог бы оказать армии полную поддержку на берегу. Окончательно сформированный план был в большей части повторением 25 апреля, но имел одно очень важное отличие: акцент был перенесен с мыса Хеллес и Ачи-Баба на хребет Сари-Баир в центре полуострова. Бёдвуд несколько предыдущих недель ратовал за это направление, и во многих отношениях оно выглядело обещающим. Он предложил произвести ночью прорыв в северной части анзакского плацдарма и атаковать Чунук-Баир и гребни гор, нанося ложный удар в пункт на юге, именуемый Лоун-Пайн. Одновременно в заливе Сувла, сразу к северу от позиций АНЗАК, должен быть высажен новый десант, и предполагалось, что, как только горы будут взяты, объединенные силы ударят по Нэрроуз в четырех милях отсюда. Основная масса турецких войск будет закупорена на оконечности полуострова и окажется под мощным напором французов и англичан на мысе Хеллес. Отсюда возможно быстрое завершение кампании, во всяком случае там, где речь идет о Дарданеллах.

Чтобы держать Лимана в неопределенности, пока не разгорится главное сражение, намечалось высадить два отвлекающих десанта: в Булаире и с острова Митилена на азиатский берег. И опять неожиданность стала основным элементом плана. Опять флот должен был ждать, пока армия прорвется.

Залив Сувла прекрасно подходил для новой высадки. Там была безопасная якорная стоянка для флота, прибрежная часть слабо вздымалась, да и было известно, что он очень легко укреплен. Оказавшись на берегу, солдаты могли быстро воссоединиться с плацдармом АНЗАК и разгрузить стесненность на этом узком пространстве. Прямо за песчаным берегом Сувлы находилось соленое озеро в полторы мили шириной, но летом оно пересыхало, и Гамильтон в любом случае планировал обойти его, высадив первую волну десантников на узкую полосу береговой линии прямо к югу от самого залива. Все зависело от скорости, с которой солдаты пробьются по суше к горам так, чтобы они смогли помочь Бёдвуду, который будет вести главный бой на Сари-Баире. На этот раз не должно быть повторения катастроф «Ривер-Клайда» и Седд-эль-Бар, потому что войска должны десантироваться ночью и без артиллерийской подготовки.

В дополнение к «битлам» (которыми в первой волне атаки предстояло командовать капитану третьего ранга Унвину, Крест Виктории) в Эгейское море было прислано множество современной техники. Сразу после высадки десанта поперек входа в залив была установлена противолодочная сеть длиной свыше мили. На Имбросе был собран понтонный причал длиной 100 метров, и его подтащили на буксире к берегу. Также были доставлены пароходом «Крайни» четыре лихтера с 50 тоннами воды на каждом, а на борту самого парохода, помимо 200 тонн воды, находились насосы и шланги. В целях предосторожности снова были прочесаны египетские базары в поисках верблюжьих баков, молочных бидонов, шкур — то есть всего, что может держать воду.

Некоторое время Гамильтон размышлял, стоит ли брать с мыса Хеллес потрепанную, но испытанную в боях 29-ю дивизию для первой атаки на Сувлу, но, в конце концов, решил, что операцию надо доверить свежим войскам, поступающим из Англии. Вся подготовка происходила в обстановке крайней секретности, и особо трудно было укрепить Бёдвуда перед битвой. Плацдарм АНЗАК был ненамного больше Риджент-парка в Лондоне или Центрального парка в Нью-Йорке (если можно назвать парком голые скалы и горные пики) и точно так же просматривался. Однако флот считал, что за несколько ночей корабли смогут скрытно перевезти на берег еще 25 000 человек до того, как турки догадаются об этом.

Финальная расстановка войск была следующей: шесть дивизий или 35 000 человек, уже находящихся на мысе Хеллес, остаются там, где есть, и наносят удар на север в направлении деревни Крития. Бёдвуд со своими австралийцами, новозеландцами и с полуторной дивизией новых британских войск и гурков, примерно 37 000 человек, начинает главную атаку на секторе АНЗАК, а остальные подкрепления из Соединенного Королевства, насчитывающие около 25 000 солдат, высадятся на берег в бухте Сувла.

Атака была назначена на 6 августа, поскольку убывающий месяц в его последней четверти взойдет в эту ночь лишь в 22.30, и поэтому лодки с десантом на Сувлу смогут подойти к берегу в темноте. Расписание различных атак было составлено так, чтобы создать максимум замешательства во вражеском командовании. Это была цепная реакция взрывов с юга на север, начиная с первой бомбардировки на фронте на мысе Хеллес в 14.30. Затем должны последовать австралийский отвлекающий удар на Лоун-Пайн в 17.30, главная атака на Чунук-Баир в 21.30 и высадка в Сувле примерно час спустя. Так что к полуночи весь фронт будет в огне.

К концу июня все эти планы хорошо продвинулись, и опять Кейс вместе с армейским персоналом занялись разработкой детальных графиков перевозки войск и их снабжения с островов на побережье. В это время возник один важный вопрос о том, кто будет командовать новым десантом на Сувлу. Гамильтон для этой цели имел в резерве двух человек: сэра Джулиана Бинга и сэра Генри Роулинсона, но, когда он ознакомил с этими именами Китченера, тот отказал на том основании, что из Франции не может отдать никого. Китченер решил, что на эту должность должен быть назначен самый подходящий и старший генерал-лейтенант, который еще не командовал войсками в кампании. Это практически сузило выбор до почетного сэра Фредерика Стопфорда, и тот вовремя, 11 июля, прибыл на Мудрос со своим начальником штаба бригадным генералом Ридом. Гамильтону оба они внушали опасения. Стопфорду было шестьдесят один год, и, хотя в восьмидесятых годах он побывал в Египте и Судане, а во время Англо-бурской войны служил военным секретарем при генерале Буллере, он видел очень мало настоящих сражений и никогда не командовал войсками на войне. У него была репутация преподавателя военной истории, но с 1909 года он находился в отставке и часто болел. Рид, артиллерист, также бывал в Южной Африке и заслужил там памятный Крест Виктории. Но его опыт недавних боев во Франции наделил его манией всесокрушающих артиллерийских бомбардировок, и он не мог говорить ни о чем другом.

Офицеры, командовавшие пятью новыми дивизиями, были той же породы: профессиональные солдаты, поднявшиеся наверх прежде всего за счет выслуги лет. Многим из них, как генералам, так и полковникам, было далеко за пятьдесят, и, когда началась война, они находились в отставке. Генерал-майор Хаммерсли — офицер, которому предстояло возглавить 11-ю дивизию в атаке на Сувлу, за год или два до этого перенес коллапс. Складывалась странная ситуация: в то время как генералы были солдатами старой гвардии, их войска состояли из недавних гражданских и были очень молоды. И все из них, как генералы, так и солдаты, были совершенно не приспособлены к грубому и индивидуальному ведению кампании, в которую они сейчас вступали.

Вскоре после приезда на Мудрос Стопфорда отправили на несколько дней на мыс Хеллес, чтобы привыкнуть к условиям на фронте, и вот там ему 22 июля показали план операции. Он был вполне удовлетворен. «Это тот план, который, я всегда надеялся, он (Гамильтон) примет, — сказал он. — Это хороший план. Уверен, он удастся, и я поздравляю тех, кто его подготовил». Но генерал скоро изменил свое мнение.

На следующий день он говорил с Ридом, сторонником артиллерийских бомбардировок, а 25 июля после полудня отправился с визитом на АНЗАК, чтобы изучить равнину Сувла со склонов Сари-Баир. Полученные впечатления глубоко расстроили Стопфорда. 26 июля он встретился с Ридом в штабе на Имбросе, и вместе они разорвали план на клочки. Стопфорд заявил, что ему нужно больше артиллерии, больше гаубиц, чтобы обстреливать окопы противника. Ему было сказано, что на Сувле нет окопов, о которых можно было бы говорить. Сам Гамильтон подплывал на эсминце близко к берегу и не заметил там никаких признаков жизни. Примерно в последний день Самсон облетал этот район, и на его фотографиях видны лишь какие-то 150 метров окопов между морем и соленым озером. Но Стопфорда удалось переубедить лишь наполовину, а Рид в своем критиканстве был просто неутомим.

Потом они стали утверждать, что войска надо высаживать с кораблей прямо на берег. Флот был категорически против, потому что море здесь было мелким и непромеренным, и никто не мог сказать, на какие рифы или отмели могут наскочить в темноте корабли. В конце концов сошлись на том, что одна атакующая бригада будет высажена внутри залива.

Другая проблема возникла по поводу корпусных штабов. Гамильтон, памятуя свою изоляцию на борту «Куин Элизабет» 25 апреля, считал, что Стопфорду в первые часы десанта надо оставаться на Имбросе, поскольку он будет поддерживать связь с войсками по радио, как только те окажутся на берегу, а потом с Имброса до побережья Сувлы будет проложен телефонный кабель. Стопфорд настаивал на том, что должен быть поблизости от своих войск на борту своего штабного корабля, корвета «Джонквил», и в конце концов настоял на своем.

Его другие возражения против плана носили туманный и более утонченный характер. В первоначальном варианте совершенно четко утверждалось, что, поскольку скорость очень важна, атакующие войска должны достичь группы низких холмов, известных как Исмаил-Оглу-Тепе, к началу дня. Для этого были важные причины. Допросы пленных показали, что район Сувлы удерживают не более 30 батальонов, и весь смысл операции был в том, чтобы подавить их и захватить высоты до подхода турецких подкреплений. Поскольку все силы Лимана на юге полуострова уже вступят в бой в секторе АНЗАК и на Хеллесе, предполагалось, что эти подкрепления придется ему перебрасывать с Булаира, примерно в 30 милях отсюда. И все же было бы неосторожно рассчитывать на передышку более чем в 15—20 часов. С того момента, как первый союзный солдат ступит ногой на берег, турки будут на марше. Весь горький трехмесячный опыт боев на Галлиполи говорил штабу Гамильтона, что, если элемент внезапности утрачен, на прорыв вражеского фронта шансов останется немного. Каждый час, каждая минута на счету.

Стопфорд не соглашался. Он говорил, что сделает все, что может, но не дает гарантии, что сможет достичь холмов к началу дня.

Гамильтон, похоже, не очень настаивал. Он был доволен тем, что оставил на усмотрение Стопфорда вопрос, как далеко тот сможет продвинуться вглубь в ходе первой атаки. Этим самым значительно размывалась суть первоначального плана, и впоследствии это сказалось, когда Стопфорду пришлось рассылать свои приказы командирам дивизий. В приказах, которые издал генерал Хаммерсли по 11-й дивизии, ничего не говорилось о скорости, бригадным командирам просто предложили достичь холмов, «если возможно». Хаммерсли действительно вступил в бой, совершенно не понимая своей роли в сражении. Вместо того чтобы осознавать себя как силу поддержки главной атаки Бёдвуда из сектора АНЗАК, он считал — и так утверждалось в его приказах, — что одной из целей атаки АНЗАК является отвлечение турок от залива Сувла, пока 11-я дивизия будет высаживаться на берег.

Генерал Хаммерсли был не единственным, кто не знал истинных задач этого наступления. Штаб на Имбросе поддерживал режим крайней секретности до самого последнего момента.

Гамильтон в вопросе безопасности был тверд, ибо хранил горькие воспоминания о болтливости египетской прессы перед апрельским десантом. Он опасался, что его план может быть раскрыт многими способами: словоохотливым кабинетом министров Англии, греческими каиками, которые постоянно приплывали на острова с континента и ускользали назад, ранеными офицерами, которые, отправляясь на лечение в Египет, могли проболтаться в госпитале. Была даже опасность, что какой-нибудь солдат, знавший, что происходило, может попасть в плен, где турки вынудят его раскрыть рот и выдать секрет.

Ввиду всего этого план был ограничен очень узкой группой в штабе в течение июня и июля, и даже в письмах Китченеру Гамильтон был осторожен в выражениях.

В середине июля он послал острую телеграмму в штаб корпуса в АНЗАК, когда узнал, что Бёдвуд обсуждал эту тему с генералами Годли и Уолкером. «Сожалею, что вы говорили на эту тему со своими дивизионными генералами, — пишет он. — Я не информировал об этом даже Стопфорда или Байлу (французский командир корпуса, заменивший Гуро). Пожалуйста, немедленно выясните, скольким штабным офицерам каждый из них говорил о плане. Воспользуйтесь первой возможностью и скажите своим командирам дивизий, что весь план отменен. Оставляю на вас придумать причину для этой отмены. Операция должна оставаться в секрете».

Сам Стопфорд узнал о плане лишь за три недели до того, как он (план) начал действовать, и только в последнюю неделю июля Хаммерсли получил свои приказы. Стопфорд взял его с собой в поездку на эсминце к берегу, чтобы осмотреть планируемое место со стороны моря. 30 июля наконец были ознакомлены командиры бригад, а 3 августа, то есть за три дня до намеченного срока начала боя, командирам бригад и их полковникам было разрешено взглянуть на побережье с палубы эсминца. Вся другая разведка со стороны моря была запрещена, чтобы не возбудить никаких подозрений со стороны турок. И когда наконец 6 августа 11-я дивизия стала грузиться на корабли для десанта, многие из ее офицеров и в глаза не видели карты залива Сувла.

