Book: Мироздание по мне



Мироздание по мне
Мироздание по мне

Александр Рубан

МИРОЗДАНИЕ ПО МНЕ

(Фантастическая книга стихов и рубаек)

Под небесами путник дома.

Всегда легки его следы.

Ему всё внове, всё знакомо,

и в каждой капле — свет звезды.


ПОД НЕБЕСАМИ... (Часть первая)

Мироздание по мне

1.

Влюблённый Демиург творит миры.

Из ничего, из-под ладони голой

возник хаос тончайшего помола,

и замысел, весёлый до крамолы,

уже диктует правила игры.

ОН кружит —

раз-два-три —

в беспечном вальсе,

швыряет звёзды в пажити небес.

Покалывая лучиками пальцы,

они спирально сыплются окрест.

ОН отбежал — полюбоваться с краю,

не утерпел, склонился над одной

и рядом стал лепить подобье раю...

(И я там был. Там дух витает мой.

Там и поныне ждёт о НЁМ известий

невеста — дочь небесного Отца...)

Горели ровно шандалы созвездий,

и капал воск на маковку Творца.

Творец играл. Лепил и снова комкал,

то хохоча, а то срываясь в плач.

(Меж Марсом и Юпитером обломки —

одна из тех досадных неудач.

Учти и ты: в тяжёлые моменты

сочти игрой работу ни за грош!..)

ОН раздвигал перстами континенты,

ОН сочинял на фауну патенты,

САМ у СЕБЯ срывал аплодисменты

и находил, что мир ЕГО — хорош!

2.

А человек был прихотью, ошибкой,

вне замысла наброском на полях,

парадоксальным вывертом, не шибко

удачным, с прогрессирующей сшибкой

двоичного мышления в мозгах.

Что видит разделяющий на «да»

и «нет» всё в мире? Только плюс и минус,

жара и холод, свет и темнота,

добро и зло, реальность и мечта —

вот всё, что человек из Бога вынес,

вся в этом мощь его и красота!

Пожал плечами: «Не принципиально.

Живи себе!» — добрейший из Творцов.

Так началась история отцов.

Она жестока и сентиментальна.

И кровь потоком, экспоненциально

растущим, потекла с материков.

Судить по-человечески об этом?

На минусы и плюсы разлагать?

Стать гражданином, перестав поэтом

быть? А игру в работу превращать?

Любовь и кровь, как прежде, рифмовать,

но не стилом отныне, а стилетом?

Делить свои творенья на козлищ

и агнцев?

Дудки! Разделитесь сами!

Допустим так: на идолов с усами

и смертных без.

И прочь!

И только лишь

последний взгляд на снова неудачу.

Разрушится сама, как Фаэтон.

А Я слеплю ещё. И не заплачу,

коли опять получится не то —

убогое, из глины и огня,

подобие Вселенной и Меня,

а всё же предыдущим — не чета.

Вперёд! Игра опять не начата.

Вперёд! Вон к той планетке. А Земле —

последний взгляд Мой. Долгий, но после...

3.

Без божества — с Его последним взглядом,

проникшим не во всех, не насовсем.

Без мира — с унаследованным Адом,

взаимно отрицающим Эдем.

Без мудрости — с посильным разуменьем

добра и зла... А всё-таки живём.

И даже что-то вроде вдохновенья

на пешеходной «зебре» познаём,

то гневаясь, то истово лаская,

то сдерживая судороги чувств...

А жизнь такая... как тебе... такая...

Не высказать. Я от неё тащусь.

Есть что-то в ней (шепну тебе на ухо,

а ты поверь!), что нас лишает сна —

и тесен мир мятущемуся духу,

и оболочка смертная тесна.

В темнице тела и в колодках быта

влюблённый человек творит миры,

и замысел, преступно НЕ забытый,

нашёптывает правила игры.

Vox populi & vox Dei

1. Голос народа

О Господи, коли Ты есть

на небе или возле,

наш хлеб насущный даждь нам днесь,

а масло можно после!

Высок Твой замысел, Творец,

а наша просьба ниже:

пока не возведён дворец,

не выселяй из хижин!

Мы верим: цель Твоя блага —

к обетованным рощам,

и неисповедим пока

Твой путь, но мы не ропщем.

Пускай ветра, пускай репьи

цепляются за гачи —

Ты нас, убогих, укрепи,

Ты нас направь, незрячих,

зажги нам путеводный столп,

дно моря обнажи нам.

Мы всё сметём напором толп,

молитвой одержимы:

Создатель! Ежели Ты есть,

Ты Сам всему виною!

Так ДАЙ нам хлеб насущный днесь,

а завтра — остальное!

Мы — Твой позор, Твоя вина,

венец, конец природы —

так ДАЙ же к хлебу нам вина,

и зрелищ, и свободы!

ДАЙ, Бог, чтоб новый день прошёл

по краешку над кручей!

И пусть нам будет хорошо,

и с каждым днём всё лучше!

2. Голос Бога

Хорош ли мир, что Мною создан?

Хорош. Поскольку не вполне!

А что недостижимы звёзды —

так замышлялось Мне.

А что стихии необорны —

так есть на что пенять.

А что вы сами не проворны —

так есть о чём мечтать.

Ни состраданья, ни участья

не ждите от Меня.

Хочу, чтоб вам хотелось счастья,

как мотыльку — огня,

чтоб о несбыточном мечталось

и чудилось: «вот-вот...»,

чтоб в снах мучительно леталось,

а в яви верилось в полёт.

Мечтайте. Ползайте и мучьтесь,

ужами прыгайте со скал.

Мою, Божественную участь

Я вам предначертал:

пылать душею возмущенной,

переплавлять в ея огне

мир,

только тем и совершенный,

что не вполне.

Старая-старая книга

1.

Пастух играет на свирели,

досуг с работой совместив.

Созвучны Авель и веселье,

бесхитростен его мотив.

А под рукой — праща и посох,

а от костра — шашлычный дух.

Славит Бога и не просит

Божьих милостей пастух.

Суровый Каин спит на сене,

жуёт коренья и плоды,

клянёт погоду, невезенье

и непосильные труды.

Он тщится превозмочь природу

да так, что тошно самому...

Разве сторож огорода —

сторож брату своему?

2.

Рыбам — сети, а птицам — силки,

а сынам человеческим — время

неожиданных бед.

С чьей-то лёгкой руки

мы не так назовём своё время.

Будем петь: «Время славных побед!»,

забывая охотно про беды.

И совсем не затем,

что ушедшим от бед

безопаснее петь про победы.

Разве птица поёт о силках,

или рыба — о пагубной сети,

ускользая из них?

И несётся в веках:

«Мы счастливого времени дети!»

3. Воспоминание о Капернауме

Мне богиня ноги мыла

и умащивала мирром.

Мир в густой вечерней сини

был, как боль моя, огромен.

Ничего не помню, кроме

боли. Не достало силы

встать. Я полз. Куда? Не помню.

Помню чьи-то ноги, спины.

Помню свет в убогом доме

и её в дверном проёме —

девку блудную, богиню...

Мне богиня мыла ноги,

вытирала волосами,

а потом смотрела долго

в душу грешными глазами,

и от взора глаз недетских —

двух озёр Генисаретских,

отразивших небеса, —

гнев бессильный угасал.

Снова, как давным-давно,

подо мной был мир земной,

опрокинутый чудно:

круча, тучи, птичья стая

и смоковница сухая

с корнем, вырытым волной...

Я рассказывал богине,

что живу на свете втуне,

что никем не понят ныне,

что избит был накануне,

что опять пойду бродяжить,

в кровь сбивать босые ноги,

что я всех люблю, и даже

что распнут меня в итоге.

А она смотрела в душу

и ни в чём не упрекала.

Даже в маленькую лужу

смотрит небо с облаками.

4. Иуда

Слыть умудрённым. А быть молодым.

Знать: доброта — только на руку злым;

правы лишь те, кто силён и суров;

зряшна толпу веселящая кровь.

С горькой усмешкой на узких устах

слушать утешные сказки Христа

и убегать одиноко в холмы,

к трезвой прохладе предутренней тьмы,

и становиться темней и темней

в стае двенадцати светлых теней.

Слушать и чувствовать (по сердцу дрожь!):

«Хоть и святая, а всё-таки ложь!»

С неба ли? с нивы? из тины пруда? —

Бога ли? чёрта ли? — шёпот: «Предааай!..»

Сердца ли? ветра ли? — глас в тишине:

«Страшно презренье? Смиренье страшней!»

Тайно предать. И со стражей — назад.

Руки вязать. И, связавши — лобзать.

И — напоказ! — возмущеньем пылать:

«Как нерешителен Понтий Пилат!»

В зной затеряться у пыльной тропы

атомом алчущей крови толпы

и на распятие долго смотреть,

и умирать с Ним.

И не умереть.

Жить.

До седин.

Равнодуша свой взор,

видеть при свете пожаров и зорь:

бьют, распинают и жгут на кострах

правые — слабых.

Во славу Христа.

5. Возвращение блудного сына

Готов к закланию телец,

и плачет мать, и рад отец,

и братец — хмур, но тоже рад...

А пыль дорог,

а боль утрат —

всё улеглось.

И вот он, дом,

и сад, и куры под окном:

гребут песок, клюют зерно.

Летать им — Богом не дано.

6.

И всё же, есть какая-то напрасность

в единоборстве с собственной судьбой.

Всего ценнее в этой жизни праздность,

а вовсе не победа над собой,

не злой восторг отчаянного счастья

сражаться, переделывая мир,

за право ежедневно возвращаться

в мирки своих ветшающих квартир.

Как ветер возвращается на круги

своя, так я вернусь к началу дней

и уроню натруженные руки

на бёдра верной спутницы моей.

7.

Он вернётся, чистый и негордый,

Он сумеет, всех за всё простив,

разбивая судьбы, но не морды,

по крови, как посуху, пройти.

8.

Какая ни судьба, а всё-таки моя.

Не приплюсуешь «если бы» к итогу.

Я сам себе истец, ответчик и судья.

Претензий нет ни к Родине, ни к Богу.

История КПСС (Три не вполне усвоенных урока)

1.

Словно роза из навоза,

из простого батрака

председателем колхоза

стал мой дедушка Лука.

Не речистый, не плечистый,

сеял в срок и в срок сдавал.

О вредителях-троцкистах

с возмущением читал.

Жил-служил не за награды,

не карабкался в верха.

Прискакал в район за правдой,

когда взяли пастуха:

«Вы его, мол, отпустите,

мол, за что ему расстрел?

Никакой он не вредитель!

Это — я не досмотрел...»

Дед был на год старше века,

прожил 38 лет.

Спас от смерти человека

и узнал, что правды нет.

Уводили под конвоем,

срезав пуговицы с брюк.

Дали свидеться с женою,

до «колючки» сделав крюк.

Врал жене: «Ошибка где-то!

Не держи, Явдоха, зла...»

В сентябре не стало деда.

Мама в первый класс пошла.

2.

Мой отец, при карабине,

при патронах боевых,

до утра сидел в машине,

как и тысячи других,

рядовых, двадцатилетних —

тех, которыми сильна

наша лучшая на свете

пролетарская страна...

Он не знает и поныне

(узнавать не захотел):

за кого сидел в машине?

супротив кого сидел?

Их подняли по тревоге —

всю спортроту МВД.

Падал снег, и мёрзли ноги,

и хотелось по нужде.

Мысли вяло возникали,

за бортом редела мгла.

Три обоймы намекали

на серьёзные дела.

Жал сапог, обутый в спешке,

жали складки под ремнём...

Не понадобились пешки:

кто-то сделал ход конём.

В семь утра, как все, в каптёрке

папа три обоймы сдал.

На кремлёвские разборки,

слава Богу, не попал.

Длился год полсотни третий —

двадцать третий для отца.

Маму он ещё не встретил.

Я ещё не родился.

3.

И опять кончалось лето

(91-й год).

И опять решалось где-то,

кто куда нас поведёт.

Пробивались сквозь балеты

обращения к стране.

В клочья рвались партбилеты

и кукожились в огне.

Снова что-то в новом зале

затевалось на века.

Нас опять куда-то звали,

и опять — с броневика.

В боевой кипучей буче

вырастал вопрос ребром:

«Где ты был во время путча?»

Дома.

Я люблю свой дом.

Я наклеивал обои.

Красной книжицы не рвал.

До сих пор она со мною,

чтобы я не забывал,

как в партийное болото

с молодым восторгом лез,

как позировал для фото

на билет КПСС...

Кто познает, тот не судит.

Вот живу и познаю

краткий курс обычных судеб:

папы, дедушки, свою.

В начале было Слово

1.

А Слово нам было — от Бога,

и были богами для нас

весёлое слово «тревога»,

высокое слово «приказ»,

тревожное слово «граница»,

надёжное слово «Чека».

И были восторженны лица,

и слёзы текли по щекам.

Наш Бог, простирающий руку,

нам светлую истину дал.

Мы верили свято в науку,

которую Он основал,

мы шли по неторным дорогам

и били врага наповал,

мы были чисты перед Богом

и пели простые слова.

Нам встречные ветры свистели,

что в нашем движении — суть.

Мы были. Сражались и пели.

Мы шли и торили наш путь.

Достигли успехов, и даже

кружилась от них голова...

По чьей же вине и когда же

безбожными стали слова?

2.

Слово слишком долго было Богом.

Вера превратилась в ритуал.

Если говорил высоким слогом,

значит, врал.

Разум наш кипел от возмущенья,

вспенивая Слово на волне.

Нет непобедимого ученья,

нет и побеждённого вполне.

Смертный бой окончен.

Кровь, увечья,

ругань мародёров на мосту.

Обезбожев, души человечьи

терпят пустоту.

Затаясь в преддверье гулкой даты,

пеной слов законопатив слух,

мы почти не верим, что когда-то

слово было — Сын, Отец и Дух.

Лишь на еле слышимом пределе —

сказ о многославных днях, когда,

трубкой тыча в карту, возводили

или разрушали города.

Непереносимо всё, что ново.

Нам бы проще снова рать на рать...

Слишком долго Богом было Слово.

Трудно отвыкать.

3.

В начале было Слово,

потом — «слова, слова»...

Но мы не бестолковы,

не всё нам трын-трава.

Мы в телек из кровати

глядим не просто так,

на щи с копытом тратя

полтыщи, как пятак.

Мы слушаем и слышим

про то, что «нет проблем»,

про то, как вольно дышим,

и много прочих тем:

почём на бирже йена,

как наши там, в Литве,

что разных точек зренья

не менее, чем две,

что колбаса и водка

приложатся к уму...

Дерите, парни, глотку.

Мы видим, что к чему.

Не век вам веселиться,

не век дурачить нас.

Мы вспомним ваши лица,

когда настанет час.

Кто, выйдя из народа,

назвал народ толпой, —

прижмём его, урода,

гранитною стопой.

А всё, что ненароком

нахапал на посту,

не вылезет ли боком?

не брызнет на версту?

* * *

Так слово понемногу

шевелится в душе

и вырастает в Бога,

и снова просит жертв.

Фантом (лирико-политическая фантазия)

Призрак бродит по России —

призрак капитализма!

(Из Манифеста капиталистической партии)

Сигаровидное авто,

подрагивая ровной дрожью,

проносится по бездорожью,

но не ведёт его никто.

Колёса, бешено вертясь,

расшвыривают комья грязи

на рвущихся просторах Азии,

раздрызганных вдоль автотрасс.

Не надо, варежку раскрыв,

глазеть на диво дорогое:

оно — идейно вредный миф,

и встреча с ним грозит бедою.

Вздымая лаковый капот,

в лохмотья рвёт пространство-время

фантом свобод и беззабот

индустриального Эдема.

Однажды я настиг его

когда он буксовал на склоне,

и не увидел никого

ни за баранкой, ни в салоне.

Я слез. Шофёр грузовика

прочь газанул, подвержен страху.

Я подошёл, рванул рубаху

и речь повёл издалека:

— Ответствуй мне, носитель фар,

кто ты? предвестник потрясений?

или ковчег для чистых пар,

достойных бегства и спасенья?

Неужто снова грянет гром,

чтоб нам ни света, ни покоя?

Неужто, как один, умрём

в борьбе за что-нибудь такое?

Восстав, как деды, рать на рать,

найдём ли в том благую участь?

Неужто, кроме преимуществ,

опять нам нечего терять?

Не трусь: ты — миф, легенда, сон.

Так будь правдив, как с полубанки!

Не вырвут грешный твой клаксон

автомеханики с Лубянки!

Я замолчал, ответа ждя.

Фантом пофыркал в радиатор

и загундосил, погодя:

— Я не пророк и не оратор,

не ангел о шести крылах

и не агент гнилой Европы.

Я даже языком Эзопа

не овладел, увы и ах.

Я не предвестник новых гроз

и не источник Божьих светов.

Я — форма грёз, а не ответов

на заковыристый вопрос.

Мертва идея без вождей,

но вот что забывает память:

глаголом жечь сердца людей

не безопасней, чем напалмом.

Есть подвиг с яростным лицом,

а есть — с умом и понемножку;

кто землю вспахивал свинцом,

решит, что медленнее — сошкой.

Парит над пропастью орёл,

герой дерётся, мир трясётся;

а кто имущество обрёл,

над преимуществом смеётся.

Барышник Родину продаст,

посредник выслужит награду;

но стол не тащат в баррикаду,

пока он ломится от яств...

— Ты — провокатор! — я вскричал

и, пнув капот, пропнул навылет.

— Да, я не из металла вылит,

я — форма грёз, — фантом сказал

и, как положено фантому,

стал растворяться в свете дня.

А я нырял в него, как в омут.

А он струился сквозь меня.

То сквозь, а то как будто мимо.

Вот рулевое колесо

растаяло колечком дыма,

и всё...

Повторный курс

1.

Россия повторяется в веках:

базар в Москве, безмолвие в народе,

горящий танк в подземном переходе

и мальчики кровавые в глазах,

и ты, Борис, в отчаянный момент

не мог не повторить вопрос Бориса:

«Я президент, или не президент?»

Да, да, нет, да... Что завтра повторится?

Что дикторы «Вестей», восстав от сна,

соврут наутро с мутного экрана?

Интуитивно истина ясна:

она в патронах и на дне стакана.

Россия. Бесшабашность, воля, грусть,

а не понять умом — так и не надо.

История страны. Повторный курс.

Перезачёт. Опять на баррикадах.

2. Ода беретам разного цвета

Смелые парни. Отменные парни.

В целое спаяны целью одной.

Пули в обойме, койки в казарме,

зубы в улыбке — ровный строй.

Эти улыбки вкипели в лица

(так прикипает ладонь к цевью),

чтобы работать, а не злиться

и не отчаиваться в бою.

С этой улыбкой («за!», во имя!»,

«не применять!», «брать живьём!»)

каждый сразится с тремя такими,

чтоб мы так жили, как щас живём.

Правильны мысли. Дело право.

Мышцы тверды. Горячи стволы.

И разобьётся врагов орава

рыхлой волной об уступ скалы.

Служат Отчизне, Народу и лично.

Взоры ясны. Холодны зрачки.

Неразличимы знаки различья —

лычки, нашивки, улыбки, значки.

Славные парни. Грозное чудо.

Бою обучены, рвутся в бой.

Не о чём, незачем думать, покуда

держится ими общественный строй.

3.

Беду бедой не обороть, не потушить пожар соляркой...

А миротворческая рать спешит опять туда, где жарко.

Зело задумка хороша: ужмут-де адовы пределы

огнеопасная душа и тренированное тело.

Но как бы их ни называть, вооружённых миротворцев,

они умеют убивать. И будут убивать. Придётся.

Их идеалы высоки, чисты клинки, и цели святы,

и сила собственной руки известна им. Они — солдаты.

Но не успеют рассмотреть привычно слепнущие в гневе,

что их рукою бросит смерть в людское море новый невод.

4. Славянское утро

Звёзды глотая, над Приднестровьем

сыто набрякла заря.

Вот уж и небо пропитано кровью,



пролитой щедро и зря.

Нету ни завтрашних дел, ни вчерашних,

вечность раскинула сеть.

Сухо прокашлялся ранний «калашник»,

прежде чем в голос запеть.

Краем надраенной каски над бруствером

нехотя солнце встаёт.

Смотрят и ждут молдаване и русские,

ждут, чтобы выстрелить влёт.

5. К вопросу о призраках

— Я Карла Маркса уважал всегда:

могучий ум, густая борода

и «Капитал» не менее окладист...

— Я Карла Маркса с детства не любил:

умишком бородат, сердчишком хил,

и «Капитал» — кирпич необожжённый...

— А мне на Карла Маркса наплевать:

я без него могу существовать

и капитал имею без кавычек...

Молясь или плюясь на толстый том,

или совсем не думая о нём,

а всё же мы за автором идём.

Давайте дружно помолчим о том,

что все туда когда-нибудь уходим.

6. Мечта

Сабли тупы, ружья ржавы,

жизнь пуста и дорога,

и обидно за державу,

у которой нет врага.

Чаша гнева иссыхает,

чахнет праведный огонь,

плачет тот, кто защищает

государство от врагов,

пьёт и плачет ежеутренне,

ус пониклый теребя:

«Где ты, внешний или внутренний?

Хоть придумывай тебя!»

7. Качкум

Твой дух болеет от безделья,

мотая срок в здоровом теле.

8. Оптимистическое пророчество

Скоро будут послушными дети,

бросят пить Президент и народ,

пешеход на машину наедет,

а добро кулаки разожмёт,

врач и мэр будут жить на зарплату,

судьи станут честны и мудры,

и озвучит счастливую дату

долгий свист с Воскресенской горы.

9. Менады времён перемен

Меняю равенство на братство,

меняю время на пространство,

свободу — на большую клетку

и ежедневную котлетку,

благую цель — на лёгкий путь,

смысл жизни — хоть на что-нибудь...

10. Новое поколение выбирает...

«Я в ментовку или в мафию пойду!» —

так решают рассудительные дети.

Непрестижно делать вещи и еду

там, где мышцы и стволы в авторитете,

там, где щедро платят власти и паханы

не за труд, а за разбой и за охрану.

11.

Случилось не всё, что могло бы случиться,

но жизнь ещё длится и тем хороша.

Как будто бы мчится с горы колесница,

оглоблями слепо маша.

Нам некогда было глазеть на пейзажи,

пока мы упрямо карабкались вверх.

Достигли — и мчимся, роняя поклажу,

сквозь ветер, и слёзы, и смех.

Поёт и хохочет, и плачет возница,

и хлещет в пустое пространство кнутом.

Случилось не всё, что могло бы случиться

и может случиться потом.

Стихи, найденные на грибной охоте

1.

Горящих листьев горький дым. Дожди-с.

Не посвящай стихи живым. Дождись...

Прославит их, но проклянёт сперва

молва, которая всегда права.

А ты не прав, поскольку ты поэт.

Скажи: «да-да», или скажи: «нет-нет»,

но не витийствуй, не перечь, не вторь.

Любая выспренняя речь — повтор,

любая слава для живущих — горький дым.

Не посвящай свои стихи живым.

2.

Володе Антуху,

Виктору Колупаеву,

Паше Лобанову,

всем.

— Мир, конечно же, добр и вечен, —

сам себя убеждал уходящий,

одеяло ветхого неба

подоткнув под края земли,

чтоб не пели в озоновых дырах

сквозняки из холодной выси

и беззвёздные злые мысли

не коснулись моей груди.

— Я вернусь... — обещал уходящий

и глаза отводил зачем-то,

теребил дырявое небо

и шептал, неровно дыша:

— Ты меня иногда перечитывай,

потому что я лгать не умею.

Стыдно мне называться учителем,

и опасно учить любви.

— Мир прекрасен, — он тихо выдохнул, —

ты об этом пожалуйста, помни.

В это даже не надо верить:

просто помни — и будет так... —

Я кивал, соглашаясь помнить

и почти обещая верить.

Надо мною мерцал и смеялся

не задутый ночник луны.

3.

Весёлый поэт напевал свои песенки Богу,

не зная и даже не думая, слышит ли Бог.

Но вот заиграли горнисты не вальс, а тревогу,

и умер поэт на одной из недолгих дорог.

Он шёл, бесшабашно лелея надежду на то, что

рука игрока дотолкает его до ферзя.

Он умер... Об этом рассказывать больно и тошно.

Мы — пешки, и нам уклоняться от боя нельзя.

Мы — белые пешки. Враги отличаются цветом,

и так ли уж важно, что дружит игрок с игроком?

Вот Господу Богу однажды приспичило стать человеком,

и Господа Бога распяли такие же люди, как Он.

Он пел — не допел, Он хрипел: «Пронеси эту чашу!..» —

Он честно хотел игроково отдать игроку,

Он часто ломал и мораль, и стратегию нашу,

в ответ на удар подставляя другую щеку.

Весёлая пешка убита отчизной и веком

и высшего смысла уже не взыскует в судьбе...

О Господи, Боже мой, не становись человеком!

Давай доиграем: Ты мною, а я — на трубе.

3а. Строфа, пожелавшая стать отдельным стихотворением

Погиб офицер, но уже сам король на подходе,

и обе ладьи — наподобие белых «Аврор».

Я знаю, я высчитал: мы победим на 17-м ходе,

и в мире немедленно восторжествует добро!..

4. Просто фантастика

Полквартала до Нотр-Дама.

Межениновка — далеко.

На столе стакан не «Агдама»,

а той самой «Вдовы Клико».

Ностальгия с утра корёжит.

Я терплю. Так пристало мне,

ибо русский поэт в Париже —

это русский поэт вдвойне.

5.

Пугают и чаруют необжитые места,

нетронутые топи и нетоптанные тропы.

Проста и осязаема здесь даже высота:

врастают кедры в облако из облака-сугроба.

6.

Квартира поэта. Железная дверь.

Она не любого пропустит. Проверь!

Ты пил с ним, но он тебе н`е дал ключи —

хоть лбом, хоть коленом в железо стучи,

в упрямую челюсть двойного замка...

А, впрочем, сломать её — два пустяка.

Они только дразнят воров и кликуш —

железные двери поэтовых душ.