Секретность была доведена до излишества, и это оказалось не очень мудрым решением. Лиман фон Сандерс говорит, что все равно он был встревожен. В начале июля до него стали доходить слухи с островов, что неизбежен еще один десант: говорили, что на Лемносе собрано 50 000 человек и 140 кораблей. 22 июля, в тот же день, когда Гамильтон выдал секрет Стопфорду, Лиман получил телеграмму от верховного главнокомандования Германии. «Из полученных нами донесений, — говорилось в ней, — представляется возможным, что в начале августа в Дарданеллах может быть нанесен мощный удар. Не исключено, что путем высадки десанта в заливе Сарос (район Булаира) или на побережье Малой Азии. Рекомендуем экономить боеприпасы».

Сам Лиман был склонен согласиться с этим прогнозом и соответственно произвел дислокацию своих войск. Сейчас он располагал шестнадцатью небольшими дивизиями (экивалентными примерно тринадцати у Гамильтона), и три из них он разместил на Булаире, три — напротив плацдарма АНЗАК, пять — на мысе Хеллес, а остальные три — в Кум-Кале на азиатском берегу пролива. Что касается района Сувлы, британцы были весьма близки к истине в своей оценке тамошнего турецкого гарнизона. Лиман не считал этот пункт опасным, а потому разместил здесь лишь три слабых батальона, примерно 1800 человек, по периметру залива. Там не было колючей проволоки и пулеметов.

На полуострове располагались три основные турецкие группировки: войска на Булаире, на севере, под командой Фейзи-бея; войска, противостоящие АНЗАК, в центре, под командой Эссад-паши и южная на мысе Хеллес под началом Вехиб-паши (младшего брата Эссад-паши). В это время Мустафа Кемаль находился в двусмысленном положении. Как солдата Лиман его очень ценил и помог бы продвижению по службе, но при этом считал его скандалистом и трудноуправляемым. Наиболее крупная ссора произошла в июне, когда Энвер, прибыв из Константинополя с одним из своих регулярных визитов, отменил наступление на плацдарм АНЗАК, запланированное Кемалем. Он заявил, что Кемалю разрешается тратить слишком много войск, и Кемаль тут же подал в отставку. Лиману удалось восстановить между ними мир, но, когда атака завершилась полным разгромом, вспыхнули прежние взаимные обвинения. Кемаль заявил, что вмешательство Энвера расстроило его планы, а Энвер в ответ обратился к солдатам с приветствием, в котором хвалил их за то, как они сражались, несмотря на столь плохое командование ими. Это стало еще одним ярким примером «зависти и отсутствия сотрудничества, что столь характерно для турецкого генералитета». Кемаль еще раз ушел в отставку в дикой ярости и успокоился лишь тогда, когда Энвер покинул полуостров, и согласился продолжать служить в своей дивизии — старой 19-й. В августе он все еще был с ней на севере сектора АНЗАК в должности старшего дивизионного командира и не больше.

Возможно, Лиман принял до некоторой степени за правду британскую отвлекающую атаку с острова Митилена, древний Лесбос, потому что она была проведена очень тщательно. В июне какой-то британский офицер с показной дотошностью расспрашивал местное турецкое и греческое население об источниках воды и местах для устройства военных лагерей, а чуть позже на самом деле прибыла войсковая бригада. В армии вовсю раздавались карты азиатского побережья, а 3 августа Гамильтон сам прибыл на остров для инспекции войск: явное указание на то, что вот-вот начнется сражение, что, по сути, и произошло, но не в Азии. Эти акции вряд ли прошли мимо взора турок, потому что на острове было много людей, враждебно настроенных по отношению к союзникам, а фантазия на тему шпионажа и контршпионажа продолжалась. Примечательно, что там была одна семья по имени Вассилаки: два брата и три красивых, по слухам, сестры, о которых говорили на всех островах. Братья старались избегать офицеров британской разведки, и все это было приятным зрелищем в духе opera bouffe (оперы-буфф).

План Бёдвуда ввести турок в заблуждение на фронте АНЗАК был более практичен и весьма смел. В австралийских войсках были саперы, и они прорыли подземный туннель длиной 500 метров до ничейной земли на Лоун-Пайн. Оттуда австралийцы намечали в час «О» в полдень 6 августа вырваться из-под земли, как потревоженные муравьи. Была разработана и более детальная схема для подготовки главного наступления на Чунук-Баир в ту ночь. Несколько недель почти каждую ночь на якорь напротив войск АНЗАК становился эсминец и при свете прожекторов бомбардировал линию турецких окопов, известную как пост 3. Эта операция всегда начиналась в 21.00 и продолжалась полчаса. Британцы рассчитывали, что турки, будучи человеческими существами, привыкнут покидать окопы в 21.00 и возвращаться в них после окончания обстрела. В ночь атаки войска АНЗАК намеревались подползти к турецким позициям в глубокой тьме по обе стороны от луча прожектора, а затем заскочить в пустые окопы, как только прекратится обстрел.

Но Бёдвуда больше всего волновала скрытная высадка на секторе АНЗАК его дополнительных 25 000 человек с материалами и оборудованием. Во всех оврагах, которые не просматривались противником, были вырыты длинные террасы, а в скалах пробиты новые пещеры. Тут предстояло укрыть поступающие войска. Были отданы приказы, что солдаты, достигшие берега, должны весь день оставаться в укрытии и не покидать его. Купание разрешалось только после прихода ночи, а если будут пролетать германские самолеты, не обращать своих лиц к небу. Днем не разрешалось подходить к берегу ни одной лодке с подкреплениями, ни одного человека не должно быть видно с берега в дневное время. Все лошади должны прибывать на берег с чехлами на мордах, а каждый солдат должен иметь при себе полную флягу воды и однодневный неприкосновенный запас. Операция началась 4 августа и продолжалась три ночи подряд до 6 августа. Кроме одного случая, когда группа лихтеров задержалась до рассвета и была обстреляна и отогнана от берега, операция прошла с полным успехом. Были моменты в штабе Бёдвуда, когда все были уверены, что турки наверняка слышали грохот якорей в заливе и громкие приказы, отдававшиеся офицерами на берегу. Но враг, вероятно, ничего не подозревал. 6 августа едва ли можно было найти свободное место в секторе АНЗАК для хотя бы еще одного человека.

Тем временем на острова прибывали из Англии последние подкрепления, и это уже было само по себе победой, что пять дивизий пересекли Средиземное море, не потеряв ни одного человека. Они поступали в палаточные городки на Митилене, Лемносе и Имбросе и там, бледные и нерешительные (в глазах ветеранов), ждали момента, когда их вновь посадят на корабли и отправят в бой.

Возникла необычная атмосфера. На старых солдат на полуострове приближающийся бой действовал возбуждающе. Все меньше и меньше солдат обращались к врачам с жалобами на здоровье, а все, что в безделье казалось невыносимым (мухи, жара и пыль), переносилось гораздо легче. Но на вновь прибывших солдат этот период неопределенности оказывал депрессивное воздействие. Они только что покинули дом. Хотя они еще не бывали в бою, но уже не имели той роскоши незнания, с которой более старые солдаты ринулись в первый десант 25 апреля. Они знали то, чего не ведали ветераны: что высадка может быть ужасной, что турки — упорный враг и что все может легко закончиться ранением или смертью. Это вовсе не увеселительная поездка в Константинополь и в гаремы. Так произошло, что военное министерство опубликовало первую депешу Гамильтона из Галлиполи буквально перед тем, как новый призыв покидал Англию, и они во время путешествия все обсуждали эту трагическую историю. Так что они и знали, и не знали. При удобном случае они задавали пробные вопросы старшим солдатам. Что происходит на полуострове? Будут ли на берегу проводники, а если нет, то как они узнают, куда идти? Будет ли артобстрел? А снайперы? А турки? И наконец, вопрос, который они не могли задать: что это такое — убить человека и, поднявшись на ноги, быть убитым самому?

Все это было столь же старо, как сама война, но ранние августовские дни были ужасно жаркими, мухи и комары скакали по розовой солдатской коже, и солдаты быстро подхватывали эндемическую дизентерию. В ожидании они занимались сплетнями, и ходившие слухи вовсе не помогали поднятию духа. 6 августа сжимающее душу бесконечное ожидание стало таким же, если не хуже, как и перспектива самого боя. Им очень хотелось покончить с ожиданием.

В штабе на Имбросе царило напряжение другого рода, потому что каждому было прекрасно видно, что у них — шанс карточного игрока, и не исключено, последний шанс. В душе они себя убеждали, что в пределах возможного учтена всякая неожиданность, что план хорош, что нет причин для поражения, но, когда ранее столь многое происходило вопреки намерениям, сейчас трудно было испытывать эмоциональный подъем. В такие моменты Гамильтон всегда был на высоте. Он был вежлив, терпелив и внешне полон мудрой уверенности, он излучал вокруг себя ауру власти, и его очень уважали. Но кора была тонкой, и в штабе не случайно возникали споры. Недолюбливали французов и точно так же новичков, прибывающих из Англии. Штаб, конечно, был начеку в отношении проявления какого-либо превосходства со стороны офицеров, служивших на фронте, и у штаба часто вызывали раздражение тыловики.

Несмотря на подкрепления, все еще не исчезало ощущение непропорционального отношения к Дарданеллам в сравнении с Французским фронтом, и продолжалась бесконечная телеграфная баталия с военным министерством. В июле Черчилль должен был приехать в Галлиполи, и это событие там ожидалось с большим нетерпением. Но однако, в последний момент этот визит был блокирован политическими противниками Черчилля в кабинете, и вместо него был отправлен секретарь комитета имперской обороны полковник Морис Хэнки. Вначале Гамильтону было трудно сдерживать свою антипатию к этому сравнительно младшему офицеру, который подчиняется напрямую кабинету в Лондоне, и, только когда Хэнки провел на Имбросе около недели, штаб понял, что тот стремится использовать свои исключительные таланты лишь для блага дела.

Маккензи описывает странную сцену, когда он однажды обедал вместе в генералами в их столовой в штабе. «Рядом со мной, — пишет он, — сидел сэр Фредерик Стопфорд, человек огромной доброты и личного обаяния, разговор с которым к концу обеда не оставил у меня ни малейшей надежды на победу в Сувле. Причиной для таких опасений была его неспособность нейтрализовать нового генерала, сидевшего напротив, бывшего одним из командиров бригад в его армейском корпусе. Этот бригадир разглагольствовал чуть ли не со свирепостью о безумии плана операций, составленного главным штабом, а в это время сэр Фредерик Стопфорд пытался по-отцовски увещевать его. Я посмотрел в ту сторону стола, где сидели Эспиналь и Донэй (офицеры штаба Гамильтона), но те были вне пределов слышимости, и догматический бригадир продолжал, не встречая сопротивления, перечислять многочисленные военные аксиомы, которые были упущены в плане операции на Сувле. И он поклялся, что не двинется ни на метр до тех пор, пока вся дивизионная артиллерия не окажется на берегу. Я ждал, что сэр Фредерик даст отпор этому неприятному и приводящему в уныние выскочке, а тот занимался уговорами, был учтив, по-отцовски мягок, но вовсе не был командиром армейского корпуса, которому доверена главная операция, способная за двадцать четыре часа изменить весь ход войны».

Позицию, которой Гамильтон придерживался в то время, трудно понять, потому что ныне он нарушал все правила, которые впоследствии были развиты фельдмаршалом Монтгомери в подобных операциях во Второй мировой войне. Он разрешал своим младшим командирам критиковать и изменять его план и никогда не доводил до них устно, что же точно от них требовалось делать. Вместо того чтобы держать ход сражения под своим контролем, он предоставлял генералам и бригадирам право действовать по собственному усмотрению, они должны были идти вперед, «если возможно». Точно так же Гамильтон не сумел навязать свою волю Китченеру и военному министерству. Он не хотел этих новых командиров, это были очаровательные в своем кругу люди, но они были в возрасте, и им фатально не хватало боевого опыта. Тем не менее, он согласился с их назначением. Что тогда требовалось, так это молодые командиры с закаленными войсками, но на Сувле было по-другому.

Если бы Гамильтон знал, что в его армии был такой человек с исключительными способностями, который бы как раз подошел для руководства операцией в Сувле. Это был бригадный генерал по имени Джон Монаш. Монаш остается какой-то загадкой времен Первой мировой войны, потому что, хотя Гамильтон и заметил, что это способный офицер, никто ни в Имбросе, ни на АНЗАК, ни где-либо еще не разглядел его особые качества лидера. Это был австралийский еврей уже пятидесяти лет от роду, а его достижения были просто экстраординарны: он был доктором технических наук, а также имел ученые степени в искусстве и юриспруденции. Кроме этого, глубоко разбирался в музыке, медицине и германской литературе. Военная служба для Монаша была просто хобби, но ей он отдал с воодушевлением ряд лет, а когда с началом войны пошел в армию добровольцем, ему присвоили звание полковника. Он принял бригаду в АНЗАК на берегу в апрельском десанте и с тех пор хорошо проявил себя в делах на том узком фронте, Но не поднялся выше звания бригадира.

Этому человеку вскоре суждено подняться до командования армейским корпусом во Франции, а к концу войны его расценивали как возможного преемника Хейга на посту главнокомандующего всеми британскими армиями во Франции.

«К сожалению, — писал в своих мемуарах Ллойд Джордж, — британцы не выдвинули ни одного военачальника, который бы, с учетом всех обстоятельств, более заметно подходил для этого поста (чем Хейг). Без сомнений, Монаш подошел бы, если бы ему была предоставлена возможность, но величие его способностей не привлекло внимания кабинета ни в одном из донесений (из Галлиполи. — Примеч. пер.). Трудно ожидать от профессиональных вояк радостного обнародования того факта, что, когда началась война, величайшим стратегом в армии был штатский и что их превзошел человек, лишенный их преимуществ в подготовке и учебе... Монаш был... самым сообразительным генералом во всей британской армии».

Но в августе 1915 года никто не описывал Монаша такими терминами, и вправду о нем никто ничего не слышал за пределами его узкого круга. В наступающем сражении ему поручалось лишь провести одну из колонн АНЗАК по окружной дороге на Сари-Баир.

Сам план был открыт для серьезной критики. За исключением десанта на Сувле, он не вынуждал турок к активному сопротивлению британцам. Наоборот, это британцы должны были оказывать сопротивление туркам. Главный удар предлагалось нанести по Чунук-Баиру, самому укрепленному вражескому району. И при этом удар не был сконцентрированным на широком управляемом фронте, а как раз возникла огромная скученность, в условиях которой вести бой одновременно могли лишь немногие. И бои должны вестись на самой пересеченной местности, где все и вся может пойти не по плану. Плацдарм АНЗАК был абсолютно защищен, и турки даже не питали надежду вытеснить союзников оттуда. Он представлял собой отличный учебный плац, и свежее пополнение, поступающее из Соединенного Королевства, можно было бы разместить там с задачей удерживать рубеж, пока основной удар будет нанесен не по Чунук-Баиру, а по Сувле.

К этому времени австралийцы и новозеландцы заслужили репутацию самых агрессивных бойцов на всем полуострове. В отличие от британцев и французов на мысе Хеллес, у них не было напряженных боев весь июнь и июль. Они рвались в бой, после всех этих клаустрофобных месяцев под землей они жаждали пространства, а десант на Сувле с широким фланговым охватом вокруг Сари-Баира был как раз тем предприятием, которому они бы соответствовали. Они знали местность — со своих наблюдательных постов они ее осматривали каждый день. Они знали турок, а их командиры имели за своими плечами весь опыт апрельского десанта.

Но, как видно, ни Гамильтон, ни Бёдвуд даже не анализировали этот вариант, и пришлось молодым солдатам, впервые оказавшимся на войне (да и вообще за границей), высаживаться на этот незнакомый мрачный берег и вступать в бой с подготовленным врагом, не имея ясного представления, что им предстоит делать. Чересчур много с них хотели спросить.

И все же после всего сказанного нельзя забывать, что такие же самые ошибки вновь повторились во Второй мировой войне, особенно в Итальянской кампании, и с почти такой же мучительной точностью во время десанта в Анцио, южнее Рима, в 1944 году. В Галлиполи еще ничто не установилось, не было никакой ясности, даже этот принцип, выработанный самой кампанией: то, что делается втайне и с изобретательностью, ведет к успеху, а то, что делается посредством лобовой атаки, обречено на провал. Гамильтона осаждали проблемы, которые редко становились столь же острыми во Вторую мировую войну: затруднения в применении идей старой регулярной армии в отношении нового солдата; озабоченность высшего командования состоянием дел на другом фронте, во Франции; новизна всей концепции десантной операции; сложности поддержания боевого духа среди многонациональной армии, воюющей в этом отдаленном и сложном районе земного шара.

Несмотря на колебания новых командиров и сложности плана, когда завершилась первая неделя августа, имелись хорошие надежды на успех. Подуставшие войска на мысе Хеллес вновь были готовы вступить в бой. На секторе АНЗАК боевой дух солдат был высок. А на флоте — еще выше. И погода стояла хорошая. Более того, турки, со своей стороны, были так же подвержены ошибкам, как и британцы, точно так же сомневались и были вооружены не лучше. Лиман на этой стадии не имел никаких новых идей, никакого четкого представления о том, как одержать победу. Он не мог думать ни о чем ином, как добиться подкреплений, окопаться и устоять. Германский командующий обороной Дарданелл адмирал фон Узедом писал кайзеру 30 июля: «Предсказать, как долго продержится 5-я армия, — выше моих возможностей. Если из Германии не поступят боеприпасы, то это будет вопросом короткого времени... это вопрос жизни и смерти. Мне кажется, что турецкий Генеральный штаб пребывает в опасном оптимизме».

У германского верховного командования в то время были серьезно испорчены отношения с Лиманом фон Сандерсом. 26 июля ему отправили депешу с приказанием передать командование фельдмаршалу фон дер Гольцу, а самому прибыть в Германию для отчета. Лиману удалось добиться изменения этого решения, но он был вынужден принять в свой штаб некоего полковника фон Лоссова, который не сводил глаз со своего начальника и даже приложил руку к планированию операций.

Но сама битва скоро поглотила все разногласия и сомнения у обеих сторон. 4 августа Самсон вылетел в последнюю разведывательную миссию над Сувлой и доложил, что не замечено никаких перемещений турок. В блестящую белую поверхность соленого озера был выпущен артиллерийский снаряд. Это был самовольный поступок, очень обеспокоивший Гамильтона, но в результате выяснилось, что солдаты могут шагать и даже ехать на лошадях по этой липкой и соленой грязи. Командирам была роздана последняя оценка ситуации по данным разведки, и была предпринята попытка дать им представление о характере местности, на которой им предстоит пробиваться вглубь. Как только они доберутся до холмов, надо немедленно отыскать источники воды, но продвижение может затормозиться из-за наличия кустарника высотой два метра, который прорублен лишь по козьим тропам.

Нэсмит отправился в свой августовский поход, который несколько дней спустя принес первый результат: он потопил линкор «Барбаросса Хараддин». А флот вторжения в это время собирался на островах: тут были черные «битлы», пароходы с гребным колесом с острова Мэн, траулеры с Северного моря, яхты, буксиры с Темзы, рыболовные суда, мониторы, крейсеры и эсминцы.

Теперь только непогода или турецкая атака могли задержать или изменить выполнение плана. В час «О» де Робек должен был отправиться на Сувлу на своем новом флагмане, легком крейсере «Четем», но сам Гамильтон на этот раз предпочел остаться на берегу, на Имбросе, откуда он имел телефонную связь через подлодку с мысом Хеллес, в десяти милях, и с войсками АНЗАК, в пятнадцати милях от него.

6 августа погода была хорошая, ярко светило солнце, и после полудня, когда солдаты на Имбросе садились на корабли, им было хорошо слышна канонада в секторе АНЗАК и на мысе Хеллес, где сражение уже началось. В небе сверкали внезапные яркие маленькие вспышки. Когда через несколько минут после семи часов вечера наступила ночь, багряный закат распространился по всему горизонту. А потом пала темнота. На флоте не было видно ни единого огонька. Остров с его тысячами брошенных палаток имел вид жуткого запустения. «День, предшествующий атаке, самый ужасный для командира, — писал Гамильтон. — Операция довлеет над ним, подобно тому как мысль об операции мучает больного в госпитале». Он был неутомим и пошел на берег, чтобы проводить 11-ю дивизию. Солдаты, набитые в «битлы» и на палубы эсминцев, как селедки в бочке, не произносили ни слова и не двигались. «Эти новички выглядели подавленными, когда я вспомнил тот огонь энтузиазма, с которым старое воинство стартовало из гавани Мудроса в тот апрельский полдень». Какое-то время он обдумывал, стоит ли ему сплавать вместе с флотом вторжения на моторной лодке, произнеся несколько слов, чтобы подбодрить по пути все подразделения, но он отказался от этой мысли, когда вспомнил, что солдаты его не знают в лицо. Да и в любом случае, пройдет несколько часов, пока они достигнут берега, а это слишком долгий отрезок для того, чтобы его слова остались живы в памяти.

Он поискал Стопфорда и Рида, надеясь, что те смогут сделать что-нибудь, чтобы поднять дух своих солдат, но их нигде не было видно. И он вернулся в свой барак. Оставалось только ждать.

Стопфорд лежал на своей переметной суме, расстеленной на полу в палатке, и полковник Эспиналь нашел его там. Генерал в то утро поскользнулся и растянул сухожилия в колене и чувствовал себя неважно. «Я хочу, чтобы вы сказали сэру Яну Гамильтону, — произнес он, — что я сделаю все, что в моих силах, и что я надеюсь на успешный исход. Но он должен понимать, что, если окажется, что оборона врага состоит из непрерывной линии траншей, я не смогу его выбить до тех пор, пока не будет выгружена на берег артиллерия». Он хмуро продолжал цитировать своего начальника штаба. «Весь опыт кампании во Франции, — сказал он, — доказывает, что непрерывные траншеи нельзя атаковать без поддержки большого количества гаубиц».

Вскоре после этого он поднялся и уплыл на борту «Джонквила» вместе с контр-адмиралом Кристианом.

В темноте Гамильтон опять прошел к берегу и увидел корабли, плывущие в молчании, словно привидения, к поплавкам сети, установленной поперек входа в залив. «Эта пустая гавань меня пугает, — писал он потом. — Ничего в легенде не бывает страннее и ужаснее, чем безмолвное отплытие этой безмолвной армии».

Затем он вернулся в свою палатку дежурить возле телефонов всю ночь.

Глава 13

Мустафа Кемаль вел записи о своей деятельности во время кампании, и они весьма отличаются от всего остального, написанного о Галлиполи. Это было нечто вроде дневника, полуброшюры и наполовину военной истории, смесь эгоизма и практицизма. Длинные сухие пассажи о перемещениях полков сменяются вспышками чуть ли не детского шовинизма (эквивалент лозунга союзников: «Один наш солдат стоит полдюжины турок»). Временами он принимается морализировать: «Какое прекрасное зеркало — история... В великих событиях, которые входят в недра истории, поведение и действия тех, кто принимает активное участие в этих событиях, ясно проявляют их моральный характер». Красной нитью проходит мысль, что другие командиры были не правы, а он прав, а его отношение ко всем, кроме немногих из его начальников, одновременно раболепное и пренебрежительное. И тем не менее, он доказывает с большими подробностями, он всегда рассматривает сражение со свежей точки зрения, и он всегда очень точен в отношении таких вещей, как даты и названия мест дислокации войск.

Нет оснований предполагать, что этот документ был пересмотрен и изменен другими с прицелом на последовавшую карьеру диктатора Турции. Подлинные записи хранятся в историческом отделе турецкого Генерального штаба в Анкаре, и большая часть тетради заполнена собственноручными записями Кемаля прекрасной арабской вязью, которая потом была упразднена в Турции в пользу более практичного и менее красивого латинского. Остальная часть тетради была продиктована помощнику либо на самом поле боя, либо вскоре после сражений.

Есть там один интересный пассаж, касающийся периода, предшествовавшего десанту на Сувле. Как это часто бывало, Кемаль вступил в спор со своим командиром — в этом случае Эссад-пашой, командиром корпуса, противостоявшего АНЗАК. Было принято решение растянуть фронт дивизии Кемаля на север от плацдарма АНЗАК, чтобы включить в него и часть оврага, известного под названием Сазлидере. Кемаль сразу же стал возражать, что на него возлагается слишком большая ответственность. И он не успокаивался, посылая письмо за письмом (которые он цитирует) в штаб корпуса. Эссад придерживался линии, что все это очень важно, но, раз Кемаль хочет этого, Эссад исключит этот участок из фронта 19-й дивизии и возьмет под свое личное командование. Это совсем не подходило Кемалю. Он ответил, что участок Сазлидере настолько важен, что его надо отдать под сильное независимое командование, разве они не понимают, что по этому глубокому ущелью враг сможет за день прорваться к самому подножию Сари-Баира? Эссад ответил, что создаст независимое командование от Сувлы к северу АНЗАК и прибывает германский офицер, чтобы принять на себя командование. Линия раздела между его войсками и Кемаля будет проходить по ущелью Сазлидере — или, во всяком случае, по его верхней части, поскольку нижняя уже занята врагом.

И опять Кемаль стал протестовать. Он говорил, что стык всегда является слабейшим местом. Надо четко оговорить ответственность за Сазлидере и разместить там сильные боевые группы. Эссаду надоел этот спор. «Мелкие ущелья вроде этого, — написал он, — нельзя обозначать включенными или исключенными из позиций любой из сторон». Но согласился приехать вместе со своим начальником штаба и осмотреть позиции. Кемаль повел их в свой передовой штаб на плато, которое британцы называли Гора битвы. Оттуда перед ними открылся, как с самолета, вид на береговую линию к северу от АНЗАК, на соленое озеро, искрящееся на удалении от моря, на пустой залив Сувла, горы на востоке, а между ними плоскую равнину, доходящую до спутанного клубка предгорий вокруг Сазлидере у их ног. Три гребня Сари-Баира — Чунук-Баир, гора Q и Коджа-Чемен-Тепе — с их очевидно недоступными склонами возвышались сразу справа от них.