7.

Блажен, кто взыскует почётных высот,

кто счёт скрупулёзно и честно ведёт

любовным победам

и званым обедам,

удачам, добычам

и добрым делам.

Он — первый,

а мы, соответственно, следом.

Ему не обидно, и весело нам.

8.

Порядок рухнул. Кончен миг,

и вечность началась мучительно.

Лишь неспособный ученик

способен превзойти учителя.

9.

Не дуры и не бездари —

податливые дамы,

вошедшие в поэзию

красивыми ногами...

Литературу надо ли

по виршам их судить?

Они вошли ненадолго

и вышли, наследив.

Они вошли на время,

достаточное, чтобы

влюблённый в них до гроба

поэт сложил поэму.

10. Сами виноваты (Причитание)

Умер сильный человек — надорвался.

Умер добрый человек — мало кушал.

Смелый — тоже сам нашёл свою смертушку.

Любопытный — был да сгинул, где — неведомо.

А весёлый — дошутился, с кем не следоват.

И остались мы одни-одинёшеньки...

Пропадаааааааем!

11.

Учёный человек работал на глупца:

он речи сочинял для властного лица,

и мудрые слова, глупцом произносимые,

переставали быть словами мудреца.

12. Слепота

«В человеке всё должно быть «прекрасно...» et cetera.

А.П.Чехов.

Корона падает на лоб (великовата!),

устало хмурится державное чело.

Ни царедворцы, ни народ не виноваты

в том, что не видит венценосец ничего.

Премудрый муж нам снисходительно кивает,

ему оспоривать нас вовсе не с руки.

Он так учён! Его никто не понимает.

Но разве в этом виноваты дураки?

Столичный франт одет с иголочки в Париже,

всё суетится, всё отряхивает фрак.

Кто виноват, что этих тряпок нет поближе?

Не те, которые одеты кое-как.

Все люди грешны, и работает укором

для всех, пока что не отправившихся в ад,

суровый праведник со скорбно-гневным взором.

Кто в добродетелях бедняги виноват?

Не заиграться бы, играя роль красавца,

не перепутать, что во мне, а что вовне.

Печально быть, ещё печальнее — казаться

необнаруженной жемчужиной в навозе!


...ПУТНИК... (Часть вторая)

Клаус Опрокинь-Кувшин

(по мотивам драматической

баллады Курта Бартеля

«Клаус Штёртербеккер»)

1.

Если бил — так убивал.

А кувшин с вином

одним духом выпивал,

ставил кверху дном!

Эти подвиги вершил

в позабытом веке

Клаус Опрокинь-Кувшин,

Клаус Штёртербеккер.

Кто он? Для купцов — пират,

Господа забывший.

Для баронов — лютый враг

(бывший раб, но бывший).

Для любимой — царь и бог

ныне и навеки,

и причина всех тревог,

и предмет опеки:

прёт, не пробуя ледок,

не пытая броды...

Жизнь его — один глоток,

но глоток — свободы.

Воля — сладкое вино.

Лей, судьба, не ахай!

Пил и пил его бы... Но

поперхнулся плахой.

2.

Гамбург. Пристань. Торг и крик.

Блеск средневековья.

Красное вино зари

расплескалось кровью.

Видишь, Клаус? — небосвод,

накренясь, помедлил

и плеснул на эшафот

твой глоток последний,

и забрызганы вином

рубища и шпоры,

и узорное окно

перед праздным взором,

пурпур с графского плеча,

рваные рубахи,

яркий фартук палача

и кумач на плахе.

И по сходням с корабля

ты гремишь оковами,

а ухмылка короля

так средневекова.

Юркий поп к твоим губам

тычет крест, и видно,

что движения попа

так иезуитны.

К эшафоту согнана

силища народа,

но безмолвствует она,

не пьяна свободой.

Сны о воле — снова сны.

А хлысты горячие

отрезвляюще больны

для спины батрачьей.

3.

Из тьмы да в свет — ослепнешь

и сникнешь, оробев.

Но будущее лепишь

из светлого в себе.

Неспешно, осторожно...

А хочется, чтоб враз.

А верится, что можно

из тьмы да в свет — сейчас.

Из грязи, кривотолков,

из попросту клевет,

из тёплых нор кротовьих

выскрёбываешь свет.

Дверной глазок... гнилушка...

ещё дверной глазок...

Как медленно! Как нудно!

Не вытерпел. Не смог.

Гнилушек горстью полной

чуть высветил тропу,

подобье полдня поднял

и — ослепил толпу.

Глаза взревели пушками.

Закатом стал восход.

Растоптаны гнилушки.

И солнце не взойдёт.

4.

Воля — сладкое вино,

горькое похмелье.

Вот оно, кувшина дно.

Что ж, палач, не медли!

Да не прячь, палач, не прячь

стыдную слезу.

Ты же трезвенник, палач:

ни в одном глазу.

Перегаром хоть и прёт,

пьяный, ты не пьян.

Всё, палач, наоборот.

Мистика, обман.

В кандалах я (слышал звон?).

Значит, я не раб.

Ты, с мечом, разоружён,

ибо духом слаб.

Кровь с меча плащом сотрёшь.

В плащ мою главу

завернёшь.

Запьёшь. Помрёшь...

А я оживу!

Песней, как лозой, взойду,

и опять забродит,

как в бочонках винный дух,

вольный дух в народе!

Только бы мои друзья

не под твой же меч...

Ну, а так ли уж нельзя

их, палач, сберечь?

Нет, не просьба и не бред.

План, а не мечты!

Палачом ты разодет,

но палач — не ты.

Эй, король! Поспорим, а?

У всех на виду

с плахи безголовый я

встану

и пойду,

и пойду шагать, пока

рухну не дыша!

А цена невелика:

друга жизнь — за шаг.

Смейся, смейся — твой черёд.

Но плати, проспоривши!

А свидетель сделки — вот:

весь народ на площади!

5.

Крякнул мастер.

Меч сверкнул —

чётко, чисто, правильно....

Выпрямился,

встал,

шагнул

обезглавленный!

Честный к подлости незряч,

словно слеп от роду.

«Подкати ему, палач,

под ноги колоду!»

Рухнул

грудью

на лицо.

Грохнули оковы.

Вновь обманут подлецом

честный.

Безголовый.

6.

И головы рубились,

из тьмы во тьму катясь,

и холодно светились

во тьме белками глаз.

За хмурой цепью лучников

меж плахой и толпой

мерцала горстка лучиков,

не ставшая зарёй.

Кресты ломались в свастики.

Костры сгущали мрак.

Менялись лишь династии.

Веками было так.

Раб снова гнул колени

и рабьи песни пел...

Но в жилах поколений

бродил бунтарский хмель.

Он вспучивал, неистов,

темницы погребов.

Растоптанные искры

не гасли под ногой.

Тьма оседала, плавясь,

и рос рассвет в ночи...

В его сияньи, Клаус,

горят твои лучи.

Синдром Сократа

1.

Я жил, регалий не храня,

и пропивал награды,

а друг-тиран ругал меня.

Плевать. Так было надо.

Какая разница, за что?

Он верит, что не зря.

Он справедлив, но не жесток

(условно говоря).

Он честный, правильный, большой,

почти не пьёт с утра,

болеет за меня душой,

желает мне добра.

Нам не всегда легко вдвоём.

Мы спорим о культуре,

о государстве и о том,

какие бабы дуры.

Его черты лица строги,

моя ехидна рожа.

У нас не общие враги

(о них мы спорим тоже).

...Мой друг!

Со мной сегодня будь

брезгливым и безжалостным.

Ругай меня.

За что-нибудь

ругай меня, пожалуйста.

Сегодня я пьяней вина,

но нет на сердце праздника.

Твой

недруг

похвалил меня.

За что? Какая разница...

2.

Милый друг!

Твой труд напрасен.

Если мы с тобой друзья,

не тащи меня из грязи:

мне не по сердцу в князьях.

Отчего-то мне хреново

быть хоть капельку в чести

там, где взвешивают слово,

прежде чем произнести,

где важней лица личина,

где за внешностью следят,

где того зовут мужчиной,

у кого елда до пят...

Вы не хуже, вы — другие.

Я не лучше, я — другой.

Я не нужен, где крутые:

есть покруче под рукой.

Будь удачлив, друг мой милый!

Был прекрасен наш союз.

Я, с моим скорняжим рылом,

в княжий терем не суюсь.

3.

Ты рвал тунику на груди

(Аспазия починит!),

ты говорил мне:

— Не крути,

ответствуй, как мужчина,

передо мною без стыда

нутра отверзни недра,

признайся раз и навсегда:

ты друг мне, или недруг?

А ежли друг — со мной восплачь

и возликуй со мною,

но за иронией не прячь

святое и срамное!

Найди слова, но не играй

в лукавое словьё!

Сочувствуй — то есть, проявляй

сочувствие своё! —

— Мой друг!

Я не умею врать —

ни так, ни из-под палки.

Мне совестно хитон мой рвать

(да и Ксантиппу жалко).

Я фантазёр, но не поэт

и не трибун тем паче.

Я говорю: «да-да», «нет-нет», —

и не клянусь иначе.

Приемлю твой надрывный нрав,

но ведаю при том,

что никогда не буду прав

твоею правотой.

Я весь — из глины и огня,

а значит, твёрд и хрупок.

Не переделывай меня —

не соберёшь скорлупок.

4.

Ты, как яблоню, любишь меня:

терпеливо заботясь о том,

чтобы я не чрезмерно ветвился,

опять и опять отсекаешь

побеги моей души.

5.

Придержи свою харизму!

6.

Я не прав. А значит, я свободен.

Только правый правящим угоден,

сыт и пьян, удачлив и силён —

потому что не свободен он.

Право, эта новость не нова:

я свободен, то есть — виноват...

Ну а ты всё ищешь правду, ибо

ты ещё не сделал непростой,

но однажды неизбежный выбор

между рабством и неправотой.

На неправых отыскать управу —

просто и почти всегда кроваво.

Стоит ли свобода правоты?

Я решил НЕПРАВИЛЬНО. А ты?

7.

Ты снова прав, мой бедный друг.

Тебе от этого не грустно?

Ведь нет безрадостней искусства,

чем быть правее всех вокруг.

Жизнь, посвящённая борьбе

за правоту, а не за счастье, —

пуста. И сердце рвёт на части

мне жалость к правому тебе.

Не ощутивший виноватым

себя, не жил и не дышал.

Вина — вот тот первичный атом,

из коего растёт душа.

Я виноват, и больно мне.

Ты — прав. Но истина — в вине.

8.

Душа — как море:

не безбрежна, не бездонна,

но в шторм спасают лишь простор и глубина.

Глубокая вода погасит волны,

а в мелком месте гибельна волна.

Душа — как небо:

в час фатальных невезений

лишь высота души меня спасёт

и даст возможность превратить паденье

в почти что управляемый полёт.

Душа — как плоть:

слаба и уязвима,

вот только раны от бесчисленных обид

не зарастут коростою незримой...

Но я живу, пока она болит.

9.

Продам себя за тридцать баксов —

и хватит на прожить до Пасхи.

Сам не сумею — друг поможет.

Аванс пропью, долги умножив.

Пусть Гефсиманская гора

потерпит храп мой до утра...

Невелики мои грехи,

но спать мешают петухи.

В горшок вас, горлопаны! В суп!

Криклив, смешон и глуп ваш суд!

Я не убил, я не украл.

Почти за так почти не врал...

Но покаянный вопль Петра

блевотно рвётся из нутра.

10.

Я не утратил друга,

но оказалось вдруг:

он — из другого круга,

и я не вхож в их круг.

У них свои задачи,

игрушки, алтари.

Они живут иначе.

В своём кругу. Внутри.

А я живу снаружи.

Мы с другом не враги,

но я боюсь нарушить

проклятые круги.

Невидимы преграды,

условны рубежи.

Мы с ним, как прежде, рады

привычному: «Как жизнь?»

Жаль, видимся не часто,

и жаль, что на бегу...

Дай Бог надыбать счастье

ему в его кругу,

а мне дай Бог — снаружи...

«Всё хорошо. Беги!»

По жизни, как по луже,

расходятся круги.

11.

Я плохо спал: мне снился старый друг.

Он говорил почти по-человечьи,

но сотрясал мучительный недуг

и дух, и букву внешне здравой речи.

Он говорил: «Я понял, в чём беда!

Да в том, что вот же — светлая дорога,

но все идут не так и не туда,

за кем попало и ни с кем не в ногу!»

Он эту мысль вынашивал в тиши

и вот, приснясь мне, выплеснул больное:

«Как редкостно величие души,

не многими делимое со мною!

Когда глупцы противоречат мне, —

он говорил, — я чувствую удушье.

Гнусны и мерзопакостны оне

на фоне моего великодушья!»

Он свято верил в то, что говорил,

мой бедный друг (приснится же такое!).

Топорщились от гнева перья крыл.

Светился нимб над мудрой головою.

Залаяли собаки в унисон.

В окне луна отсвечивала мутно.

И я подумал, стряхивая сон:

«Не дай мне Бог присниться так кому-то!»

12.

Кто виноват, мой друг,

мой недруг,

моя утрата из утрат?

Что нам делить, мой враг?

Что делать,

коли никто не виноват?

13.

Мой враг! Я так тебя жалею,

как никого и никогда:

нет чувства горше и больнее,

чем безответная вражда...

14.

Я прав, но всё же друг дороже.

Палач, полнее чашу лей!

Горька цикута, но не горше

проклятой истины моей.

15.

Милый друг!

Я не верю, что счастье — в борьбе.

От любви просто некуда деться.

Всё своё, уходя, я оставлю тебе —

и печаль в моём сердце, и сердце.

Ребятам высокого роста, которым живётся непросто

(Дидактические ямбы)

А

Не тот по-настоящему высок,

кто стрижкой задевает потолок,

а тот, кто даже из-под потолка

не смотрит свысока.

Ё

Бывают случаи, когда

высокий рост мешает.

Но, если вдуматься, порой

и выгода не впрок.

Есть истина в словах о том,

что скромность украшает.

Ходи горбатым! Или будь

самим собой, дружок!

К

Испачкался, милок? И поделом.

А представлялся ликом на иконе!..



Закон не запрещает быть дерьмом,

поэтому оно всегда в законе.

Капитулируй (ну, хоть сделай вид!)

само предложит: мол, давай отмою...

И впредь субъектов, от кого смердит,

не трогай! Или будь

самим собою.

Л

Ты снова уповал на честный бой,

а недруг прятал нож за голенищем,

и — небо свинцовеет над тобой...

Так мы находим то, чего не ищем.

Ты сам располагал своей судьбой

и мог предвидеть что-нибудь такое...

Коль выживешь — идя на честный бой,

будь при ноже! Иль будь

самим собою.

М

Когда на улице весна,

а ты к ней не готов,

когда рифмуются «Луна —

Она» и «Кровь — Любовь»,

когда ты с Ней — уста к устам,

но скучно Ей с тобой,

хватай за ...ьку! Или сам

рифмуй в четвёртый раз.

Н

Несладко быть высоким? Что ж —

не трожь говно,

живи горбатым,

наглей при случае

и нож

имей для встреч с таким же братом.

Поговорим об искусстве...

* * *

С камланием, шаманством, колдовством

поэзия повязана родством

по духу или, может быть, по крови.

Заклятием звучит удачный стих.

Из плоти сотворяя божество

и образ Бога воплощая в Слове,

поэт по жизни человеков ловит

и в небеса выбрасывает их.

* * *

Не ждите, не станет плеваться в народ

верблюд в караване, который идёт.

Обида горька, и кипит его кровь,

но цель далека, а погонщик суров.

Вот так и поэты: топырят губу,

но могут за это схватить по горбу.

Слюну преобильную гордо глотают

и к цели шагают. А критики лают...

* * *

Выбирайте не цель, а дорогу,

по которой не стыдно идти,

потому что не к цели, а к Богу

мы придём по земному пути.

* * *

Поющие хором, идущие в ногу

блаженны: они одолеют дорогу.

Мечталось и мне с ними в ногу идти,

но цель — в стороне от большого пути.

* * *

Хорошо поэту:

воспоёт «Газпром»,

а «Газпром» за это

воздаёт добром.

* * *

Божий дар не прокормит поэта,

если люди даров не несут.

Божий суд не простит их за это,

но простит человеческий суд.

* * *

Смеётся поэт — значит,

душа у поэта плачет.

Берёт он гитару смело —

сердечко опять заболело.

Ласкает струну рукою —

сейчас он споёт такое!..

До песен ли в наших-то весях,

где что ни чиновник, то тать?

Но полно: о взятках и пенсиях

успеем ещё поболтать.

Тише! — поэт смеётся,

горючая песня льётся.

* * *

Отчаянно звеня,

истерзанная лира

бичует злобу дня

и множит злобу мира.

* * *

Клевещет лужа! — в ней усмешка зайца

похожа на испуганный оскал...

Ах, как досадна кривизна зеркал

тому, кто обожает отражаться!

* * *

Стихосочинителю И.И.

Всё, что издано им, так похоже

на стихи, что сомнения нет:

как поэт он заметен, но всё же

в большей степени как, чем поэт.

* * *

Есть писатели — творцы,

есть писатели — борцы.

Увлечённые борьбой

собираются гурьбой.

А которые творят,

не шагают дружно в ряд.

* * *

В заботах коротая век

и суетясь от снега к снегу,

лишь Богу равен человек,

но не другому человеку.

* * *

Виктору Астафьеву

Всяк по-своему истину ищет —

кто ломает, кто строит, кто пишет,

кто уходит, прегордый собой,

в православие, в горы, в запой...

Я не верю, что чистыми стали

отряхнувшие прах от сандалий.

Чистота — не иконы, не звёзды,

а пригодный к дыханию воздух.

Даже злая судьба хороша,

если истиной дышит душа,

если ждёт от людей не подвоха,

а ещё

хоть единого

вдоха.

* * *

Когда все наконец-то лягут

и уснут, я на кухне ночью

напишу свои лучшие строчки

и умру на листе бумаги.

* * *

Подобные оранжерейной розе,

стихи честны. Они растут без фальши

на привозном, но всё-таки навозе,

в душе — от ожиренья, но страдающей.

* * *

После прочтения книги стихов

Сергея Максимова «Образ жизни»

Ты пил и пел. Я только пил

и делал вид, что слушал.

(Мне слон на уши наступил

и что-то в них нарушил).

Бренчала музыка во мне,

сквозя из уха в ухо.

Надыбав истину на дне,

балдела в рюмке муха.

Она глазаста и глуха —

мы этим схожи с ней.

Плескалась в песне суть стиха,

как истина в вине.

Ты как для Бога пел, как встарь,

как часто будешь петь...

А я занюхивал стопарь

и думал: ты — поэт,

и видел: ты не зря поёшь,

живя, как на излёте,

и знал: ты что-то издаёшь

в хорошем переплёте,

и ждал, что этот переплёт

раскрою — и увижу

слепяще-внятный образ тот,

который не услышал.

Мятущийся, мятежный свет...

Тень — чёрная, живая...

Я верил в то, что ты поэт.

Теперь я это знаю.

* * *

На стихи Николая Игнатенко

На память проборматывая строчки,

которые написаны не мной,

я будто бы хожу в чужой сорочке

да и живу не со своей женой.

Их чужеродность ощутима сразу:

топорщатся стихи и душу трут,

щекочут вислой бахромой непоправимо длинной фразы,

потрескивают швами там и тут.

Значенья слов темны, а назначенье —

совсем не в том, чтоб что-то объяснить.

Мученье с ними... И без них мученье:

ведь с ними мне теплее, чем без них!

Как делятся последнею одеждой,

спасая от невзгод и непогод,

поэт последней делится надеждой

на то, что счастье вдруг произойдёт.

Несу в душе, душою в них врастая,

твои стихи. Становятся судьбой

твоих метафор выкройка простая,

твоих страстей рисунок непростой.

* * *

Невыгодно и нелогично чувство,

а доброта пасует перед злом.

Неправота — высокое искусство,

которое не станет ремеслом.

* * *

Стихи и дети — бесполезные

плоды ошибок непростых...

Любите женщин и поэзию!

И Бог простит.

* * *

Посвящено Владимиру Шкаликову по его настоятельной просьбе.

Мир справедлив:

я страдаю от собственной вредности,

и поделом на меня обижается гений.

Я заподозрил его в интеллигентности

и убедился, что он вне подозрений.

* * *

О мужестве

Поэт, уставший в одиночестве

строку корявую ласкать,

почти спасенье видит в ножницах,

что у редактора руках.

Строка неправильна, стыдна

и лишней кажется поэтому.

Но лишь она, она одна

поэта делала поэтом.

Он всё такой же. Он особенный.

Он на виду и на слуху.

Он не поэт: он не способен

вздрочить[1] обвисшую строку.

* * *

Стихи писать — как сапоги тачать:

добротно, точно, как умелый дядя,

гвоздочки рифм вколачивать, не глядя,

не маяться единой строчки ради,

но мастерство спокойно утверждать

стежками ямба, прочно и воздушно,

и душу вкладывать привычно и бездушно...

Пожалуй, это очень скушно —

стихи писать, как сапоги тачать.

* * *

Любимец публики и муз

вступил в писательский союз.

Тотчас, презрев законны узы,

любимцу изменили музы,

и, членским машущий билетом,

поэт, назвавшийся поэтом,

был кинут публикою грубой:

ей не певцы, ей песни любы.

* * *

После прочтения поэтического сборника «Русский крест»

Возможно ли, потратив гривну,

купить свободы на целковый?

Исчезли цензоры партийные —

воскресли цензоры церковные.

* * *

Посолиднеть, перечесть

много книг,

не срываться ни на лесть,

ни на крик,

не сбивать с чужой души

наледи,

не додумав, не спешить

на люди,

спать ночами, не курить

поутру,

ни копейки не пустить

по ветру,

ни на грош не верить в ложь

случая —

жить бы так! Но это блажь

сущая.

* * *

Забудь про то, что гол и бос, —

зато никто тебе не босс!

* * *

На книгу современной публицистики

Откройте томик сей простой —

и распахнётся бездна,

где мысль аукает в простор,

а словесам претесно,

где рубят истину сплеча

с отвагой осмелевших:

о власть имущих промолчав,

поносят власть имевших.

* * *

Надо одеваться и питаться,

чтоб нести поэзию в народ.

И поэт становится прод`авцем,

попадая в жёсткий переплёт.

Для купца бесприбыльное грустно,

а певца не радует навар:

чем дороже куплено искусство,

тем фальшивей проданный товар.

* * *

На явление томских поэтов пользователям интернета

От поэта, как известно,

пользы нет,

а мыслей — бездна.

То ли дело интернет:

пользы — куча,

смысла нет.

Может быть, в Сети поэзия

станет чуточку

полезнее:

больше будет у людей

бисера

и желудей...

* * *

Молодой поэтессе

У Вас во взоре нега и томленье,

а на устах — такие пустяки!

Имея эти бёдра и колени,

зачем Вы сочиняете стихи?

* * *

Поговорим об искусстве.

Например, о Мадонне

и о том, что жестокое время

никого не щадит.

Я давненько не видел

её фотографий в «Плейбое»...

* * *

Молитва дерзкого раба

Вы прекрасны, Нефертити!

Если вы того хотите —

я не видел ваши тити,

только шею и лицо...

Вы бессмертны, Нефертити!

Я умру, а вы живите —

в плоти, злате и нефрите...

Вот и всё.

* * *

Разговор о поэзии

Свой альбом со стихами

принесла поэтесса

и забралась с ногами

в низковатое кресло.

«Ассонансные рифмы...»

«Смысловой обертон...»

Битый час говорим мы —

и совсем не о том.

Плох альбом, к сожаленью...

Только вижу я вдруг:

молодые колени

мне нацелены в грудь.

Я спокоен, как бог,

созерцающий близко

загорелый пупок

под коротенькой блузкой.

И веду разговор

я достойно и твёрдо,

изучая в упор

дальнобойные бёдра.

Скоро взором дошёл я

до начала начал,

где казённик тяжёлый

по снаряду скучал.

Стала сбивчивей речь

про хореи и ямбы.

Я бы мог пренебречь,

отодвинулся я бы,

ведь не поздно пока.

Но всё жарче и ближе

то, что возле пупка

и — особенно — ниже.

...Было даже потешно,

как безвольно-упруги

под ладонью вспотевшей

гладкоствольные ноги,

как податливо-тесно

то, что выше и между.

«Ваши... строки — чудесны,

и...

внушают...

надежду!»

* * *

Лети на огонёк, ликуй, кружись!

Да здравствует причина смерти — жизнь!

* * *

Был поэту глас, престрашен,

из авторитетных сфер:

«Все мы лошади, все пашем —

и Пегас, и Холстомер».

Не вздыхай, моя лошадка,

всем, как видишь, нелегко.

А давай-ка вспашем грядку

глубоко-преглубоко.

Вот роскошная полянка,

вот скамеечки растут.

Мой плужок, твоя делянка,

двадцать краденых минут...

Станет небо густо-синим,

и утихнут воробьи.

Под ладонями моими

вздрогнут крылышки твои.

В городской прозрачной роще,

подустав друг дружку греть,

мы на жизнь посмотрим проще,

чем обязаны смотреть.

Тополя ещё не голы,

вечер ясен, благодать!

И рифмуются глаголы:

«быть — любить»,

«...ть — летать».

* * *

Я — твой кумир, а ты — моя услада...

Не дёргайся, не хмурь обиженно чело.

Любовь — ещё не всё, что мне от жизни надо,

но без любви не надо ничего.

* * *

Осознаю себя причиной

всего суетного и злого —

так неприветливо звучит

твоё приветственное слово...

* * *

Любовь — истерика, неврозы, хворь души.

А ненависть — задор, здоровье, сила.

Пускай меня любовь сведёт в могилу.

Я не хочу жить ненавидящим.

* * *

Протал в снегу. Дыра в заборе.

В чужой тетради чистый лист.

В пустопорожнем разговоре

душа с душой пересеклись.

Она и он. Стрелок и дичь.

Язвительны и уязвимы.