Кемаль рассказывает такими словами о споре, который последовал: «Увидев эту панораму, начальник штаба корпуса сказал: „Этот участок смогут преодолеть только отряды командос“.

Командир корпуса повернулся ко мне и произнес: «Откуда будет наступать враг?» Показав рукой в сторону Ари-Бурну и на все побережье залива Сувла, я ответил: «Отсюда».

«Очень хорошо, предположим, он придет отсюда, но как он будет продвигаться?» Опять указав на Ари-Бурну, я сделал рукой полукруг в направлении Коджа-Чемен-Тепе. «Он будет наступать отсюда», — сказал я. Командир корпуса улыбнулся и похлопал меня по плечу. «Не волнуйся, он этого не сможет сделать», — произнес он. Видя, что его невозможно убедить, я понял, что бесполезно дальше спорить. Я ограничился словами: «Если Бог пожелает, сэр, будет так, как вы ожидаете».

Короче, Кемаль предвидел основные черты плана атаки Гамильтона — высадка в Сувле, продвижение на Сазлидере и по соседним ущельям к гребню Сари-Баира — и, возможно, чисто человеческий мотив побудил Кемаля позднее на эти строки: «Когда начиная с 6 августа выяснилось, что вражеские планы оказались как раз такими, какими я их и ожидал и пытался объяснить, я не мог представить себе чувства тех, кто два месяца назад настаивал на непринятии моих объяснений. События показали, что они были морально не готовы и что из-за недостаточных мер перед лицом вражеской атаки они позволили всей ситуации стать критической, а вся нация оказалась подвергнута страшной угрозе».

С британской точки зрения было важным то, что Кемаль на этой стадии не имел власти для претворения своих идей, и, пока он раздражался и жаловался на Горе битвы, вся неровная территория от Сазлидере на северо-восток оставалась практически незанятой турками, а равнина Сувлы находилась под защитой лишь трех слабых батальонов. Однако для руководства обороной участка прибыл германский офицер. Это был майор Вильмер из баварской кавалерии, высокий, худощавый человек со шрамом от дуэли на щеке. И он проявил себя очень способным командиром. Когда в июле соленое озеро высохло, Вильмер понял, что нет необходимости размещать свои 1800 солдат вдоль побережья, поскольку все равно нет надежды помешать вражеской высадке в этом месте. У моря было оставлено лишь два поста: один на возвышенности, известной как гора Десяти, к северу от соленого озера, а другой на Лала-Баба, холмике высотой 60 метров между соленым озером и бухтой. В случае если высадится десант, этим солдатам надлежало сопротивляться до последнего, но не давать себя окружить: они должны были отойти к холмам в трех милях в глубине района, где окопалась основная часть войск. А там, так или иначе, Вильмер надеялся продержаться, пока не подойдет помощь с Булаира на севере.

В конце июля Вильмер получил предупреждение, разосланное всем командирам турецкой армии, о том, что в любой момент следует ожидать наступления противника, и он позаботился о том, чтобы укрыть своих людей, насколько возможно, в дневное время, а по ночам продолжать копать траншеи.

6 августа майор спустился к берегу, чтобы проверить передовой пост в Лала-Баба, и вот там в конце дня услышал оглушительную артиллерийскую канонаду, начавшуюся на плацдарме АНЗАК. Вскоре после этого он получил приказ Лимана послать туда один из его батальонов. Солдаты уже отправились, а сам Вильмер остался на Лала-Баба, чтобы следить за горизонтом на случай появления вражеских кораблей. Он дождался, когда багровое солнце ушло за плоскую и пустынную поверхность моря, и потом, отдав приказания своим людям не снижать бдительности всю ночь, уехал в свой штаб в горах. Только он туда доехал, как поступило донесение с Лала-Баба о том, что внизу вражеские солдаты высаживаются на берег в темноте. Тут же он обратился к Лиману с просьбой вернуть батальон, шедший к сектору АНЗАК. Лиман ответил отказом, и у Вильмера, таким образом, осталось менее 1500 человек на то, чтобы удержать весь район вокруг залива Сувла.

Ночь была темной, хоть глаз выколи, и какое-то время на передовом посту в Лала-Баба не могли разобраться, что происходит. Если бы они могли разглядеть море, они бы встревожились куда больше, потому что британский флот выполнял первую часть плана операции с замечательной точностью. Высадка шла тремя эшелонами: 10 000 человек с Имброса, которые в составе трех бригад должны были произвести первую высадку, одну из них внутри бухты, а две другие — на открытом берегу к югу, а потом следом за ними шли 6000 солдат с Митилены и 4000 человек с Мудроса. Ровно в 21.30 ведущие эсминцы в ряд подошли и остановились в 500 метрах от «пляжа Би» — участка к югу от озера — и спокойно бросили в море свои якоря. «Битлы» и сторожевые лодки, которые они тянули на буксире, отвалили от них и направились к берегу.

В Лала-Баба турки не стреляли, потому что ничего не могли разглядеть, и при свежем и ласковом бризе корабли подошли к берегу и выбросили свои аппарели на песок. За несколько минут 7000 человек оказались на берегу, не замочив ног, и их побеспокоил лишь одиночный ружейный выстрел, которым убило матроса на берегу. Пока они прошли полмили внутрь полуострова, два турецких часовых вскочили в темноте, выстрелили из винтовок и побежали. Других примеров сопротивления не было. Перед десантниками лежала пустынная местность.

Но вот слева от них засверкали красные вспышки, и два батальона йоркширцев, которые продвигались в этом направлении, оказались под густым ружейным огнем. Впервые новая гражданская армия Китченера встретилась с врагом лицом к лицу, и ситуация была тяжелой: они уже семнадцать часов были на ногах, впереди видимость была на метр-два, и им был отдан приказ использовать штыки до наступления рассвета. Треть солдат и все, кроме трех, офицеры были поражены пулями, но остальные продолжали через силу тащиться, пока не выбили турок с вершины холма и продолжали гнать их к озеру на противоположной стороне. Уже была полночь, и выжившие стали оглядываться в поисках третьей бригады, которая должна была высадиться внутри бухты в месте, названном «пляж А», и встретиться с ними у Лала-Баба. Но тех нигде не было видно, а потому солдаты уселись и стали ждать.

Флот имел все основания недолюбливать незнакомые воды этой бухты. В темноте десантные суда заблудились, а те, которые не наскочили на скрытые рифы, подошли в конце концов к берегу, но на тысячу метров южнее места, где им полагалось быть. Только далеко за полночь первые группы этой третьей бригады начали строиться на берегу, и никто точно не знал, где они оказались и что им делать дальше. Но вот в 2 часа ночи взошла луна, и при ее бледном свете одна колонна сделала бросок к холму, который они приняли за гору Десяти (но это была не она), в то время как другая карабкалась по склонам Киреч-Тепе на север, а третья все еще сидела и ждала на берегу. Когда в 4.30 рассвело, все продвижение было остановлено. Гора Десяти все еще не была атакована или даже обнаружена, а дезорганизованные группы солдат открывали беспорядочный огонь по любой появляющейся цели, и на берегу воцарилась полнейшая неразбериха. Офицеры криком переспрашивали друг друга в надежде на новости, оспаривая приказы и отправляя посыльных, которые никогда не возвращались. Им нанес поражение не вражеский огонь, потому что он был несильным, а их собственное истощение, незнакомые карты, которые, казалось, не имеют никакого отношения к местности, и отсутствие кого-либо из начальства, кто мог бы четко ими командовать.

Вскоре после полуночи на берег прибыл генерал Хаммерсли, и оставшиеся темные часы он провел в безуспешных попытках выяснить, что же происходит. Только на рассвете он понял, что его солдаты совсем далеко от холмов и просто захватили две бухты в заливе.

Генерал Стопфорд был в несколько более легких условиях. В пути с Имброса он делился с адмиралом Кристианом своими предчувствиями по всему предприятию, но его дух поднялся, когда они приблизились к берегу. С побережья доносилась слабая перестрелка, и даже казалось, что десант не встретил сопротивления. В ранние утренние часы «Джонквил» бросил якорь внутри залива. Ночь была теплая, и генерал велел положить ему матрас рядом с мостиком и продолжил свой сон. Никого не послали на берег узнать новости, никто не появился на «Джонквиле» с берега, и никаких донесений не было отправлено в штаб на Имброс. Только в 4 часа утра капитан третьего ранга Унвин, который всю ночь был по горло занят, поднялся на борт, чтобы поторопить адмирала с открытием огня мониторами и тем самым подбодрить пехоту, которая все еще находилась в замешательстве на берегу.

На Имбросе Гамильтон и его штаб оценивали отсутствие новостей как невыносимое явление. Генерал не переставая ходил между своей палаткой и связистами, и, хотя из АНЗАК и с мыса Хеллес сообщали ему о своих событиях, из Сувлы не поступило ни слова. Кабелеукладчик «Левант» ушел вместе с флотом вторжения, прокладывая по пути телефонный кабель, и было так организовано, что первым сообщением по этому кабелю будет рапорт о том, что войска высадились на берег. На одном конце кабеля, в палатке связистов на Имбросе, находился циферблат, и все полночные часы штабисты не сводили с него глаз. Наконец в 2.00 стрелка на шкале стала двигаться, и телеграфист перевел сообщение: «Незначительный обстрел в „А“ прекратился. Все спокойно в „В“. Подписи не было — это просто один связист на борту „Леванта“ пересылал личную телеграмму своему коллеге на Имбросе. Но это, по крайней мере, успокоило душевное состояние главнокомандующего. „Теперь, слава богу, — писал он, — самое страшное позади. Новая армия точно на берегу“.

Это была истинная правда. Было высажено около 20 000 человек, а потери оказались весьма незначительными. На этот раз Лиман был полностью застигнут врасплох. Но к сожалению, является истиной и то, что все три старших британских генерала — Хаммерсли на Сувле, Стопфорд на «Джонквиле» и Гамильтон на Имбросе — почти ничего не знали о том, что происходило на самом деле, а холмы, которые они так надеялись (или Гамильтон, во всяком случае) взять до рассвета, были все еще в нескольких милях от них. Но даже при этом ситуация не была слишком опасной, сбивающая с толку ночная тьма исчезла, никаких турецких подкреплений еще не было, а для войск на Сувле все еще было время оказать помощь Бёдвуду в его ожесточенной битве за Сари-Баир. Все зависело от депеши, которой Стопфорд привел бы в порядок свои войска на берегу и двинул их в глубь территории.

Первоначальным намерением Стопфорда было высадиться на берег со своим штабом утром 7 августа, но он изменил свои намерения, узнав, что его подразделение связи еще не прибыло. Он решил, что смог бы лучше управлять боем с палубы «Джонквила», и именно там вскоре после наступления дня его посетил бригадный генерал Хилл, командующий 6000 солдат, которые только что прибыли с Митилены. Хилл был не самый озадаченный человек на Сувле в то утро. Около месяца он и его солдаты содержались на своих транспортах, и они знали о Галлиполи столько же, как если бы жили на Луне. В предыдущий день они получили приказ поднять якоря в их мирной гавани на Митилене. Они не имели представления, куда они направляются, бригадир не был ознакомлен с каким-либо планом, и его не снабдили никакими картами. Поэтому он удивился, когда проснулся этим солнечным утром и очутился на странном берегу под вражескими снарядами, падающими в море вокруг него. А теперь ему хотелось бы знать, что делать дальше.

По совету Унвина Стопфорд был склонен считать, что Хиллу лучше было бы вывести свои корабли из-под обстрела в заливе Сувла и уйти в более безопасное место за мысом Нибрунеси, где он смог бы на время присоединиться к генералу Хаммерсли. Это означало бы, что солдатам пришлось бы идти милю или больше под вражеским огнем, чтобы вернуться к назначенному месту высадки внутри бухты; и все равно это могло оказаться бесполезно. Оба генерала все еще обсуждали этот вопрос, когда на них обрушился Кейс. Он был свидетелем неразберихи и задержек на берегу и прибыл с «Четема» «в пылу возмущения по поводу этих курортных темпов», чтобы заявить, что артобстрел или не артобстрел, но Хилл обязан немедленно высадить своих людей в бухте. Однако было решено, что еще одно изменение в плане вызовет слишком много неразберихи, и поэтому Хилл отправился со своими солдатами вокруг мыса Нибрунеси. По поступлении на берег его распоряжения немедленно были отменены Хаммерсли. Вместо марша на север к горе Десяти теперь ему предстояло идти на восток к высоте под названием Шоколадная гора, где турки еще находились в своих окопах. Позднее и этот приказ был отменен. А еще позднее план снова был изменен.