Извилинами не постичь

судеб внезапные извивы.

Попутчики в чужом краю,

в полузнакомом лабиринте,

сквозь сердце пропуская нити,

она — свою, а он — свою,

не вместе — просто рядом шли,

стараясь выглядеть иконно:

без нарушения канона,

без отражения души.

...А город щурился из окон.

А вечер был на звёзды скуп.

А губы не искали губ,

соприкасаясь ненароком...

Кого с ухмылкою незлой

он едкой эпиграммой тронет?

Зачем запомнили тепло

её колен его ладони?

* * *

Когда Фортуна дуется,

показывая тыл,

лишь тот разочаруется,

кто очарован был,

кто, славой не обласканный,

не может ничего.

Звезду б ему на лацкан

и лавры б на чело...

...От жадности к овациям

Господь меня храни!

Зачем соревноваться

тому, кто не ревнив?

* * *

Устал я, как хомут, нести

божественную лиру,

ни сытости, ни мудрости

не прибавляя миру.

* * *

Не смог продаться — не жди дотаций.

Под мецената — подмыться надо.

Живи поэтом на свете этом —

и лишь на том узришь свой том...

Не паникуй и не сдавайся:

не публикуют — издавайся!

* * *

Не дом, не дачу, не дворец

возводит истинный Творец —

пока легка Его рука,

Он лепит замки из песка,

миры из облаков.

Потом суровеет лицом

и, переставши быть Творцом,

становится Своим жрецом —

вожатым дураков.

Мне повезло: мои труды

не приземлённы, не тверды,

не зла моя судьба.

Я, слава Богу, не дорос

до восприятия всерьёз

любимого себя.

* * *

«Выхожу на Льва Толстого!» —

говорил один прозаик,

выходя на Льва Толстого

из трамвая № 3.

* * *

Поэт не беседует с Богом:

он служит Ему словостоком,

порой не желая сам.

Обласканный или избитый,

из храма, из хлама, из быта

карабкается к небесам.

И — настежь душа поэта,

штормами астрального света

просвистанная насквозь.

И — едет поэтова крыша:

к ответам, услышанным свыше,

он вряд ли отыщет вопрос.

* * *

Мне суетно. Людской реки теченье

плеснёт лицом, которое всегда

любил, но не до умопомраченья,

не до потери страха и стыда.

Мне одиноко. Печку приоткрою.

Растопки нет, но есть черновики.

И буковки, как трупики героев,

осыплются с обугленной строки.

Мне снится ненаписанная повесть —

наверное, уже в тридцатый раз.

Во сне от боли вскрикивает совесть

обрывками талантливейших фраз.

Зачем винить себя или кого-то?

Опровергают тщетность бытия

моя любовь, моя судьба, моя

работа.

* * *

Жили-были дурак и работа

и взаимно любили друг друга.

Это было бы счастьем. Но кто-то

им завидовал до испуга,

ревновал и поблизости шастал,

надоедливый, как покойник...

«Работа — дурак — начальство» —

трагический треугольник.

* * *

Поэт переводит поэта

по зыбкому мостику смыслов

над гибельной бездной безвестности,

над радугами, над порогами

слепец переводит слепца.

* * *

Всегда осторожно

к чужой прикасается боли

старый поэт —

безногий сапожник,

помнящий про мозоли,

которых нет.

* * *

Геройство, или преступленье —

писать стихи о буйстве чувств,

когда слабеют слух и зренье,

когда отказывает вкус?

* * *

На Бога не пеняй, живя убого:

Бог всем даёт. Не все берут у Бога.

* * *

Сальери:

Постой, постой!.. Ты выпил!.. без меня?

Моцарт (бросает салфетку на стол):

Довольно, сыт я.

Александр Пушкин.

Я есмь энергетический вампир.

Мы обществу нужней, чем горлу гланды.

Нас много. Мы слетаемся на пир,

когда творить пытаются таланты.

Они пылают творческим огнём

бездымно и вполне безрезультатно,

а мы их биополе жадно пьём,

нам делается сытно и приятно.

Они, потея, мучась и мечась,

кантуют Слово, как Сизиф свой камень,

а мы, насытясь, в этот самый час

шедевры лепим левыми ногами.

Они бесславно выгорят дотла,

истлеет терпеливая бумага,

а мы свершим великие дела

во славу нашу и себе во благо.

Конечно, мы рискуем головой:

зло истребимо. Но не в полной мере!

Один из нас высасывал Сальери,

пока не выпил кубок роковой.

Другой, об этой драме возвестив,

упал с свинцом в груди и с жаждой мести.

Кто ядом, кто «лепажем», кто бесчестьем —

всяк норовит вампира извести.

За что? За наш дурной, но верный глаз?

За легковесность гениальной строчки?

За то, что травят нас поодиночке,

не в силах ликвидировать как класс?

* * *

Разговор книгоиздателей о поэте

(Драматическая рубайка)

Издатель NN:

— Почитайте старого поэта!

Издатель КК (снимает шляпу, садится за стол, пристраивает рядом издательский портфель):

— Можно. Чем он осчастливил нас?

Издатель NN:

— Вот-с! —

(кладёт перед КК папку с рукописью)

Издатель КК (пытается на ощупь определить толщину):

— Однако... Резв его Пегас!

Издатель NN (выкладывает из папки исписанные листы):

— Стансы, рубаи, венок сонетов,

семь — по дням недели — триолетов,

две баллады, дюжина куплетов,

акростих, либретто для балета

и патриотический романс!..

Будете читать?

Издатель КК:

Прочту сейчас.

(придвигает к себе рукопись, читает).

Издатель NN (нервно курит, ходя из угла в угол, наконец не выдерживает):

— Ну-с, и что вы скажете на это?

Издатель КК (охотно отрывается от чтения):

— То, что говорил уже не раз:

Слог неровен, рифма не шикарна...

Издатель NN (горячо подхватывает):

— Скушно править! Стыдно издавать!

Издатель КК (доставая из портфеля бутылку):

— Что поделать — это наша карма:

старого поэта почитать.

(Откупоривают водку, пьют и плачут).

* * *

Покинем свет, а миру — хоть бы что.

Исчезнет след, а миру — хоть бы что.

Мы отойдём, а он и был, и будет.

Нас больше нет, а миру — хоть бы что.

Омар Хайям.

Покину свет — и мир умрёт со мной.

Исчезнет след — и мир умрёт со мной.

Я жив — и мир живёт в моём сознанье.

Умру — и целый мир умрёт со мной!

Но мне Омар Хайям не возражает:

«Ты прав, — мне голос говорит его. —

Тот целый мир в могилу забирает,

кто не оставил миру ничего!»

...и обо мне

* * *

Рождённый между Львом и Раком,

по гороскопу я никто:

мне совестно бросаться в драку

и страшно пятиться потом.

* * *

Меня довольно просто

заставить прыгнуть с моста.

Достаточно сказать:

«Не прыгайте! Нельзя!»

* * *

Что мне ум и смазливая рожа?

Я терзаюсь душой непростой:

не чрезмерно ли я хороший,

и не слишком ли я святой?

* * *

Слово птицелова

...Иногда в кошмарах снится,

что единожды живём...

Улетай, моя синица,

вслед за вольным журавлём!

Матерись по-птичьи звонко

из-под белых облаков!

...Далеко ещё ребёнку

до умелых дураков.

* * *

Нет, я умру не на дуэли:

заклятый друг и верный враг

не по злоб`е меня пристрелит,

а просто так.

* * *

Ведь это чудачество —

искать по ночам

новые качества

милого города

в устало прижмуренных

окнах-очах,

в горящих кошачьих

глазах светофоров.

Ведь это чудачество —

каждою ночью

спешить на свидание

с Томушкой-речкой,

на звёзды смотреть,

чуть рисуясь и молча,

пыхтеть папироской

и думать о вечном.

Полезней, наверно,

засесть за диплом,

чем шляться бесцельно,

беседуя с ветром.

Ведь это чудачество —

ЗВАТЬСЯ поэтом.

Ведь это ребячество —

СЛЫТЬ чудаком.

* * *

Я не люблю просить. Прошу — так сразу много,

особенно у тех, кто смотрит сверху вниз.

Вселенная! Прошу: не обойдись без Бога.

Пожалуйста, имей хоть маломальский смысл!

* * *

Захочется плакать — поплачу.

Захочется петь — спою.

Захочется жить иначе —

сломаю судьбу. Свою.

Живу — никому не должен,

любого святоши святей,

и встречные судьбы корёжу

в изломах судьбы своей.

* * *

Пошлая фраза: «Я — поэт!» —

прошлая фаза. Возврата нет.

* * *

Белые вороны сбились в стаю.

Я меняю цвет и улетаю.

* * *

Я буду жить сейчас и здесь,

не прогибаясь под эпоху.

Меня заботит, что я есть,

а как я выгляжу, мне всё равно.

Сукины сыны

Государственной заботе о чём бы то ни было (ну, вот хоть и о культуре) посвящается.

1.

Кому охота быть домашним псом?

Да каждому бродячему охота!

Им снится счастье: человечий дом,

где псу есть место, миска и работа,

где можно из тепла не вылезать

и, догрызая тапочки от скуки,

заглядывать хозяину в глаза,

лизать его заботливые руки:

«Ты добрый. Ты меня от стужи спас.

Ты мудрый. Ты всё делаешь, как надо.

И если ты негромко скажешь: фас! —

придётся честно выполнить команду...»

Тот не сумеет стать домашним псом

и навсегда останется бродячим,

кто жалобно скулит, увидев сон —

кошмарный сон о счастии собачьем.

2.

Купите собаку. Она вам поможет

людей разделить на плохих и хороших.

Увидите сами: когда она рядом,

вам даже и думать о людях не надо!

Собаки хозяев в беде не бросают,

собаки хороших людей не кусают,

поскольку само распознание бяки —

не ваша забота, а вашей собаки.

3.

Если давит на горло ошейник,

не скули, что хозяин — мошенник,

не рычи: мол, собачья судьба.

Если морде в наморднике тесно —

значит, ты торговался нечестно,

плутовал, продавая себя.

Притворяясь счастливым и гордым,

никого обвинять не спеши,

если, вырыв заначку свободы,

растревожишь культяпку души.

4.

Приветствую тебя, бездомный пёс!

Нам незачем друг друга опасаться.

Наш главный выбор — «Быть или казаться?» —

мы сделали давненько и всерьёз.

Ну, и куда же нам, свободным, деться

от хамов, независимых на вид?

Нам страшен раб, имеющий владельца,

и гордый тем, что на цепи сидит.

5. Зависть (как неизбежная антитеза всему вышесказанному)

Восторженно и вкусно плакать.

Любить, как пить: взахлёб, до дна.

И жить, и сдохнуть, как собака —

та, что хозяину верна.


...ДОМА. (Часть третья)

Звездопады

1.

И будет вечер на Томи

так тих, как никогда.

Наступит долгожданный миг:

покатится звезда,

и я успею загадать

желание одно,

и буду знать, что никогда

не сбудется оно.

2. Сонет

Пылают звёзды над моей рекой

и над её крутыми берегами,

и кажется: достану их рукой,

махнув, как птица, крыльями-руками.

В немую высь, в их трепетный покой,

где чутких снов не потревожит память,

я возлечу неяркою звездой

и стану там сиять себе веками.

Да будет так!.. Но знаю, знаю тайно:

на берег выйдешь ты, пускай случайно,

и тотчас в небе маленькое пламя

сверкнёт, в крутом падении звеня.

Любимая! Взгляни же на меня:

я падаю. Загадывай желанье!

3.

Там ночь облака заплетает в косу,

там воздух застуженный, ясный.

Я дверь открываю и лампу несу,

и звёзды сконфуженно гаснут.

А я, новым солнцем вломившийся в ночь,

в морозный серебряный хруст,

не в силах, сиятельный, превозмочь

нервозную, смутную грусть.

Ведь лампа в руке моей светит, даря

лишь мне трепетанье огня,

а звёзды, которые всё же горят,

невидимы лишь для меня.

4.

С неба звезда слетела.

Разве для зла?

Мне ладонь не согрела —

обожгла.

Резко тряхнул ладонью

(больно же мне!) —

гостья с небес бездонных

канула в снег.

Что я наделал, Боже мой.

Локти бы грыз.

Я же такого, может быть,

ждал всю жизнь.

Долго в снегу я рылся,

мёрз и мок

там, где на миг всклубился

белый парок.

Может, искал неправильно?

Тихо в ладонь лёг

лишь лёгонький,

весь оплавленный

уголёк...

Роюсь в сугробах прошлого.

Под рукой —

выхладевшее крошево

угольков.

Перебираю бережно.

Нечего мне беречь.

Не удержал — теперь уже

не зажечь.

Заданно или суетно жить —

всегда

чувство непредсказуемо,

как звезда.

5.

Недоступно высока,

в облаках мерцала.

Прозвенела у виска

и в сугроб упала.

Зашипела на снегу,

догорая. В полночь

прошептала: «Не смогу.

Не смогу исполнить...»

Ну а я ещё — сорю

днями. Жизнь большая!

Ну а я ещё горю,

много обещая.

На высоком берегу

1.