Это было типично для многих вещей, происходивших в этот день. В самом деле, нужен более чем обычный интерес к мелочам военной истории, чтобы проследить за начавшимися сейчас маршами и контрмаршами, потоком приказов, каждый из которых отменяет предыдущий, чтобы понять разногласия между различными штабами, долгое молчание и внезапные бурные перемены на фронте. Лучшая часть двух дивизий уже была на берегу, 11-я Хаммерсли и 10-я Магона, и вряд ли кто-нибудь был там, где ему было положено быть. Роты, батальоны и даже целые бригады безнадежно смешались друг с другом, и любое решительное действие, которое происходило время от времени, обычно становилось результатом действий какого-нибудь младшего командира, бравшего на ограниченном участке дело в свои руки.

Обосновавшийся на краю мыса Нибрунеси генерал Хаммерсли тяжело переносил жару, а еще больше был расстроен, когда на его штаб упал снаряд и убил несколько человек. В течение утра он три раза менял план, и, как только уходил один приказ, вдогонку ему следовал другой, ставящий другие задачи для других комбинаций войск и в позднее время. Примерно в 7.00 бросились искать гору Десяти, которую наконец нашли, а защищавшую ее сотню турок сбросили с вершины. Сейчас было в самый раз повернуть на восток к горам — в частности, взять Шоколадную гору и длинный отрог, сбегающий на равнину с Анафарта-Сагир, а потом двинуться к высотам Текке-Тепе на следующей гряде. Но вместо этого войска устремились на север общим направлением на Киреч-Тепе, и даже здесь порыв скоро иссяк. И тут, и там бригадиры или полковники были готовы идти вперед при условии, что кто-то отдаст приказ, но даже в этом возникло осложнение. На картах, в последнюю минуту розданных офицерам, в некоторых случаях элементы равнины носили турецкие названия. С другой стороны, в приказах Хаммерсли эти же места имели английские имена. И иногда случалось так, что подразделения двигались к совершенно не тем целям. Другие офицеры просто поддались тому, что Кейс описал как «ужасающую инерцию», и отказывались куда-либо двигаться, пока войска не отдохнут. Было очень жарко, примерно 32 градуса в тени, и это было слишком много для людей, которые лишь за два дня до этого получили прививки от холеры, а запас воды во флягах закончился. Достигнув берега, многие сотни бросились в море купаться.

В заливе Сувла картина была не менее беспорядочная, чем на материке. Везде план высадки нарушался, частично из-за скрытых подводных рифов в море и частично из-за внезапной грозы, бушевавшей над морем час или два. В тот день на берег было выгружено не более пятидесяти мулов и ни одного орудия. Но самая серьезная нехватка испытывалась в воде. На флоте никак не ожидали, что ее потребуется на целых две дивизии — считалось, что солдаты продвинутся в глубь материка, где находилось много колодцев. И даже при этом ситуацию можно было бы спасти, если бы два лихтера с водой не сели на мель в заливе и если бы многие солдаты, мучимые жаждой, не сгрудились на берегу. Они были в отчаянном положении, языки их почернели, лица были запачканы пылью и потом, и у них просто не хватило терпения. Им была нужна вода. Кое-кто заходил в море и пил соленую воду, другие разрезали брезентовые шланги, через которые корабль-цистерна «Крайни» перекачивал воду из своих танков на берег. Боевые корабли делали что могли. Один капитан эсминца отрезал свою цистерну с водой и отправил ее на берег вместе с брезентовой ванной и держал обе емкости наполненными. А позже в течение дня всем другим кораблям в заливе было приказано последовать этому примеру. И все равно этого было недостаточно.

На рассвете произошло воссоединение с плацдармом АНЗАК на берегу, а вскоре некоторые связисты Бёдвуда протянули телефонную линию к штабу Хаммерсли. Утром по этой линии поступило сообщение о том, что с высот АНЗАК замечено, что есть признаки всеобщего отступления врага на равнину Сувла: были видны повозки, направляющиеся к горам, орудия перевозились в тыл. Возможно, ободренный этой новостью, Хаммерсли приказал войскам наступать, по крайней мере до Шоколадной горы. Но он все еще не был до конца уверен, что впереди нет крупных вражеских траншей, он все еще сомневался в положении собственных войск, а поэтому отданные им приказы не отличались ясностью. К полудню атака еще не началась, а бригадир, который должен был ее возглавлять, все еще месил ногами пески, чтобы убедиться, что он правильно понял отданный ему приказ. Наконец уже после полудня продвижение началось, но оно остановилось почти сразу же, как только генерал по зрелом размышлении решил задержаться до 17.30, когда он будет в состоянии провести более мощную атаку.

И так час за часом продолжалось это невероятное зрелище, в котором 1500 турок с несколькими гаубицами и без пулеметов заставляли 20-тысячную армию метаться взад-вперед по пустой равнине. Британские солдаты не имели никакого боевого опыта. Майор Вильмер отмечал в своем докладе Лиману, что они ходили прямо по струнке, даже не пытаясь укрыться за кустами, и добавил: «Не произошло никаких энергичных атак со стороны врага. Напротив, противник продвигался очень скромно». Но такое состояние не могло длиться вечно, и он умолял Лимана поторопиться с присылкой подкреплений, которые шли с Булаира на севере.

Только вечером 7 августа британцы наконец начали продвигаться через соленое озеро, но им удалось взять лишь Шоколадную гору. Они захватили ее смелой атакой, преодолев все колебания и сомнения, владевшие ими в этот день, и прошли еще четверть мили и взяли также Зеленую гору. Теперь они находились в одной-двух милях от главных высот, являвшихся целью всего наступления, и турецкие посты разбегались перед ними. Однако так случилось, что ни один из британских бригадиров, участвовавших в этом бою, не пошел вперед с авангардными частями. Они оставались в двух милях в тылу. И потому войска не получили приказов на дальнейшие действия. Вместо преследования турок, они уселись и стали ждать. Когда наступила ночь, весь контакт с врагом был потерян.

Теперь вся командная цепочка была полностью разорвана. Генерал Хаммерсли не мог принять никакого серьезного решения, даже если бы и хотел этого, потому что он не знал, что Шоколадная гора была взята задолго до полуночи, а новость о Зеленой горе дошла до него лишь на следующее утро. Стопфорд продолжал свою фактическую изоляцию на борту «Джонквила» весь день, а штаб на Имбросе был еще более недосягаем. Гамильтон, невероятно довольный тем, что новая армия высадилась, предполагал, что она достигнет холмов до наступления утра 7 августа, а новости из вторых рук, которые он получил с АНЗАК и с кораблей, вернувшихся из Сувлы, создали у него впечатление, что все идет хорошо. А потому для него определенным шоком стало первое сообщение от Стопфорда, пришедшее в середине дня. «Как видите, — говорилось в нем, — мы смогли лишь чуть-чуть продвинуться от берега». В это трудно было поверить. Но Гамильтон успокоился, когда обратил внимание на то, что требовалось какое-то время, чтобы сообщение дошло до него, и доклад касается ситуации, возникшей вскоре после восхода солнца 7 августа. С тех пор наверняка, рассуждал он, должно начаться наступление. Но когда затем с «Джонквила» не поступило ни одного донесения, в нем начала расти тревога. Чуть после 16.00 он отправил Стопфорду сигнал, требуя идти вперед. И на это ответа не последовало.

Таким образом, за двадцать четыре часа в Сувле произошли очень небольшие изменения. Войска продвинулись в глубину на какие-то две мили, а генералы оставались на тех же самых местах — Хаммерсли на берегу, Стопфорд на «Джонквиле», а Гамильтон — на Имбросе. Единственным новым фактором явилось то, что турки, выведя из строя около 1600 британских солдат и офицеров, что превышало их собственную численность, отступили, и теперь равнина Сувла была свободна.

В этой ситуации была какая-то насмешка, что-то настолько ненормальное, что нельзя объяснить лишь одними неудачами и ошибками, имевшими место в тот день: главнокомандующим, который мерил шагами свой кабинет в штабе на Имбросе, когда мог бы тоже поспать; Стопфордом, лежавшим на кровати в море, когда он должен был вовсю бодрствовать на берегу; высадкой на рассвете неоперившихся юнцов вместо бывалых воинов; назначением старых по возрасту, неумелых военачальников; излишней секретностью, из-за чего многие не знали того, что должны были знать; жаждой, жарой и необозначенными рифами у берега. Перед лицом столь многочисленных помех операция и не могла быть успешной, но все же не до такой степени. Кажется, что был упущен какой-то фактор, который не был учтен — не учтен какой-то элемент везения, какой-то сверхъестественный случай, какая-то дьявольская цепочка совпадений, которой никто не ожидал. И все же этот десант отличался от апрельского. Уже не было ощущения, что это ненадежное дело, что небольшие изменения в плане выправят ситуацию. Вместо этого было сильное чувство неизбежности; каждое событие совершенно неумолимо ведет к следующему, и не имеет значения, был ли Гамильтон в постели или нет, сошел ли Стопфорд на берег или оставался на «Джонквиле», вели ли бригадиры свои части в этом или ином направлении — результат был бы тем же самым. Учитывая этот комплекс обстоятельств, все должно было привести операцию к предписанному судьбой финалу.

Но когда пала ночь 7 августа, этот конец еще не был виден. Никто не терял надежды, все было как раз наоборот. Все испытали огромное облегчение оттого, что высадка прошла успешно, а генералы были уверены, что, если им дадут немного времени, чтобы привести все в порядок, они смогут продолжать наступление.

Ночь была холодная и совершенно тихая. Где-то на юге, на секторе АНЗАК, без перерыва грохотала артиллерия, но на Сувле не выстрелила ни одна пушка. Не было предпринято ни одной попытки выдвинуть вперед патрули либо от Шоколадной горы, либо вдоль Киреч-Тепе, и нигде враг не входил в контакт с десантниками. 8 августа, вскоре после 5.00 утра, когда взошло палящее солнце, сцена событий оставалась такой же, как и предыдущим вечером. Равнина была по-прежнему пустынна, не было слышно никаких ружейных выстрелов, а на высотах Текке-Тепе все так же не было турок. Вильмер сосредоточил своих солдат вокруг Анафарта-Сагир, на юге, в уверенности, что в любой момент британцы нанесут по нему настоящий, концентрированный удар.

И на самом деле у Хаммерсли на уме было что-то подобное, и рано утром он отправился на Сувлу, чтобы посоветоваться с бригадирами. Его, однако, обескуражили, заявив, что солдаты слишком устали, чтобы двигаться вперед. А когда генерал ничего не услышал от Стопфорда, он вообще отказался от идеи наступления.

Действия Стопфорда в то утро 8 августа были аналогичными: через несколько минут после 7.00 утра он послал сигнал Магону на Киреч-Тепе окапываться. В 9.30 он отправляет поздравления своим генералам, а в десять сообщает Гамильтону о своем удовлетворении ходом событий. «Учтите, — говорит он, — что генерал-майор Хаммерсли и войска под его командованием заслужили огромные похвалы за результат, достигнутый в борьбе с ожесточенным сопротивлением и невзирая на большие трудности. — И добавляет: — А теперь я должен закрепиться на занятом рубеже».

Гамильтон озадачен. Что там, черт побери, происходит на Сувле? Уже более двадцати четырех часов на берегу находятся свыше 20 000 человек, а из докладов авиации он знал, что перед ними нет никаких серьезных препятствий. А Стопфорд, похоже, весьма доволен, но все еще не наступает. Считалось, что туркам понадобятся тридцать шесть часов, чтобы перебросить подкрепления с Булаира, а сейчас, утром 8 августа, осталось максимум шесть-семь часов. Он послал за полковником Эспиналем и отправил его на Сувлу с поручением выяснить, в чем дело.

Эспиналю передали приказ незадолго до 6.00 утра, и он тут же вместе с полковником Хэнки бросился к докам на Имбросе, но только в 9.30 ему удалось найти тральщик, чтобы отправиться на материк. Прошло еще два часа, пока они добрались до залива Сувла и там с изумлением увидели сцену на берегу. Потом они рассказывали, что картина была точь-в-точь как в выходной день в Англии. В дрожащем летнем воздухе не было слышно ни звука. На ласковых волнах качалось множество лодок, а на берегу раздетые солдаты сотнями купались в море и готовили еду на кострах. В глубине материка за соленым озером царила полная тишина. Никто никуда не спешил, никто не выглядел озабоченным, кроме группы солдат, копавших длинную траншею вдоль берега. «Кажется, вы занялись благоустройством», — заметил Хэнки стоявшему рядом штабисту. «Мы собираемся оставаться здесь надолго», — был ответ.

Этой приятной атмосфере могло быть лишь одно объяснение — мол, холмы взяты, а до фронта далеко, — и Эспиналь с Хэнки сошли на берег в более радостном настроении. Оставив Хэнки на берегу, Эспиналь сразу же отправился в глубь участка в поисках Стопфорда. Однако не успел он пройти нескольких шагов, как к нему подбежал офицер-артиллерист и сказал, что тут надо быть осторожным, потому что рядом — линия фронта. Она была от них в каких-то ста метрах.

«Но где же турки?» — спросил Эспиналь.

«Нет никаких турок, но мы не получали никаких приказов заранее, а командир корпуса все еще на борту „Джонквила“.