Дождём, дождём упасть из дрёмной сини

и всё, что не доделал, наверстать,

предутренним дождём, упругим, сильным

дождём, послушным только ветру, стать,

печаль свою пролить земле на радость,

помочь растеньям почву проколоть,

встречая день, как самый красный праздник,

о лезвия лучей изранить плоть,

слабея и спеша, наполнить реки,

над горизонтом радугу зажечь

и вдруг иссякнуть, стать бессильным, редким,

последней каплей утомлённо лечь,

растечься голубыми ручейками

и видеть: ты к берёзке подойдёшь

и капли с веток соберёшь руками,

и скажешь: «Ах, какой чудесный дождь!»

2.

Река и ночь. Безмолвие и тьма.

Или уснуть — или сойти с ума.

Ни голоса — ни рядом, ни вдали.

И под ногами не видать земли,

и не видать, что берега круты.

Лишь промелькнёт из темноты

волною отражённый свет —

и нет его. И даже Бога нет.

3. Храм

Высокий бор насквозь просвечен.

Босое солнце на траве.

Не сосны — восковые свечи

горят на синем алтаре.

Но я из рощиц голенастых,

где чахнет города душа,

спешу сюда не поклоняться,

а распрямляться и дышать

и уверять себя упрямо,

что вечны дерево и зверь —

святые мученики самой

последней, может быть, из вер.

4.

Произрастают на болоте

красы невиданной цветы.

Но если вы любой сорвёте,

внесёте в свет из темноты,

лишь удивитесь огорчённо,

насколько жалок он и мал.

А он светил

во тьме зловонной

и славно так

благоухал.

Вопросом горьким он согнётся,

увянет, не успев понять:

зачем светить

при свете солнца

и слабо так

благоухать?

5.

Там, где берега круты,

пересчитывать ступнями

уводящей в рай тропы

травянистые ступени.

Сплёвывая с языка

табака сухую крошку,

оглядеться свысока

на вершине понарошку

и не думать ни о чём.

Вот он ты, а вот вершина.

Всё на свете хорошо.

Всё на свете разрешимо.

Знать, что выдумал не ты

ночь, туман, громов раскаты.

И уйти до темноты,

отвернувшись от заката.

6.

Я увидел, как снег белый-белый летел —

и на храм, и на хлам одинаково бел.

Стали сосны под снегом ещё зеленей,

неприметная серость — ещё невидней,

даже грязь, вызывающе чёрная грязь

в колее улеглась, белоснежно искрясь.

Говорят, седина украшает, как снег.

Хорошо, что не тает она по весне.

7.

Март. Зелёные скамейки.

В мокрых трещинах земля.

Сотни белых льдинок мелких —

как осколки хрусталя,

как осколки после ссоры

то ли дружбы, то ли лжи.

Снег на клумбе

в невесёлом

ожидании

лежит.

8.

Быть похожим, но чуть-чуть похуже

и ни в чём тебя не превзойти —

вот какой тебе приятель нужен,

вот кому с тобою по пути.

Даже если дружбу рушит случай,

на вражду никто не обречён.

Знаешь, я тебя ни в чём не лучше,

потому что не похож ни в чём.

9.

Что такое ясный взор?

Это —

человек устал

книгу дней и своих и зорь,

дружб и ссор своих листать,

но пред ним предстала ты,

и в тебе он угадал

те рассветные черты,

что ночами намечтал.

День настал, а дивный сон

не растаял, и (чудак-

человек!) поверил он,

что отныне будет так:

лишь вершины синих гор,

и — ни пропастей, ни круч...

Что такое ясный взор?

Просверк неба из-за туч.

10.

Гулкая аллея.

Мы наедине.

Ты, себя жалея,

жалуешься мне.

На стволах корявых —

времени налёт.

Грубая кора их

рябь морщинок льёт.

Ветви, словно пальцы

высушенные.

В памяти толпятся

выслушанные.

С неба жёлто свешена

ниточка огней.

Жалуется женщина.

Жалуется мне.

Из виска устами

выпиваю боль

и стою усталый,

будто бы с тобой.

Гулкая аллея.

Мы наедине.

Ты, себя жалея,

жалуешься мне.

11. Притча о целеустремлённом человеке

Шёл по жизни человек.

Знал, куда идти.

Падал снег и таял снег

на его пути.

В полдень шёл и в темноту,

не жалея сил.

— Почему один иду? —

вдруг себя спросил.

Цель звала. И человек

отогнал вопрос.

Шаг сменил почти на бег

и в который раз,

несгибаем и суров,

сердце в камень сжал,

не свернул на чей-то зов,

руку не подал.

Шёл по жизни человек.

Волосы седы.

Падал с неба белый снег.

Заносил следы.

12. Бунтарь

Торжественно и зло

налягу на весло,

как будто на излом

хочу его проверить,

а после крикну в шквал:

«Вот видите? Сломал!» —

и наплевать, что стал

недостижимым берег.

Что говорил в глаза,

теперь я доказал:

таким веслом нельзя

ни загребать, ни править.

Не верили? Прекрас-

но! Факты против вас.

Я никого не спас,

но пропадаю правым.

...А под волной крутой

подумаю про то,

что этой правотой

гордиться не пристало...

Но знаю, потужив,

что если буду жив,

то против новой лжи

любой ценой восстану.

13.

Куда лечу? Не в рай, так в ад!

И отрабатываю над

моей несбывшейся судьбой

победный бой с самим собой.

14. Зазеркалье

Я знаю с малых лет,

но иногда не верю,

что зеркала — не двери,

что Зазеркалья — нет.

Я не один такой.

В мечтанья взоры вперив,

и вы стояли перед

обманчивой стеной.

Всё отражалось в ней,

и всё преображалось,

и довоображалось

доступное во сне.

...Там всё наоборот,

не только текст в газете:

там даже компас врёт,

запутав страны света.

Там всё наоборот,

всё проще и прямее:

кто ближе к сердцу, тот,

конечно же, правее.

Там всё наоборот,

как в песенке и в сказке:

богат и счастлив тот,

кто жил не по указке.

Там всё наоборот,

а значит, всё, как надо:

там друг не предаёт,

а враг не ждёт пощады...

Сей образ жизни мил

уставшим от ушибов:

мечтать по мере сил

и собственных ошибок.

В том нет, пожалуй, зла,

а может, и не будет,

что смотрят в зеркала

мечтательные люди.

Пока никто не свят

ни тут, ни в Зазеркальи —

до той поры едва ли

его осуществят,

и слава Богу.

15.

За спиною — все дни непогоды,

за плечами — зорь непокой.

Вот и Новый. А старому году —

со свечами за упокой.

Мы одну оставляем свечку.

Нежен, строг и божествен свет.

— С Новым годом! — целую в щёчку.

— С новым счастьем! — слышу в ответ.

С новым счастьем... А где же старое?

Память высветит в уголках:

вот — снежинки, как звёзды усталые,

тихо растаяли на губах,

вот — опять! — неудачи крупные...

И в сплошной веренице лиц —

наши встречи. Такие хрупкие.

Хрупче ёлочных безделиц...

Бой часов белый мир наполнит.

— Вот и всё.

— Помнишь день, когда...?

— Помню, помню. Ну как не помнить?

— Будем счастливы! Будем?

— Да.

Хроника одной разлуки

1.

Пыльный луч над изголовьем,

как дыханье, невесом.

Ни движением, ни словом

не спугну твой лёгкий сон.

Луч запляшет по ресницам.

Как рассвет неумолим!

Ты проснёшься. Мы простимся.

Что-то в душах утаим.

И расстанемся, не зная,

где увидимся потом.

Две пылинки. Плоть земная.

Сколько их в луче одном?

Это чувство, это чудо

звёздным светом сквозь года

к нам приходит ниоткуда

и уходит в никуда.

2.

Семафор загорелся разрешающим глазом:

путь свободен.

В буферном лязге

руки друг друга беззвучно тронем.

Забормочут колёса:

«Забудем, забудем, забудем...»

Я остаюсь на заснеженном гулком перроне,

ещё предвкушая горечь разлуки,

одиночество ощущая едва.

Устало звенит на освобождённом луке

рельс-тетива.

3.

Эти минуты мимнут.

Больше не будет встреч.

Будет холодный вечер.

Ветер колючий — встречь.

Жалости чьей-то слово.

Ржавые шляпки звёзд.

Старые жухлые травы.

Стороны света — врозь.

Прочь уползает поезд.

Глухо, за стыком стык.

Точно вмерзаю в полюс.

Все направленья — ты.

4.

Сквозь кордоны и запреты —

песней, коршуном, дождём.

Мимо сплетен и секретов —

сквозняком в вагон, как в дом.

Перестуков долгим ямбом,

пылью в солнечном луче —

лишь бы рядом, лишь бы рядом,

лишь бы сердцу горячей.

5.

Всё стало, как прежде: логично, спокойно,

минуты уходят привычно и стройно,

как будто себя, безрассудного очень,

забыл, обронил в суматохе той ночи,

как будто не таяли неудержимо

в ладони моей недотроги-снежинки,

как будто в лицо не дышали мне ветры,

как будто не мчали назад километры,

как будто не я, а приснившийся некто

тебя отыскал на продрогшей планете,

почти что вернул и простился, любя,

а я не нашёл, не увидел тебя.

6.

«Разве любовь бессмертна?» —

я уверяю себя.

Знала бы ты, как усердно

я забываю тебя.

До отупенья работаю,

сон по ночам тороплю.

Вспомню, почти позабытую,

вспомню — и снова люблю.

7.

Люблю закат и листопад,

разлук и встреч немые крики.

Люблю опять перелистать

давно прочитанные книги.

Люблю в апреле набрести

на снег, что спрятался в ложбине.

Он захрустит в моей горсти:

его забыли, разлюбили.

Любая боль, любая быль

чем отдалённей, тем яснее.

За то, что я тебя любил,

люблю тебя ещё сильнее.

Запах полыни

(четыре стихотворения из повести «Поправка к судьбе»)

1.

Вин дорогих и разносолов

нет на столе, но славно здесь,

среди чужих и развесёлых.

Раздвинутся, заставят сесть,

вверх дном перевернут квартиру,

ища остатки, и нальют.

И я уже причастен к пиру,

мне снова близок этот люд.

День, что почти был отдан грусти,

уже насыщен и весом,

и я опять четверокурсник,

вполне уверенный во всём,

почти непобедимый в споре...

Коль счастье есть,

то вот оно!

Но кто-то вдруг отдёрнет штору,

за шторой — чёрное окно.

Здесь чад и гам, а там, за шторой —

луна примёрзла к небесам.

Там смотрит на меня с укором

не отражение — я сам.

«Тепло тебе?» — беззвучно шепчет,

как я, прижавши лоб к стеклу.

А за спиною пляшут шибче,

галдят, целуются в углу,

зовут меня, схватили, тащат,

и — в забытьё

из бытия...

Пусть призрак мёрзнет в настоящем,

а мне тепло. Весь в прошлом я.

2.

Всего-то и было — бессонные ночи,

разлуки без счёта и столько же встреч,

а кажется: многое, светлое очень

забыл, потерял, не сумел уберечь.

Всего-то и было — пяток детективов

да чудом попавший в общагу Вольтер,

а кажется: самое модное чтиво

мы чли торопливо, не то что теперь.

Всего-то и было — крутой и осклизлый

неблагоустроенный берег Томи,

а кажется: там и высокие мысли,

и лучшие строки, и юные мы.

Ах, знать бы и верить, как это ни горько,

что кроме случайно удачной строки

всего-то и было — костёр на задворках,

в котором сгорели плохие стихи...

3.

У старой полыни особенный запах.

В нём — лето. Не это, которому рад,

а то, что дожди схоронили, оплакав,

и не возвратили. И не возвратят.

Узрев на пути неживые соцветья

на ломких стеблях с благовонной трухой,

пройди стороной. Не задень. Не заметь их.

Беги аромата полыни сухой.

К цветущим полянам! К поющим рассветам!

Но прочь от стеблей, чей пахучий излом

отравит веселие нового лета

пронзительной скорбью о лете былом!

Достойно ли это: жалеть и поныне,

в средине пути, о начале дорог?

...Я нюхаю веточку старой полыни,

премудрым советам своим поперёк.

4.

Ухожу, не прощаясь. Под шёпот, кивки и молчанье,

под шуршанье отжившей листвы подо мною и над.

Ведь любое прощанье по сути своей — обещанье

обязательно встретиться снова и повспоминать.

Не хочу обещать. Не люблю навещать прожитое.

Не могу превращать прошлогоднее сено в траву.

Я уверен, что я и сегодня чего-нибудь стою.

Я надеюсь, что я и до завтра ещё доживу.

Облетает листва разговоров, застолий, размолвок.

Забываю детали. От этого не по себе.

Но встречаются новые лица, и снова я молод.

Станут новой листвой эти новые лица в судьбе.

И они облетят? Что ж, и вечнозелёное древо

обновляет листву, просто делает это тайком.

Зазывая: «А помнишь?» — пытается липкое чрево

ненасытного прошлого нас заглотить целиком.

Пусть коряв, пусть извилист мой ствол, но он тянется к свету,

не всегда из надира в зенит, но всегда напролом.