Тут Эспиналю показалось, что лучшее, что можно предпринять, — это отыскать штаб 11-й дивизии, и им указали на полоску песка на южном берегу залива. Там им сразу же рассказали разочаровывавшую истину. Генерал Хаммерсли во весь рост лежал на земле, обхватив голову руками, и было ясно, что он все еще не пришел в себя от обстрела своего штаба и от натиска событий с момента десанта. Армия все еще была прикована к берегу. Так случилось, что от Стопфорда только что пришла телеграмма, в которой им предлагалось наступать, но в ней также говорилось: «Ввиду отсутствия адекватной артиллерийской поддержки я не хотел бы, чтобы вы атаковали укрепленные позиции, упорно обороняемые противником». В этих обстоятельствах и Хаммерсли, и Магон решили, что будет лучше не идти вперед, пока не прибудут пушки. Хаммерсли заявил, что солдаты смертельно устали, что понесены тяжелые потери. Возможно, на следующий день они смогут наступать.

Уже было далеко за полдень, и Эспиналь, не на шутку встревоженный, отправился к Стопфорду на его «Джонквил». Последовавшая за этим сцена явилась одним из худших моментов всей кампании, и Эспиналь сам описал ее в официальном документе:

«Прибыв на борт „Джонквила“ примерно в 15.00, Эспиналь нашел генерала Стопфорда на палубе. Тот находился в приподнятом состоянии духа и сразу подошел поприветствовать прибывшего офицера. „Итак, Эспиналь, — сказал он, — солдаты отлично поработали и были великолепны“. — „Сэр, но они так и не достигли холмов!“ — ответил Эспиналь. „Еще нет, — ответил Стопфорд, — но они уже на берегу“.

Эспиналь заявил, что был уверен, что сэр Ян будет огорчен тем, что высоты все еще не взяты, и умолял его отдать приказ о немедленном наступлении до того, как вражеские войска с Булаира смогут опередить британцев.

Генерал Стопфорд ответил, что полностью осознает важность потери времени, но, пока солдаты не отдохнут и пока на берегу не окажется больше орудий, никакое наступление невозможно. Он намеревался отдать приказ о новом наступлении на следующий день».

* * *

Эспиналь оказался в деликатном положении. Он не мог продолжать настаивать на своем перед старшим по званию. И хотя пока все еще имело смысл немедленно связаться с Гамильтоном, он не мог врываться к связистам с тем крайне резким донесением, которое сложилось у него в голове. Он решил проблему, отправившись «в отчаянии», как он говорит, на флагман де Робека «Четем» по другую сторону залива. Там он нашел и Кейса, и адмирала в состоянии крайней тревоги по поводу задержки операции. Кейс был взбешен. Он сам только что был на «Джонквиле», и этот визит, как он впоследствии писал, «почти довел его до состояния открытого мятежа». Де Робек также отправил сигнал Гамильтону, призывая того прибыть на Сувлу, а сейчас еще Эспиналь добавил свою каплю. «Только что был на берегу, — говорилось в донесении, — где все в состоянии полного спокойствия. Никакого ружейного огня, никакого артиллерийского обстрела и, очевидно, никаких турок. 9-й корпус отдыхает. Уверен, что теряются золотые возможности, и считаю ситуацию крайне серьезной».

Так случилось, что Гамильтон не получил ни одного из этих сообщений: донесения от адмирала постоянно попадали не туда, а информация от Эспиналя пришла лишь на следующее утро. Но это мало что значило, потому что Гамильтон наконец-то был в пути. Он с возрастающим нетерпением ждал новостей все утро. В 10.00 его мгновенно успокоило донесение Стопфорда о том, что солдаты Хаммерсли и его собственные заслужили большой похвалы за свою работу, и на это Гамильтон ответил: «Вы и ваши войска действовали отлично. Пожалуйста, передайте Хаммерсли, что мы очень надеемся на его умелое и быстрое наступление». Но вскоре после этого им опять овладели сомнения. Где Эспиналь? Ведь до Сувлы только час пути, а он уехал еще на рассвете. Почему нет докладов от Стопфорда? Почему он окапывается? И к 11.00 у Гамильтона уже не осталось терпения: он приказал подготовить свой дежурный эсминец «Арно» (построенный в Италии и ходивший под португальским флагом), чтобы доставить его на материк. И тут злая судьба Сувлы добавила штрих совершенной иронии. «Арно» оказался не готов. Обнаружились неисправности в котле, огни были затушены, и до вечера эсминец должен оставаться на якоре. Тогда другой корабль? Флот приносил извинения, но других в наличии не было.

Изнывая от жары, Гамильтон весь день оставался пленником своего острова, пока в 16.30 за ним не прибыл «Триад». Через полтора часа яхта пришвартовалась к «Четему» в заливе Сувла, и Гамильтон встретил ожидавших его де Робека, Кейса и Эспиналя. До конца дня были совершены немногие перемещения, но они в основном оставались повторением утренних событий, дальнейшая перетасовка частей по истоптанной земле, в которой все они очутились с первого же момента высадки. Гамильтону хватило несколько минут, чтобы оценить контуры ужасной истории, а потом он прыгнул в моторную лодку вместе с Роджером Кейсом и Эспиналем и направился через залив к «Джонквилу».

А в это время Стопфорд в первый раз ступил на берег. Он намеревался в 17.00 посетить Хаммерсли на побережье, но был немного встревожен посещением его Эспиналем и явным бризом нетерпения, дувшим из штаба, а потому он перевел свое время на час вперед. Прибыв на берег, он узнал, что Хаммерсли там не было, но офицеры дивизии заверили его, что успешно подготовлен план атаки на следующий день. Довольный этим, генерал вернулся на «Джонквил». Но там его ждало еще одно сообщение из штаба. Над полуостровом летали с разведывательными заданиями самолеты, и они доложили, что по-прежнему не видно признаков присутствия врага на Текке-Тепе. С другой стороны, подкрепления в огромных количествах движутся с Булаира и явно направляются в сторону залива Сувла. Стопфорд послал еще сигнал на берег, приказывая начать общее наступление на холмы, но оставил на усмотрение Хаммерсли время этого начала. Едва он успел закончить это, как прибыл Гамильтон. Их разговор балансировал на тонком лезвии вежливости и был очень короток. Где войска, спросил Гамильтон, и почему они не на холмах? Солдаты измотаны, ответил Стопфорд. Они нуждаются в артиллерийской поддержке. После ночного отдыха они утром пойдут в атаку. Почему не ночью? Тут Хаммерсли был вообще против ночной атаки.

«Мы должны занять высоты сейчас же, — настаивал Гамильтон. — Совершенно необходимо взять Исмаил-Оглу-Тепе и Текке-Тепе сейчас». Но это было настояние впустую, спор, не имевший смысла в этом странном штабе посреди моря. Смысл был бы, если бы спор происходил до высадки, если бы Гамильтон вдолбил своим генералам, бригадирам и полковникам, что перед ними стоит лишь одна задача: пробиться в глубь полуострова. Но тогда он не настаивал на своем и отдал принятие решений на откуп Стопфорду, а по прошествии двух дней его план превратился в слабую надежду, висящую в воздухе. Полковники объявили бригадирам, что те могут не наступать, бригадиры передали это в дивизии, а теперь он говорил с усталым генералом, который все это предвидел с самого начала. Стопфорд знал заранее, что этот план не сработает: нужны орудия.

Гамильтон коротко бросил, что сам поедет на берег и поговорит с Хаммерсли и бригадирами.

«Стопфорд согласился, — писал Гамильтон в ту ночь в своем дневнике. — Ничего, сказал он, не понравится ему больше, чем если бы я преуспел там, где он потерпел неудачу. И он попросил меня освободить его от необходимости сопровождать меня. Он неважно себя чувствовал. Он только что вернулся с берега и хотел дать ноге отдохнуть. Он указал, где находится штаб Хаммерсли (примерно в 400 метрах), и сказал, что Хаммерсли проводит меня в бригады.

И я поспешно спустися по лестнице с «Джонквила», рухнул в моторную лодку Роджера Кейса, и с ним и Эспиналем мы просто пронеслись пулей по заливу к Лала-Баба. Была дорога каждая секунда. На «Джонквиле» я не пробыл и пяти минут, а еще через две я был у Хаммерсли.

Под невысокими скалами со стороны моря была небольшая площадка в форме полумесяца размерами 100 на 40 метров. На северном конце полумесяца находился Хаммерсли. По моей просьбе ввести меня в курс дела он рассказал мне во многом то же самое, что и Стопфорд».

Таким образом, разгорелся старый спор. Хаммерсли заявлял, что они не могут наступать до восьми утра следующего дня. Но завтра будет слишком поздно, возражал Гамильтон, неужели нет войск, готовых наступать? От них требуется пройти две с половиной мили, и перед ними нет турок. Нет, отвечал Хаммерсли, готовых войск нет, разве, может быть, 32-я бригада. «Так прикажите им, — попросил Гамильтон, — немедленно продвинуться и окопаться на гребне хребта».

Было 18.30 вечера 8 августа, и время, имевшееся до подхода неприятельских подкреплений, давно истекло. И все же, как ни удивительно, все еще не было признаков каких-либо вражеских частей, накапливающихся на высотах. Еще оставалось девять часов темноты, предстояла гонка на время, но наверняка у 32-й бригады его было достаточно, чтобы собраться и пройти две с половиной мили до вершины Текке-Тепе. Было бы достаточно разместить там до рассвета даже один батальон. Остальная часть дивизии могла подойти позже.

Гамильтон вернулся на «Триад». Он не связывался со Стопфордом, и никто не побеспокоился сообщить в штаб корпуса на «Джонквил», что по приказу главнокомандующего план изменен, и войскам надлежало выступать.

В полночь Гамильтон вышел на палубу. Ночь, уже третья ночь на берегу Сувлы, была абсолютно безмолвной. Сейчас где-то там, в горах, солдаты ползут сквозь кустарник.

Глава 14

В АНЗАК 6 августа не было путаницы в плане. Командиры точно знали, что им предстояло сделать. После полудня австралийцам надлежало атаковать Лоун-Пайн на юге плацдарма, чтобы создать у турок впечатление, что наступление идет в этом направлении, а потом, после прихода ночи, основная часть войск Бёдвуда должна пройти оврагами к Сари-Баир. Авторы плана надеялись к утру взять гребень хребта.

Атака на Лоун-Пайн была особенно отчаянным предприятием, поскольку должна была состояться при полном свете дня и на узком фронте в 200 метров, где турки могли сконцентрировать свой огонь. И все же солдаты верили в этот план. Они так в него верили и так рвались в бой, что в тыловых траншеях пришлось поставить охрану, чтобы предотвратить участие в атаке солдат, которым это было не положено. Это оказалось разумной мерой предосторожности, потому что, когда начался бой, вспыхнуло неистовство, недалекое от сумасшествия, и солдаты предлагали по пять фунтов и более за право быть в передовой линии.

За полуденные часы солдаты, входящие в первую атакующую волну, тихо заполнили тайный подземный туннель, который был прокопан на 50 метров впереди линии фронта и параллельно ей через нейтральную землю. Был высыпан песок из мешков, прикрывавших отверстия, из которых должны были появиться солдаты. И они лежали в ожидании в темноте и страшной жаре, пока над их головами бушевала артиллерийская канонада. В 17.30 вдоль линии прозвучали свистки к атаке. Это было самое странное из всех сражений. Посреди дня солдаты вдруг появлялись из-под земли, другие выскакивали из траншей позади первых, и все они с криками и воплями устремлялись к кустарнику. Им надо было пробежать около сотни метров, и когда они добежали до турецких окопов, то увидели, что окопы сверху были накрыты тяжелыми сосновыми бревнами. Некоторые солдаты бросали винтовки и начинали руками растаскивать в стороны эти бревна. Другие просто стреляли сквозь щели в находившихся внизу турок, третьи мчались к открытым соединительным ходам и оттуда заходили противнику в тыл. В полутьме под сосновыми бревнами было невозможно развернуться для стрельбы. Обе стороны сражались штыками, а иногда вообще без всякого оружия, нанося удары кулаками и катаясь по земле, пытаясь руками задушить противника.

Хотя в последующие годы сражение при Лоун-Пайн было всесторонне описано (атаки и контратаки в течение дня и ночи шли одна за другой всю неделю), невозможно понять до конца, что же там произошло. Все растворяется в запутанном ощущении мятежа, жестокой уличной драки на задворках, и напрашивается сравнение с переполошившимся муравейником. То же самое беспорядочное движение взад-вперед, резкие рывки, толчки и внешнее отсутствие всякого смысла, кроме того, который состоял в идее взаимного уничтожения. Это был тот вид боя, который генерал Стопфорд едва бы смог понять.

На Лоун-Пайн было присвоено семь Крестов Виктории, а в первые дни боев погибло около 4000 солдат. В первый вечер, однако, важным было то, что австралийцы захватили турецкую линию фронта и отбивали все атаки противника, стремившегося возвратить ее. Если они и не обманули полностью Эссад-пашу в отношении истинного направления главного удара Бёдвуда, то, по крайней мере, они не позволили ему получить подкрепления из этой части фронта. К ночи был свободен путь для главной атаки на хребет Сари-Баир.

В своем предвидении атаки Бёдвуда на Сари-Баир Мустафа Кемаль совершил одну ошибку: он не верил, что британцы когда-либо попытаются взобраться на эти холмы ночью. Но командиры были уверены в этой части операции. Новозеландский майор по имени Овертон тайно проводил разведку участка в последние дни июля и в начале августа. Он же сформировал группу проводников, которым предстояло вести солдат к их целям через фантастически изрезанную местность. У них была великолепная карта района, снятая с трупа турецкого офицера после атаки 19 мая. В атаку должны были идти 20 000 человек, и их разделили на две колонны. Первая из них, состоявшая главным образом из новозеландцев, должна была продвигаться через Сазлидере и соседнее ущелье к вершине Чунук-Баира. Вторая, включавшая в себя британцев, австралийцев и индусов, должна была идти в обход на север от плацдарма, где ей надлежало разделиться на две половины для атаки горы Q и Коджа-Чемен-Тепе.

Наступление первой колонны началось блестяще, вскоре после прихода ночи. Точно в 21.00 британский эсминец, как обычно, обстрелял турок на старом посту 3, а в 21.30 новозеландцы вместе с лучом прожектора бросились занимать вражеские позиции до того, как противник вернулся туда. Сразу же возле Сазлидере развернулось одно из самых жестоких сражений кампании, но турки, как предсказывал Кемаль, не смогли устоять. Они откатились к гряде, известной британцам под названием Шпора Рододендрона[25], и какое-то время новозеландцы продвигались по незанятой территории позади вражеской линии фронта. «Это было необычное ощущение, — вспоминал позднее один из офицеров, — идти по долине при ярком лунном свете, вдали от турецких окопов, не встречая никакого сопротивления. Какого-то турка, выскочившего впереди нашего передового отряда, я застрелил из пистолета. Это был единственный турок, которого мы увидели в ту ночь».

Однако вскоре после полуночи начались сбои. Проводники вели неуверенно, останавливались и, наконец, признались, что заблудились. Часть колонны, пройдя (или, скорее, взбираясь и спускаясь) всю ночь, очутилась позади своей стартовой точки. Та часть, которая сумела найти свою дорогу к вершине Шпоры Рододендрона, уселась и стала ждать пропавшие батальоны, а когда наступил рассвет, атака на последнюю вершину Чунук-Баира все еще не началась.

Но это еще ничего по сравнению с трудностями, с которыми почти с самого начала столкнулась вторая колонна. Солдатам надо было пройти за три часа расстояние около трех с половиной миль, и, несомненно, они бы его прошли, если бы были на учениях в мирное время и если бы шли днем с хорошими картами и без груза. Но многие из них были ослаблены месяцами дизентерии, несли на себе тяжелый груз, было очень темно, а по пути им еще приходилось сражаться с турками. Более того, проводники были так уверены, что в последнюю минуту предпочли идти по более короткой дороге. Вместо того чтобы двигаться по легкой обходной дороге на север, они повели колонну в ущелье у Агилдере, и тут турки обрушили на них огонь. Сразу же вся колонна остановилась, и оказалось, что приказ идти с незаряженными винтовками и ограничиться бесшумными штыками был не самым разумным. В этом безумии уже не было места тишине, и не было видно, кого же колоть штыком. Когда был ранен командир, по колонне стала распространяться паника. Некоторые солдаты, посчитав, что враг куда сильнее, чем он был на самом деле, стали разбегаться и отступать. Другие разбились на группы в темных долинах, которые вели в никуда, а каждый хребет был началом другого, позади первого. Все скоро измотались. Многие солдаты рухнули там, где остановились, и заснули, и офицерам не хотелось их мучить, поскольку они сами не имели приказов и были сбиты с толку бессчетными задержками в продвижении колонны. Она была подобна сороконожке, вздыбившейся в середине, но не двигающейся вперед, так как голова и хвост приросли к земле. Утром 7 августа они все еще продвигались на ощупь по ущельям. А гребни горы Q и Коджа-Чемен-Тепе, к которым они надеялись добраться к 3.00, были от них в миле и более.

Но предстояло еще раз уплатить по счету за глупость попытки этого ночного марша. В предположении, что хребет Сари-Баир будет захвачен к рассвету, планировалось, что австралийская легкая кавалерия проведет фронтальную атаку чуть ниже места расположения штаба Кемаля на горе Битвы. Надо сказать, легкие кавалеристы были агрессивной компанией, и на одном этапе Бёдвуд даже намеревался вновь посадить их на лошадей и послать в рейд по тылам турок в стиле легкой бригады в Крымскую войну. Однако эта яркая идея была отклонена, а легкие кавалеристы оказались в окопах ниже горы Битвы. Хребет Сари-Баир все еще не был взят, но его решили атаковать тем же образом. «Вы проживете десять минут», — сказал один из офицеров своим бойцам, пока те стояли в ожидании. И это оказалось близким к истине, потому что туркам не понадобилось много времени, чтобы уничтожить 650 человек из 1250, которые добрались до вершины, одна волна за другой, живые несколько секунд спотыкались о тела погибших, пока сами не падали убитыми. Лишь горстка достигла турецких траншей, и тут они послали зеленые и красные ракеты как сигнал для других частей. Но некому было идти вслед за ними.

Другие небольшие атаки вдоль линии фронта не привели к лучшим результатам, и в ранние утренние часы 7 августа по фронту стала распространяться неестественная тишина. На турецкой стороне командиры оправились от шока неожиданности первой атаки, но у них не было времени перегруппироваться для отражения нового удара. Британцы, как экипаж корабля, чудом уцелевшего в ужасный ночной шторм, были все еще ошеломлены и растеряны. Новозеландцы, захватившие гребень Шпоры Рододендрона, смотрели вниз и видели, как далеко внизу солдаты Стопфорда прогуливаются под солнцем в заливе Сувла. С левого фланга анзакской колонны, все еще воевавшей в горах, не доносилось ни звука, также не было видно движения в направлении горы Битвы, поскольку там атака австралийцев сорвалась и много людей погибло. Все еще продолжался бой у Лоун-Пайн дальше к югу, но, кроме этого, сражение повсеместно прекратилось. Вполне естественно, что новозеландцы стали чувствовать себя изолированными на своей высоте под Чунук-Баиром — кажется, только им удалось проникнуть в глубь расположения врага, и было непонятно, отрезаны ли они от своих. Все еще не было признаков других подразделений, которые должны были присоединиться к ним здесь, и операция уже отставала от плана на много часов.

Однако до новозеландцев добрели две группы гурков, всю ночь где-то блуждавших, и с этими подкреплениями утром 7 августа они рванулись к вершине Чунук-Баира. К этому времени на турецкие позиции на вершине горы прибыл германский полковник Каннегиссер, и, даже будучи раненным, он поднял турецких солдат, и они отбили эту атаку. Этот бой оказался последним серьезным сражением в секторе АНЗАК 7 августа. Остаток дня прошел, пока левая колонна выбралась из жуткой трясины, в которую попала ночью, и на Шпоре Рододендрона новозеландцы уже ничего не могли сделать без подкреплений.

Тут генерал Годли решил перестроить свои войска для новой атаки на рассвете 8 августа. Всю ночь формировались пять колонн, и их задачи были все теми же: три главных пика на Сари-Баире. Дело было сложным, потому что войска так и не отдохнули, снабжение отставало. Большинство из бойцов полночи бродили по бесконечному лабиринту оврагов и ущелий, но так и не добрались до стартовой позиции, когда началась атака. Правда, произошло два ободряющих события: британский майор Аллансон, командовавший батальоном гурков, оказался далеко впереди от центра линии фронта и, вместо того чтобы ожидать, пока к нему подойдет подкрепление, предпочел идти вперед и попытаться самому взять гору Q. Он был близок к успеху. Случайно он попал в разрыв в обороне противника, и ему оставалось до гребня хребта 100 метров, когда по нему открыли огонь. Он скатился вниз по склону в поисках подкреплений и, собрав несколько британских пехотинцев, поднялся со своим маленьким отрядом вверх к цели еще на 20 метров. Там они прятались весь день на карнизах и в щелях от турецкого огня, пока на закате не перебрались на лучшую позицию чуть повыше. В их действиях было больше альпинизма, чем сражения. Они были полностью отрезаны, а в штабе Годли в ту ночь о них ничего не знали.

Другой успех был достигнут на Чунук-Баире, и тут тоже оказалась необъяснимая дыра в турецкой линии обороны. Подполковник Мэлоун с двумя группами новозеландцев совершил бросок к вершине, и там они застали турок спящими на сторожевом посту. Неизвестно, почему этих истощенных турок не сменили или не укрепили, но было именно так, и Мэлоун со своими новозеландцами принялся окапываться чуть ниже гребня. Но у них было очень мало шансов на то, чтоб остаться в живых: на верхушке горы негде было укрыться, и весь день в них летели турецкие снаряды и пулеметные пули. Несколько раз Глостерширский полк и другие безуспешно пытались прорваться к ним, а когда наступила ночь, Мэлоун и почти все его солдаты уже погибли.

Таким образом, вечером 8 августа, через сорок восемь часов после начала атаки союзники не достигли ни одной из целей своего наступления. Хороший сам по себе план операции в бухте Сувла провалился, потому что использовались не те командиры и не те солдаты, а в АНЗАК лучшие офицеры и солдаты были использованы в операции, план которой был никуда не годен. И оба наступления с самого начала были омрачены трудностями продвижения ночью по незнакомой местности. Даже на Хеллесе бой шел не так, как хотелось, потому что британцы предприняли свою отвлекающую атаку на Критию как раз в тот момент, когда турки сами накапливали силы для атаки. В результате союзники были отброшены к своим окопам с тяжелыми потерями, практически ничего не достигнув.

Это был период крайнего упадка, кризиса кампании. И все-таки каким-то своенравным образом, когда все, казалось, идет насмарку, когда упущен жизненно важный элемент внезапности, в этот момент происходят перемены, и вновь вспыхивает надежда. Она исходит прежде всего от командиров. Теперь Гамильтон на Сувле спорил, уговаривал и в конце концов настоял на том, чтобы новая армия двинулась в горы, и что-то подобное произошло в АНЗАК. Бёдвуд и Годли и не собирались отказываться от мысли о наступлении. Наоборот, они упростили план. На рассвете 9 августа была намечена новая атака, но на этот раз Коджа-Чемен-Тепе оставили в покое, а нацелились просто на Чунук-Баир и узкую седловину, соединяющую его с горой Q, туда, где Аллансон и горстка оставшихся в живых все еще цеплялись за скалы. Нанести основной удар поручалось генералу Болдуину, который командовал четырьмя британскими батальонами, еще не участвовавшими в боях. В 4.30 утра с первыми лучами солнца все орудия АНЗАК, в море и на берегу, должны были сосредоточить огонь по гребню, а в 5.15 пехота должна подняться в атаку.

Ночь на фронте опять прошла в сравнительном спокойствии, но за передовыми линиями происходило лихорадочное движение. Отчасти генералу Болдуину не повезло. Ему были даны два проводника, но они повели его и колонну вначале в одном направлении, а потом в другом, пока, в конце концов, не уперлись в стену обрыва. Когда артиллерия открыла огонь в 4.30 утра, Болдуин все еще бродил на удалении от фронта, а сорок пять минут спустя, когда ему полагалось атаковать, он только начал идти в верном направлении. Остальная часть фронта пошла в атаку без него, и атака развивалась вяло и неуверенно. Возможно, лучше было бы вообще не начинать ее войсками, настолько уставшими и сбитыми с толку. Возможно, Бёдвуд и его подчиненные перестали разбираться в своих картах и планах и ими руководило лишь тупое упорство. И ведь гребень был рядом, а пока оставалась надежда, надо было пытаться вновь и вновь. И действительно, самым неожиданным образом их надежды оправдались.

Ночью майор Аллансон со своего оборонительного пункта на вершине горы связался с главными силами британцев, и к нему прибыли подкрепления из ланкаширцев для новой атаки. Всего у него теперь имелось 450 человек. Он получил приказ непосредственно от генерала Годли: ему надлежало спрятаться в укрытиях, пока не закончится артиллерийский налет, а потом он должен совершить бросок к турецким окопам на хребте.

«У меня оставалось только пятнадцать минут, — писал в своем рапорте Аллансон через два дня. — Грохот артиллерийской подготовки был ужасен: холм, почти перпендикулярный моему, казалось, подпрыгивал. Я понимал, что, если мы взлетим на холм, как только прекратится обстрел, мы должны добраться до вершины. Я разместил три группы ланкаширцев в окопах среди моих солдат и сказал, что, как только они увидят меня с красным флагом, все бросаются вперед. На моих часах было 5.15. Никогда не видел такой артиллерийской подготовки. Траншеи были разметаны на куски, точность стрельбы была великолепной, потому что мы находились внизу, совсем рядом с турками. В 5.18 обстрел не прекратился, и я подумал, точно ли идут мои часы. В 5.20 наступила тишина. Для надежности я подождал еще три минуты, потому что риск был велик. А потом мы рванулись бок о бок друг с другом. Это был отличный рывок. Чудесное зрелище!.. Наверху мы столкнулись с турками. Ле Маршан погиб, штык вошел ему прямо в сердце. Я схватил одного за ногу, а потом примерно минут десять мы дрались врукопашную, кусались, били кулаками, использовали винтовки и пистолеты как дубинки. И тут турки повернули и побежали, и я ощутил огромную гордость. Ключ к полуострову был в наших руках, а наши потери были не столь велики, как сам результат. Внизу были видны пролив, автомобили и колесный транспорт, направлявшиеся к Ачи-Баба.