Остаются ветвями вильнувшие в сторону ветви,

что когда-то хотели бы стать, но не стали стволом.

Я сегодня живу. Я старею, когда вспоминаю.

За коварным «а помнишь?» ползут разложенье и тлен.

За сегодняшний день свою чашу до дна осушая,

ухожу, не прощаясь, в неведомый завтрашний день.

Две пылинки

1.

Заприметить снежинку в метели,

заприметить и не потерять.

Невозможное — после потери —

повторять, повторять, повторять.

Не предвидится, даже не кажется

проследить хоть виток виража.

А метель всё кружится, куражится,

невозможностью заворожа.

Ведьма белая! Ну и пляши в ночи,

и накручивай вихрь на вихрь!

Мимолётные судьбы снежиночьи —

что, казалось бы, мне до них?

Просверкнула нечаянным прочерком,

и опять её вдаль понесло,

словно чьё-то, отчаянным почерком

выплеснувшееся, письмо,

не отправленное, запретное,

где надежда и боль через край:

«Заприметь, заприметь, заприметь меня!

Не теряй, не теряй, не теряй...»

2.

Бездумно-бесцельна была толкотня

и бессодержательны тосты,

без жала остроты и страсть без огня.

Был вечер

и гости.

Ах, если бы думать: вот был да прошёл,

ах, если бы знать: не вернётся...

Был редкостный вечер, когда хорошо

и

не поётся.

Ведь песня звучит не едва захочу,

она — только эхо, не боле,

красивое эхо, когда я кричу

от счастья

и боли.

В тот вечер не пелось. Плясалось, пилось,

трепалось... Меж пляса и вздора

я помню касание Ваших волос...

Вот видите,

как я скоро.

Четыре куплета — и вот она, суть.

Вы всё уже поняли, правда?

Нас разные судьбы куда-то несут

порознь.

Вы рады?

Я тоже — Вы верите? — искренне рад,

что нам никогда не встречаться

и не восходить рука об руку в рай

без боли

и счастья.

Но утренний луч (всё окошко в огне!)

коснётся щеки ненароком —

и снится мне, будто я вижу во сне

тот вечер,

Ваш локон.

Не надо! Ведь утром опять толкотня,

а завтра — как нынче и прежде.

Не надо, прошу Вас, тревожить меня

мечтой

о надежде.

Дай Бог нам друг друга в толпе не узнать,

дай Бог Вам покоя и воли,

дай Бог мне допеть, не дай Бог потерять

ни счастья,

ни боли.

3.

Начало зимы. Предполуночный час.

Конец сумасшедшего века.

Реальны, а значит, отдельны от нас

ненастье, фонарь и аптека.

Всё это уже далеко и давно,

пора бы забыть и смириться,

хотя непогода пьянит, как вино,

и ты продолжаешь мне сниться.

Мы были в тот вечер знакомы едва.

Ты мяла в руке мою руку.

Мы пили вино, говорили слова

и знали, что снимся друг другу,

что здесь и сейчас продолжается сон,

в котором встречаемся мы,

берущий начало в начале времён,

задолго до бездны и тьмы,

до Божьего Духа, витавшего над

пустой и безвидной землёй,

до трижды тонувшей горы Арарат —

мы снились друг другу с тобой!

Теряя значенья, звучали слова,

пока мы бродили по городу.

Был сыплющий искрами стылый трамвай,

дома, фонари, непогода,

и всё это было лишь фоном для нас —

от снега до лифтовой клети.

Начало зимы. Предполуночный час.

Конец тысячелетья...

Меня до сих пор непогода пьянит,

когда я бреду через вьюгу

и очень старательно делаю вид,

что мы только снились друг другу.

4.

Шепча тебе стихи — чужие клятвы

чужим богам, — шепча тебе стихи,

измять твоё непраздничное платье,

целуя изумлённые соски,

и приближать, как будто бы играя,

к преддверью рая дерзкие персты,

и снова бормотать, перевирая

порядок строф, обманчиво простых.

Как чисто! как не странно и не жалко,

забыв о том, что это лишь игра,

губами помнить голубую жилку

на нежно-жаркой стороне бедра,

твой быстрый смех сквозь быстрые лобзанья

и трепет век, твоих солёных век...

Благословенны грешные писанья,

тебя благословившие на грех!

5.

«Им только одного надо!»

(Распространённое заблуждение, причём взаимное)

Не маячь за моею оградой,

семиструнку свою не тревожь —

я и так поняла, чё те надо,

и никак не пойму, чё ты ждёшь.

Не оглаживай плечи мне взглядом,

локоток мой украдкой не трожь —

намекни на ушко, чё те надо,

загляни вечерком, если хошь.

Не сиди то напротив, то рядом,

не дыши в золочёную брошь —

по-простому скажи, чё те надо,

или просто возьми, чё ты хошь.

Никакой между нами преграды,

отчего же в руках твоих дрожь —

словно ищут они, чё те надо,

и боятся того, чё ты хошь?

Ничему без тебя я не рада,

и никто мне, как ты, не хорош.

Моё жаркое то, чё те надо, —

мой палач

без того, чё ты хошь!

...Почему ты идёшь мимо сада

и кому серенады поёшь?

Или я не дала, чё те надо?

Или не поняла, чё ты хошь?

6.

Страшит не выстрел, не пурга,

не лес густой, а жизнь пустая.

До спазмы в горле дорога

ягнёнку — стайка, волку — стая.

Жуя из яселек сенцо,

иль рыща в поисках добычи,

им страшно потерять лицо,

им важно соблюсти обычай...

Нет ничего в моей судьбе

ни от ягнёнка, ни от волка.

Я не принадлежу себе,

да и тебе — отчасти только,

и эта наша полусвязь

смешна без стирки и готовки,

когда сидим, уединясь

на многолюдной остановке,

среди отбившихся от стай

или оторванных от стаек,

чья цель проста, а жизнь пуста —

на целых полчаса пустая,

чьё нетерпенье разлито

по душам, и притёрты пробки:

не видит никого никто,

ломясь к троллейбусной коробке,

а мы сидим, о том, о сём

молчим и выглядим нелепо.

Уедем, каждый на своём:

тебе — направо, мне — налево.

Ну что ты ждёшь от дурака?

Ну что ты хочешь от поэта?

...Мне тень привязанности этой

до спазмы в горле дорога.

7. Сонет

Мы встретились. Мы долго не встречались,

боясь, что распадётся наша связь.

Непрочной представлялась эта малость,

из глубины забвения светясь.

Но речка в оба берега плескалась,

соединяя нас, живущих врозь,

но сердце сладкой болью отзывалось

на имя — если вдруг произнеслось.

Всё оказалось не таким, как было.

Река не та, и берега не те,

и плеск волны в прибрежной темноте

не будоражит память с прежней силой.

Обыденно звучание имён...

Мы встретились. Распалась связь времён.

8.

«Мне писали стихи!» — с грустной гордостью ты говоришь

и, наверно, хранишь все листки и читаешь подругам.

Абрикосы цветут. И плывёт, поднимаясь до крыш,

абрикосовый запах. И дождик по стёклам упругим

барабанит всю ночь. И тебе до зари не уснуть

над раскрытою книжкой — красивым и скушным романом.

Нет в судьбе поворота, и прям заколдованный путь,

и с него не свернуть, обманув себя новым обманом.

Ты окно распахнёшь и вдохнёшь абрикосовый дождь,

а потом, торопя и опять отгоняя решенье,

ты стихи соберёшь и, быть может, порвёшь и швырнёшь.

Я придумал тебя. Я влюбился в своё отраженье.

Я придумал. А ты не хотела придуманной быть.

Ты хотела придумать меня, чтоб любить без оглядки,

без оглядки на быт, на мой вечно несобранный вид,

на взъерошенность мыслей и слов в голове и в тетрадке...

И закружат стихи — пожелтевшие листья любви, —

в опрокинутом небе встречая свои отраженья.

Бросим прошлое — прошлому. Полно обрывки ловить.

Нам с тобой не хватило — любви или воображенья?

Это сон. Ты проснёшься, когда нагловатый, весенний,

участившийся дождь застучит по бесценным листкам.

Ты закроешь их скушным романом. Рассвет, как спасенье,

нежно руку протянет и нежно коснётся виска.

Вот и всё. А на узкой кровати, в подушках не смятых

столько спрятано снов, ожиданий, отрад и утрат...

Абрикосами пахнет. Привычный и приторный запах.

Ты читаешь стихи. Ты, наверное, плачешь. Я

в каждой слезе виноват.

Домовой

1.

Когда опять я покидаю дом,

пусть даже дом брезентовый и тесный,

грущу о том, что пережито в нём,

а вспоминать не всякий раз уместно,

грущу о том, что вот уж сколько лет

в дому ином надеюсь быть счастливей,

и это так похоже на рассвет,

на поцелуй прощально-торопливый,

грущу о том, что снова — кутерьма,

что в кутерьме привыкну постепенно

и покидать обжитые дома,

и обживать покинутые стены.

2.

Человек был очень весел,

сам не зная, отчего,

вдалеке от модных песен

и от дома отчего,

от уюта и комфорта,

от забот любимых рук,

от огней аэропорта

и от судоходных рек.

Человек твердил ночами

рассудительную чушь:

мол, в глуши он не случайно,

и, мол, разве это глушь?

Всё продумал он и взвесил,

всё он сделал по уму.

Он доволен. Горд и весел.

Верьте на слово ему.

3.

Я порой с работы поздно ухожу,

три ключа в своём кармане уношу.

Три ключа в моём кармане, три ключа —

я войду к любому гаду, не стуча.

Я скажу любому гаду: «Здравствуй, гад.

Ну-ка, ставь на стол кефир и лимонад!»

И достанет он, приветствуя меня,

два стакана и недопитый коньяк,

ну а я ему совру: «Ты знаешь, гад,

я непьющий! Ты купил бы лимонад...»

Отвернётся он печально от меня,

из горла хлебнёт початый свой коньяк,

обопрётся тяжело на шаткий стол.

Препаршиво гад живёт. Он холостой.

Стены голы. Не зашторено окно.

Разлито в углу креплёное вино.

На столе — газета, стоптанный сапог,

три окурка и капроновый чулок.

Я скажу ему негромко: «Слушай, гад,

разве это...» — Он ответит: «Виноват.

Виноват, — он скажет, глядя мне в глаза. —

Я живу не так, как надо. Так нельзя».

Постоим и помолчим мы с ним вдвоём —

я и он, живущий в зеркале моём.

Повздыхаем,

показнимся

и допьём.

4.

Подслеповатым, но зрячим окном

щурясь на терема,

где-то, я верю, стоит этот дом —

там, где не сносят дома.

Будто на блюдечке белой зимы

ломтиком старины —

дом, что запомнил мой каждый миг:

радости, горя, вины...

Ясной дорогой шагаем ли мы,

бродим ли мы впотьмах —

смотрят на нас из далёкой зимы

нашего детства дома.

5.

Домовой — не хозяин дома,

сквозняков его и теней.

Потому что хозяин — дома.

Вот лицо его на стене.

Домовой по покоям бродит,

половицами — скрип да скрип.

Не находит покоя, бредит

днями прошлыми гном-старик.

Он привык, что хозяин недвижен.

Беспокоит его одно:

лепестки отцветающих вишен

мягко-мягко стучат в окно,

и мерещатся в тёплой вьюге

что-то помнящие глаза,

что-то шепчущие друг другу

позабытые голоса...

А нахальный паук над дверью

паутину свою прядёт.

Он давно уж твердит и верит,

что никто сюда не придёт...

Но хозяин вернулся однажды!

Он распахивал окна в сад.

Почему-то он был моложе,

чем тогда, много лет назад.

Снял портрет. Погрустил. И бросил.

Засмеялся. И смех — как свет.

Юной, солнечной, рыжеволосой

гостьи голос звенел в ответ.

А потом были ночь и шёпот,

поцелуй, полусмех-полустон...

Домовой по покоям топал

и скрипел половицами он.

Замирала хозяйка: «Слышишь?..»

А хозяин шептал сквозь сон:

«Мыши. Спи. Это просто мыши.

Старый дом. Мы его снесём».

6.

Ты, наверное, зря

в этот дом постучалась.

Догорала заря.

Ничего не случалось.

Не от горя-беды,

а от осени только

листья были бледны,

словно лунные дольки.

Нет, не горечь утрат —

просто длинная осень.

Просто тучи с утра

бились ливнями оземь.

Просто в меру дано

сентябрей нам на долю.

Просто кто-то давно

не живёт в этом доме.

7.

Жарким летом каждый бугорок

жёлт по обе стороны дорог.

Это одуванчики взошли,

солнышки пробились из земли.

Как печаль, их головы легки,

и горчат слегка их стебельки...

Медленный, рассеянный рассвет.

Лето длится. Одуванчик сед.

И летят по лету семена —

в солнечную Лету имена.

8.

Неуютное, тревожащее, дальнее...

Кто сказал, что горизонт недостижим?

Никогда мои не кончатся шатания

по краям и по окраинам чужим.

Небо синее, какое небо синее!

А дорога — вся! — в полуденной пыли.