Оглядевшись вокруг, я заметил, что у нас нет поддержки, и подумал, что сейчас лучше всего было бы заняться преследованием отступивших турок. Мы ринулись вниз в направлении Майдоса, но успели пробежать только 30 метров, как внезапно на нас обрушилось шесть 12-дюймовых снарядов наших собственных мониторов, и все пришло в ужасное замешательство. Это было возмутительно. Очевидно, нас приняли за турок, и нам пришлось отойти. Зрелище было ужасное: первый снаряд попал гурку в лицо, от которого осталось одно кровавое месиво из костей, и мы все поспешно отступили наверх, к своей старой позиции под вершиной. Я остался наверху вместе с пятнадцатью солдатами. Вид оттуда был прекрасный. Внизу виднелись пролив, пересекающие его подкрепления из Малой Азии, несущиеся автомашины. Мы господствовали над Килид-Баиром, над тылом Ачи-Баба и всеми линиями коммуникаций их армии».

Вызывает некоторые сомнения рассказ о снарядах, упавших на Аллансона. Флот отрицает, что это были его снаряды, и даже те солдаты, которые, находясь чуть ниже, видели эту суматоху, не совсем уверены в том, что произошло. Видели, что Аллансон, добравшись до вершины, схватился врукопашную с турками, которые бежали назад к своим окопам после окончания бомбардировки. Видели рукопашный бой штыками, а в конце увидели фигуры взволнованных и торжествующих гурков и британцев, которые махали им руками на фоне неба[26]. Затем, когда они исчезли по другую сторону горы, раздался удар грома, но невозможно было определить, с какого направления прилетели снаряды и кто их выпустил.

Но все же инцидент не был слишком ужасным. Аллансон, хотя и раненный, все еще оставался на вершине и готовился удерживать ее до подхода подкреплений. А вид был в самом деле прекрасный, лучший из всех, которые представлялись британским солдатам на Галлиполи. После трех с половиной месяцев ожесточенных сражений турки вытеснены с этих высот, и их армия была фактически перерезана пополам. «Коджа-Чемен-Тепе пока еще не наш, — писал Гамильтон в своем дневнике, — но Чунук-Баир будет: с ним мы победим».

В течение первых трех дней боев у Лимана фон Сандерса была сплошная нервотрепка. Вечером 6 августа, когда он впервые услышал о прорыве анзакского фронта и десанте на Сувле, он находился в городе Галлиполи. Похоже, он быстро понял, что обманулся в своих ожиданиях, что союзники не собираются высаживаться ни на Булаире, ни в Азии, а нацеливают свою атаку в центр самого полуострова. Булаирская группировка, состоявшая из 7-й и 12-й турецких дивизий под командой Ахмеда Фейзи-бея, стояла в резерве на перешейке полуострова, и он приказал ей готовиться к маршу. В то же время двум дивизиям в Азии было приказано передислоцироваться к Чанаку, чтобы их можно было перебросить через пролив в Галлиполи на лодках. Еще одной дивизии было дано указание подтянуться к северному флангу анзакского плацдарма, где наступление принимало все более угрожающие для турок очертания.

Фейзи-бей был болен и спал, когда его разбудили 7 августа без четверти два ночи с приказом отправить две его дивизии на юг с максимальной скоростью к Сувле. Вскоре с рассветом первые батальоны уже были в пути. Им предстояло пройти около 35 миль. А Фейзи-бей отправился вперед на автомобиле, чтобы узнать о положении на фронте. К двум часам пополудни он нашел Лимана в деревне Ялова, чуть к северу от Нэрроуз. За маленьким столиком в местном полицейском участке состоялось совещание. К данному моменту уже было ясно, что главный десант высажен на Сувле и что Вильмер с его тремя батальонами долго не продержится. Сколько времени надо ждать подхода группы из Сароса? Фейзи-бей очень хотел угодить и совершил ошибку, сказав не правду, которую знал, а то, что, как ему казалось, Лиман хотел услышать. Он сказал, что солдаты сделают двойной переход и прибудут до конца дня. Лиман очень удивился понравившейся ему новости и тут же приказал атаковать Сувлу 8-го на рассвете.

После совещания Фейзи-бей оставил свою машину и поскакал на коне в горы. На закате он был уже в штабе Вильмера на высоте над равниной Сувлы, и там он понял, что был чересчур оптимистичен: его войска были еще в пути далеко на севере. Однако он не переставал надеяться, что утром сможет начать бой, и просидел всю ночь со своим штабом, готовя план.

На рассвете 8 августа Лиман поехал к равнине Сувлы, чтобы следить за атакой, и он всерьез встревожился, обнаружив, что ничего вообще не происходит. Никаких солдат не было на стартовой позиции, а кроме кучек британцев на берегу Сувлы, не было никаких признаков передвижений. Через час-два появился штабной офицер и объяснил, что произошла задержка: войска с Булаира следует ожидать лишь через несколько часов. Лиман резко приказал перенести атаку на вечер и уехал взглянуть, что происходит в секторе АНЗАК.

В 14.12 Фейзи-бей собрал штабное совещание, и было решено, что сегодня уже поздно что-либо предпринимать: солдаты устали после долгого перехода, многие еще не подошли, а атака по голой местности, когда заходящее солнце будет светить прямо в глаза, может наверняка кончиться несчастьем. Бой был отложен до рассвета следующего дня, 9 августа.

Узнав эти новости, Лиман пришел в состояние крайнего возбуждения. Он сказал по телефону, что ситуация становится очень опасной и что очень важно, чтобы группа с Сароса атаковала этой же ночью. В любой момент слабые силы Вильмера могут не выдержать, и британцы завоюют высоты. Фейзи-бей ответил, что он сделает все, что может, и немного погодя вернулся к телефону. Немедленная атака, заявил он, совершенно невозможна. И его генералы, и штаб против этого. Солдаты не спали две ночи, у них не хватает пушек и самых разных материалов. У них нет питьевой воды. Завтра утром — самое раннее, когда можно будет пойти в атаку.

Такая же абсурдная сцена разыгрывалась в эти минуты всего лишь в нескольких милях от этого места на берегу Сувлы между Гамильтоном и Стопфордом. Аргументы Фейзи-бея с точностью совпадали с возражениями Стопфорда, и в тех словах, что говорил Гамильтон, не было ничего такого, чего бы не сказал Лиман. Странные тут собрались противники. Если бы позволили обстоятельства, генералы Стопфорд и Фейзи-бей нашли бы между собой много общего, потому что Стопфорд также не выносил ни подталкиваний из штаба, ни прямого вмешательства Гамильтона в управление боем. Совсем не исключено, что Гамильтон и Лиман были бы ближе друг к другу, чем к своим неуступчивым генералам, ибо ими обоими владело общее ощущение разочарования и бессилия. Каждый считал, что ему мешают, но не неудачи и не ошибки в личных планах, а некомпетентность корпусного командира.

Но в сумме положение Лимана было хуже, чем Гамильтона, даже много хуже. У Гамильтона, по крайней мере, свои солдаты были на местах, и в тот момент он отдавал им приказ выступать на жизненно важный хребет в Текке-Тепе. В АНЗАК Бёдвуд готовил еще одну атаку на Сари-Баир, а Аллансон с новозеландцами на отроге хребта готовился к финальному броску к вершине. Турки на Чунук-Баире были в более критическом положении, нежели это казалось британцам. Потери в людях были ужасными: старшие офицеры погибали или получали ранения один за другим, и скоро пришлось возложить командование на некоего подполковника Потриха. Он вряд ли был достойным командиром, потому что до этого работал директором железной дороги в Константинополе и по чистой случайности в этот момент был в поездке по фронту. Далее, в ходе сражений батальоны так же перемешались, как и британские, и боевой порядок стал просто хаотическим. От младших офицеров с линии фронта шел поток отчаянных донесений. В одном из них говорилось: «Приказано атаковать Чунук-Баир. Кому я должен отдать этот приказ? Ищу командиров батальонов и не могу найти. Все в хаосе». И вновь: «Не получил никакой информации о том, что происходит. Все офицеры либо убиты, либо ранены. Даже не знаю названия места, где нахожусь. Отсюда ничего не видно. Во имя спасения нации умоляю прислать офицера, хорошо знающего эту местность». И еще: «На рассвете какие-то части отошли с Сахинсирта в сторону Чунук-Баира и сейчас окапываются на Чунук-Баире, но неизвестно, наши это или враги».

Таковы были люди, которых Аллансон готовился атаковать при первом утреннем свете.

На Хеллесе также дела вдруг резко ухудшились для турок. Хотя британцы и не знали этого, отражение их атак довело турецкую оборону до предела ее возможностей, а германский начальник штаба утратил свое мужество. Он послал сигнал Лиману, заявляя, что нужно оставить всю оконечность полуострова, что необходимо эвакуировать войска через Дарданеллы в Азию, «пока на это есть еще время».

Но методы Лимана были куда более безжалостными, чем те, которыми пользовался британский главнокомандующий, и в этом тройном кризисе он действовал очень быстро. Лиман снял германского начальника штаба с поста на мысе Хеллес и объявил командовавшему там генералу, что ни при каких обстоятельствах нельзя отдавать ни единого метра земли. Что касается неудачливого Фейзи-бея, который не смог организовать атаку на Сувле, то он был уволен. В ту ночь его разбудили в 23.00 и наспех выпроводили в Константинополь. Было создано новое командование, в чью сферу входила территория от Чунук-Баира до Сувлы, а возглавил его Мустафа Кемаль.

В своем отчете о кампании Лиман не дает объяснений, почему выбор пал на Кемаля. Он просто говорит: «В тот вечер я передал полковнику Мустафе Кемалю командование всеми войсками в секторе Анафарта... Я целиком уверен в его энергии». И все же это было удивительным назначением. Можно лишь заключить, что Лиман давно ценил способности Кемаля, но продвижению по службе мешал Энвер. Но сейчас в этой экстремальной ситуации он мог себе позволить проигнорировать Энвера.

Кемаль был в самых тяжелых сражениях на анзакском фронте с самого начала. Его 19-я дивизия приняла на себя первый удар новозеландского наступления. Она уничтожила австралийскую легкую кавалерию 7 августа и с тех пор сражалась день и ночь. По мнению Кемаля, в тот момент положение турецких войск становилось «крайне хрупким», и он заявил об этом Лиману по телефону 8 августа. Если не предпринять срочные меры для спрямления выступа на Чунук-Баире, сказал он, им придется эвакуировать весь хребет. Нужно объединенное командование фронта. «Нет иного выбора, — продолжал он, — кроме как передать под мое командование все имеющиеся войска».

Начальник штаба Лимана в это время не имел представления, что Кемаль, всегдашний склочник в штабе, повышается в должности, и позволил себе иронию: «Не слишком ли много войск?»

«Их будет слишком мало», — ответил Кемаль. И вот теперь после двух бессонных ночей в секторе АНЗАК и беспрерывно на линии фронта Кемаль вдруг оказался в ответе за исход сражения. Он вовсе не выглядел смущенным. Спокойно отдав приказания офицеру, сменившему его на посту командира 19-й дивизии на горе Битвы, он вскочил на коня и ускакал по черным холмам к Сувле. Можно представить себе живую картину — его, скачущего в полночь. Физически он был полностью измотан, а его дивизионный доктор давал ему лекарства, чтобы держать его на ногах. Он очень похудел, глаза были налиты кровью, голос был хриплым от усталости, а сражение довело его до состояния нервного напряжения, недалекого от фанатизма, если не считать того, что этот фанатизм был холодным и рассчитанным.

В сопровождении доктора и адъютанта он появился в штабе Вильмера на холмах Сувлы вскоре после полуночи и следующие два часа провел в ознакомлении с обстановкой на фронте. Никто не мог ему подробно рассказать о передвижениях британцев, но он решил наутро начать общее наступление по всему фронту от Текке-Тепе до Сари-Баира. Уже подошел отряд с Булаира, и в 4.00 командирам был отдан приказ приготовиться к атаке через полчаса. Они должны были продвинуться прямо к высотам, а потом ринуться в наступление на равнину Сувла по другую сторону.

Вот-вот наступит рассвет, а Текке-Тепе все еще был пуст. Британская 32-я бригада не сумела преодолеть свой путь так быстро, как надеялся Гамильтон в предыдущую ночь. Прошло семь часов, пока солдаты пробирались на ощупь сквозь густой кустарник, то и дело теряясь на извилистых козьих тропах. Только в 3.30 утра бригада собралась у подножия вершины. В 4.00 она наконец двинулась вперед, но опоздала на полчаса. Пока ведущая группа пробиралась вверх, турки ворвались на вершину и оказались над ними. Началась беспорядочная атака, и она погубила британцев. В течение нескольких минут все офицеры были убиты, батальон и штаб бригады рассеяны, а солдаты стали в диком беспорядке разбегаться. От интенсивного пулеметного огня