Там, за первым поворотом — Абиссиния,

а за следующим — снова край земли.

Через улочки кривые, через площади

я опять шагну в немереный простор,

чтобы снова очутиться в чистой рощице,

незнакомой, но обыденно-простой.

В ней, под деревцем, изогнутым причудливо,

я прилягу, и от взора моего,

по нездешнему пытливого и чуткого,

эта рощица не скроет ничего.

Всё познаю, всё пойму и всё прочувствую

и опять шагну за новый горизонт.

Улыбаться будут женщины сочувственно

и считать, что мне чертовски не везёт.

Буду слушать их и буду им поддакивать,

сам поверю небылицам про себя

и казаться буду тихим и податливым,

от уюта воровато пригубя.

А потом, дыша просторами желанными,

на какой-то из дорог остановлюсь.

Твоё имя прошептав, как заклинание,

на пороге твоей комнаты очнусь.

9.

Наши встречи неуютные —

как высотки после боя.

Наше чувство обоюдное

называется любовью.

И на каждое свидание

мимо окон, зреньем грозных,

мы идём, как на задание,

через шёпот перекрёстный.

Есть ли что обыкновеннее?

Но пускай проходят годы,

мы ни сплетням, ни забвению

не сдадим свои высоты.

10. Метель

Белый танец. Последний в году.

Все снежинки — под луч фонаря.

И кружат у меня на виду,

меж собой о своём говоря.

Вот — царапнулся кто-то в стекло.

Да, метель. Я тебя узнаю.

Нет, метель. Столько зим протекло!

Я уже не танцую. Пою.

Я давно уж, метель, не чудак.

Я на прочном, покойном пути.

Ах, последний? Ну, разве что так.

Ветер, музыку! Ну — веди!

Закружи-ка меня, задурмань,

зашвырни в темпе вальса туда,

где туманов лохматая рвань,

а под ними вода, как беда,

где ни следа на белой земле

и синица не бьётся в руках,

где распятья распутий во мгле

и звезда, и звезда в облаках...

Да, метель. Мы с тобою не те.

Ты слабей, чем тогда. Я умней.

Я б пошёл за тобой. Но сначала, метель,

ты ворвись-ка попробуй ко мне!

Зря я войлоком дверь обивал?

Зря окно конопатил тряпьём?

Я, быть может, заранее знал:

ты ещё постучишься в мой дом,

ты поманишь меня в неуют.

Я отвечу: «Какого рожна?..»

Ах, жена. Как метели поют за окном!

А в дому — тишина.

11.

Пыльный свет. Осклизлые ступени.

И, конечно, тени на стене...

Сколько этой самой дребедени

снилось и ещё приснится мне!

Убегаю, догоняю, плачу,

изнутри расшатываю клеть,

ничего перед судьбой не значу,

но пытаюсь всё-таки взлететь!

Надо так: колени к подбородку,

и — в зенит, слегка наискосок.

Только бы не мордой в полировку.

Только бы достаточно высок

потолок полузабытых взлётов:

чуть повыше б этих стеллажей...

Сновиденья! Ваш язык эзопов

я устал разгадывать уже.

Я устал от мыслей приземлённых,

от житья на грани забытья,

от полётов неосуществлённых,

от поэтов, пишущих, как я.

Никогда не буду просыпаться

и, святой материи назло,

буду безуспешно, но пытаться

хоть разок подняться на крыло,

хоть на миг вернуться в ту беспечность,

где стихи случались просто так,

где окно распахивалось в вечность,

старым тайнам тесен был чердак,

рифмовались «жимолость» и «милость»,

и луна плясала на трубе...

— Ты стонал. Наверное, приснилось

что-то нехорошее тебе? —

Ты права, заботливая фея.

Ты, конечно, как всегда, права.

Дай мне руку. Вот сюда, левее.

Говори обычные слова.

Ты права в любое время года,

потому что я в тебя влюблён.

Разыгралась злая непогода

и наслала нехороший сон.

12. Ножны и клинок

(Вахтовому методу посвящается)

Давным-давно, в седую старину,

найдя весьма весомые причины,

два короля затеяли войну,

а это — дело чести для мужчины.

Король божился: «Будет враг побит

и побеждён до середины лета!» —

но баронессы плакали навзрыд,

своим баронам штопая колеты.

Один барон, задира и шутник,

надев колет и сунув ногу в стремя,

устами вдруг к устам жены приник

на очень продолжительное время.

А на прощанье, ножны ей вручая,

так пошутил: «Разлука нелегка,

но ты меня дождёшься, дорогая,

как эти ножны — своего клинка!»

«Не уходи, я так тебя люблю!» —

барону баронесса прошептала.

«Я присягал на верность королю!» —

ответил он, и войско ускакало.

Барон сражался в дальней стороне,

а баронесса плакала ночами,

и ножны пустовали на стене —

причина и метафора печали...

В июле был обычный летний бал.

Плясали гости, и шелка пестрели,

и виночерпий вина разливал,

и сладкозвучно пели менестрели.

«Когда нельзя, но хочется, то можно...» —

шепнула менестрелю баронесса.

И плоть входила в плоть,

как шпага в ножны,

по самую по чашечку эфеса.

Тем временем за морем, на войне

барон являл разумную отвагу

и после битвы думал о жене,

в чужие ножны втискивая шпагу...

Когда, навоевавшись, короли

нашли пустяшный повод помириться,

не многие бароны обрели

возможность к баронессам возвратиться.

К несчастью, уцелел и наш барон.

Осенние дороги были вязки.

Пришпоривал коня и мчался он

к нелепой и трагической развязке...

Уже безумен, стар и одинок,

барон твердил в неистовом запале:

«Не разлучайте ножны и клинок!»

Его жалели, но не понимали

и воевали.

13.

Хлопала, как парус,

мокрая пелёнка.

На волнах качалась

наша комнатёнка.

Отсырели стены,

ну а мы всё плыли,

в мыле, словно в пене,

с клотика до киля.

Стирка не кончалась,

пальцы в кровь истёрла.

И брала усталость

пятернёй за горло.

Неуместна жалость —

счастия не скроешь:

мы ведь возвращались

с Острова Сокровищ.

И едва вставали —

ввысь, чтоб мир увидел,

ползунки взмывали,

как победный вымпел.

Ни минуты штиля!

Ну а мы, признаться,

время находили

петь и целоваться.

Бурей быта биты —

не на дне, не в тине,

ибо крепко сбита

наша бригантина.

В штормовом норд-осте

прочный и не шаткий

капитанский мостик —

дочкина кроватка.

14.

Речка катится, струится —

те же песни тех же струй.

Никогда не повторится

самый первый поцелуй.

Не умён входящий дважды

в ту же чувственную тьму —

это выдержит не каждый,

и не нужно никому,

кроме нас, которым мнится

и уже не первый год:

та же речка мимо мчится,

те же песенки поёт.

15.

Пророс мой посох у плетня,

рассохся мой челнок.

Зачем, куда, кого кляня,

спешить, не чуя ног?

Мотыга — бывшее весло —

удобна и прочна.

Мне наконец-то повезло:

моя земля тучна,

просторен дом, ухожен сад,

послушны сыновья.

Ни на восход, ни на закат

не рвусь, как прежде, я.

О чём жалеть? Чего желать?

Пусть сыновья растут,

умнеют, чтут отца и мать

и остаются тут...

Сегодня младший мой сынок

(задумчивый такой)

смолил рассохшийся челнок

неопытной рукой.

Конечно же, не преуспел

и чуть не зарыдал...

Листвой мой посох шелестел

и семена ронял.


ДИАЛОГ ПОЭТА И АВТОРА

Есть вопросы, на которые мы — Автор и Поэт — отвечаем по-разному. Обнаружив это, Поэт предложил, а Автор согласился записать наши ответы в виде диалога. С ключевыми вопросами, звучащими как бы извне. Как бы сверху.

Итак, первый вопрос: ЧТО ТАКОЕ ПОЭЗИЯ?

Автор. Я считаю, что это особый способ мировосприятия, который мне иногда — очень редко — бывает доступен. Стихи — не всегда поэзия, а поэзия — не обязательно стихи. Вот Леонтий Усов — поэт...

Поэт. Ну, так не случайно Московский Союз писателей принял его в свои ряды.

Автор. Почётным членом. По нечётным он остаётся скульптором. И всегда — поэтом, хотя, по его же признанию, за всю жизнь сочинил всего три неуклюжие стихотворные строчки.

Поэт. А для меня поэзия — способ забыться, уйти. Я ухожу — и увожу — иногда возвращаю.

Автор. Уводишь — куда?

Поэт. В другую реальность.

Автор. Но эту другую реальность (неважно, кем она создана: Богом, тобой или мной) — я буду воспринимать фантастически, а не поэтически. Не так, как ты.

И всплывает второй вопрос: ЧТО ТАКОЕ ФАНТАСТИКА?

Автор. Это способ мировосприятия, весьма отличный от поэзии. Мне — фантасту — интересны связи между вещами...

Поэт. ...вещами, которые сделал Бог?

Автор. Или выдумал я. Или они обнаружились в «другой реальности», куда «увёл» меня поэт. Связи между разными вещами, явлениями, событиями. Если тут шевельнешь — там грохнет. Почему? Какая связь? Как спросить, чтобы возникла надежда найти ответ? Искать и формулировать вопросы — вот занятие фантаста... Искать (или навязывать) правильный ответ берутся реалисты — от литературы, от политики, от инженерии, от менеджмента. Их интересуют сами вещи, а не то, как и с чем они связаны... Поэт игнорирует вещи и связи, он в одной капле видит Вселенную — всю. И даёт ответы на вопросы, которые мы даже задать не умеем.

Поэт. А поэт — сам — способен эти вопросы себе задать?

Автор. Неважно. Может быть, и способен, но фишка в том, что ответ у него появляется раньше. До вопроса. Владимир Высоцкий: «А мы всё ставим каверзный ответ и не находим нужного вопроса»...

Поэт. Поэзия — невнятное бормотание пифии? Бред блаженного?

Автор. Блаженного? — может быть. Юродивого? — может быть. Бред? — тоже может быть, хотя и не обязательно. Но связь с Богом — или с богами — несомненна. Поэтом пишут.

Поэт. Ура. Мы нашли общую позицию. Мне всегда казалось, что я — проводник, соломинка, флейта, и моя задача: вовремя драить трубы. Содержать Дух в чистоте, чтобы он правильно слышал — и не суесловил.

Автор. А вот я — не поэт, и ты — одна из немногих, кто не оспоривает это утверждение на том смешном основании, что я умею писать в рифму. Правда, ты делаешь правильный вывод из неверной посылки. Ты полагаешь, что быть поэтом мне мешает дидактичность: я-де постоянно выдёргиваю читателя из «других реальностей» в нашу, рассказываю, как она устроена, и даже учу, как в ней жить...

И звучит третий вопрос: СОВМЕСТНА ЛИ ПОЭЗИЯ С ДИДАКТИКОЙ?

Автор. Как ты воспринимаешь Нагорную проповедь?.. Извини, я плохо сформулировал вопрос, поэтому отвечу сам. Для меня Нагорная проповедь — поэзия. Она — вся — ответы на вопросы, которые мы до сих пор не умеем задать. И она — вся — дидактична. «Блаженны нищие», «блаженны бескорыстные», «блаженны дающие»... Это никакой логикой ниоткуда не следует; ни на один из нами найденных вопросов не отвечает. «Не убий», «не укради», «возлюби врага своего»... Полезнее, выгоднее, насущнее — наоборот. Логичнее нарушать эти заповеди, чем соблюдать их. Но дидактика и поэзия не коррелируют. А Христос — поэт, ибо Его устами говорил Бог. Учил людей устами Сына Своего. Тогда и Этим Поэтом Ему хотелось УЧИТЬ нас. В другие времена и другими поэтами Он пел или плакал... Сказать: «Это дидактика», — не значит сказать: «Это не поэзия»...

Поэт. Вся поэзия и не должна быть дидактичной.

Автор. От Бога, а не от поэта зависит, будут ли дидактичны его стихи. Или скульптуры. Леонтием Усовым Бог смеётся, грустит, негодует, жалееет, но почти никогда не учит.

Поэт. Поэт свободен в выборе: нести бред, или нести бред конструктивный!

Автор. Поэт свободен? Или — человек?

Поэт. Поэт — человек. И каждый человек свободен в выборе.

Автор. «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон», — до той поры он свободен. Востребованный богами, человек теряет свободу. Поэт не свободен по определению. Он — инструмент Бога, или голос Бога. Соломинка. Флейта.

Поэт. Так что же ты — голос Бога, или инструмент?

Автор. Я фантаст. Мне интересно, как Бог всё устроил: связи между вещами, созданными Им, паутина связей... Но упаси меня Господь от жребия учить людей: «делайте так, а не этак!». Ведь сам-то я не знаю — как надо.

Поэт. А кто знает?

Автор. Бог. Иногда Он говорит об этом устами Поэта. Не моими.

Ольга Комарова,

Александр Рубан


[1] Дрокъ (дрочить) — фалъ, снасть для подъёма паруса или рея. (Владимир Даль. Толковый словарь живого великорусского языка).


home | Мироздание по мне | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу