Book: Статьи



Статьи

Сергей Переслегин


Статьи

2006-02-17 Сергей Переслегин

" – Убили, значит, Фердинанда-то нашего…"

"Карикатурный кризис" развертывается с точностью часового механизма, вызывая много обид и страхов, дозированное количество комментариев и оправданий, и минимум реальной политической деятельности. Серьезные "игроки" утратили к этой истории интерес (следовательно, уже взяли "свое" или махнули рукой на понесенные потери), а возможности остальных ограничиваются театральными постановками вокруг скандинавских посольств. Хотелось бы, однако, получить ответ на сакраментальные вопросы: "Какой счет?" и "Кто играет?".

Сразу же подчеркнем, что публикация карикатур с самого начала была обыкновенной провокацией, по уровню талантливости напоминающей достопамятные события в Глейвице накануне Второй Мировой войны. "Я дам повод для развязывания войны, – говорил Гитлер, – а будет ли он правдоподобным, значения не имеет". И в обоих случаях получилось совсем неправдоподобно. Ну кто в здравом уме поверит в "датских художников", которые с детской наивностью рисуют карикатуры на Пророка и думают, что "им за это ничего не будет"? Кто поверит в издателей, публикующих подобный материал, не заручившись поддержкой правительственных кругов? Кто, наконец, поверит в датские правительственные круги, по собственной воле санкционирующие это безобразие?

Заклинания насчет "священной свободы слова" могут ввести в заблуждение только совсем тупого обывателя. Вызвавшие скандал карикатуры с художественной точки зрения просто бездарны, они "бьют" не в глаз, и даже не в бровь, а на полметра мимо. В любом приличном европейском издании они были бы сразу отправлены в корзину, датская же пресса во все времена отличалась респектабельностью и известной сдержанностью. Да и законопослушности ей не занимать.

Ситуация выглядит настолько странно, что понадобилось даже специальное разъяснение редактора Флеминга Роуза: дескать, он ничего такого не имел в виду, не просил никого насмехаться над Пророком и лишь хотел, чтобы художники раскрепостились и избавились от внутренней цензуры. Эта запоздалая попытка объясниться для людей моего поколения выглядит знакомо. Сразу вспоминаются "советский политический язык" и "самолет, ушедший со снижением в сторону моря"… Для полноты не хватает только клятвы Роуза, что самих карикатур он не видел, был в отпуске, а неопытная секретарша…

Флеминг Роуз, несомненно, "существует в природе". Насчет "датских художников" я не был бы столь уверен, тем более что "теперь они скрываются, поскольку существует опасность для их жизни". Очень удобно! Думаю, что в реальности "картинки" поступили в редакцию по электронной почте, причем подлинность IP-адресов отправителей никто не проверял. Но даже если "художники" в самом деле рисовали эти несчастные карикатуры, вопрос авторства отнюдь не однозначен. Практически, приходится выбирать между двумя версиями: "легитимной", согласно которой, "художникам" еще до начала их работы убедительно разъяснили, что именно они должны предоставить своему редактору, и более вероятной "грубой" – "авторы" узнали о своем "творческом подвиге" уже после публикации. В этом случае им четко дали понять, что мусульмане их лепет оправдания слушать все равно не будут, а, вот, если они признают авторство, то их и от воинов Пророка защитят, и денег приплатят.

Внимание, вопрос: кто в современном мире умеет столь убедительно "разъяснять"?

Переформулируем. Кому "карикатурный скандал" очень выгоден? Выгоден настолько, что "нет такого преступления, на которое он не пошел бы даже под страхом виселицы"? И, в таком случае, – кому этот кризис не выгоден?

Последнее вполне очевидно.

Сложившаяся ситуация крайне не выгодна мусульманским странам, в особенности их умеренному крылу. В еще большей степени она критична для Израиля, у которого только-только наметились какие-то перспективы нормализации ситуации в регионе (особенно, в свете инициативы В.Путина, думается, согласованной со всеми конфликтующими сторонами).

И, конечно, под удар попадает Европа (в значении ЕС).

Во-первых, резко активизировались мусульманские анклавы на европейской территории – со всеми вытекающими отсюда последствиями. Во-вторых, положен конец всяким перспективам сближения Европы и стран Ближнего Востока. Такое сближение носило бы взаимовыгодный характер: арабы получали доступ к европейским технологиям, европейцы – к арабским энергоносителям, попутно была бы разрешена часть конфликтов, связанных с мусульманскими меньшинствами в Европе. Теперь на этом варианте можно ставить жирный крест: слова "датчанин", "скандинав", "европеец" стали для исповедующих ислам ругательством.

Россия формально ушла от конфликта, но не от его последствий. Нежданно-негаданно она оказалась в затруднительном политическом положении.

Поддержать мусульманские страны – поставить себя на одну доску с толпами, поджигающими Посольства, и политиками, призывающими к убийствам. Поддержать Европу – это нарушить собственные российские законы, по полной программе огрести неприятностей на национальной почве, да еще и утратить возможность стратегического маневра в отношении арабских стран – экспортеров нефти, с которыми у России общие экономические интересы. Промолчать тоже нельзя, это означает демонстрацию политического безволия. В общем, направо пойдешь – коня потеряешь, налево – без ладьи останешься, а стоять на месте правила игры запрещают.

Для полноты "счастья", кризис вызвал легко просчитываемую реакцию иранских властей, которые закусили удила и стали делать атомную бомбу, что превратило далеко идущие российские инициативы по ядерной энергетике в известном смысле в беспредметные, а недостроенный российско-иранский реактор в Бушере – в законную мишень для американских ВВС.

Можно разделить геополитические проигрыши исламского мира, Европы и России в пропорции приблизительно 10:6:4.

Но если Россия, ЕС и Ближний Восток проиграли, кто же выиграл? Китай и Япония, очевидно, находятся вне пространства конфликта, Индия имеет сугубо региональные претензии, в то время как кризис носит глобальный характер. Остается один мировой игрок, который имеет как возможность, так и мотив.

Соединенные Штаты Америки.

Их "профит" от кризиса носит многосторонний характер:

1. Кризис препятствует евразийской интеграции, осложняя отношения в "треугольнике": Европа – Россия – Ближний Восток. Между тем, по З.Бжезинскому, противодействие объединению Евразии является основой американской "большой стратегии".

2. Ошибки иранского руководства, спровоцированные кризисом, дают США прямой повод для военного и политического давления на Тегеран. Я вовсе не утверждаю, что администрация Дж.Буша уже сейчас приняла решение об агрессии против Ирана. Я говорю лишь, что она хочет оставить за собой такую возможность, и события последних недель этому благоприятствуют.

3. Подрываются концептуальные основы российской "игры" на поле ядерных технологий, где сейчас "острие к острию" столкнулись две альтернативные стратегии. Первая, озвученная Дж.Бушем и К.Райс, требует усиления мирового (то есть американского) контроля за распространением ядерных материалов и технологий. Вторая, сформулированная В.Путиным, говорит о праве развивающихся стран иметь доступ к экологически чистой энергетике – разумеется, при соблюдении принципа нераспространения ядерного оружия. Речь идет не только о "ядерном рынке" объемом в десятки миллиардов долларов, но и о структуре мирового топливного рынка вообще. Счет – на триллионы.

4. США получает возможность выступить в качестве "разруливающего" между Европой и миром Ислама.

5. Доллар захватывает инициативу в своем затяжном конфликте с евро.

6. "По контрасту" с "датчанами" и "скандинавами" улучшается образ США в глазах мусульманского мира. Сие почти несущественно, но в ряде сценариев оказывается полезным.

Наконец, последнее. Без номера, потому что носит субъективный, а не политический характер.

В начале января Россия Путина с Германией Шредера "в одно касание" разыграли украинский кризис, зафиксировав основы энергетического сотрудничества в Европе. Россия и ЕС выиграли, Украина проиграла (что и зафиксировали котировки акций), наметились контуры сближения российского и немецко-европейского глобальных проектов. Все было сделано настолько быстро, что Соединенные Штаты не успели вмешаться в процесс (1). Запоздавшее выступление Кондолизы Райз производило откровенно смешное впечатление: госсекретарь величайшей державы мира поучала Россию и Украину, как им надо поступать с уже решенной к этому времени проблемой. Ответное заявление МИДа РФ было выдержано в лучших традициях дипломатической иронии.

Такое не забывают и не прощают. Силами "датских художников" Империя нанесла ответный удар и уравняла положение в Европе.

Примечания

1. В рамках моих представлений о структуре текущих исторических процессов, Россия и Германия продемонстрировали эффект фазовой доминации: они разыграли украинский кризис в постиндустриальном (когнитивном) ключе, в то время как США реагировали на происходящее, как обычная индустриальная держава. Но характерная частота процессов (в политике – скорость принятия решений) для каждой "следующей" фазы заметно выше, чем для предыдущей. Этим и объясняется эффект доминации "следующей фазы". Еще Сунь-Цзы отмечал, что "темп" важнее не только "силы", но и "формы": "на войне слышали об успехе при быстроте ее, даже при неискусности ее ведения, и не видели еще успеха при продолжительности ее, даже при искусности ее ведения".

Переписывая историю заново

Подходящий к концу год был богат на яркие события. Может быть, даже слишком богат. У каждого найдется своя шкала, чтобы оценить их по степени значимости. Наверное, многие поставят на первое место начало новой холодной войны между Россией и Западом. Это действительно очень важно, но, на мой взгляд, не так уж ново. Холодная война вернулась в самом начале 2000-х, когда Россия прекратила бесконечное отступление на международной арене и начала вспоминать о том, о чем не забывала никогда, – о положении великой державы и вытекающих из него привилегий и обязательств.

Тем не менее в 2006 году в отношениях между Россией и остальным миром действительно произошло немало интересного и значительного. Отметим, прежде всего, "газовый конфликт", случившийся в первых числах января, в самый разгар новогодних каникул. В споре России и Украины из-за тарифов на энергоносители обращают на себя внимание несколько стратегически существенных факторов. Прежде всего, это быстрота и точность реакции российского Министерства иностранных дел, ранее ему несвойственная (на принятие решения ушло всего 3-5 часов, а не обычные 72 часа, требуемые для того, чтобы аппарат успел отработать ситуацию). Во-вторых, это неофициальная договоренность, достигнутая Россией и Германией, причем речь идет не об официальной позиции Берлина, выраженной канцлером А.Меркель (эта позиция была довольно невразумительной и, во всяком случае, неконструктивной), а о чрезвычайно резком, даже грубом политическом заявлении Г.Шредера, де-факто исключающем Украину из числа субъектов европейской политики.

Газовый кризис 2006 года можно интерпретировать двояко. Можно рассмотреть январские события в свете столкновения индустриальных и постиндустриальных методов принятия решений. В индустриальной парадигме действовали официальный Берлин и Соединенные Штаты Америки. Напротив, "газовщики" России и Германии, а также, что намного более удивительно, российский государственный аппарат принимали решения в логике "быстрого мира" и дипломатии реального времени. Америка, со своими ядерными авианосцами и глобальной мощью, безнадежно опаздывала с политической реакцией на события и местами выглядела смешно.

С другой стороны, можно вспомнить пакт Молотова-Риббентропа и сказать, что произошел новый "раздел Польши". Конечно, "раздел" в этот раз произошел по линии Керзона: Польша включена в германскую сферу влияния; что же касается Украины, то бывший канцлер, а ныне руководитель германской энергетики, дал ясно понять, что пока не было Украины, не было и проблем с русским газом. Имеющий уши да услышит?

В прошлый, позапрошлый и так далее "польские разделы" Россия получила больше, но надо трезво смотреть на вещи: еще три года назад вообще ни о каком "дележе" не было и речи. Да и сегодня дело не в Украине и даже не в Польше. Все гораздо серьезнее. Исторически раздел Речи Посполитой всякий раз является прелюдией к заключению русско-германского союза, который впоследствии оборачивается русско-германской войной. Это "последствие" иногда приходит буквально через несколько лет, иногда случается поколением позже. Впрочем, тот же исторический опыт доказывает, что для Германии такое развитие событий более опасно, чем для России.

Эту "картинку" можно раскрашивать в разные цвета: радоваться, что после десятилетия унижений Россия вновь обретает себя, огорчаться воссозданию "империи зла" и духа холодной войны, ужасаться "кровавому и коррумпированному преступному путинскому режиму", гордиться великолепной (без всяких натяжек) работой российской государственной машины в январском кризисе. Но с января 2006 года Россия и для друзей, и для врагов вновь является одним из мировых центров силы. Во всяком случае, в энергетике.

В течение последующих месяцев Россия примеряла новую роль. Была обнародована концепция "энергетической сверхдержавы", и было объявлено о начале программы развития ядерной энергетики страны. В это же время трудолюбиво разрабатывается концепция "суверенной демократии", в рамках которой начинается перестройка политической системы страны. Как следствие, происходит целый ряд пертурбаций: сколачивается "с миру по нитке" "Справедливая Россия", единороссы объявляют себя "партией реального действия" и быстренько придумывают доктрину, рождается и умирает законопроект "Мокрого-Жидких" (о назначаемости мэров губернаторами) – политическая жизнь бьет ключом.

Одновременно разворачиваются и другие события, более опасные. Лето 2006 года отмечено нарастанием конфликта России и Грузии. Международное общественное мнение заняло прогрузинскую позицию (правда, боюсь, не только публика, но и политики не смогли бы объяснить, в чем именно эта позиция заключалась), в России махровым цветом распустились антигрузинские настроения и между делом прикрыли казино. Из чего лично я делаю вывод, что вся "разборка" была инспирирована с целью вульгарного передела московской собственности.

Конец года отмечен двумя странными политическими убийствами. Первой жертвой стала Анна Политковская, одна из героинь эпохи перестройки. Ее, отставшую от времени на десятилетие, навсегда застрявшую в тех годах, о которых очень хочется поскорее забыть, мало кто любил. Но от "не любить" до "убить" – очень большое расстояние. Не боюсь признаться, что совершенно не понимаю мотивов убийства Политковской. Для Запада и немногочисленной российской демократически настроенной общественности все очень просто: преступный режим убирает своих противников. Но, даже оставляя в стороне моральную сторону дела, замечу, что эта гипотеза явно преувеличивает политическое значение Политковской, да и журналистов вообще. В век виртуальной реальности и Интернета журналист, даже владеющей действительно важной и эксклюзивной информацией, перестает быть субъектом политического действия, потому что понятие подлинности исчезло: компромат сейчас можно создавать из ничего и превращать в ничто. А поэтому за информацию не убивают. И за позицию не убивают тоже, потому что пространство позиций плотно и любая востребованная точка зрения обязательно будет кем-то занята.

Убивают по глупости. Но дураков и непрофессионалов в режиме чрезвычайного розыска обычно находят. Убивают из-за денег. Но Политковская в серьезных денежных делах как будто не "засвечивалась".

Проходит чуть больше месяца, и на первых страницах европейских газет начинает стремительно раскручиваться "дело Литвиненко", которое, разумеется, сразу же связывают со смертью Анны Политковской. Здесь разыгрывается уже полная фантасмагория с эпидемией радиофобии, несколькими международными скандалами, предсмертной запиской с подозрительно отточенными формулировками, вмешательством премьер-министров и парламентариев.

Вновь не вырисовывается ответ на вопрос, кому выгодно. Уж, во всяком случае, не России. Но и не Великобритании: смерть Литвиненко породила слишком много вопросов, неприятных для ее истеблишмента. Начиная хотя бы с выявившейся неспособности английской медицины поставить правильный диагноз.

Сам способ убийства выглядит на редкость вычурно. Полоний-210 – сильный альфа-излучатель, обладающий очень высокой токсичностью. Его не очень сложно получить: достаточно облучить висмут сильным нейтронным потоком. Нейтронных же излучателей по всему миру предостаточно, тем более что в последнее время нейтронным облучением стерилизуют зерно. Так что технически этот яд легко доступен и может быть изготовлен химиком или физиком средней квалификации, учителем средней школы например. С другой стороны, он относительно дорог и очень сложен в применении. Отравить им массу людей, и себя в том числе, проще простого, избирательно отравить одного человека – почти невозможно. Наконец, у полония-210 есть особенность, очень неприятная для любого преступника, – он оставляет четкие радиоактивные следы. Если и есть менее удачный яд для политического убийства, я, признаться, его не знаю.



Трагическая история с Политковской и Литвиненко совсем уж неожиданно закончилась болезнью Егора Гайдара, отравление которого не вписывается, кажется, ни в какую логику, даже "кровавого путинского террора". Во всяком случае, не подлежит сомнению, что политические убийства конца 2006 года, кто бы ни был их исполнителем и заказчиком "на самом деле", использованы Западом как инструмент воздействия на Россию. И это вполне в логике новой холодной войны.

В той же предсказуемой логике "оранжевая контрреволюция" на Украине – приход к власти правительства Януковича и новый передел сфер влияния в стране. После "газового кризиса" другого решения за Украину не было. Как не было альтернативы и у Польши: в логике новой биполярности она просто обязана демонстрировать антироссийскую позицию. Другой вопрос, что никто не требовал от Леха Качиньского (и от его братца, партийного лидера) окончательно терять чувство меры и блокировать переговоры между Россией и Европейским союзом? Хотя почему же "никто"? Соединенные Штаты Америки выиграли несколько важных "очков", публично продемонстрировав неработоспособность политических и экономических механизмов Европейского союза. Не говоря уже о том, что в любом конфликте между "старой" и "новой" Европой США имеют возможность занимать выгодную позицию арбитра. Впрочем, на "польском фронте" игра еще не закончена и очередь хода сейчас – за ЕС.

В логику новой холодной войны укладывается и саммит НАТО в Риге. Далее – молчание, потому что комментариев это театральное действо не заслуживает. Российское правительство его и не комментировало, что похвально.

При всей важности событий, происходящих в России и "вокруг России", содержание 2006 года для меня определяется не ими. Хочу сразу оговориться: "важность" события есть понятие субъективное. Изменение роли России в международном пространстве не было для меня неожиданностью, в отличие, например, от решения президента Украины Виктора Ющенко объявить голодомор геноцидом украинского народа. Правда, депутаты поправили президента, исключив из законопроекта административную ответственность за отрицание голодомора, но мне страшно уже то, что такая строка в законопроекте была.

Проблема, конечно, не в голодоморе, не в оценке сталинских репрессий и даже не в русско-украинских взаимоотношениях. Тревогу и страх вызывает сама тенденция устанавливать историческую правду административно-судебным способом. Украина, страна очень близкая нам, двигается по пути Австрии и еще десяти государств, где, как известно, отрицание Холокоста считается уголовным преступлением. И это не формальный, а действующий закон. Доказательством тому – процесс над известным историком-ревизионистом Дэвидом Ирвингом (его книга "Разгром конвоя PQ-17" считается классикой военно-исторической науки). Ирвинг, известный ученый и уже очень немолодой человек, получил срок. В тюремной библиотеке он нашел свои книги. Сейчас их изъяли.

Я могу понять политиков, запрещающих людям свободно обсуждать и толковать прошлое. Не понимаю только одного: у них-то какие могут быть претензии к Гитлеру или Сталину?

Нужно, наконец, понять, что свобода дискуссий, мнений, позиций – это не политическая, а экзистенциальная ценность. И перед европейской культурой нет преступления страшнее, чем ограничить право личности на сомнение в правильности устоявшейся оценки событий. Если Ирвинг считает, что Холокоста не было, он не только имеет право, но и обязан громко говорить об этом, а долг остальных, если они с ним не согласны, аргументированно отстаивать свою точку зрения.

Отступление великих европейских народов, к которым теперь присоединилась и Украина, от принципов, некогда сформировавших европейскую общность и современное мышление, слишком важное событие, чтобы его можно было оценить по горячим следам. Но, я думаю, в книгах будущих историков "процессу Ирвинга", как и указу Ющенко, будет уделено должное внимание. Большее, чем безобразно раздутой СМИ "карикатурной войне", случившейся весной и летом 2006 года, и совершенно тривиальному криминально-этническому столкновению в Кондопоге осенью того же года.

Весьма существенным итогом года представляется мне также крупнейшее поражение, которое "цивилизованные страны" понесли в 2006 году от террористов. Я не хочу вдаваться в подробности подготовки известных террористических актов в Лондоне, тем более что они имеют на себе явный отпечаток работы "чьих-то" спецслужб. Замечу лишь, что реакция "международной общественности" на воображаемые или предполагаемые теракты выглядит традиционно неадекватной. Интересно, кто-нибудь подсчитал реальные экономические, политические и гуманитарные потери, вызванные непрерывным ужесточением контроля в аэропортах? В конечном итоге принятые меры понижают связность цивилизации, то есть саму основу существования современного мира. Если такое положение дел не победа террористов, то я, право же, не знаю, что должно считаться победой! Полный паралич воздушных трасс?

Во всяком случае, уже сегодня я на месте террористов не столько устраивал бы реальные попытки захватывать и взрывать самолеты, сколько распускал бы слухи об этом. Затраты меньше, а экономический, политический и моральный эффект вполне адекватен.

Среди прочих мировых событий выделяются конфликты вокруг ядерных программ Северной Кореи и Ирана, наглядно свидетельствующие о том, что время жизни "Договора о нераспространении ядерного оружия" (ДНЯО) подходит к концу.

Остальные события перечислим "в строчку". В 2006 году Израиль опять воевал с Ливаном: Израилю удалось добиться поставленных целей, но политически дорогой ценой. Во Франции продолжали жечь автомашины, хотя и не столь эффективно, как в 2005 году. В Кот-д'Ивуар с переменным успехом прошел государственный переворот. В Таиланде переворот носил военный характер и завершился успешно, несмотря на отдельные "помарки". А вот в Венгрии правительство сохранило власть, несмотря на сильнейшее народное возмущение. В Японии сменился премьер-министр, но политика страны осталась политикой Д.Коидзуми. Три или четыре раза за год японские руководители официально объявляли миру, что Япония, конечно, может делать ядерное оружие, но не делает и делать не будет. Первый раз я поверил, второй – усомнился? Россия зачем-то подписала протокол с США относительно вступления в ВТО. По-моему, вступление в эту организацию постепенно становится в нашей стране излюбленной народной игрой, где важен не результат, а участие. В США республиканцы утратили большинство в сенате, что привело, в частности, к отставке Д.Рамсфельда. На повестку дня встал вопрос о коренном изменении американской политики после 2008 года.

Но "проблема-2008" – это уже совсем другая история.

Источник: "Русский журнал", 5 декабря 2006 г.ичественная оценка стоимости информационного объекта. Любой город может быть брендирован, поскольку представляет собой информационный конструкт, причем древнейший и "сильнодействующий". И, конечно, реальная цена брендов Санкт-Петербурга, Парижа или Нью-Йорка оставляет далеко позади пресловутую троицу: "Мальборо", "Кока-кола", "Будвайзер".

В сущности, стоимость национальных брендов, о которой некоторое время назад написали едва ли не все новостные ленты Интернета ("Путин в четырнадцать раз беднее Буша" и т.д.) складывается именно из стоимости брендов национальных городов. И в этой логике естественно возникает вопрос: сколько же, все-таки стоит бренд Мирового Когнитивного Города?

[1] Автор имеет в виду СССР. – Прим. "РЭО".

[2] Под "информационным объектом" понимается информация, способная к саморазвитию, создающая собственные организационные структуры и не зависящая непосредственно от носителя. Простейшие информационные объекты описаны А.Лазарчуком и П.Леликом в 1985 г. и С.Переслегиным в 1986 г. – Прим. "РЭО".

[3] См. С.Переслегин, А.Столяров, Н.Ютанов "О механике цивилизаций". "Наука и техника", № 7 (51), 2001 – 1 (52) 2002.

Источник: "Российское Экспертное Обозрение", "2 (16) 2006 г.

"В тени Кавказа", или О возможной стратегии Краснодарского Края


1. Политика пространственного развития


Сутью политики пространственного развития Российской Федерации является управление масштабом управления. Речь идет, тем самым:

о поиске / создании субъекта управления, сомасштабного существующим проблемам;

об одновременном поддержании субъектом управления деятельной и рефлексивной позиции (рефлексивное управление);

о постановке «рамки» мета-управления;

о масштабируемой «растяжке» объекта управления (страна – Федеральный округ – субъект Федерации – локалитет).

С сугубо формальной точки зрения пространственное развитие есть политика создания многих «центров роста» в противовес существующей ситуации, когда есть только один такой центр, до предела перегруженный уже набранными управленческими функциями и позициями – Москва. Юридически и конституционно пространственное развитие опирается на реформу местного самоуправления и реформу межбюджетных отношений.

Политика пространственного развития направлена на институционализацию и усиление конкуренции между различными областями Российской Федерации. Такая конкуренция сейчас происходит, преимущественно, за бюджетные деньги. В перспективе к борьбе за этот ресурс добавится конкуренция за человеческий капитал, ограниченный на территории РФ, и рынки сбыта, преимущественно, зарубежные.

Сегодня конкуренция развернулась на уровне макрорегиональных структур, сомасштабным федеральным округам, а борьба между ними идет за долю российского стабилизационного фонда, которая будет потрачена на региональное развитие. Принципиальным аргументом в этой борьбе является наличие внятной, реализуемой и отвечающей приоритетам национального развития региональной стратегии.

Определенной проблемой является отсутствие федеральной или национальной концепции, интегрирующей пространственное развитие регионов в ту или иную конфигурацию, отвечающую стратегическим интересам страны на данном этапе ее развития. В качестве не менее серьезной проблемы следует рассматривать отсутствие региональных субъектов стратегирования или недостаточный их масштаб.

В логике пространственного развития события 1986 – 1993 года могут рассматриваться, как дезинтеграция единого субъекта развития (СССР) на ряд субъектов развития значительно меньшего масштаба. Поскольку возникшая ситуация оказалась трудно управляемой, был сделан обратный шаг: созданы Федеральные Округа, границы которых были проведены из более или менее рациональных соображений. К сожалению, за немногими исключениями Округа пока не стали субъектами стратегического управления Россией, что заставляет поставить вопрос о новой регионализации страны.


2. Новая регионализация России


Положим в основу разделения страны на макрорегионы фазовые[1], экономические и транспортные критерии, потребовав, чтобы регион был транспортно и экономически связным и четко позиционируемым в фазовом пространстве.

В современной России, как и в современном мире когнитивная (фаза развития человечества не представлена. Однако, мегаполисы Москвы и Санкт-Петербурга, прекрасно связанные между собой и соединенные сетью дорог и аэродромов со всем миром, отвечают всем требованиям, предъявляемым к постиндустриальным регионам. В этих мегаполисах высока стоимость человеческого капитала, велика вертикальная и горизонтальная мобильность населения, заметен экономический рост, причем, наблюдается этот рост в непроизводственной сфере.

Таким образом, Москва и Санкт-Петербург, два макрогорода с общим населением около 15 миллионов человек должны быть выделены в особый – постиндустриальный или столичный российский регион, и не случайно МинРегионРазвития изучает концепцию «Мегалополиса», объединяющего эти два города в единую агломерацию, соразмерную таким структурам как Токио-Иокогама или Бостон-Филадельфия.

Российская промышленность концентрируется на Урале и Волге, где есть жесткий производственный каркас из девяти городов-миллионников. В соответствующий макрорегион входит современный Поволжский Федеральный округ, часть Южного Федерального округа, Южный и Средний Урал: Кировская, Нижегородская области, Марий-Эл, Татарстан, Удмуртия, Чувашия, Мордовия, Пензенская, Саратовская, Ульяновская Пензенская, Самарская, Оренбургская, Башкортостан, Коми-Пермяцкий автономный округ, Уфимская область, Волгоградская, Ростовская области, Калмыкия, Волгоградская, Астраханская области, Челябинская, Курганская области, Свердловская области с городом Екатеринбург, Краснодарский край, Ставропольский край, Карачаево-Черкесия, Ингушетия, Кабардино-Балкария, Чечня, Северная Осетия, Дагестан. Заметим, этот макрорегион не является в полной мере связным – территории на его северо-востоке и юго-западе экономически отделены от центрального Волго-Уральского «ядра» и Прикаспийской периферии. С равной вероятностью следует ожидать как консолидации региона, так и его распада, причем области, «не нужные» производственным цепочкам, формирующимся в «ядре», вообще выпадут из какой-либо кооперации, потеряют всякие возможности экономического роста и уйдут из пространства стратегирования.

Регион «Русская Сибирь» включает в себя Омскую, Новосибирскую, Томскую, Кемеровскую, Новосибирскую области, Алтайский край, Алтай, Хакасию, Тыву, юг Красноярского края с городом Красноярск, Агинский Бурятский автономный округ, Бурятию, Усть-Ордынский бурятский автономный округ, Амурскую область, Еврейскую автономную область. Этот регион также носит промышленный характер. Он богат полезными ископаемыми, хорошо обеспечен человеческими ресурсами и электроэнергией, имеет высокую широтную транспортную связность при очень низкой меридиональной. Стратегирование за этот регион предполагает активное участие в инновационной политике (эксплуатируется ресурс ряда университетов и наукоградов), а также – создание производственных кластеров. Принципиальным недостатком региона является низкая связность с зарубежными рынками.

«Русский Север» является крупнейшим из вновь проектируемых макрорегионов. В этот регион входят современный СЗФО, области Северного Урала, Северной Сибири:

Мурманская, Архангельская область с Ненецким автономным округом, Карелия, Коми, Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий автономные округа, Тюменская область, Таймырский (Долгано-Ненецкий) автономный округ (в т.ч. Норильск и Дудинка), Якутия, Чукотский автономный округ, Эвенкийский автономный округ, среднее течение Енисея, полярные владения России. Этот демографически и инфраструктурно недостаточный регион обладает богатыми разведанными и еще более значительными потенциальными запасами полезных ископаемых, в том числе, полиметаллов, нефти, газа. Стратегический потенциал региона в значительной мере определяется функционированием Северного Морского Пути. Если работа этой транспортной артерии восстановится и станет всесезонной (что возможно в связи с наступлением климатического оптимума и изменением поля температур над Евразией), «Русский Север» станет наиболее перспективным регионом страны и структурообразующим районом для ее внешнеэкономических связей.

«Дальний Восток» практически совпадает с границами современного ДВФО: Камчатская, Магаданская, Сахалинская области, Хабаровский, Приморский край. Возможности региона связаны, прежде всего, с его удачным расположением в центре Азиатско-Тихоокеанской экономической агломерации, реализация потенциала развития определяется темпом развития коммуникаций – как внутри региона, так и между регионом и «остальной Россией», которую здесь называют «Материком». Следует также иметь в виду природные богатства региона: нефть, газ, золото и платиноиды, лантаниды. Кроме того, Дальний Восток – крупнейший регион страны по добыче рыбы и морепродуктов, возможности для его развития в этом направлении (в том числе, переход к возделыванию аквакультур) далеко не исчерпаны.

Оставшиеся области Центрального и Северо-Западного Федеральных Округов: Калининградская, Ленинградская, Псковская, Новгородская, области, Вологодско-Череповецкий экономический район, Тверская, Смоленская, Калужская, Брянская, Курская, Орловская, Белгородская, Воронежская, Липецкая, Тамбовская, Рязанская, Владимирская, Тульская, Ярославская, Костромская, Ивановская области, Московская область без города Москвы, – относятся к макрорегиону «Европейская Россия». Этот район хорошо обеспечен инфраструктурно, богат лесом, обладает значительным, но стареющим и в значительной степени уже устаревшим человеческим капиталом и определенным инновационным потенциалом, сосредоточенным в наукоградах, исследовательских центрах (Дубна), создающихся технопарках. Соответственно, регион может специализироваться в наукоемких и инновационных производствах.



Отметим, что «Европейская Россия» обладает всеми чертами «остаточного региона», для которого характерно отсутствие историко-географического единства. Этот регион, кроме того, находится в мощном аккреционном поле двух «тяготеющих центров» – Москвы и Санкт-Петербурга, «высасывающем» наиболее подготовленные и мобильные кадры. Практически, какой бы вид деятельности не был развит в «Европейской России», фронт-офисы соответствующих бизнес-структур рано или поздно окажутся в Москве или Санкт-Петербурге. Это – дополнительный риск, присущий данному региону.


3. Краснодарский край


В рамках Южного Федерального Округа Краснодарский край с его относительной удаленностью от «горячих точек» Кавказа, этнически однородным населением (свыше 90% русских), сравнительно теплым морем и традициями рекреационной зоны для жителей средней полосы России производил благоприятное впечатление. Для промышленного района «Волга – Урал» Краснодарский край играет роль окраинной территории, главной ценностью которой является, по-видимому, Новороссийский порт. По мере совершенствования транспортных коридоров страны, прежде всего – по мере развития «Южного коридора» (Санкт-Петербург – Волго-Балтийский канал – Волга – Каспийское море – Иран – Индия) значение этого порта будет падать.

Сегодня основой экономики Краснодарского края являются два «кита» – развитый агропромышленный комплекс и рекреационно-туристский комплекс.

В краю выращивается пшеница, кукуруза, подсолнечник, фрукты, виноград, даже чай. Кубанские крепленые вина удовлетворяют самым взыскательным вкусам и могут соперничать с Крымскими Массандровскими винами. Развито бортничество. Кроме растениеводства, в Краю большое внимание уделяется животноводству и ловле рыбы.

На российском уровне агропромышленный комплекс региона вполне конкурентоспособен. Однако, предстоящее вступление РФ в ВТО ставит благополучие сельского хозяйства Краснодарского края под сомнение. В условиях квотирования сельскохозяйственной продукции, в условиях прямой ценовой конкуренции на винодельческом рынке с Болгарией, Украиной, Молдавией и Италией кризис аграрной промышленности на Кубани, по-видимому, неизбежен. Этот кризис приведет к резкому уменьшению налоговых поступлений в бюджет края и к появлению массовой безработицы, прежде всего, в наиболее «земледельческих» районах Кубани.

Эта опасность вполне осознается, что и вызывает повышенный интерес руководства Края к стратегированию.

К сожалению, вторая по значимости специализация Краснодарского края – рекреационный туризм – не только не сможет компенсировать будущее падение сельскохозяйственного производства, но и, вероятно, сама окажется перед лицом серьезного кризиса.

Прежде всего, отели, санатории и здравницы Черноморского побережья Кавказа построены в стилистике 1950 – 1970-х годов, устарели морально и не привлекают внимания туристов. Далее, уровень обслуживания в этих оздоровительных центрах, хотя он и очень высок по советским меркам и удовлетворителен по современным российским, не идет ни в какое сравнение с туристским сервисом, например, в Турции. Менять придется буквально все, начиная от питания (один только завтрак, предлагаемый отдыхающему на «безальтернативной основе», навсегда погубит репутацию любого рекреационного заведения), а для подобной глобальной перестройки нужны кадры, которые в регионе отсутствуют.

Характерная советская система лечебно-рекреационного центра, где распорядок дня выстроен вокруг врачебных процедур, и главной фигурой является старшая медицинская сестра, неприемлема для современного туриста, который предпочитает получать медицинское обслуживание индивидуально и незаметно для других.

Нужно также иметь в виду, что Черное море безнадежно проигрывает Красному и Средиземному морям с точки зрения туриста. Во-первых, оно – холодное. Температура даже в самые жаркие месяцы года редко поднимается выше 24 градусов, а, обычно, держится около 20 – 22 градусов «в сезон», быстро падая во внесезонье. Кроме того, летние шторма нередко приводят к перемешиванию воды и скачкообразному охлаждению поверхностного слоя воды до 10 – 12 градусов в самый разгар сезона. Во-вторых, глубины моря отравлены сероводородом, что сокращает биологическое разнообразие.

Климат региона в целом расценивается как теплый и влажный, благоприятный для сельского хозяйства, способствующий оздоровлению организма. Однако, для севера Края (район Анапы-Новороссийска) характерна «бора», специфический очень сильный, холодный и стабильный северный ветер. Этот ветер не только субъективно очень неприятен, но и вызывает депрессивные состояния нервной системы. Практически, «бора» ставит предел использованию рекреационных центров северных причерноморских областей Края вне летнего сезона.

Важной особенностью Краснодарского края, как туристско-рекреационной зоны, является высокая насыщенность территории культурными, историческими и археологическими памятниками. В настоящее время они, скорее, «висят» на бюджете области, требуя охраны и ремонта и препятствуя хозяйственной деятельности. Положение изменится, когда (и если) удастся начать коммерческую эксплуатацию этих памятников.

Продолжая экономико-географический очерк Края, отметим его демографическую обеспеченность: Краснодарский Край является единственной «зоной демографического роста» в России, за исключением Москвы и Санкт-Петербурга. Впрочем, как и в случае мегаполисов, речь должна идти об аккреции: сравнительно стабильный и экономически процветающий регион принимает русскоязычное население Северного Кавказа.

Транспортная обеспеченность региона достаточна. Район имеет три крупных аэропорта – Сочи (Адлер), Анапа, Краснодар, сетку железных дорог, которая после введения в строй линии от Туапсе на Горячий Ключ – Энеем приобрела некоторую связность. Есть и автомобильные дороги, по преимуществу на севере Края.

Обеспеченность портовыми сооружения даже несколько избыточна для территории, вдоль которой нет каботажного плавания: крупный порт в Новороссийске, портовые сооружения в Анапе и Туапсе, строящийся порт на Таманском полуострове.

Из индустриальных производств, развитых в крае, вспоминается только цементный завод в Новороссийске. Регион очень перспективен для развития лесной промышленности, но данные по ее реальному состоянию противоречивы.


4. Формальная оценка региона


Подведем итоги в соответствии с «методологией оценки региона с точки зрения его привлекательности для федеральных инвестиций»:

1. Объективные сведения о регионе:

наличие уникальных природных или иных ресурсов – сравнительно (по российским меркам) теплое море, теплый влажный климат, благоприятный для земледелия, самшит и другие ценные породы дерева, уникальный геолого-географический комплекс Кавказского хребта, минеральные источники, памятники археологии, истории и культуры.

демографическое состояние, вовлеченность в текущий антропоток – район демографически привлекателен, динамика численности населения положительна, Кубань является областью стока населения для Северного Кавказа и, отчасти, для районов Дальнего Востока и Крайнего Севера.

обеспеченность человеческим капиталом – в целом Край обеспечен человеческим капиталом, и это – капитал надлежащего качества, однако, необходимо иметь в виду его быстрое устаревание.

Фазовое состояние – регион фазово неоднороден: вдоль побережья Черного моря и в крупных станицах проживает индустриальное население, в предгорьях Кавказа проживают группы населения, относящиеся к традиционной и даже архаичной фазе; что же касается Сочи, то для этого города характерны зачатки постиндустриальных (когнитивных) производств.

финансовая обеспеченность – Краснодарский Край относится к регионам-донорам и сохранит эту позицию до вступления РФ в ВТО; финансовое обеспечение, тем не менее, совершенно недостаточно ни для проведения крупных инфраструктурных преобразований, ни для «реанимации» туристско-рекреационной отрасли, ни даже для соответствующей охраны культурно-исторических памятников.

инфраструктурная обеспеченность – область удовлетворительно обеспечена инфраструктурно, не вполне понятно, в чем смысл создания порта или даже группы портов в мелководном Керченском проливе.

вовлеченность в мировое разделение труда – минимальна, если вообще наличествует.

2. Субъективные сведения о регионе:

местные элиты, система отношений с федеральной элитой – регион этнически однороден (это на Кавказе-то!), некоренное население вытесняется либо быстро ассимилируется, что доказывает ситуация с турками-месхетинцами, местные элиты настроены по отношению к Центру лояльно, хотя ощущается желание «самим тратить собственные, а еще лучше – федеральные деньги»; настораживает сильный, хотя и скрытый, конфликт Краснодар – Сочи.

оценка региона по шкале «развивающийся – депрессивный» – регион представлен во внешнем пространстве как развивающийся, хотя по существу является депрессивным, а в перспективе станет им и формально.

наличие региональных центров стратегирования – нет, за исключением офиса Главного Архитектора города Краснодара;

наличие региональной проектности – практически, такой проектности нет за исключением сугубо локальных предложений и существующего, скорее, на уровне идеи проекта индустриализации туристско-рекреационной отрасли Края.

социальная напряженность в регионе – пока не проявляется или почти не проявляется в явной форме.

5. Возможные стратегии Краснодарского края

На сегодняшний день представлены три стратегии Краснодарского края:


5.1. «Станция «Мост»


Под этим названием сгруппированы все неоиндустриальные и инфраструктурные сценарии развития Края и региона. Налицо следующие возможности:

А) Развитие пищевой промышленности. Используется удачное географическое расположение региона. Во-первых, на Кубани выращивается сахарная свекла, во-вторых, Новороссийск – наиболее удобная гавань России для импорта сахарного тростника. Тем самым, вне зависимости от того, вступит ли РФ в ВТО, когда она в него вступит, и какова будет политика ВТО относительно сахара, обрабатывающие заводы следует ставить на Кубани, имея в виду возможность быстрой их переориентации с тростника на свеклу и обратно.

В рамках этой же стратегии превращение Кубани в признанный мировой центр виноделия. Конкуренция в этой области очень велика, но объем потребления вин, особенно элитных категорий, растет и будет расти по мере постиндустриального перехода, тем самым, появление новых винодельческих регионов возможно. К тому же, вина и виноградники Абрау-Дюрсо уже котируются на мировой арене. Необходимо иметь в виду, что вина российского разлива (за исключением шампанского) отличаются на сегодня крайне низким качеством, так что вытеснить современных производителей с этого потенциально значительного рынка не сложно.

Б) Развитие строительной индустрии. Этот проект обосновывается наличием удачно расположенного Новороссийского цементного завода, богатством региона камнем, щебнем, глиной, иными строительными материалами. Понятно, что развивать соответствующее производство в Краю можно, весь вопрос в объеме соответствующего рынка сбыта. Во всяком случае, как «стратегический» этот проект может рассматриваться только в масштабе Новороссийска.

В) Развитие транспортной инфраструктуры. В области автомобильного, авиационного и железнодорожного транспорта и так делается все возможное (с учетом очень сложного рельефа большей части местности: горы, заросшие самшитовым лесом). В проектной «рамке» можно рассматривать только совершенствование структуры портов. Речь идет о нескольких конкурирующих проектах: расширение порта в Новороссийске, строительство крупных терминалов на Азовском море (Ейск, Таганрог), строительство терминала на Тамани. Сомнительно, чтобы эти проекты имели коммерческую перспективу. Азовское море мелководно и отделено от Черного не самым удобным для судоходства Керченским проливом (где, к тому же до сих пор не урегулированы приграничные вопросы). Возможности Новороссийского порта в целом соответствуют возможностям местных автомобильной и железнодорожной сетей обрабатывать и принимать грузы. Превращение Новороссийска в большой терминал соединяющий Средиземноморское транспортное кольцо с Закавказским и Транскаспийским – дело будущего.

Те же проблемы у проекта Таманского порта. С существующими грузоперевозками справляется и Новороссийск, а транспортная связность с остальной Россией у Тамани едва ли не хуже, чем у Новороссийска.

Если говорить об инфраструктурном развитии области, то желательно иметь в виду следующую перспективную конфигурацию:

1) Расширяются аэропорты Сочи, Анапы, Краснодара, Геленжика, Новороссийска.

2) Создается сеть малых аэропортов в Туапсе, Горячем Ключе, Ейске и других значимых пунктах (в рамках общероссийской программы развития малой авиации «аэротакси»).

3) Возобновляется регулярное каботажное судоходство по Черному морю, пассажирское и грузовое (эта проблема носит политический характер: необходимо объяснить руководящим элитам Молдавии, Украины, России и Грузии, что прекращение этого судоходства невыгодно, притом, крайне невыгодно, всем).

4. Желательно связать Керченский полуостров с Таманским надежной переправой – тоннелем или мостом (в рамках неизбежного для Украины решения предоставить Крыму особый визовый и таможенный статус).

5. При наличии такого моста крупный порт в Керченском проливе, «завязанный» на соответствующую железно- и автодорожную структуру, приобретает некоторую коммерческую эффективность. Железная дорога идет на Крымск – Краснодар.

Г) В перспективе может представлять значительный интерес индустриальный мегапроект «Азовское море» («Память Азова»).

Это мелководное море может быть полностью «зарегулировано» на современном техническом уровне, разбито на отдельные почти изолированные участки- «аквариумы» с регулируемой температурой, соленостью воды, содержанием в ней кислорода. Такие «фермы» могут быть использованы для выращивания аквакультур и разведения ценных пород рыб. Конечно, такой проект как использование целого моря в качестве промышленного предприятия – дело будущего, но, вероятно, не очень далекого.


5.2. «Новые Арабские Эмираты»


Этот проект предполагает широкое развертывание в Краснодарском крае современного туристского бизнеса. За счет федерального финансирования, размеры которого уточняются, но будут достаточно велики, на черноморском побережье строится ряд отелей, сравнимых по своим характеристикам с отелями Кипра, Турции, Арабских Эмиратов, Омана (4*, 5*). Предполагается, что эта мера позволит построить в Крае туристскую индустрию, соразмерную упомянутым странам.

На мой взгляд, этот проект невыполним.

Прежде всего, его осуществление требует времени, а за несколько лет туристская индустрия Эмиратов и Турции, а, возможно, и Египта, совершит новый шаг вперед. Уместно вспомнить, что Дубай, выстроив два крупнейших, удобнейших и красивейших отелей мира, не останавливается на этом и сейчас проектирует уникальный подводный комплекс. В результате наряду с морально устаревшими дворцами и садами 1950-х годов, побережье получит отели 2000-х годов, устаревшие в процессе постройки.

Далее, климатические условия Краснодарского края не сравнимы с климатом Египта, Эмиратов и даже Турции и Хорватии. Это ограничивает туристский сезон (в предположении, что он вообще будет) двумя – двумя с половиной месяцами в году. Проблема «внесезонья», острая уже сейчас, в проекте «Новые Эмираты» обостряется до предела.

С формальной точки зрения Черноморское побережье Кавказа не имеет никаких формальных преимуществ для иностранного туриста. Для абсолютного большинства из них пляжи Анатолии или Сицилии ближе, лучше оборудованы, вода – теплее, природа – лучше. Более того, даже для российского туриста, живущего за пределами макрорегиона «Европейская Россия» Турция и Египет также более привлекательны, нежели Краснодарский Край. Что же касается «отелей нового поколения», то их ценовая категория не будет подходить мало- и среднеобеспеченным туристам из европейской России, представляющих собой основу современного контингента отдыхающих на пляжах Краснодарского края.

Для иностранных туристов не слишком привлекательна Россия (которая ассоциируется с низким уровнем обслуживания) и, тем более, Кавказ, который считается «зоной военных действий».

Серьезным барьером на пути претворения в жизнь концепции «Новых Эмиратов» станет кадровая проблема. В крае НЕТ кадров, обладающих необходимыми компетенциями в области мирового туризма, эти кадры никто не готовит, и взять их неоткуда.

Наконец, необходимо иметь в виду, что эффективность туризма как средства привлечения валюты, сильно преувеличена.

«Начав зарабатывать на туризме, государство (или регион – С.П.) подсаживается на него, как на наркотическую иглу. По всем внешним критериям жизнь при взгляде со стороны, конечно же, выглядит лучше, чем раньше. Достижения завораживают и успокаивают. Как жить дальше, если туризм вдруг свернется, власти уже не представляют. (…) Каждый, приезжающий на отдых турист склонен мыться и купаться. В среднем на его водные процедуры уходит по 200 литров чистой воды в день на человека. Ежегодно один отель в Каире потребляет количество электроэнергии равное потребностям 4000 городских квартир. (…) по оценкам одного из экспертов Кристины Рихтер, много лет занимающейся обсчетом рентабельности туристического бизнеса, непосредственно сама страна, куда направляется гость из Западной Европы, получает не более 10% от стоимости всего турпакета», – пишет Николай Мейнерт, обозреватель «Северо-Европейского Журнала Новые Рубежи» (2005, №1 (34)). И заключает: «Туризм хорош, когда ему отводится роль пусть основного, но далеко не единственного источника денег для государственного бюджета. А еще лучше – вспомогательной составляющей народного хозяйства».

В сущности, когда мы полагаем рекреационный туризм, как стратегическую цель развития экономики региона, мы неявно говорим: эта область никаких разумных перспектив развития вообще не имеет.


5.3. «Голубая линия»


Этот проект является, в сущности, версией предыдущего. Однако, здесь речь идет не о рекреационном туризме, а о туризме культурно-историческом, значительно в меньшей степени зависящим от погодных и климатических условий.

Краснодарский край хорошо «прописан» и в военной истории, и в истории культуры. Эта земля связана с античной эпохой, с именем М.Лермонтова, с завоеванием Кавказа в XIX столетии, с индустриализацией. Во время Второй Мировой войны вдоль так называемой «Голубой линии» весной 1943 года проходили тяжелые бои; сражение в воздухе по своему накалу превосходило «Битву за Британию» и, насколько можно судить, так и осталось в военной истории непревзойденным.

Культурно-исторический туризм не настолько привлекателен финансово, как рекреационный, но, во-первых, он является хорошим подспорьем рекреационному и, во-вторых, сам по себе гораздо более престижен. Однако, он так же, как и рекреационный, требует существенных капиталовложений.

Прежде всего, необходимо четко понимать: культурно-исторический туризм не есть приложение к историко-археологической работе. В известной степени он перечеркивает данную работу. Историческая истина, как и реальная историческая ценность той или иной находки играет подчиненную роль: история должна быть «вписана» в привлекательный для туриста сюжет, и если для этого историю приходится трансформировать, урезать или переписывать, это в порядке вещей.

Культурный туризм в Крае должен быть выстроен вокруг «Голубой линии», как наиболее зрелищной, сюжетной и недавней истории, связанной с регионом. Для этого необходимо:

Восстановить саму «Голубую линию» и ее наиболее значимые укрепления;

Создать в этих укреплениях музей битвы (и шире всей Кавказской кампании Второй Мировой войны);

Снабдить район туристской инфраструктурой;

Полностью восстановить систему исторических памятников Новороссийска («Малая Земля», памятник Цезарю Кунькову и т.п.);

Создать Панораму битвы;

Создать несколько аэродромов с моделями-копиями самолетов 1943 года;

Развернуть торговлю сопутствующими товарами (в том числе настольными и компьютерными играми);

Развернуть ежегодные мероприятия, связанные с Битвой за Кавказ, использовать эти мероприятия для массовых приглашений как русских, так и немецких ветеранов и их потомков;

Создать и сертифицировать туристский пакет, включающий отдых на Черном море и посещение музеев Новороссийска и «Голубой линии».

Для задействования других культурно-исторических «слоев» следует:

Привести в порядок крейсер «Михаил Кутузов» (проект 68 бис), превратить его в корабль-памятник, оборудовать в его помещениях филиал Морского Музея (раздел: «Военно-морские силы России в XX столетии», который в Центральном Военно-Морском музее выполнен неудовлетворительно, во всяком случае, для периода начиная с 1918 года;

На базе существующих раскопок в Анапе восстановить в первоначальном виде античный город, превратив его в игровой город-аттракцион со своей валютой, своим «игровым» населением и т.п. Воспользовавшись движением любителей ролевых игр, можно создать уникальный туристский пакет по посещению античного торгового поселения в момент его атаки варварским племенем или в момент острого политического кризиса. Можно оставаться наблюдателем, можно самим принять участие в «игре в историю»;

Привести в порядок места, связанные с пребыванием на Кавказе М.Лермонтова и его героев, создав отдельный туристский пакет, связанный с Лермонтовым, Печориным и завоеванием Кавказа русской армией.

Не следует переоценивать значение всех этих мероприятий для экономики Края, но они способны предоставить ему ресурс общественного внимания и небольшой, но постоянный и престижный доход.

6. Краснодарский край как часть Кавказского макрорегиона

Начиная, продолжая и завершая тему будущего Красноярского Края нельзя не замечать, что этот регион представляет собой географические и исторические ворота на Кавказ. По кубанским дорогам маршировали на юг солдаты генерала Скобелева, германские 17-я полевая и 1-я танковая армия, шли на север и запад советские войска. Новороссийск, Туапсе, Крымск, Славянск были аренами ожесточенных боев. Краснодарский край жил в тени Кавказа, жил интересами и сюжетами битвы за Кавказ.

И именно эта близость к Кавказу, прикосновение к его западным отрогам и является наиболее значимым и интересным ресурсом Краснодарского края. Слишком значим Кавказ для России и Человечества: Кавказ с его чересполосицей фаз развития, народностей, культур, конфессий и языков, с непрерывными, длящимися тысячелетиями внутренними и внешними войнами, с его демографическими, культурными и природными богатствами.

Россия никогда не владела Кавказом в полной мере. Но в течение полутора столетий она занимала положение непререкаемого арбитра в спорах кавказских этносов, обеспечивая тем стабильность покой и процветание на Кавказе и близлежащих регионах, а также утилизацию взрывной пассионарности молодых (по фазе развития, а не числу тысячелетий истории) кавказских народов. Сейчас этот отлаженный механизм расстроен, что приводит к ряду трудностей, прямо или косвенно ощущаемых в России, Закавказье, других регионах. Успешное течение Второй Чеченской войны – прежде всего, вытеснение «Республики Ичкерия» из информационного пространства цивилизованной Ойкумены – дают основание надеяться на восстановление status qwo на Кавказе.

В решении этой задачи Краснодарский край может сыграть выдающуюся роль, превратив свои санатории и здравницы, пустующие в зимнее время, в школы-интернаты для детей Чечни (и шире всего кавказского пояса нестабильности), которые лишены возможности нормально учиться вследствие непрерывных конфессиональных, этнических и экономических конфликтов, в которые они втягиваются самим фактом рождения на кавказской земле.

В решении этой задачи Край вправе рассчитывать не только на федеральные деньги, но и на международную помощь – прежде всего, обученными специалистами.

Подведем итоги.

Уникальностью Краснодарского Края является, во-первых, его географическое положение естественных «ворот на Кавказ», и, во-вторых, долгая, бурная и сюжетная история.

Эта уникальность может быть превращена в ресурс развития при кумулятивном осуществлении двух проектов: «Голубая линия» – создание комплекса военно-исторических памятников периода Второй Мировой войны на Тамани, в районе Новороссийска, на Кубани – и «Школа для Кавказа» – развертывание в зимний период на базе бездействующих санаториев Анапы, Геленжика и пр. «военно-полевой», кризисной образовательной системы, способной «работать» с детьми «горячих точек», в том числе – с чеченскими детьми и подростками.

Осуществление этих проектов не дает Краснодарскому краю никаких гарантий на будущее, но создает базу для осуществления таких амбициозных намерений, как «Память Азова». Если же проекты «Голубая линия» и «Школа для Кавказа» не будут осуществлены, Краснодарский Край ждет медленное, но неуклонное «выключение из истории», а вслед за тем – и из экономики.

февраль 2005 г.

[1] Термин «фаза» понимается здесь как «фаза развития»: архаичная, традиционная, индустриальная, когнитивная. В настоящее время большинство развитых государств мира, в том числе и Россия переживает трудный и болезненный переход от индустриальной к когнитивной фазе. При этом на территории РФ остаются территории, принадлежащие традиционной и даже архаичной фазам.

Сергей Градировский, Сергей Переслегин

Русский Ватиканъ

Пришло время говорить о церкви. Говорить не о догмате и спасении, но об институциональном развитии вблизи Российского государства.

История взаимоотношений

Исторически эти структуры функционировали в тесном контакте, причем, начиная с эпохи Петра I, церковь была окончательно подчинена государству и представляла собой нечто вроде «министерства духовного окормления».

Какое-то время симбиоз был выгоден для обеих сторон: церковь получала от государства юридическую защиту, а при необходимости – военную и экономическую помощь[1].

В свою очередь РПЦ придавала царской власти необходимую «трансцендентную легитимность», способствовала упрочению дисциплины в армии и на флоте и – last, but not least – обосновывала претензии России на Константинополь и «зону проливов».

Эта «симфония» была разрушена в годы Первой Мировой войны. Церковь может – иногда, и должна – заниматься мирскими делами, однако ее прямое участие в войне оправдано, только если война носит «священный», подлинно народный характер. Так бывает, когда противник нарушает даже не человеческие законы, но божественные заповеди, вследствие чего борьба с ним обретает черты духовного подвига.

Первая Мировая война под определение «священной» никак не подходила. Одни христиане убивали других во имя целей, названных «империалистическими» вовсе не партией большевиков. В этой ситуации безоговорочная поддержка церковью «своего» правительства – благословление на бойню – стала прямым отступлением против заповедей Господних. Тому, для кого «несть ни эллина, ни иудея…», неуместно благословлять людей на смертоубийство.

После октябрьской революции, поскольку церковь сохранила претензии на «духовное руководство» нацией, большевики отнеслись к ней как к идеологическому конкуренту, подлежащему уничтожению. Эта политика не встретила серьезного сопротивления, тем более что РПЦ была одним из крупнейших заимодавцев страны, и ее «раскулачивание» многие восприняли с восторгом.

О тех гонениях, которые «власть Антихриста» обрушила на Святую церковь, написано невероятно много. Характерно, что руководство РПЦ, призывая народ и власть имущую к покаянию, ни разу не поставило вопрос о степени своей вины в случившемся, хотя любому христиански мыслящему человеку ясно, что в своих бедах, обычно, виновен он сам.

Есть нечто общее между Бурбонами, современными коммуно-патриотами и клиром Русской Православной Церкви: и те, и другие, и третьи «ничего не забыли и ничему не научились». Все они призывают вернуть минувшее. Некоторые из них, наверное, понимают, что это невозможно. Но даже и эти не отдают себе отчет в том, что если бы каким-то чудом возвращение в прошлое удалось, им просто пришлось бы заново пережить крах.

После революции РПЦ утратила связь с советским обществом, расслоившись на эмигрантскую, катакомбную и сергианскую церкви.

Ситуация кардинально изменилась в Отечественную войну. Причиной тому – и последовательная патриотическая позиция, занятая церковью (война, в которой речь шла о существовании уже не государства, но народа, конечно, носила священный характер), и сильнейшее нравственное потрясение, пережитое советским обществом. Так или иначе, в послевоенные годы РПЦ вновь становится частью «контура управления», в силу чего играет подчиненную по отношению к коммунистической идеологии роль.

Принято говорить о притеснениях, которым подвергалась церковь в советское время. Да, разумеется, РПЦ находилась под строгим контролем партии и госбезопасности. Однако она могла осуществлять свою деятельность в пространстве СССР практически беспрепятственно, в то время как конфессии-«конкуренты» были поставлены «вне закона»: принадлежность к ним (речь идет, прежде всего, о неподконтрольных Патриарху и Синоду «сектах» внутри самого православия, затем о протестантских общинах, наконец, католиках вне традиционного канонического пространства) считалась уголовным преступлением. В определенном смысле все вернулось на круги своя – установились «особые отношения» между русской (советской) властью и Русской Православной Церковью.

После распада СССР и краха коммунистической доктрины РПЦ «вышла из подполья», в котором, на самом деле, уже давно не пребывала. В этот период церковь получает сильнейшую поддержку посткоммунистической элиты – организационную, политическую, материальную. В первую очередь, эта поддержка объяснялась, конечно, надеждой, что РПЦ заполнит собой возникший «вакуум» и поможет создать новую версию управляемого государства (со всеми родимыми пятнами). Понятно также, что, демонстрируя свою «православность», иерархи нового режима подчеркивали разрыв с прежней атеистической традицией государства. Дело доходило до печальных анекдотов типа «крещения активной зоны ядерного реактора» или баллистических ракет подводного базирования.

Церковь воспользовалась благоприятной конъюнктурой, чтобы вернуть себе потерянную в ходе революции и последующих событий собственность. И в этом она вполне преуспела. Хотя закон о реституции в РФ не принят, и частным лицам их владения никто возвращать, кажется, не собирается.

Столь пристальное внимание к материальным активам стало серьезной ошибкой со стороны руководства РПЦ: принадлежащий церкви «человеческий капитал», далеко не беспредельный, был растрачен на решение сугубо земных проблем – юридических, экономических, организационных. Церковь улучшила свое финансовое положение, стала крупным собственником, организовала несколько капиталистических предприятий (в том числе, и стоящих на грани закона), но потеряла много времени, и во второй половине 1990-х годов столкнулась с жесточайшим кадровым голодом.

Между тем, конфессиональная обстановка на бывших советских территориях стремительно усложнялась. Римская Католическая Церковь, получив плацдарм на Украине, развернула наступление в исконном каноническом пространстве РПЦ. В Южном, Приволжском и Уральском федеральных округах активизировался ислам. Огромные средства на свою пропаганду в России выделили европейские, американские, канадские и южнокорейские протестантские организации. Усиление межконфессиональной конкуренции совпало с ростом трудностей в отношениях между РПЦ и православными церковными структурами за рубежом.

В этих условиях церковь выдвинула концепцию новой «симфонии» с российским государством. Понятно, что при возникновении этой симфонии РПЦ стала бы системообразующим элементом культуры, если не самой государственности, и надежно закрыла бы каноническое пространство страны от «чуждых влияний». По-видимому, определенные политико-идеологические дивиденды получило бы и государство[2].

Целым рядом высших православных иерархов завладела именно эта концепция: РПЦ должна достичь тесного союза с российскими правящими элитами и стать Церковью Русского Государства. Может быть, даже – господствующей Церковью. То есть, вернуть ситуацию как минимум XIX столетия, а еще лучше эпохи Никона!

Церковь много работает в этом направлении. Уже достигнуто соглашение о фактически скрытом финансировании РПЦ через налоговые льготы. Блокируется сама возможность сделать бюджет церкви прозрачным. Агрессивно насаждается бренд «русский – значит православный»[3]. Жестко ведется борьба против любых идеологических концептов элит, альтернативных православному. Ощущается недопустимость простого словоупотребления «русский протестантизм», «русский ислам» несмотря на нарастающую силу этих явлений. Непрерывные жалобы на активную деятельность католических организаций время от времени скандально поддерживаются на уровне МИДа и силовых структур. Разыгрался конфликт относительно введения курса «Основ православной культуры» в средних школах.

Заметим при этом, что на данный момент не существует объективных независимых исследований конфессионального состава российского государства. А Всероссийская перепись 2002 года этим пренебрегла.

Последствия «симфонии»

Понятно, что российские власти – будь то Дума, Администрация Президента или Совет Министров – не испытывают особых иллюзий относительно будущности «православного государства». Прежде всего, это – конец любым проектам модернизации, в том числе, модернизации экономики. Ведь со сходной проблемой столкнулся Петр Великий и разрешил ее известным способом. Затем Россию будут ждать серьезнейшие трения с зарубежными державами и главное – гегемоном современного мира США, помешанным на лозунге свободы вероисповедания. Наконец, легко прогнозировать внутренние волнения, причем особую «головную боль» доставят не протестанты с католиками, а весьма многочисленная и влиятельная атеистическая «конфессия». Сейчас именно она блокирует приход священников в школы.

Проблемы неизбежны, выгоды же гадательны. Если, конечно, считать политические соображения более важными, нежели религиозные.

Но если симфония с РПЦ не является желанной для государства, то для самой церкви она, скорее всего, обернется новой трагедией. Россия уже не является мировой империей, и в ближайшее поколение, видимо, ей не станет. Это означает, что РПЦ приобретет характер «церкви национального государства», то есть встанет в один ряд с Болгарской, Румынской, Сербской, Греческой да Грузинской церквями. Повторяя путь перечисленных исторических церквей, она немедленно потеряет всякое влияние на канонических территориях в Эстонии, Молдавии, Белоруссии, Украине.

Собственно, такие проблемы уже имеют место: по мере госстроительства в перечисленных странах, РПЦ, как церковь иного государства, выражающая интересы именно другого государства, чего не скажешь, к примеру, о Ватикане, подвергается вытеснению. Тем быстрее это происходит, чем агрессивней себя ведут околоцерковные организации типа Союза православных граждан/братств с упоением трезвонящих об «имперской роли Московского Патриархата» на территории вновь созданных государств.

Далее, понятно, что превращение в «национальную русскую церковь» делает беспочвенными любые претензии РПЦ на «особое положение» в православном мире. В условиях сильнейшего давления со стороны католицизма, в том числе – давления финансового и институционального, такое положение дел с неизбежностью приведет к усугублению раскола в православном мире.

Важно понимать адептам «симфонии» и другое. Само по себе такое решение будет с неизбежностью означать замыкание Вселенской Церкви в тесных национальных границах. Ведь пресловутая «симфония» времен Византии была симфонией с империей, причем единственной империей Ойкумены!

«Симфония» же с одним из государственных образований современности означает свертывание «вселенского качества» церкви, а, следовательно, свидетельствует об осторожном, но самопризнании решающего поражения в вековом конфликте с католицизмом и протестантизмом. Этого ли чает священство и православный люд?!

Наконец, необходимо отдавать себе отчет в том, что положение «симфонии» не продлится вечно. Рано или поздно, и скорее рано, миграционные процессы и демографический спад, помноженные на исламский, католический, протестантский и буддистский прозелитизм изменят этноконфессиональную карту страны настолько, что это приведет к смене (по крайней мере, расслоению) духовной ориентации элит. Тем более что произойдет частичная замена этих самых элит.

В этих условиях РПЦ ожидает маргинализация, этапы которой легко предсказать из истории Константинопольской, Иерусалимской, Александрийской, Антиохийской церквей. Этот процесс, естественно, будет сопровождаться переделом церковного имущества в пользу «победителей»: образцы этого процесса мы уже сейчас наблюдаем на Украине и в Эстонии.

Экстерриториальность

Деградация РПЦ и, тем более, раскол и маргинализация Православия, не отвечает стратегическим интересам России – вне всякой зависимости от того, какая (-ие) этноконфессиональная группа будет в последующие десятилетия ассоциироваться с этим «географическим понятием».

Российское государство связано с православием исторически, и деградация церкви обесценит какую-то часть русской идентичности, что может негативно сказаться – и наверняка скажется – на возможностях страны в грядущих геокультурных войнах. Высоко значение православия и как объединяющего фактора Русского Мира. Наконец, государство имеет перед церковью определенные моральные обязательства.

Поскольку современная ситуация неустойчива, а идея «симфонии» представляется фатальной ошибкой (притом, скорее, церкви, нежели государства), необходимо искать новые пути развития русской православной организованности.

В этой связи представляет интерес идея экстерриториальности Русской Православной Церкви. Иными словами, РПЦ действительно должна быть огосударствлена, но отнюдь не в смысле петрова синода. Речь идет о создании особого типа государственности, отделенной от России, не совпадающей с ней ни функционально, ни территориально.

Обратим внимание на наличие определенной общности между современным «православно-славянским миром» и позднефеодальной Европой. В эпоху Реформации, когда оформлялись национальные государства, структура мира, созданная католицизмом, была полностью разрушена. Однако, несмотря на тяжелейший идеологический кризис, особенно усилившийся в связи с секуляризационными настроениями конца XVIII – начала XIX столетия, Ватикан продолжал свое существование как штабная, организационная, финансовая структура христианства, как база подготовки миссионеров, как культурная столица католицизма, наконец, как центр христианской «разведывательной» деятельности. Имея дипломатические отношения с важнейшими мировыми державами, Ватикан оказывал влияние на мировую политику и мировую проектную культуру[4].

Сохранение – и именно Святым Престолом – принципа Универсализма в противовес господствующей идее национальной обособленности сыграло свою роль, когда в Европе возникли интегристские тенденции. Здесь важно отметить, что хотя объединение Европы и было чисто светским предприятием, идеологическую легитимность ему придал именно Ватикан. И именно светские политики-католики сдвинули и духовно подпитывали процесс объединения Европы в трудные годы начального периода.

В рамках построенной аналогии экстерриторизация РПЦ станет крайне выгодной Российскому государству на следующем этапе его существования, когда усилятся интегристские процессы в Восточной Европе и отчасти Балканах и Закавказье. Огромное значение этот государственный акт будет иметь и для развития самого Православия, как специфического типа мышления и особой формы со-организации.

Строительство собственной (теократической) государственности, конкурентной такой признанной силе как Престол Петра, откроет новый этап в тысячелетней истории Православия. Такое подлинно историческое событие вызовет к жизни новый тип церковных элит и приведет к более глубокой модернизации Православия, нежели реформы Никона[5], хотя и во многом в никоновской логике придания русскому православию достойных лидера риз.

Можно и должно предполагать, что создание «Русского Ватикана» приведет к оживлению приходской жизни и к перенесению основных организационных усилий церкви на уровень прихода. Сегодня РПЦ проигрывает своим противникам, прежде всего, в теории и практики миссионерства. Новая церковь сможет выстраивать механизмы расширения своего канонического пространства на «связке» между штабом, обладающим функциями и правами государства, и приходом, представляющим собой «точку роста» на «чужой» территории. Речь идет о создании гетерархической структуры, объединяющей исторически проверенные моноцентрические конструкты католицизма и современные сетевые организованности, характерные для политического ислама.

Русский Архипелаг

Понятно, что такие возможности не даются даром, и создание «Русского Ватикана» потребует огромных усилий и заметных капиталовложений с разных сторон и государства, и РПЦ, и общественности. Реализация проекта трансформирует с неизбежностью и светскую власть.

Это подлинное изменение статуса среди Православных Церквей. Поэтому решение такое должно быть соборным и фактически выдвигает Московский Патриархат, как и в свое время Константинопольский на позицию Первого среди Равных. Одновременно это и процесс Единения, который мог бы быть противопоставлен «западному экуменизму».

Чтобы не на словах, а на деле реализовывать альтернативные объединительные процессы под своим началом и на иных ценностных основаниях, в первую очередь необходимо выделить из состава государственных земель ту территорию, от суверенитета над которой государство добровольно отказывается. И это должна быть земля, достойная Патриарха и Святейшего Синода, с одной стороны, и Предназначенного Будущего, с другой.

Нам кажется, что в отличие от католического Ватикана Православный должен получить в собственность ряд небольших территорий, устойчиво ассоциируемых со святостью. Они-то и лягут в основание Православного Архипелага, состоящего из таких известнейших – сухопутных, озерных и морских – «островов» как Сергиев Посад, Валаам, Дивеево и Соловецкие острова.

Каждый из этих «островов» несет свои преимущества и уникальный смысл:

– «Русский Ватикан» в Загорске – это тесные личные контакты между главами духовного и светского государств, это близость к Первопрестольной, это почти что сама Москва;

– Валаам и Ладожское озеро – это связь с историей православия; в этой версии мировая столица РПЦ будет удалена от Москвы, но приближена к такому культурно-историческому центру как Санкт-Петербург;

– Дивеево, с его знаменитой канавкой Божьей Матери, будет символизировать «неприступность» Руси;

– Соловецкие острова подвели бы черту под канувшей в лету жестокой эпохой и дали бы толчок новому освоению русского Севера.

Далее следует зафиксировать международный статус передаваемых под прямое управление церкви земель, определив их как неотчуждаемую демилитаризованную территорию. Встает вопрос о правовом и имущественном статусе нынешнего населения этой территории. По опыту организации отношений Ватикана с государствами Европы здания и земли церквей и монастырей не получают статус экстерриториальности, которой должен пользоваться только Патриарший Престол[6].

Понятно, что «особые отношения» между Москвой и «Русским Ватиканом» неизбежны, и такие отношения также должны быть фиксированы юридически.

Никто не вправе лишить церковь духовной – и не менее важно, проектной – инициативы. Будучи отделенной от государства российского формальной (хотя наверняка и прозрачной) границей, РПЦ сохранит свою позицию по важнейшим вопросам русской онтологии, аксиологии и политической практике.

И Голос Церкви будет слышен.

Текст написан в 2003 году,

Москва, Санкт-Петербург

[1] Одной рукой давая и строя, другой государство обирало церковь; и тогда, когда нужен был метал для пушек (которые лили из снятых колоколов), и когда нужна была земля, чтобы награждать многочисленный служилый класс.

[2] Прежде всего, серьезно упростился бы механизм взаимодействия метрополии с первыми двумя «волнами» эмиграции.

[3] На конференции, посвященной «Русскому Мiру», пришлось услышать и негативную форму этого утверждения: если Вы не православный, Вы не имеете права называть себя русским.

[4] Возможно, именно Ватикан через зависящие от него духовные организации финансировал и идеологически «окормлял» деятельность Римского Клуба, которая привела к полному переформатированию пространства Европы.

[5] Весьма существенно, что эта реформа станет внутренним делом церкви, а не предметом проектирования со стороны светской власти.

[6] Но, может быть, следует сделать исключение для особо оговоренных святынь православия как, например, Печорский монастырь, что было бы актом справедливости в отношении церкви.

Источник: "Полит.Ру", 7 апреля 2005 г.

К оценке перспектив Европейского постиндустриального проекта

Поскольку право представляет собой "точку сборки" всех организующих ЕС институтов, деятели Евросоюза вынуждены любой ценой превращать свое детище в "правовое государство", где каждый шаг если не каждого обывателя, то каждого экономического или политического института совершается, прежде всего, в юридическом пространстве и допускает однозначную юридическую оценку

1. Краткая хронология создания Европейского Союза (ЕС)

1942 г. В качестве структурообразующего элемента послевоенного устройства Европы утвержден «План Маршалла».

1945 г. Капитуляция Германии, ее расчленение на оккупационные зоны.

1946 г. Создание франко-германского «Общества угля и стали».

1946 г. Речь У.Черчилля в Фултоне. Начало «Холодной войны».

1951 г. Парижский договор. Вступление Италии и стран Бенилюкса в «Общество угля и стали».

1957 г. Создано «Европейское сообщество по ядерной энергетике». (Римский договор).

1958 г. Создание прообраза «Общего рынка» (Франция, Германия, Италия, Бельгия, Нидерланды, Люксембург).

1967 г. Слияние исполнительных органов «Общества угля и стали», «Европейского сообщества по ядерной энергетике» и «Европейского экономического сообщества».

1973 г. «Энергетический кризис».

1973 г. Вступление в «Общий рынок» Великобритании, Ирландии, Дании.

1975 г. Хельсинские соглашения. Договор о нерушимости границ в Европе.

1981 г. Вступление в процесс европейской интеграции Греции.

1985 г. 14 июня. Подписание Шенгенских соглашений. Проектирование единого визового пространства ЕС.

1986 г. Вступление в ЕС Португалии и Испании.

1990 г. Вступление в ЕС Восточной Германии (с нарушением ряда норм, принятых в сообществе).

1990 г., 19 июня, Принята Шенгенская конвенция как развитие Шенгенских соглашений

1991 г. Беловежские соглашения. Распад СССР. Окончание «Холодной войны.

1992 г. Подписаны Маахстритские соглашения, определившие рамки создания единой валюты ЕС.

1995 г. К организации присоединились Австрия, Швеция и Финляндия. Возник «Комитет шестнадцати».

1995 г. 26 марта. Начало работы Шенгенских соглашений (для семи стран ЕС).

1997 г. Амстердамский договор, расширение сферы политического и экономического сотрудничества в Европе.

1999 г. Вводится в обращение безналичный Евро.

2002 г. Появление наличного Евро

2004 г. Самое масштабное расширение содружества: добавились Литва, Латвия, Эстония, Польша, Венгрия, Чехия, Словакия, Словения.

Сегодня ЕС – это 373 миллиона человек (США – 268 миллионов, Россия – 110 миллионов) и 9,2 триллиона долларов совокупного ВВП. По этому показателю Союз несколько уступает США с их 9,9 триллиона, но значительно превосходит Россию (чуть больше 0,5 триллиона «белого» ВВП).

ЕС не является империей, федерацией, конфедерацией или иной формой наднационального государства. Это, скорее, сложный комплекс международно-правовых договоренностей, подписантами которых является большинство европейских государств, единый ареал действия множества сервитутов, определенная «рамка», выстроенная для любых жизненных форматов.

ЕС можно представить себе как «предельный случай» правового государства: правовая система, полностью определяющая и экономику, и политику, и культуру определенной территории. В известной мере ЕС – это результат злоупотребления юридическими нормами в государственном строительстве (подобно тому как СССР был результатом злоупотребления законами политэкономии), своеобразная «экземплификация самоуправляемой прокрустики» (по Ст. Лему).

Евросоюз представляет собой единый рынок, в рамках которого выполняются четыре свободы передвижения: людей, капитала, товара и услуг. ЕС, однако, нельзя в полной мере отнести к либеральной экономической модели, потому что общеевропейский рынок является хотя и антимонопольным, но зато жестко регулируемым через систему квотирования.

2. Реализованный сегодня институт Европейского Союза представляет собой результат взаимодействия, по крайней мере, трех различных политико-экономических проектов.

2.1. Первый проект имеет геополитический и индустриальный характер. Его субъектом является Германия, а сам проект может быть охарактеризован как «Четвертый Рейх».

Речь идет о реализации идеи военно-экономического объединения Европы против того или иного сильного противника.

Исторически, первым шагом на этом пути был Наполеоновский «Декрет о континентальной блокаде». В качестве «внеевропейского врага» рассматривалась Британская Империя. Реализация проекта привела к острому экономическому кризису, неудачной войне с Россией и распаду единой наполеоновской Европы на национальные государства.

Германский проект Единой Европы, принадлежащий кайзеру Вильгельму II, был уничтожен Первой Мировой войной. Эфемерными оказались успехи гитлеровской Германии (созданная в 1940 – 1941 гг. Империя стала ядром макрорегионального Союза, соответствующего по уровню интеграции Европе Наполеона).

Новый германский проект направлен, несомненно, против США (и очень чуть-чуть против России). Этот проект выглядит более совершенным и завершенным созданием, нежели предыдущие, но он столь же уязвим политически, экономически и психологически.

2.2. Второй проект восходит в «Священной Римской Империи Германской нации», а, возможно, и к самой Римской Империи (первому и наиболее удачному примеру европейской интеграции). Автором этого (скрытого) проекта, по-видимому, является Ватикан в лице папы Иоанна Павла XXIII, одного из наиболее ярких и интересных политиков в долгой истории Римской Католической Церкви.

РКЦ всегда рассматривала европейскую интеграцию как этно-конфессиональное объединение Христианской Европы, направленное сначала против «язычников», позднее против «мусульман», еще позднее – против коммунистов. В этой связи «ватиканская составляющая» современного Евросоюза представляет собой, скорее, трансдендентальный, нежели индустриальный проект.

К несчастью для Иоанна Павла XXIII, процесс утраты христианской идентичности европейцами зашел достаточно далеко, вследствие чего современный ЕС не приобрел конфессиональной «окраски» (и вообще какого-либо трансцендентного начала) даже в условиях активного проникновения в Европу исламской идентичности.

2.3. Третий проект, вошедший составным звеном в европейскую интеграцию, является постиндустриальным (когнитивным). Источником этой проектной составляющей служат кельтские народы и, прежде всего, ирландцы. Ирландия очень недолгий срок существует, как независимое государство. Исторически, остров был первой колонией Великобритании (и одной из наиболее непокорных ее колоний). Население страны во все времена было немногочисленным. Причинами неблагоприятной демографической статистики были периодически повторяющиеся «голодные годы» и массированный миграционный отток. При всех этих обстоятельствах Ирландия создала великолепную культуру – песенную и поэтическую, стала одним из источников «магического романа». В эпоху независимости креативный потенциал Ирландской Республики резко упал, что было отрефлектировано элитами страны, вызвало тревогу и привело к созданию ирландской инновационной модели, в рамках которой Ирландия превратилась в оффшор для всякого рода творческой деятельности. По сей день в Ирландии не взимаются налоги с продуктов творческого труда.

Ирландская инновационная модель способствовала быстрому росту современных форм производства, прежде всего, AT-технологий. Инсталляция этой системы привела к быстрому росту ирландской экономики и повышению уровня жизни в стране.

Ирландское (постиндустриальное) экономическое чудо послужило прообразом реконструкции экономики восточной Германии. Хотя распространить этот опыт целиком на всю территорию бывшей ГДР не удалось, элементы когнитивного «творческого оффшора» отчетливо просматриваются в Берлине, на глазах становящегося «мировым городом».

Хотя Исландия формально не является членом ЕС, она тесно взаимодействует с Союзом. Можно предположить, что какие-то элементы исландской постиндустриальной проектности (совмещение получения образования с производительным трудом, раннее вступление детей в экономическую жизнь и пр.) будут интегрированы в «ирландскую составляющую» европейского развития.

3. Три компоненты глобального европейского интеграционного проекта: индустриальная, трансцендетная, когнитивная, – имеют различное направление и, вообще говоря, антагонистичны. Для того чтобы уравновесить их в единой политической конструкции, необходима «точка сборки». Адепты ЕС нашли ее в идее «правового государства». Выше уже говорилось, что Евросоюз представляет собой своеобразное «злоупотребление правом» в экономическом, политическом и культурном конструировании.

Право, однако, вовсе не когнитивно. Оно даже не индустриально. Единственная область, в которой оно безупречно работает, есть та, ради которой его и создавали: область феодальных прав и привилегий, и, прежде всего, обращение собственности на землю. Юридические формулы своей чеканной архаикой напоминают судейские парики, и не случайно интеллектуальную собственность они рассматривают как несколько своеобразное, но вполне узнаваемое «ленное право».

Поскольку право представляет собой «точку сборки» всех организующих ЕС институтов, деятели Евросоюза вынуждены любой ценой превращать свое детище в «правовое государство», где каждый шаг если не каждого обывателя, то каждого экономического или политического института совершается, прежде всего, в юридическом пространстве и допускает однозначную юридическую оценку.

Ирония судьбы! Элитам США пришлось изобрести политкорректность, чтобы «взрослая жизнь» отвечала тем представлениям о ней, которые создаются в школе. В известном смысле, американцы трудолюбиво выстроили на своем континенте «школьную утопию». Но и европейцам придется завести у себя ту же политкорректность и тот же харрисмент, чтобы постиндустриальная реальность стала бы отвечать средневековой юридической практике. И элиты ЕС пойдут на это.

4. Право как точка сборки политического проекта имеет тот недостаток, что сводит все личные и общественные связи к измеримым, а все социальные процессы – к аналитическим. В любой фазе развития такая редукция может рассматриваться лишь как грубое приближение. По мере приближения к постиндустриальному барьеру неизмеримые компоненты играют все большее значение, доля неаналитических процессов (в том числе, в экономике) нарастает. В этой связи сшивающие правовые институты ЕС вынуждены вводить все более и более глубокое регулирование как экономических, так и общественных отношений. При этом, во-первых, падает эффективность экономики, во-вторых, стремительно нарастает стандартизация всех сторон жизни, а в-третьих, каналы управления переполняются информацией. Можно с уверенностью сказать, что информационный автокатализ, предсказываемый для всех управленческих систем, находящихся в окрестностях постиндустриального барьера, будет носить для ЕС характер прогрессирующего производства правовых норм, институтов, стандартов.

По мере нарастания глубины правового регулирования всех сторон жизни уровень «доступной личной свободы» будет соответственно уменьшаться. На какое-то время социальная реклама сможет воспрепятствовать осознанию этого обстоятельства массами, но рано или поздно произойдет информационный прорыв, после чего западное общество начнет быстро политизироваться.

5. Второй, резервной «точкой сборки» конкурирующих европейских проектностей является экологический дискурс: воспроизводство существующих социальных институтов через воспроизводство природной среды. Необходимо иметь в виду, что «экология» уже перестала быть орудием экономической экспансии европейских товаров и стандартов. Сегодня экологические императивы тесно сцеплены с правовыми, образуя культурную оболочку ЕС, от которой европейские элиты не могут отказаться, не рискуя вызвать серьезных потрясений.

Экологические требования добавляют нагрузку на европейскую экономику.

Эта нагрузка и так является значительной вследствие:

общего падения производительности капитала, характерного для кризиса индустриальной фазы развития;

прогрессирующего старения населения, вследствие «демографической теоремы»;

высокой нормы социального и пенсионного обеспечения в ЕС;

бюрократической «зарегулированностью» экономики Сообщества;

непроизводительных расходов на «выравнивание» жизненного уровня в различных историко-географических регионах ЕС;

энергозависимости ЕС в отношении углеводородов и ядерного топлива.

Устойчивость экономики ЕС по отношению к неблагоприятным историческим и социокультурным факторам обусловлена четырьмя основными механизмами:

1. Ядром Союза являются страны с переходной (постиндустриальной) экономикой. Для таких стран характерно сочетание развитого индустриального производства и высокоэффективного инновационного сектора экономики;

2. В пределах ЕС низки транспортные издержки;

3. Экономика ЕС построена на привлечении дешевой рабочей силы с восточной и южной периферии Содружества, что позволяет обеспечить воспроизводство человеческого капитала, несмотря на кадровую аккрецию со стороны США;

4. Постоянное и быстрое расширение ЕС за счет включения новых и новых стран позволяет компенсировать растущие издержки производства ростом капитализации основных фондов.

Первые три механизма позволяют охарактеризовать экономику Союза, как «тепловой двигатель типа водяное колесо». Такой двигатель, совершающий работу за счет изменения характеристик глобального антропотока (Юго)-Восток – (Северо)-Запад, представляет собой хотя и примитивную, но все-таки когнитивную экономическую конструкцию.

Но ее высокая эффективность определяется интенсивностью миграционных процессов, которые, поэтому, не могут быть приостановлены или серьезно ограничены.

Четвертый механизм заставляет отнести Европейский Союз к «молодым» бизнес-системам, в которых первоочередную роль в образовании прибыли играет расширение «пространства доступа», а не снижение издержек. Понятно, что свободное «пространство доступа» рано или поздно будет исчерпано (уже сейчас оно практически исчерпано), что неминуемо вызовет в Сообществе тяжелый экономический кризис.

6. Подведем итоги:

Европейский постиндустриальный проект состоит из трех самостоятельных проектов различного происхождения и различной фазовой формулы. Ведущим является германский индустриальный проект «единого европейского геоэкономического пространства».

Ввиду фазовой неоднородности, европейский постиндустриальный проект неустойчив по отношению к фазовому развитию: по мере вхождения в зону постиндустриального барьера его индустриальная (германская) составляющая отстает, в то время как инновационная (ирландская) ускоряется. Этот процесс не имел бы деструктивных последствий, если бы трансцендетная (католическая) составляющая могла бы удерживать баланс проектности. Однако, судя по современному состоянию этно-конфессиональной идентичности европейцев, это абсолютно исключено.

Обе институциональные сборки европейского проекта через экологию и через правовые системы также имеют фазово-неустойчивый характер и, кроме того, нерентабельны экономически.

С экономической точки зрения европейский проект дефициентен в следующих отношениях:

Проект предусматривает нарастание зависимости по энергоносителям от России и государств Персидского залива (эта зависимость усугубляется по мере вступления в ЕС новых членов и исчерпания месторождений в Северном и Норвежском море);

Электроэнергетическая политика ЕС носит «догоняющий» характер, что обуславливает медленное, но неуклонное развитие кризиса энергосистемы (по мере выбывания генерирующих мощностей);

Эффективность экономики будет снижаться по мере неизбежного роста глубины правового и административного регулирования;

Остановка экстенсивного развития приведет к переходу экономических механизмов на альтернативную модель (снижение издержек вместо наращивания объема) и острому конфликту между экономическими и политико-юридическими императивами ЕС.

По совокупности экономических дефициентностей можно прогнозировать три кризиса ЕС: энергетический (2019 – 2025 гг., конфликты внутри Сообщества из-за нехватки электроэнергии); структурный (2008 – 2025 переход ЕС к модели «зрелого» рынка и снижения издержек, конфликты юридических институций и экономических субъектов); инновационный (2020 – 2030 гг. конфликты между «германской» и «кельтской» линиями проекта).

Кроме того, поскольку экономический механизм ЕС носит, в основном, индустриальный характер, Евросоюзу придется столкнуться со всеми проблемами «постиндустриального барьера»: образовательным кризисом, кризисом рынков, нарастанием статистики катастроф и т.д.

С политической точки зрения основной проблемой Содружества является острая необходимость в расширении миграционных потоков при отсутствии (в отличие от США) сколько-нибудь работоспособных институтов СК-переработки.

Интересно, что источником «пробоя» станут не мигранты, а именно коренные жители. Причиной станет уже функционирующий в США когнитивный «тепловой» механизм использования мигрантов для повышения рентабельности бизнеса через распределение собственности, принадлежащей среднему классу, между наиболее эффективными предпринимателями[1]. По мере повышения общей психологической и социальной нагрузки на систему, существование такого механизма, «обкрадывающего коренных тружеников». Политическим механизмом, канализирующим возмущение, станут политические партии правой направленности.

(Заметим, что уже сейчас правые политические партии набирают голоса в Австрии, Бельгии и Франции одним лишь проявлением внимания к теме миграции).

Альтернативным механизмом деструкции может стать «новое левое движение», которое, по-видимому, также будет связано с миграционными потоками.

7. Мы приходим к выводу о дефициентности европейского постиндустриального проекта и о неустойчивости Европейского Союза по отношению к фазовому движению и миграционным процессам. Само собой разумеется, такой результат не является фатальным, он лишь весьма вероятен.

«Сильная и уверенная в себе, сознательная воля главнокомандующего могла бы во много крат повысить динамику битвы, устранить помехи маневру, внести согласованность, – словом, направить события по иному руслу. Такой вариант был вполне возможен, а кто может определить пределы осознавшей себя и всю обстановку твердой и непоколебимой воли, в особенности такого могущественного аппарата, каким было германское главное командование?»

Заметим в заключение, что «распад ЕС» нельзя понимать слишком буквально. Рассыплется именно то, что скрепляет проект «Европейского дома» – единое визовое и правовое пространство. Но останется «евро», останутся и многие конструкции «общего рынка» – в конце концов, они возникли много раньше политической надстройки ЕС. Останется – какими-то своими элементами и европейский когнитивный проект.

[1] При таком механизме мигранты получают низкую зарплату, что снижает цену наемного труда на рынке рабочей силы. Однако, мигранты получают разнообразные пособия как на себя, так и на свои семьи, вследствие чего уровень их эксплуатации снижаются (в социальном тепловом двигателе они – рабочее тело). Предприниматели получают чистую выгоду за счет снижения издержек. А оплачивает все средний класс (снижение эффективных зарплат вследствие роста дешевого предложения на рынке труда, налоговые выплаты на социалку).

Культуры и цивилизации: мета-онтологическая модель

Схема «мета-онлогических вращений» показывает, что природа цивилизаций может меняться, хотя и очень медленно, поскольку изменение подразумевает многократный обход «координатной системы», накопление изменений и, затем, трансформацию господствующей технологии. Наиболее вероятен переход на другой иерархический уровень: например, развитие от ПОЛИСа к КОСМОСу, либо, напротив, деградация КОСМОСа до НОМОСа

Современный подход к понятию цивилизации отказывается от обязательной аналитической дихотомии, используя взамен сложную мыслеконструкцию, известную как мета-онтологическая система координат. Эта система представляющая собой единство трех «ортогональных» миров: «плана» идей, «плана» вещей и «плана» людей (носителей разума). В каждом из этих миров задается своя системная иерархия. Например, для «плана» людей такая иерархия может иметь вид: человек – семья – этнос – государство – Человечество.

Категория времени в этой модели не задана явно и рассматривается как мера взаимодействия мета-онтологических миров. Такое взаимодействие по построению имеет тройственную природу и разбивается на мыследействие («план» вещей «план» идей), социодействие («план» людей «план» идей), онтодействие («план» вещей «план» людей).

В рамках построенной модели технология есть любая маршрутизация, сшивающая мысле-, социо- и онтодействие. Соответственно, цивилизация определяется начальной (и она же конечная) точкой обхода, направлением обхода, уровнем иерархии, по которому производится обход.

Теоретически, таких уровней может быть сколько угодно. Практически, ни одна цивилизация не оперирует отдельными людьми или, напротив, всем человечеством, и реально выделяются три структурных уровня, соответствующих различным административным организованностям.

Наиболее простой из этих организованностей является ПОЛИС, самоуправляющаяся и самообеспечивающаяся община, жизнь которой регулируется гражданским правом, освященном религией, но не сводящимся к ней. ПОЛИСная структура тяготеет к демократичности, отделению науки и искусства от религии и права. Как правило, ПОЛИС поддерживает «принцип развития» и включает в семантический оборот понятие «личности».

Обычно, число граждан ПОЛИСа ограничено количеством людей, которые умещаются на центральной площади (71 – по Аристотелю). ПОЛИСы тяготеют к открытости, смешиванию различных деятельностей, охотно развивают торговлю.

Альтернативой ПОЛИСу служит НОМОС, для которого характерно единство физических законов (законов природы), социальных законов (права) и трансцендентных законов (воли Богов). Соответственно, различие между природой, обществом и Божеством не проводится. Высший общественный иерарх не замещает Бога на земле, он сам есть такой Бог. Он повелевает миром данного НОМОСа, дарует жизнь, обрекает на смерть, поддерживает мировое равновесие.

Жизнь в социосистемах-НОМОСах регулируется одним структурообразующим процессом, являющим собой единство природного явления и производственной деятельности. НОМОС замкнут и ограничен, как в пространстве, так и во времени.

Наконец, наиболее сложным иерархичным уровнем является КОСМОС, организованность, объединяющая в единую структуру неоднородные государства, разные области которых управляются разными смысловыми, правовыми, религиозными системами.

Характерным признаком КОСМического государства является наличие некоего зародыша «мета-права»: рамочных принципов, порождающих любое частное («областное») право. Часто космическое мета-право принимает форму идеологической или трансцендентной системы, иногда оно сводится к единой сакральной фигуре «символа империи».

КОСМические государства с неуклонностью порождают развитую бюрократию, «переводящую» мета-закон в управленческие решения. Соответственно, КОСМОС тяготеет к аристократическим системам управления, которые в каких-то случаях маскируются под демократические представительные структуры, а в каких-то – под абсолютную монархию, но во всех случаях сохраняют основополагающий принцип – существование «номенклатуры» и «ведомств».

Понятно, что КОСМические государства не имеют и не могут иметь единого структурообразующего процесса, кроме процесса управления. Динамические противоречия системы складываются из зон напряженности на областных границах – административных, экономических, смысловых – и постоянной борьбы областей с имперским мета-правом. Соответственно, КОСМические структуры динамически неустойчивы: они либо пульсируют с характерными периодами порядка поколения, либо порождают внешнюю экспансию в форме агрессии или эмиграции

Предложенная модель позволяет выделить девять возможных цивилизаций (с точностью до направления обхода), что меньше, нежели в классической дихотомической схеме (шестнадцать), но явно больше, чем наблюдается в действительности.

Схема «мета-онлогических вращений» показывает, что природа цивилизаций может меняться, хотя и очень медленно, поскольку изменение подразумевает многократный обход «координатной системы», накопление изменений и, затем, трансформацию господствующей технологии. Наиболее вероятен переход на другой иерархический уровень: например, развитие от ПОЛИСа к КОСМОСу, либо, напротив, деградация КОСМОСа до НОМОСа. Цивилизация может выстроить некий промежуточный структурный уровень. Чаще всего это свидетельствует о системной катастрофе и редукции «государственной административной картинки». Так, НОМОС может истончиться до ЛЕГОСа, цивилизационной структуры, в которой единый закон, пронизывающий все стороны жизни и порождающий внятные поведенческие стандарты, редуцируется до юридического, установленного людьми и для людей закона. Человек, существующий внутри ЛЕГОСа, считает, что «правовое общество» охватывает не только носителей разума, но также животных и даже мертвую природу. Мир НОМОСа довольно неуютен (с точки зрения КОСМического мышления), но он самосогласован и способен к развитию. Мир ЛЕГОСа можно понять как пародию, карнавал, шутку, но эта шутка повторяется из года в год, из десятилетие в десятилетие – с совершенно серьезным видом. Конечно, рано или поздно «больная» цивилизация либо выздоровеет: восстановит у себя НОМОС, создаст КОСМОС или найдет новую жизнеспособную цивилизационную структуру, – либо умрет.

Современные Западные культуры больны. ЛЕГОСом, что характерно для США и большой части Западной Европы. ТЕУСом[1] (изолированная, но вместе с тем едва ли не самая Западная из всех культура Ватикана). ТЕХНОСом[2] (исчезнувшая советская цивилизационная структура).

КОСМОС и ПОЛИС также имеют свои «больные» подуровни. Так, первый может вырождаться в ЛИНГВОС (культура, построенная на сугубо языковом формате) или ЭТНОС (это рождает совершенно фантастический, но короткоживущий оксюморон – моноэтническую империю). Второй, обычно, сводится к потерявшей трансцендентную составляющую МУНИЦИПИИ – самоуправляющейся общине, не имеющей своего информационного гения-покровителя, утратившей миссию развития и смысл существования.

В процессе естественного развития цивилизации (например, от НОМОСа к КОСМОСу) могут возникнуть весьма необычные ситуации, когда маршрутизация, задающая господствующую технологию и вместе с ней цивилизацию, проходит «план» людей на уровне КОСМОСа, в то время как мир идей еще сохраняет характерные для НОМОСа структуры. Такое противоречие есть повод и причина развития.

В этой связи нет необходимости тревожиться (в долгосрочной перспективе) поведением современного политического ислама. Он – всего лишь структура, временно пытающаяся на КОСМическом уровне оперировать НОМОСными смыслами.

[1] Подмена единого закона НОМОСа Божественным законом.

[2] Редукция всей трансценденции до законов природы.

Основания российского когнитивного проекта

Россия – одна из немногих стран, сохранивших в современном мире полную культурную самостоятельность: собственные книги (включая научную литературу и фантастику), театр, кинематограф; население страны не удовлетворено своим положением и перспективами, что может быть использовано в качестве энергетического ресурса когнитивного перехода

Четвертым глобальным проектом, оказывающим влияние на распределение геопланетарных потоков в Ойкумене, является российский. На Западе это обстоятельство учитывается только очень опытными и очень пристрастными геополитиками, такими как З.Бжезинский или С.Хантингтон. Для остальных Россия – это недавно потерпевшая тяжелое военно-политическое поражение страна, окруженная базами вероятного противника, внутренне разобщенная, практически лишившаяся индустрии (менее 0,9% мирового производства), слабо участвующая в мировой торговле (около 1% мирового оборота). Существует, однако, ряд обстоятельств, заставляющих всерьез рассматривать версию наличия у России глобального когнитивного проекта.

Во-первых, экономическая слабость страны, отнюдь, не является противопоказанием к проектной деятельности. Россия уже прошла через тот коллапс индустриальных отраслей экономики, который странам Запада еще только предстоит испытать в связи с приближением к постиндустриальному барьеру.

Во-вторых, Россия чрезвычайно удачно расположена географически: она не только контактирует с тремя мировыми цивилизациями, но и взаимодействует с глобальным проектным пространством. В таких условиях в России высока вероятность инсталляции когнитивной по своему содержанию тензорной идентичности. Будучи страной-посредником цивилизаций и проектов Россия имеет не только возможность, но и необходимость оперировать с чужими смыслами и чужими трансценденциями. Наконец, при высоком уровне информационного взаимодействия с Западом, Японией, США возможно сугубо индуктивное постиндустриальное проектирование.

Во-вторых, Россия получила в наследство от СССР грамотное население, ориентированное на приобретение высшего образования. Скорость деградации образования в РФ ниже, чем на Западе, что может быть использовано в различных геополитических играх.

В-третьих, Россия – одна из немногих стран, сохранивших в современном мире полную культурную самостоятельность: собственные книги (включая научную литературу и фантастику), театр, кинематограф.

В-четвертых, в России сложилась та гедонистическая элита, которая согласно Т.Лири и Р.Утлсона, способна к инсталляции высших контуров психики.

В-пятых, население страны не удовлетворено своим положением и перспективами, что может быть использовано в качестве энергетического ресурса когнитивного перехода[1]. Дополнительным ресурсом является сравнительно высокое качество современного российского управленческого аппарата, как на государственном, так и на региональном уровне.

В-шестых, в СССР/России на базе диалектического и исторического материализма были созданы такие сильные и действенные инструменты гуманитарного познания, как ТРИЗ и РТВ Г.Альтшуллера, мыследеятельностная методология Г.Щедровицкого, модель информационного метаболизма А.Аугустиневичуте.

Вызов со стороны Реального Будущего был практически одновременно воспринят экспертными элитами ведущих мировых культур. Осознание проблемы привело в Японии к конструированию концепции «Конца истории», а в США – к логике «Войны цивилизаций». Россия отрефлектировала вызов созданием социомеханики, социальной термодинамики и теории когнитивной фазы развития.

Необходимо, однако, иметь в виду, что, в отличие от Японии, Россия не оформила свою когнитивную проектную деятельность в виде обязывающего официального документа, в отличие от США – не создала в стране сферу бесспорного и беспрецедентного процветания, в отличие от Германии – не сумела эффективно реорганизовать окружающее геополитическое пространство.

Проектируемая сейчас транспортная система России – лучшая в мире, но пока она существует только на бумаге. Российский инновационный проект носит все черты когнитивного, но сейчас он лишь очень осторожно обсуждается на уровне экспертных сообществ. Потребуется время – и огромное везение – чтобы продвинуть эти и подобные им проекты на уровень властных структур. И понадобятся усилия всей страны, чтобы реализовать когнитивные проекты «в правовых нормах», «в земле», «в камне и металле».

Впрочем, с точки зрения классической стратегии, задача, для решения которой нужны лишь время, силы и везение, не представляет серьезных трудностей.

[1] В рамках модели социальных тепловых двигателей Россию в целом можно рассматривать как изолированную перегретую социосистему. Поскольку о внешней экспансии при сложившемся соотношении сил не может быть и речи (кроме сугубо частных интегративных операций в пространстве СНГ, в районе Прикаспия, на Дальнем Востоке), когнитивный переход оказывается предпочтительным направлением когерентной деятельности.

Пространство глобальных когнитивных проектов: Европа

Само создание ЕС не слишком впечатляет: и правовая, и административная система Союза подчеркнуто ортодоксальны и, в конечном итоге, мало пригодны для практической эксплуатации. Однако в воспитании социальной коммуникабельности архитекторы Единой Европы добились впечатляющих результатов

Хотя глубина и всеобщность кризиса индустриальной фазы развития в полном объеме не осознана мировыми элитами, демографическая, экономическая и социальная динамика последней четверти XX столетия внушает им серьезное беспокойство. Рефлексия возникших и возникающих проблем была положена в основу нескольких альтернативных стратегических замыслов, которые ныне и определяют положение на мировой шахматной доске. Эти замыслы удобно рассматривать в проектном пространстве[1].

Будем называть проект одной из национальных элит[2] глобальным, если он оперирует не только с собственными (национальными) ресурсами и смыслами, но и с заимствованными.

Будем называть проект когнитивным, если он работает с экзистенцией (трансцендентными смыслами, уникальностями). При этом локальные когнитивные проекты работают только с собственной экзистенцией – пример еврейский национальный когнитивный проект, в то время как глобальные «втягивают» в себя и преобразовывают чужие трансценденции.

Поскольку работа с чужими трансценденциями подразумевает рефлективное отношение к собственным, разумно предположить, что глобальный когнитивный проект подразумевает тензорную[3] трансценденцию.

Практически невозможно регистрировать локальные когнитивные проекты. Глобальных же, насколько можно судить, всего четыре, причем два из них носят, скорее, постиндустриальный характер.

Строго в рамках «индустриального когнитивизма» действует геоэкономический «запад». Для лидеров ЕС содержанием происходящих в мире изменений является переход от государств к негосударственным, региональным структурам, преобразование высших форм индустриальной экономики («хайтек») в первичные формы экономики постиндустриальной («хайесттек»), отказ от идентичности в пользу социальной коммунабельности. Эти задачи Германия, являющаяся сердцем и двигателем глобального европейского проекта, выполняет последовательно и методично.

Немецкие конструкторы Единой Европы, разумеется, понимают, что ЕС экономически неэффективен в долговременном масштабе и политически неустойчив. Но эта геополитическая структура позволяет Германии выиграть время и усиливает ресурсную базу глобального проекта. Распад ЕС, когда он произойдет, также будет утилизирован и использован во благо постиндустриализации.

Следует иметь в виду, что, хотя Германия и считает себя единственным субъектом проекта, ситуация в Европе достаточно сложная, и в развивающейся игре все имеют свои шансы. Ирландия создала лучшую в Европе инновационную систему и ввела у себя законодательство, практически освобождающее от налогов когнитивные формы деятельности. Великобритания дальше всех продвинулась в биоинженерии. Франция и страны Бенилюкса сосредоточили в своих руках управленческие технологии ЕС, Германия имеет наиболее развитую экономику и наиболее пассионарное население. Одна из этих стран реализует постиндустриальный проект, присвоив ресурсы остальных.

Само создание ЕС не слишком впечатляет: и правовая, и административная система Союза подчеркнуто ортодоксальны и, в конечном итоге, мало пригодны для практической эксплуатации. Однако в воспитании социальной коммуникабельности архитекторы Единой Европы добились впечатляющих результатов. Им, например, удалось естественно включить инвалидов в социальную ткань. «Определенный социальный шок у меня вызвала картина, когда компания молодежи гуляла в обществе двух девушек в колясках, причем нормально себя чувствовали и сопровождающие, и инвалиды. Проблема инвалидов решается их полной интеграцией в общество и деятельность, и наличием удобных способов передвижения на колясках во все пространства, куда обычные люди могут зайти на своих ногах. Дети-инвалиды не чувствуют себя одинокими и брошенными, напротив они «вынуждены» участвовать в жизни общества, потому что для них все условия созданы, и никто не воспринимает их неполноценными»[4].

Другим достижением европейцев может считаться компетентность и доброжелательность властей, довольно высокий уровень доверия к гражданам., стремление полиции решать проблему, а не наказывать виновных.

В рамках теоретической стратегии глобальные проекты отличаются очень высокой нагрузкой на операцию и, следовательно, содержат в себе огромный риск. Для Германии – это риск утраты национальной идентичности вследствие прогрессирующего демографического спада, нарастающей стихийной миграции, острой нехватки специалистов, вынуждающей плановую миграцию. Стремление ограничить хотя бы плановую миграцию приводит к необходимости спроектировать и осуществить реформу в среднем и высшем образовании. В более или менее отчетливой форме этот вопрос сейчас встает перед любой страной, являющейся геопланетарным субъектом.

[1] Проект есть аналитическая система, включающая совокупность ресурсов, рамок и оценочную функцию заданную на множестве позиций.

[2] Напомню, что игроками за мировой шахматной доской являются на сегодняшний день национальные государства и их управляющие корпорации. Транснациональные Корпорации (ТНК) функционируют на противоречиях между ними. Будучи «по построению» коммерческими структурами, ТНК не может брать на себя столь затратное мероприятие, как преодоление фазового барьера.

[3] Тензорная трансценденция – то же самое, что тензорная форма этно-конфессиональной идентичности.

[4] Из доклада на семинаре Санкт-Петербургской школы сценирования 13.09.2003 г.

Пространство глобальных когнитивных проектов: США

В условиях векового экзистенциального голода, вызванного жизнью среди примитивных информационных структур, американский народ оказался обреченным на свободу и попал в условия теоремы Айзека Бромберга, в соответствии с которой социум неизбежно расслаивается на две подгруппы – большую и меньшую, причем меньшая группа необратимо опережает большую по уровню развития

Государственный бюджет ничем принципиально не отличается от семейного. Доходная часть его определяется тем, как вы работаете (для страны – это уровень производительности труда). Расходная состоит из необходимых затрат, желательных затрат и «затрат на развлечения». Остаток, если он есть, идет в фонд накопления. Тратить больше, чем зарабатываешь, можно лишь взяв кредит, что чревато. (Для государства, правда, есть возможность «нарисовать» внутренний кредит, который можно и не отдавать – напечатать дополнительные деньги и взвинтить инфляцию. Последствия – за свой счет.) Ну, еще можно поторговать. Однако невосполнимые ресурсы рано или поздно кончаются, а торговый баланс при обмене продуктами труда в конечном счете опять-таки определяется производительностью этого труда. Короче, экономического «вечного двигателя» в природе не существует.

Принято считать, что государственная валюта обеспечивается «всем достоянием» нации, однако, кто и когда видел и считал это достояние? Наверное, только в фильмах о Джеймсе Бонде всерьез утверждается, что в подвалах Форт Нокса действительно лежат золотые слитки…

Современные финансы – динамическая категория, устойчивая лишь при детальном равновесии производства и потребления. Как интуитивные построения, так и конкретный анализ наводит на мысль, что данное равновесие в экономике США давно и необратимо нарушено.

Заметим, прежде всего, что производительность труда в США сегодня заведомо уступает японской и, скажем так, не превосходит западноевропейскую. Так что, уровень государственных доходов в США и, скажем, Великобритании, должен быть сравним (хотя бы по порядку величины). Разберемся в расходах.

Флот США отвечает «мультидержавному стандарту»: он превосходит флота всех остальных государств земного шара, вместе взятые. Только одних ядерных авианосцев в этом флоте десять штук. С полными авиагруппами, с системой базирования по всему миру, с высокооплачиваемыми наемными экипажами. Причем, что характерно, последняя серия из пяти экземпляров строилась уже после распада Союза, когда стало ясно, что реального боевого применения этим авианосцам не найдется. Строили «с жиру». По уровню затрат (с учетом технического и экономического прогресса) такой спурт – что-то вроде «дредноутной гонки» начала столетия. «Дредноутная гонка», однако, была обусловлена по крайней мере наличием реального противника. И она привела, сейчас это более или менее очевидно, к разорению и упадку Великобритании.[1]

Кроме надводного флота американцы полностью переоснащают подводный. Одновременно авиация переходит на новые типы боевых самолетов, созданных по стеллс-технологии. Резко меняется техническое обеспечение сухопутных сил. Ведутся колоссальные «антитеррористические» операции по всему миру. В 2001 – 2003 гг. эти операции вылились в две большие войны. Все это требует денег и – с учетом очень высокого уровня жизни в США и обусловленной этим значительной доли заработной платы в общем объеме расходов – денег немалых.

Но военными расходами дело не ограничивается.

США немало тратят на космос. В США очень дорогое (и, если верить исследователям ЮНЕСКО поразительно неэффективное) школьное образование. Кто-нибудь подсчитает доллары, валящиеся в эту финансовую «черную дыру»? Наконец. дешевый бензин в Америке. Это притом, что привозная нефть стоит столько же, сколько она стоит в Западной Европе, переработка в США – дороже (все тот же высокий уровень жизни), а сверх того США часть нефти добывает у себя дома, и эта нефть стоит заметно больше привозной. Иными словами, сырая нефть в США дороже, переработка тоже, а вот очищенный бензин оказывается дешевле.

Заметим, что дешевый бензин Штатам необходим, поскольку вся их транспортная система основана на автомобильном транспорте. Но даже страны-экспортеры нефти разорялись, когда пытались поддерживать у себя цены на бензин много ниже мировых. Пример СССР достаточно показателен.

Может быть, американцы экономят деньги на сверхэффективности своей экономики? Любая страна тратит часть своего труда совершенно непроизводительно, поэтому КПД экономики всегда меньше единицы. (Например, реальный продукт изготавливает рабочий, вытачивающий детали. Но предприятие не может обойтись без более или менее раздутого штата администрации, которая деталей не делает, но необходима для регулирования процесса производства. В данном примере КПД завода определяется долей затрат на содержание администрации в общей стоимости продукта. Для страны неизбежные, но непроизводительные – то есть, не удовлетворяющие никаких, даже самых извращенных человеческих потребностей затраты – связаны с содержанием государственных органов и налоговой службы.)

Так вот, США имеет высокие прямые налоги, и ее фискальная система весьма развита. Что же до администрации, то с учетом дублирования всех управляющих органов на уровнях Штатов и Федерации она просто безобразно раздута.

Сверх того, в США очень и очень высокие и совершенно непроизводительные расходы на медицинское обслуживание и на поддержание безбедного существования «паразитических» сословий юристов и психоаналитиков.[2]

(Понятно, что я не призываю вернуться в каменный век и вообще отказаться от психологического и медицинского обслуживания или от правового обеспечения общественной жизни. Речь идет о выходе за рамки здравого смысла, когда, обратившись к врачу по поводу элементарной ангины, получаешь назначение на рентген позвоночника или операцию аппендицита.)

В этом разделе навязчиво повторяются слова «большие», «огромные», «значительные», «недостаточные» и им подобные эпитеты, хотя говорят, что финансы любят конкретный счет, а не общие рассуждения.

С этим не приходится спорить, но у меня никаких оснований доверять официально публикуемым бюджетным цифрам больше, нежели представленному в российскую налоговую инспекцию балансу очередного мертворожденного общества с ограниченной ответственностью. Определить сколько-нибудь точно совокупный общественный доход весьма трудно. На этом основано само существование современной мировой финансовой системы, которая вся держится на необеспеченных ничем, кроме доброго имени того или иного государства, кредитах.

В общем, мы не можем подтвердить цифрами интуитивный вывод, согласно которому Штаты не могут сводить концы с концами в экономике. Зато мы может подтвердить это фактами. Фактами реального существования десяти ядерных авианосцев, дешевого бензина и сотен тысяч никому не нужных юристов.

Для того чтобы быть гегемоном мира индустриальной экономики достаточно иметь в своем распоряжении совсем небольшие производительные мощности экономики насыщающей. Внешний наблюдатель, рассматривающий ситуацию на индустриальном уровне, вообще ничего не заметит, кроме бьющего в глаза процветания. По сути вся традиционная экономика оказывается призраком, фата-морганой, «муляжом для публики и иностранных разведок», и США может строить не несчастные девять или десять, а все девятьсот ядерных авианосцев только они никому не нужны (как впрочем, не нужны и десять, но по инерции мышления этого еще не заметили.)

Но – откуда в Штатах насыщающая экономика?

Есть основания предполагать, что в условиях векового экзистенциального голода, вызванного жизнью среди примитивных информационных структур, американский народ оказался обреченным на свободу и попал в условия теоремы Айзека Бромберга, персонажа романа А. И Б.Стругацких «Волны гасят ветер». В соответствии с этой теоремой социум неизбежно расслаивается на две подгруппы – большую и меньшую, причем меньшая группа необратимо опережает большую по уровню развития. Иными словами, в Соединенных Штатах Америки реальная власть принадлежит люденам, субъектам когнитивной фазы развития, использующим плоды высоких психологических технологий для обеспечения функционирования насыщающей экономики.

В шестидесятые годы США пережили тот психологический бум, который сейчас только начинается в России. Разумеется, тогда Россию/СССР это не интересовало: коммунистический эгрегор решал проблемы межличностной коммуникации автоматически и в целом лучше, чем первые американские психотерапевты и конфликтологи начала шестидесятых. Так первые пароходы безоговорочно проигрывали парусникам и признавались годными лишь в качестве буксировщиков в портах. Но возможности эгрегориальной регуляции оказались все-таки ограниченными…

Отдельные когнитивные личности появлялись с той или иной частотой всегда, но лишь в Америке конца пятидесятых (или начала шестидесятых) они осознали себя: АУМ либо какая-то иная группа сумела разрешить «проблему скачка».

Усвоение человеком новых умений происходит только скачкообразно. Имеет место переход между двумя психическими состояниями: «я никогда не пойму, как это делается, и не смогу этого делать» и «это настолько очевидно, что я не могу понять, что здесь можно объяснять». Если не говорить о первых годах жизни ребенка, скачки данного типа происходят:

– при овладении чтением;

– при овладении письмом;

– при всех стандартных расширениях множества чисел (дробные, отрицательные, рациональные числа, но не комплексные числа);

– при овладении понятием бесконечно-малой величины и следствий из него (пределы);

– при овладении дифференцированием:

– при овладении интегрированием;

– при овладении комплексом специфических умений, образующих специальность;

– при овладении комплексом специфических умений, образующих явление информационного генерирования (иначе говоря, при переходе от изучения науки или искусства к осознанному профессиональному творчеству).

Заметим, что на любой из этих стадий по причинам, которые нам не вполне ясны, скачка может не произойти. Это означает, что некоторое умение не перешло в стадию неосознаваемого профессионального применения и не может произвольно использоваться личностью для решения возникающих перед ней проблем. При этом необходимый алгоритм вполне может быть известен. Иными словами, человек знает буквы. Он знает, как их писать. Он может складывать из них слова. Он может написать предложение. Но! Эта работа потребует от него напряжения всех умственных и большей части физических сил. В связи с тем, что все ресурсы мозга расходуются на процедуру письма, неизбежны ошибки. Очевидно, что, несмотря на формальную грамотность (знание алгоритма есть), человек не может заниматься какой бы то ни было деятельностью, для которой одним из базовых или хотя бы значимых навыков является умение писать. Подобное состояние личности широко известно в современной педагогике и называется функциональной неграмотностью. Точно так же можно говорить о функциональном неумении интегрировать (весьма частая причина отчисления студентов с 1-х, 2-х курсов физико-математических специальностей).

Любопытно, что на более высоких ступенях скачок не происходит настолько часто, что это даже считается нормальным. Формула: «Отличный студент, но неудачно выбрал себе призвание. Ну, не физик он по мышлению – что тут поделать?» (не произошел скачок, позволяющий автоматически применять определенный – в данном случае физический – стиль мышления). Что же касается автоматического творчества, то эти понятия вообще считаются несоединимыми, а людей, для которых процесс создания новых сущностей в науке и культуре есть обыденная профессиональная работа, не требующая особого напряжения сил, называют гениями. Однако же, ребенку, больному функциональной неграмотностью, сверстник, овладевший письмом настолько, что он даже в состоянии писать, не глядя в тетрадь, тоже покажется гением!

Тем самым, мы приходим к выводу, что творчество на уровне простой гениальности в принципе доступно каждому.

Современное образование транслирует учащемуся знания (90% которых, как показали исследования, благополучно и почти немедленно забываются) и очень ограниченное количество навыков, скачкообразно переводящих личность на следующую ступень интеллектуального или физического развития. Следует четко осознать, что бесконечные школьные упражнения и домашние задания, изнуряющие спортивные тренировки – все это не более чем бесконечные «броски кубика» в надежде на выпадение счастливой цифры – в надежде на «щелчок». А «щелчок» может произойти с первой попытки. Может не произойти никогда. Соответственно, принцип «повторенье – мать ученья» (или, что ближе к истине: «если зайца долго бить, он научится курить») в сущности сводится к давно и справедливо заклейменному ТРИЗовцами «методу проб и ошибок». В общем, хочется вспомнить группенфюрера Мюллера: «Разведчик или ломается сразу, или не ломается никогда – за исключением довольно редких случаев, когда его удается расколоть, используя специальные методы». Те 3-5%, на которые удается повысить характеристики обучаемого за счет долгих тренировок, как правило, не стоят и десятой доли затраченных усилий.

По сути, скачкообразный характер перехода между ин- и аут- состояниями при «щелчке» наводит на мысль, что речь идет о структурном преобразовании психики. То есть, «щелчок» требует разрушения структуры (образа мышления, картины мира) и создании другой, в которую новый навык включен “аппаратно”, чтобы использоваться автоматически. Отсюда вытекает педагогическое значение процедур временной смерти (инициационные процедуры), помещения в обедненную\обогащенную\регулируемую информационную среду, приема лекарственных средств, снижающих входное сопротивление психики. Другой вопрос, что все эти приемы в лучшем случае относятся к низким технологиям, в худшем – лежат на дотехнологической стадии…

Если не отбросить гипотезу американских метагомов по разряду «Бога из машины», придется признать, что она довольно легко объясняет все отмеченные противоречия.

Низкая эффективность образования? Люденам оно вообще не нужно. Огромные затраты на образование? Скорее всего, в реальности это – затраты на механизм отсева. И с точки зрения возможностей люденов – умеренные.

Сверхэффективная экономика? Да, насыщающая, базирующая на технологии «скачка» и, наверное, не на ней одной.

Противоречие между слоем люденов и остальной Америкой обеспечивает развитие и самое существование этого социума. За это нация платит катастрофическим оглуплением основной части населения и неспособностью выжить в отсутствие контроля и помощи со стороны люденов. Зато «народ» является носителем идеи величия Америки, которое не им создана и не за его счет существует (строго говоря, люденам – а они и есть Америка, основная масса только мешает, но существование их необходимо для процветания самих люденов, а их деградация – для дальнейшей эволюции люденов) Вместе людены и народ образуют два полюса социального двигателя.

Если эта модель верна, то Соединенные Штаты Америки уже осуществили важнейшее звено когнитивного проекта, выстроив «общество со скрытой когнитивностью». Сейчас в этой стране идет речь об изменении масштаба преобразования, о переходе через определенный масштабный порог, за которым фазовое преобразование станет неустранимым и начнет лавинообразный рост.

Следует заметить, что «платой» за возникновение очень тонкого (сотни, едва ли первые тысячи людей) когнитивного слоя оказалось «вытеснение» остальной «белой Америки» в пространство еще более жестокого, нежели в колониальную эпоху экзистенциального голода. Поэтому американский глобальный когнитивный проект не столько работает сейчас со своей трансценденцией, сколько пытается ограничивать чужие трансценденции.

[1] Пример Великобритании характерен, поскольку в начале столетия она находилась точно в таких же условиях, что и нынешние США: фунт был резервной валютой, Лондон – центром мировой торговли, и страна получала сверхприбыли, положенные гаранту системы мировой морской торговли.

[2] Наверное, хочется возразить, что медицина и юридические услуги в США платные, а затраты на образование большей частью несут конкретные штаты, а не федеральный бюджет. Так оно и есть, и ничего это не меняет. Мы же считаем интегральный баланс расходов с доходами в масштабах всей страны – составляем баланс общества, а не государства. Поэтому нам не принципиально, кто именно непроизводительно тратит деньги: федерация, штат или отдельный гражданин. В любом случае они выбрасывают на ветер превращенный в деньги труд – свой или чужой.

Страна в отсутствие любви

События на Украине вновь, со все нарастающей остротой, ставят перед нами проклятые вопросы, на которые у России никак не отыщется ответа: кто мы такие, где наше место в мировой цивилизации, как оценивать нашу историю и что нас ждет в будущем? Не пора ли нам перестать посыпать голову пеплом по поводу развала СССР или, напротив, следует смиренно готовиться к распаду России? Свои варианты ответов предлагает политолог, военный историк, гендиректор фонда "Энциклопедия" Сергей Переслегин.

– Россия еще не оформилась как цивилизация, и не очевидно, удастся ли ей это. Дело в том, что наше развитие базируется не на причинной логике, как это происходит на Востоке, и не на антипричинной, какой руководствуется Запад. Первая выглядит так: я не иду грабить банки, потому что в детстве меня учили, что это нехорошо. А вот вторая: если я ограблю банк, меня посадят в тюрьму, а мне не хочется там сидеть. Для России же характерно спонтанное действие: я делаю это потому, что делаю, – других объяснений нет. Это одна из гипотез российского бытия. Если она верна, то развитие страны действительно происходит спонтанно, а по ходу дела лишь оформляется проектно – проект Петра, проект Третьего Рима, коммуно-социалистический проект.

– То есть власть улавливает тенденцию и пытается придать ей какую-то форму?

– Не совсем так. Эти проекты заимствованы либо у Европы, либо у Византии, либо еще у кого-то. И, как правило, они оказываются неадекватны русскому мышлению. То есть развитие происходит не в рамках проектности, а до нее, а затем упаковывается в формы, понятные Западу. Или Востоку – как это было, когда мы теснее общались с ним. Интересно в этом смысле разъяснение одного влиятельного лица из ОАЭ, сделанное в частном разговоре: "Наш министр иностранных дел на самом деле не столько министр, сколько племянник эмира. И как элемент этой структуры он определенным образом позиционируется, имеет особые полномочия и возможности. А министром мы его назвали для того, чтобы Западу было легче с нами общаться". Но если элита Эмиратов, как мы видим, способна отрефлектировать ситуацию, то у нас с этим хуже. Мы создаем министерства, Думу, выбираем президента – тоже отчасти для того, чтобы нас понимали. И это хорошо. Однако сами не отдаем себе отчет в том, что эти европейские придумки означают в российской цивилизационной парадигме.

– Михаил Гефтер так представлял себе Россию: необъятное пространство, которому власть сверху пытается навязать некую форму, неадекватную ему. Попытки, естественно, терпят крах. Властная надстройка – верхушечная, живет сама по себе, а российское пространство – само по себе.

– Отчасти я согласен: в России есть мощный нижний слой, который неподвижен, и сверху – власть, подверженная внешним влияниям. Но не все так просто. Скажем, через все русские сказки проходит такой персонаж, как "надежа-царь", который есть часть народа. Между властью и народом, несмотря ни на что, существует сильная и неразрывная связь. В Ялте Сталин обсуждал с Черчиллем восточную границу Польши, Черчилль просил ее отодвинуть на восток, обещая компенсировать в другом месте. "Я не могу этого сделать, – отвечал Сталин, – у меня будут проблемы с моими избирателями". Полновластный правитель чувствовал, что он может сделать, а что – нет.

– А не будет в таком случае проблем с избирателями у Путина по поводу намерения отдать Курилы?

– Если Путин это сделает, он перечеркнет себя как правителя навеки: перед лицом угрозы присоединения к Японии Приморье готово отделиться от России. Мало кто знает, что месторождения Сахалин-1 и Сахалин-2 развиваются совместно не с японцами, что было бы логично, а с американцами. Японцев жители Сахалина туда просто не допустили. "Нельзя", – говорят на Сахалине и объясняют свою позицию. Во-первых, чисто практически: это лучшее место в Тихом океане для ловли рыбы: невероятная биологическая продуктивность Южных Курил остается научной загадкой. Дальше: на островах чего только нет – начиная с водопадов, самых крупных в нашей стране, и заканчивая залежами рения, практически единственными в мире. Я объездил почти всю Россию и скажу: нет у нас более красивой земли, чем Приморье. Более богатой и более желающей хозяина. И более чистой. Там никогда не было цивилизации – это наш дальний Запад. Вот в Америке вы можете не вытирать подоконники, и они будут чистыми – там нет пыли. И не потому, что убирают хорошо (хотя убирают хорошо), просто там не было четырех тысяч лет цивилизации с ее огнем, бумагой и так далее. Так вот: на Сахалине тоже нет пыли. Зато там есть местный олигарх Александр Верховский, который обустраивает острова: построил порт, рыбокомбинат европейского уровня, прокладывает дороги. И время от времени спрашивает у нас: может, из центра стратегию какую-нибудь предложат? То Фрадкова пригласит туда рыбу половить, то еще что-то придумает.

– В реальности никаких серьезных документов о том, что мы должны отдать Курилы, в природе нет. Но кто-то этот вопрос раз за разом поднимает.

– В чем главная проблема России сегодня? Нелегко пережить поражение, подобное тому, что мы получили в третьей мировой войне: утрачивается представление о развитии. Возникает ощущение (совершенно ложное), что все, что мы делали до сих пор – и при Петре, и при большевиках, – ошибка и надо вернуться на путь цивилизованных государств. Те, кто так думает, упускают из виду, что каждое государство шло к сегодняшнему итогу своим путем: и Голландия, и Великобритания, не говоря уж о США. И что история Германии более похоже на нашу, чем на историю Голландии или Франции. Разнообразие – важнейший фактор выживания системы, это вам скажет любой биолог. Поэтому стремление к глобализации, то есть к однообразию внутри системы, с позиций интересов человечества катастрофично.

– Русские философы писали об этом более ста лет назад.

– Это вещь очевидная. Но сегодня у нас не осталось ничего своего – все скомпрометировано. Значит, надо брать у других. Я всегда говорил, что у нас страна литературная: как социализм строили по литературным произведениям, так и капитализм строим. А между тем Запад (да и Восток тоже) видит, что в России наблюдается проектный вакуум. Идея рынка, как выяснилось, на самом деле ничего не заполняет: вещь важная, но не более того. Имеется огромное пространство, полное невероятных богатств, часто даже неисследованных. Больше таких мест в мире не осталось, не исключая и дельту Амазонки. Естественно, возникает желание прибрать все к рукам – мы бы вели себя так же. Не секрет, что уже принят проект демонтажа России и ее раздела на три-четыре государства, каждое из которых можно будет спокойно осваивать. При этом не надо думать, что там воцарится полный кошмар и русских загонят в резервации. Мы будем нормально существовать, но свое независимое место в истории потеряем. Мы перестанем быть исторической нацией, хотя жить, возможно, будем лучше, чем сейчас.

– Нам с вами тут же возразят: "Это чистая паранойя, что нас кто-то хочет погубить. Вам надо лечиться".

– Никто не хочет нас погубить, это правда. Страна имеет около процента мирового населения и девять процентов торговли, располагая при этом более чем двенадцатью процентами полезных ископаемых, а по газу – еще больше. Наши оппоненты считают (подчеркну: не без основания), что мы плохо распоряжаемся этим богатством. И хотят получить возможность его эксплуатировать – на пользу всем, и нам тоже. И это совершенно не скрывается. План разумен и даже гуманен.

– Может, есть смысл покориться? Историческая нация, ну и что? Шубы, как говорится, не сошьешь.

– Мы привыкли жить в истории, так было еще со времен татаро-монгольского нашествия. Хорошо ли, плохо ли, но мы правим шестой частью суши, и это заложено в наших генах. Отказаться невозможно физически. Жить будем хорошо, но кривая пьянства и самоубийств пойдет вверх. Для нас важно не просто жить, но и понимать, зачем живешь. Большевикам удалось взять власть, потому что они предложили ответ на этот вопрос. Плохой или хороший – другое дело. Наша пассионарность живет в народе, а вовсе не навязывается ему элитами. Если отдать Курилы, народ этого не простит. Судьба Горбачева тому яркий пример, хотя он-то как раз ничего другого сделать не мог.

– Вы действительно так думаете?

– Он мог отрубать кошке хвост в три приема, растянув катастрофу на несколько поколений, но отданное им все равно пришлось бы отдать. И отдать все сразу – это был гениальный шаг. Во-первых, чтобы прекратить откат и начать движение на развитие. А во-вторых, чтобы понять одну вещь, которая, возможно, и для него стала открытием: Запад не способен воспользоваться этим подарком так, как воспользовался бы им русский человек. Это был момент истины, который четко показал, чем мы отличаемся от Запада.

– Запад нам прозрачно намекал, что платой за Восточную Германию может быть договор о непродвижении НАТО на Восток. Но мы ответили, что договор нам не нужен, потому что "друзьям мы верим на слово".

– То, что Запад повел себя именно так, – его историческая ошибка. В мире Россия всегда играла определенную роль. Некоей необычной закваски, выдающей миру неоформленное, до конца не просчитанное, странное, местами ненужное, но в конечном счете весьма ценное интеллектуальное сырье. И в тот момент, учитывая прозападные настроения в стране, ее легко можно было сделать участником общей игры. В этом случае Запад не получил бы 11 сентября 2001 года. Если бы Россию не ослабляли намеренно, если бы между нею, США, Европой и Японией сложились нормальные отношения, то эти игроки сегодня вместе отвечали бы на возникшие вызовы, а не подсиживали друг друга. И поверьте: ни Китай, ни арабский мир, хоть в целом, хоть по кусочкам, и думать бы не могли нанести ущерб кому-то из этой четверки.

– Благородные порывы России в отношении Запада никогда не ценились. Вспомнить хотя бы хрестоматийный пример с Австро-Венгрией. Та картина, что вы нарисовали, красивая, конечно, но совершенно утопическая.

– Я знаком с людьми, занимавшимися на Западе проектом демонтажа России, и знаю, что они до последнего пытались убедить свое руководство отказаться от этих планов. Эти люди, входившие в так называемую группу Лэнгли, работали и на победу Запада в третьей мировой войне. У Азимова есть занятный рассказ "Нечаянная победа", где сценарии конца холодной войны описаны достаточно подробно. Рассказ написан в шестидесятых годах и посвящен советскому народу. Но даже из него видно, что автор предполагал совершенно иное использование плодов победы. Победа в третьей мировой – это была блестяще проведенная операция, возможно, лучшая в истории. В ней американцы показали себя по-настоящему великими. Но когда дело дошло до дележа шкуры, они переплюнули участников Версальского договора.

– Под разговоры об общих ценностях, демократии и правах человека…

– Обвинять Запад в лицемерии не совсем справедливо. Нам непонятно, почему когда мы входим в Афганистан – это агрессия, а когда США входят в Ирак – это борьба за демократию. Вроде бы налицо двойной стандарт. Но если бы это было лицемерие, Запад проиграл бы цивилизационную гонку: невозможно так долго обманывать самих себя. Психика не выдержит. Надо усвоить, что они свято верят в то, что говорят, иначе Запад с его мессианским пафосом мы не поймем никогда. Проблема не в том, что он пытается продвинуть свой образ жизни, плохо то, что он не умеет это делать, не уничтожая чужого. В отличие от России, которая умела. ЕС как интегрирующая система оказался гораздо более нивелирующим фактором, чем СССР.

– Распад СССР был неизбежен?

– Союз развалили два момента. Первый – так называемая транспортная теорема: транспорт развивался медленнее, чем экономика республик. Империя – это универсальность смыслов: внутри некоей границы объединены нации, культуры и вероисповедания. Вместе их держит защита имперских войск и возможность беспошлинной торговли на общем пространстве. И если транспорт отстает в развитии, провинции выпадают из единого пространства. Да и защитить их в случае чего трудно. Когда элита провинций поняла, что должна сама решать вопросы жизнеобеспечения, она стала дистанцироваться от центра. А второй момент – это поражение в холодной войне: проигравший платит по счетам.

– С Россией такой казус не может повториться?

– По транспортной теореме мы можем развалиться очень легко. Связь с Севером и Дальним Востоком очень низкая, с Калининградом – отрицательная. Но помимо транспортной есть связь информационная. СССР развалился бы еще в пятидесятые годы, если бы не было общего информационного пространства. Именно с этой стороны Запад к нам и подкопался в конечном итоге. Наше информационное пространство разрушали виртуозно. Были посеяны сомнения в верности нашей идеологии. Мы платили оппонентам той же монетой и в какой-то момент одержали верх – в начале шестидесятых годов, когда развалилась колониальная система. Но Запад сильно опередил нас в развитии культуры, которая является продолжением идеологии: притягательность западной культуры для советских людей обеспечили поп-музыка, новый кинематограф и литература, особенно фантастика. Вдобавок мы делали ошибки: закрыли свое идеологическое пространство. Был также вызов со стороны космоса, и здесь решающую роль сыграла американская лунная программа. Внятным ответом на нее мог стать только Марс, но на это сил у СССР уже не было. Заметьте, что после Луны никто уже никуда не летал – ответ был дан. Как правильно писал Тойнби, цивилизация – это ответ на вызов. Западный ответ на вызов космоса оказался более адекватным.

– А почему так важен был вызов космоса?

– Других не было, ислам еще не проснулся. Тогда в мире конкурировали идеологии развития, представленные двумя культурами: англосаксонской и советской. Германская еще не оправилась после войны, что жаль. Две соперничающие культуры столкнулись с проблемой вертикального развития – космос был важен как свидетельство того, что данная система позволяет развиваться быстрее. Поэтому наши успехи в 1957 году и вызвали в Америке такой шок: растерянный Эйзенхауэр сказал тогда свою знаменитую фразу: "Да, они полетели в космос, зато у нас телевизоры цветные". Кеннеди же, придя к власти, ответил: "Пока в сфере познания Россия впереди, мы не можем радоваться тому, что у нас лучше телевизоры и холодильники".

– Как вам нравится наша элита?

– С элитой у нас проблема серьезная. Наполеон как-то сказал: "Нельзя поднять народ в стране, где дворянство и духовенство были уничтожены революцией, а я уничтожил революцию". Наши элиты оказались в положении Наполеона: они сами уничтожили революцию, которая до этого уничтожила дворянство и духовенство. В итоге выяснилось, что идеологии у них нет никакой. И теологии тоже: они не верят ни в бога, ни в черта. Налицо то, что называют экзистенциальным голодом. Человек – существо разумное, но с ограниченной жизнью во Вселенной, безграничной и в пространстве, и во времени. Он чувствует Вселенную, свое малое место в ней, и возникающее противоречие снимается экзистенциальными переживаниями, обычно связанными с верой в бога. Либо с каким-то другим чувством трансцендентного экстаза. Но если у вас нет ни бога, ни познания, ни акта творчества, ни акта любви, то возникает самый страшный голод. Вы можете есть икру ложками, но ощущения, что жизнь удалась, не будет.

– Элита отдает себе в этом отчет?

– Самые умные все понимают. Они не знают, во имя чего управляют: им не на что опереться. В этом случае власть надо бы отдать, но логика борьбы за нее говорит, что просто так власть не отдают. Тогда зачем она? Чтобы взять еще денег? Они не могут любить Россию, потому что не могут любить себя. Они не могут любить себя, потому что при сильном экзистенциальном голоде чувство любви уходит первым. Ясное дело, что таким людям совершенно безразлично, у кого останутся Курильские острова.

– Очень безрадостная картина… Где же выход?

– Выход есть всегда. Вот два на выбор: быстрый и медленный. Быстрый – через левый проект. То есть через революцию. Почитайте последнюю книгу Гейдара Джемаля – он пишет о революции, основанной на ценностях ислама. Ее главный пафос – вы разучились любить своего бога, полюбите нашего. Проект страшный, но надо иметь в виду, что он существует. И двигают его люди, у которых трансценденция еще жива. Второй выход – дети: они так жить не станут. Но как они будут строить свой постиндустриальный проект, мы не знаем. Фазовый скачок с возникновением компьютерных технологий оказался так велик, что будущие формы управления цивилизацией мы сегодня и представить себе не можем. Самый серьезный вопрос, на который надо ответить нынешнему активному поколению, в том числе и элите, это вопрос детей: а что ты сделал в жизни? И ответ "я накопил для тебя много денег" здесь не пройдет. Признать, что расчленение России произошло именно при тебе, – стыдно, и этот стыд – единственное трансцендентное чувство, которое у нас еще осталось. Стыдно перед историей, то есть перед собственными детьми.

– А если все же предположить худший результат: Россия распалась?

– Даже если страна будет разделена на несколько государств, структурная основа российской цивилизации не исчезнет, она расползется по всему миру. Будут очень серьезные проблемы, но это будет означать лишь изменение формы, в которой создается национальный постиндустриальный проект. Русская идентичность очень устойчива. Психологи знают, что нейролингвистическое программирование (НЛП) – самая популярная сегодня методика зомбирования – в России не работает. Инструмент действия НЛП – язык: надо договориться так, чтобы объект принял весь блок через язык, что успешно применяется при строительстве объединенной Европы. Но русский язык для этого не годится: в отличие, скажем, от английского он является языком идентичности, а не коммуникации. Русские общаются друг с другом понятиями, а не словами. Наш человек выставляет вперед метафорический уровень сознания, более глубинный, чем нейролингвистический, и кодированию не поддается.

– Радикальная смена элит возможна только с приходом поколения детей?

– Новые люди уже появляются. Взять того же Верховского: были попытки его уничтожить – не получилось. Его позиции прочны: у него есть трансцендентное мировоззрение и кураж, чтобы его защищать. Он озабочен интересами страны и хочет, чтобы его услышали в Москве. На Курилах рассказывают, что, когда японцы увидели построенный им завод, они плакали: русские осваивают эту землю сами. И он такой не один, в глубинке новая элита потихоньку прорастает. Самое тяжелое положение в столицах – все наглухо зацементировано. Поэтому и возникла идея переноса столиц в другие города, чтобы процесс шел быстрее. Ведь что такое, в сущности, элита? Это слой людей, которые себя таковой считают. И чем больше сегодня в России будет таких людей – тем лучше. В конце восемнадцатого столетия в городе Рыльске Тульской губернии купеческий сын Григорий Шелехов почему-то решил, что развитие Дальнего Востока – его долг. Он явился в Иркутск, построил несколько торговых судов и объявил зоной российских интересов Алеуты, Аляску, Калифорнию, Гавайи, Филиппины и Индонезию. Свой план, за вычетом Филиппин и Индонезии, он выполнил: российский флаг был установлен на всех указанных территориях.

– Наши олигархи не строят торговых судов, они покупают "Челси"…

– Покупка "Челси" – самый дешевый способ покупки недвижимости в Великобритании. А если вы покупаете землю за границей, то те, кто на ней работает, начинают увеличивать российский ВВП. Чья земля – того и вера, как говорили еще в средние века. Поэтому надо такие факты не высмеивать, а пропагандировать. Кроме того, Абрамович неплохо поработал и на Чукотке. По финансовой отдаче это одна из самых тяжелых территорий в России, но Чукотка сегодня стоит гораздо дороже, чем до прихода Абрамовича. Это вполне достойный способ зарабатывать. Я не большой знаток "дела ЮКОСа", но подозреваю, что нечто подобное делал и Ходорковский. Или взять Чубайса с его идеей либеральной империи и проводкой электричества нашим братьям-корейцам. Правда, мир к перспективе экономической экспансии России относится достаточно нервно. И здесь нам может помочь проект "Русский мир". Сегодня ситуация на нуле: диаспоры с метрополией не связывает ничего.

– По-моему, наши диаспоры вообще не имеют права так называться, они не являются чем-то организованным, как в случаях с другими нациями. Русские за рубежом не любят признаваться, что они русские, сталкиваясь друг с другом в людных местах. Правда, в последнее время ситуация стала меняться.

– Русские за границей не хотели признаваться, что они русские, пока ощущали себя слабее аборигенов. Однако выясняется, что в среднем они имеют более высокую зарплату, чем местные, более квалифицированную работу. Когда говоришь с местными на политические темы, чувствуешь себя более свободным, чем собеседники. Ты действительно представитель свободной страны – сегодня в отношении России это правда.

– Запад не считает Россию свободной страной.

– Я много занимаюсь историей фашизма и знаю, что свои данные из истории второй мировой войны я могу опубликовать здесь в любом журнале совершенно свободно. И у меня не будет неприятностей с государством, если моя оценка Гитлера, Манштейна и Рокоссовского не совпадет с официальной. А в тех же Германии и Франции переоценка этой войны является преступлением, за которое могут наказать. Примеры можно множить. В этой ситуации начинаешь по-другому смотреть на себя и на других. Русские за рубежом постепенно становятся элитой Запада. Там с этим фактом уже ничего не могут поделать, бороться с более сильной энергетикой бессмысленно, и очень важно хотя бы не дать этому слою установить прочные связи с метрополией. На это тратятся огромные деньги. А смысл проекта "Русский мир" как раз и заключается в установлении такой связи. Однако мидовский корпус сегодня не только не содействует консолидации русских за рубежом, но всячески ей препятствует. Туда надо набрать совершенно новых людей.

– Какой первый шаг должна сделать Россия?

– Начинать надо с того, чтобы каждый русский мог прийти в российское посольство, где у него не спросят, гражданин ли он России, а окажут помощь только на том основании, что он говорит по-русски. Только так можно создать атмосферу доверия. Авторы проекта убеждены: чем большему количеству людей за рубежом нужна Россия, тем более прочны ее позиции в мире. Но запустить этот проект может только государство. Только оно, признав свою вину перед диаспорой, может показать русским за рубежом, что они являются частью русского суперэтноса.

– Этот термин ввел в обращение Гумилев, но уместен ли он сегодня?

– Россия – суперэтнос, у которого потенциально много партнеров и друзей в мире. Однозначных врагов у нас нет и быть не может, этот факт обеспечивается нашей ролью посредника между цивилизациями. Наша работа, за которую мы получаем часть мирового продукта, – обмен смыслами между всеми, поддержание равновесия. Если мы будем сильны и успешны в этой роли, количество друзей у нас увеличится. Россия обязана быть дружелюбной, нас могут не любить, но мы на это не имеем права. Так было на протяжении веков. Поэтому все наши прекраснодушные порывы, невыгодные вроде бы нам самим, в конечном итоге работали на Россию. Мы обогащаемся – идейно, культурно, цивилизационно. Куликовскую битву русские выиграли, построив войска классическим китайским порядком – пятизначным крестом. И это сработало против сильной монгольской армии. Такой обмен – наша мировая функция.

– Это наше прекраснодушие – оно осмысленно?

– Вряд ли. Николай Первый понимал, зачем, по большому счету, он делает такой подарок правителям Австро-Венгрии. Был договор, под которым стояла его подпись, и он действовал в соответствии с его буквой. Даже если это было невыгодно России. Это поведение принципиального человека: в этом и была ошибка Николая – личная ошибка, приведшая к жизненной трагедии. Но для России это было благо: не случись нашего поражения в Крымской войне, мы отстали бы от мира гораздо сильнее. Первая модернизация началась после нее. Так что эта стратегия – правильна.

– Если в начале девяностых мы легко отдали многое и это пошло нам во благо, то почему бы нам все же не отдать два маленьких острова?

– Сейчас другая ситуация. Речь идет уже не о признании поражения в той войне, а о проектах развития. Для нас сегодня эти острова важнее, чем, скажем, вся Прибалтика, которую мы легко отдали в начале девяностых. Я уже не говорю о том, что прибалты спали и видели, как бы от нас отделиться, чего о жителях Приморья никак не скажешь. Почему Курилы – вещь принципиальная? У России есть три возможных вектора экономического развития. Юг (Ирак, Иран), Запад (Европа, США) и Дальний Восток (Китай, Корея, Япония). Третий путь – самый перспективный с экономической точки зрения. И если Россия собирается всерьез работать в этом направлении, нельзя всуе сотрясать воздух на эту тему, порождая у кого-то ненужные иллюзии. У нас там слишком мало сил, чтобы держать этот регион. Туда, в сущности, надо переносить столицу, и, если бы Путин это сделал, он вошел бы в историю, как вошел в нее Петр.

Из досье "Эксперта": Сергей Переслегин в 1983 году окончил физфак ЛГУ, работал учителем физики в школе. Исследователь и теоретик литературы, в частности литературной фантастики, автор ряда книг, неоднократный лауреат различных премий ("Бронзовая улитка","Интерпресскон" и др.) В настоящее время работает экспертом Центра стратегических разработок "Северо-Запад", профессиональный военный историк. В 2000 году опубликовал вызвавшую большой интерес монографию "Тихоокеанская премьера", посвященную событиям Второй мировой войны. Занимается социальным проектированием, в частности проводил разработки по транспортной и социальной связности. Автор более тридцати работ по вопросам теории систем и теории стратегии. В издательстве АСТ готовится к публикации его новая книга "Международная шахматная доска" (самоучитель игры на мировой шахматной доске) – наш ответ Збигневу Бжезинскому.

Источник: "Эксперт", №46 (446) от 6 декабря 2004 г.

Война цивилизаций по С.Хантингтону, или Юг против Запада

Когда террор и "Вальс Отражений" достигнут локального максимума, наступит время для включения второго этапа "насыщающего террористического нападения": применения биологического оружия

Что может противопоставить сегодняшний Юг милитаристской машине Запада? Абсолютному превосходству западных вооружений и приемов ведения войны? Разве не доказала уже «Буря в пустыне» (не говоря уже об Афганистане и позднейшей кампании в Ираке, триумфально завершившейся пленением Саддама Хуссейна), что варварство ни при каких условиях не способно противостоять цивилизации?

Заметим, прежде всего, что ставка на превосходство в вооружении часто оказывалась битой. Лучшее оружие не помогло ни Римской Империи, ни империи Чжурдженей, ни Киевской Руси. Связано это с тремя факторами.

Во-первых, оружие имеет тенденцию к распространению. В силу самого факта взаимодействия с Империей варварская периферия – пусть с некоторым опозданием, но получает имперские военные технологии. Различие в вооружениях нивелируется – тем быстрее, чем медленнее развивается наука и техника Империи.

Во вторых, новейшие оборонные технологии требуют развитой инфраструктуры. Тем самым, они более уязвимы, нежели традиционные. Наконец, в-третьих, исход сражения не всегда может быть решен техническим превосходством.

Во всяком случае, исходить в оценке перспектив межцивилизационного конфликта только из факта технико-экономического превосходства Запада представляется опасным.

Германия после Версаля была неизмеримо слабее своих будущих противников во Второй Мировой войне. С разрушенной транспортной системой, голодающая, лишенная армии и флота, с полностью подорванными финансами, какую опасность могла она представлять для англо-французской коалиции?

Уже Кувейтский кризис 1991 г. четко показал, в чем сила Запада и в чем его слабость. Иными словами, в ходе «Бури в пустыне» была похоронена старая стратегия Юга и, возможно, родилась новая.

При непредвзятом анализе противник должен был прийти к следующим выводам:

1. Техническое превосходство европейцев является подавляющим и не может быть нейтрализовано военными средствами.

2. Запад эффективно действует в военной области, если ему удается добиться единой политической реакции на события.

3. Запад крайне медлителен. Время его реакции на события составляет несколько месяцев.

4. Запад безразлично относится к материальным потерям.

5. Запад крайне чувствителен к людским потерям.

6. Потери среди мирного населения оказывают на Запад еще более сильное воздействие, нежели потери солдат.

На основании этих выводов может быть построена новая стратегическая концепция.

Как всегда, при взаимодействии более слабой в военном отношении системы с более сильной, речь идет о партизанских действиях. Точнее – о наступательной партизанской войне. То есть о партизанских действиях на территории противника, слабые и разрозненные попытки которых называют сейчас «терроризмом».

Действия террористических групп (палестинские, алжирские боевики, ИРА и т.п.), как правило, направлены на достижение чисто тактических целей. Цели эти тривиальны. Обычно их можно свести к деньгам либо – к освобождению из тюрем других террористов. Лишь совокупность актов террора способна привести к эффекту в оперативном масштабе.

Исключение составляют действия группы Басаева в Буденновске, где террористы с самого начала ставили перед собой военно-политические цели оперативного масштаба и почти добились стратегического результата. И разумеется, исключение составляет грандиозный террористический акт, осуществленный 11 сентября 2001 года на территории Соединенных Штатов Америки и приписываемый Усаме бен Ладану и организации «Аль Каеда».

Чеченская война должна занять особое место в истории конфликта «Юг-Запад». Впервые в единоборстве с исламскими боевиками европейская армия потерпела поражение.

(По Лиддел-Гарту: выигрыш в войне есть достижение мира, который, хотя бы с вашей точки зрения, был бы лучше довоенного. Чем бы ни кончились боевые действия в Чечне, Россия, потерявшая честь, союзников, людей, деньги и престиж, войну уже проиграла.)

Тем самым изучение особенностей данного конфликта приобретает приоритетное значение для обеих противоборствующих цивилизаций.

Не подлежит сомнению то, что российская армия в Чечне действовала (и поныне действует) не лучшим образом.

Однако разве не действия противника заставили ее так действовать?

Любая армия имеет свои достоинства и недостатки. Суть военного искусства в том и заключена, что победитель создает обстановку, в которой недостатки его войск не видны, а достоинства проявляются максимально. И каковы бы ни были слабости господина Грачева, как военного министра, сделали эти слабости заметными воины и полевые командиры «республики Ичкерия».

Суть стратегии политического ислама в Чечне может быть охарактеризована следующим образом:

а) в области психологии – постоянно провоцировать противника на совершение действий, позорных для европейской армии (бомбардировка городов, убийство мирных жителей, мародерство и пр.). За счет этого способствовать международной изоляции противника и создавать у своих людей чувство превосходства над захватчиками;

б) в обороне – партизанская война, опирающаяся на тесное взаимодействие труднообнаружимых лагерей боевиков в горах и своих сторонников в населенных пунктах. В связи с этим федеральная армия постоянно втягивалась в дорогостоящие бои за эти населенные пункты. Операции либо на деле приводили к геноциду, либо могли быть истолкованы как геноцид дудаевской пропагандой;

в) в наступлении – действия террористических групп против мирного населения противника на его территории. Последнее создавало многочисленные внутриполитические проблемы и приводило к ужесточению войны, то есть к игре по правилам Юга.

Эффективность данной стратегии видна уже по истерической реакции на нее. Потери от Буденновского теракта, которые трудно назвать чрезмерными, привели к множественным скандалам, политическому кризису и требованиям мира едва ли не «любой ценой». Еще более серьезным мог оказаться эффект «Норд-Оста», если бы не высокопрофессиональные действия российского спецназа и не сильнейшее давление, своевременно и умело оказанное на российские СМИ.

Следует отметить, что война со стороны чеченских фундаменталистов носит оборонительный характер, каких-либо активных целей они перед собой не ставят.

Представляет интерес активный, «Бен-Ладеновский», вариант террористической стратегии.

Итак, пусть некоторая условная «Южная страна» стремиться военными методами добиться решения своих внешнеполитических задач и готова идти на риск столкновения с Европой. Рассмотрим стратегические приемы, которые при этом могут быть использованы.

Прежде всего адекватная стратегия должна быть не оборонительной (как в случае Кувейтского кризиса), а наступательной, то есть военные действия должны быть перенесены на территорию европейского противника. Далее, следует стремиться к максимальным людским потерям с обеих сторон, причем по возможности к потерям среди мирного населения. Наконец, по мере развития операции связность противника должна неуклонно понижаться. Все это должно привести к резкому падению морально-психологического состояния противника, к развитию паники, общественному и политическому кризису, выход из которого Запад будет искать на пути «мира на любых условиях». При благоприятном стечении обстоятельств должно предусматриваться развитие операции вплоть до крушения западной цивилизации.

Этим требованиям удовлетворяет концепция «насыщающего террористического нападения».

Суть операции состоит в организации на территории европейского противника ряда террористических актов, направленных исключительно на уничтожение мирного населения. При желании, можно «прикрыть» силовым «зонтиком» важнейшие военные и промышленные объекты, можно обеспечить охраной политическое и военное руководство, но ни армия, ни спецназ, ни госбезопасность не в состоянии защитить все детские сады, школы, больницы и родильные дома (приводится наиболее вероятный список объектов-целей).

Подготовка террористических групп, действующих против неохраняемых целей, может быть минимальной. С точки зрения «южного» менталитета, эти, состоящие из женщин и детей и убивающие женщин и детей, группы чрезвычайно дешевы и высокоэффективны. Причем они эффективны не только, когда убивают, но и когда погибают.

Массовые скоординированные действия таких групп приведут к панике. Нельзя заранее предсказать, какой будет реакция подвергнувшейся нападению европейской страны, но можно с уверенностью заключить, что она окажется неадекватной и приведет к дальнейшему усложнению обстановки.

Так, возможно резкое ужесточение пограничного контроля. Поскольку группы, естественно, будут переброшены на территорию противника до и, скорее всего, задолго до возникновения кризиса, ни к какому результату, кроме понижения общей связности транспортной сети, это не приведет. Далее, рано или поздно паника дойдет до стадии «охоты на ведьм» – со всеми вытекающими последствиями.

Попытки армии и полиции справиться с самими терактами и особенно с их последствиями, обсуждения нарастающих как снежный ком проблем в правительствах, парламентах, на уровне ООН «забьют» транспортные и информационные сети. Попытки «все прикрыть и ничего не отдать» быстро исчерпают возможности силовых структур реагировать на быстро усложняющуюся обстановку.

К дополнительным проблемам может привести оперативная схема «Вальс Отражений» – засылка на территорию противника безоружных людей, имитирующих действия террористических отрядов. Уничтожение таких групп недопустимо с позиций европейской этики и означает победу «Юга». Игнорировать же эти группы не представляется возможным, поскольку они усложняют и без того тяжелую для сил правопорядка обстановку.

Когда террор и «Вальс Отражений» достигнут локального максимума, наступит время для «включения» второго этапа «насыщающего террористического нападения»: применения биологического оружия.

Высокая связность европейской транспортной сети делает цивилизацию чрезвычайно уязвимой для нападения с использованием бактериологического оружия. Практически невозможно предотвратить появление в ряде крупнейших международных аэропортов смертников, зараженных инфекцией с длительным инкубационным периодом. Распространение болезни будет начато еще в мирный период, а случаи массовых заболеваний должны быть приурочены к пику террора.

При применении серьезных и трудноизлечимых (особенно при массовой заболеваемости) инфекционных болезней количество жертв к концу второй недели «биологической» стадии превысит десятки тысяч. Насколько можно судить, этого достаточно для того, чтобы в сегодняшней Европе пало любое правительство. Тогда наступит момент для перехода к третьей стадии – внезапному удару резервными, специально подготовленными, «дорогими» боевыми группами по военным объектам – прежде всего по аэродромам, диспетчерским центрам, транспортным узлам, атомным электростанциям, культурным и историческим центрам.

Поскольку к этому моменту возможности вооруженных сил Европы будут сведены к минимуму, этот удар имеет реальные шансы на успех. Потеря господства в воздухе означает для современной европейской армии полное и безоговорочное поражение.

Таким образом, возникает последовательное «насыщение» возможностей охранных, медицинских и чисто военных структур. За счет «эффекта насыщения» оборона полностью разваливается – с очевидным и страшным стратегическим результатом.

Итак, мы должны заключить, что, несмотря на колоссальное военное превосходство Запада, существует стратегия, позволяющая, скажем так, как минимум, заставить Запад перейти к стратегической обороне. (Что, собственно, и продемонстрировала атака «башен-близнецов»: при всей внешней активности стратегия США в конфликте носит оборонительный характер, действия в Центральной Азии и на Ближнем Востоке будут, по всей видимости, прекращены после смены Президента, войска будут выведены).

Но для основанной на экспансии Империи оборона означает поражение.

Русско-японская война

Русско-японская война оказала заметное влияние на расстановку сил в мире и тем предопределила характер многих политических процессов и военных столкновений

Как известно, для понимания шахматной стратегии анализ сыгранных партий не менее важен, чем изучение теории. К геополитической "игре" это относится в не меньшей степени.

Первым военным конфликтом, который мы рассмотрим с геополитической точки зрения, будет русско-японская война 1904 – 1905 гг.

Событийная фабула широко известна.

Впервые Россия обратила внимание на Тихий океан в конце XIX века. Очередная русско-турецкая война завершилась вмешательством Великобритании и Германии, вследствие чего геополитическая цель – Проливы – была оттеснена в неопределенную перспективу. Стало очевидно, что Россия вновь "не вписалась" в европейский контекст и не в состоянии проводить в Европе сколько-нибудь конструктивную империалистическую политику.

В этих условиях была предложена новая и весьма перспективная стратегия – переориентировать военные, политические и коммерческие интересы страны на Дальний Восток, создать крупнейший на Тихом океане флот, способный в этих отдаленных водах соперничать с британским, переформатировать в свою пользу тихоокеанскую систему международной торговли.

Новый план подразумевал, что Россия отказывается от своей сугубо "континентальной" ориентации: она строит коммерческий и военный флот, развивает у себя не "юнкерский", а "грюндерский" капитализм.

"Тихоокеанский" стратегический замысел вызревал при Александре III, но реализовать его попытались уже при следующем императоре. По итогам японо-китайской войны 1894-1895 гг. Россия получила в аренду Ляодунский полуостров с незамерзающими портами Порт-Артуром и Дальним. Опираясь на Петропавловск, Владивосток и Порт-Артур, Империя начала реализацию своей дальневосточной стратегии.

Со своей стороны Япония восприняла итоги победоносной войны с Китаем как подтверждение принятого курса, предусматривающего превращение страны в сильнейшую в военном и экономическом отношении державу Восточной Азии. Пользуясь преимуществами союза с Великобританией, Япония приступила к созданию крупного военно-морского флота.

Уже к рубежу столетий русско-японская война стала неизбежной: в ней были заинтересованы обе стороны. Для России цепь Японских островов закрывала стране выход в океан, причем русский военный флот попадал в тесную блокаду в Порт-Артуре. Развитие "тихоокеанской стратегии" Николая II подразумевало Японию слабую как в промышленном, так и в военно-морском отношении, а в идеале – Японию, зависимую от России (по китайскому образцу).

Но для Японии наличие русского флота в Порт-Артуре, русских войск в Дальяне, русского капитала в Чемульпо было совершенно нетерпимым. Россия прямо и непосредственно препятствовала японской экспансии в Китай и Корею, что было продемонстрировано при заключении Симоносекского мирного договора. Но косвенно Россия закрывала для Японии и возможность развития на юг – в сторону Филиппинских островов. Япония не могла пойти на серьезные изменения в дислокации флота, пока оставалась опасность со стороны военно-морских сил России.

К началу XX столетия Японское и Желтое моря приобрели статус "текущего Средиземноморья": они соединяли/разделяли две готовящиеся к схватке Империи. Господство на море было поводом к войне, причиной войны и ее ключевой проблемой.

Обе стороны поспешно наращивали силы на Тихоокеанском ТВД. И на этой стадии, то есть еще до начала войны, Россия допустила решающую ошибку: по финансовым соображениям ее кораблестроительная программа отставала от японской более чем на год[1].

Таким образом, Россия не ждала войны в 1904 г., предполагая отодвинуть ее на вторую половину 1905 г., если понадобится – дипломатическими способами. Японии было необходимо начать, а по возможности и закончить войну в узком временном коридоре между концом 2003 года, когда вступали в строй последние корабли текущей судостроительной программы, и началом 1905 г., когда русский Тихоокеанский флот должен был получить значительное пополнение из Балтийского моря[2]. Такая ситуация предопределяла весь план боевых действий на море: внезапный удар по стоящим на рейде русским кораблям (формируется начало войны, а русский флот связывается проблемой покалеченных, а то и потопленных кораблей), затем блокада русской Порт-Артурской эскадры и перевозка экспедиционного корпуса на материк.

Планы на суше целиком определялись обстановкой на море. Поскольку предполагалось, что русский флот не сможет покинуть Порт-Артур, крепость должна была притянуть к себе и русские, и японские войска. Понятно, что при господстве японцев на море (хотя бы локальном) Ляодунская группировка русских войск подвергалась полной блокаде. Менее очевидно, что почти в той же степени блокировалась и осадная армия генерала Ноги: до уничтожения русского флота переброска войск из ее состава не представлялась возможной.

Освободить Порт-Артур можно будет только извне. Для этого русское командование сосредоточит в Маньчжурии армию Куропаткина, поставив ей задачу наступать в направлении Ляодунского полуострова. Вернуть России господство на море должна будет эскадра Балтийского моря, которую русским придется создавать в военное время из еще не достроенных новых броненосцев. Японцы преградят Куропаткину путь армией Ойямы, что же касается ситуации на море, то для них будет жизненно важно покончить с крепостью и 1-й Тихоокеанской эскадрой до прихода второй.

Содержание войны, таким образом, образует борьба за крепость Порт-Артур, а ее исход определяется тем, смогут ли японцы действовать достаточно быстро.

В целом этот предварительный расчет оправдался.

В целях более надежного "выключения" Артурской эскадры из войны, Того предпринял ряд неудачных попыток закрыть выход из гавани путем затопления на фарватере брандеров (11 февраля, 14 марта и 20 апреля).

Наряду с чисто блокадными действиями, обе стороны прикладывают усилия к активному минированию вод окружающих Порт-Артур. Минная война активизируется с марта 1904 г. (гибель броненосца "Петропавловск", повреждение броненосца "Победа"). 15 мая минный заградитель "Амур" (под командованием капитана 2 ранга Ф.Иванова) поставил заграждение из 50 мин с расчетом пересечения вероятного курса блокирующего флота противника. 17 мая на этом заграждении подорвались броненосцы "Хатсузе" и "Ясима". "Хатсузе" погиб от детонации погребов, "Ясима" потерял ход и затонул на пути в Японию. В тот же день, прозванный "черным днем Японского флота", от столкновения с крейсером "Кассуга" затонул крейсер "Иосино".

Единственная серьезная попытка прорвать блокаду была предпринята по приказу из Петербурга 11 августа 1904 г.[3] и привела к сражению в Желтом море. Бой этот, несмотря на нерешительность результата, представляет собой важнейший момент русско-японской войны. Не потерявшая ни одного корабля русская эскадра оказалась принужденной к возвращению в Порт-Артур, что означало для нее бесславную гибель.

Интересной, но недостаточной попыткой противопоставить геополитической стратегии японцев геоэкономический ответ были действия Владивостокского отряда крейсеров К. Иессена ("Громобой", "Россия", "Рюрик", "Богатырь"). Хотя эти операции, нацеленные на борьбу с японской торговлей, проводились недостаточными силами и не привели к сколько-нибудь заметным успехам, реакция японского руководства была достаточно нервной. В результате эскадра Камимуры была отвлечена от своих непосредственных обязанностей и брошена на поиск русских крейсеров. Возможно, это повлияло на ход сражения в Желтом море, выигранного японцами случайно[4].

Камимура перехватил русскую эскадру в Корейском проливе, потопил крейсер "Рюрик" и нанес повреждения "России" и "Громобою". На этом действия против японской торговли практически прекратились, и война вернулась на рельсы японского геополитического плана.

Действия на Порт-Артурском направлении сводились к постепенному запиранию русской армии в крепости и затем осаде этой крепости. Решающим моментом был захват японцами горы Высокая, что дало возможность прицельной стрельбы 11`` осадными орудиями по акватории военно-морской базы. В течение двух суток обстрел привел к гибели Порт-Артурской эскадры и капитуляции крепости, удержание которой лишалось всякого смысла[5].

Оценивая в целом действия сторон под Порт-Артуром, приходится признать, что эта кампания производит тяжелое впечатление. Русские показали неспособность к сколько-нибудь осмысленным действиям в открытом поле и неумение согласовывать действия сухопутных и морских сил, доходящее до нежелания. Японцы проявили в организации штурма крепости крайнюю жестокость к собственным войскам и непонимание основного принципа военного искусства – принципа экономии сил. Добрых слов заслуживает лишь адмирал Того, который хотя и не безошибочно, но, по крайней мере, последовательно проводил в жизнь правильный блокадный план.

Боевые действия в Маньчжурии представляют собой пример борьбы армии слабой, с армией безынициативной. Ойяма свою оборонительную по сути задачу (изоляция Ляодунского полуострова) решал строго наступательно, Куропаткин, грамотно обороняясь, отступал. После падения Порт-Артура действия сторон приобрели несколько безадресный характер и велись, скорее, по инерции. Громкое и кровопролитное сражение под Мукденом было с японской стороны типичной "битвой за мир" – попыткой убедить противника, что продолжение военных действий будет стоить ему очень дорого. В общем и целом это Ойяме удалось, хотя сражения в Маньчжурии и подтвердили старую фразу Тарраша: "Побеждает не тот, кто играет хорошо, а тот, кто играет лучше".

Тихоокеанская стратегия России была намного ближе к успеху, чем принято считать после ее катастрофического провала в 1904-1905 гг. Атакуя эскадру Старка в Порт-Артуре, Япония шла на страшный риск, и исход войны оставался неясным почти до самого конца, до Цусимы. Даже в 1905 году, после всех громких японских побед, после взятия Порт-Артура, положение Японии было стратегически проиграно. Армии Ойямы заняли Маньчжурию и оказались перед перспективой тяжелых боев без какой-либо позитивной цели[6]. Коммуникации японцев висели в воздухе. Страна подошла к тяжелому финансовому кризису. В этих условиях поражение флота или даже сражение, закончившееся с неопределенным результатом, могло бы привести Японию к тотальному поражению. Адмирал Того заслужил вечную славу, вырвав при островах Цусима победу, сомасштабную Каннам или Аустерлицу.

С чисто технической точки зрения победа Японии в войне была обусловлена последовательно осуществленной блокадой Порт-Артура. Успех блокады в первую очередь основывался не на дерзком набеге японских миноносцев на русские корабли, а на совсем негероическом создании временной передовой базы Флота на островах Элиот. Доведенная до конца блокада привела к последовательному уничтожению, как реальной боевой силы, 1-й Тихоокеанской эскадры и Владивостокского отряда крейсеров (хотя ни одно из этих соединений не было разбито в открытом бою), что создало принципиальную возможность дать бой Второй эскадре и разгромить ее.

Русско-японская война оказала заметное влияние на расстановку сил в мире и тем предопределила характер многих политических процессов и военных столкновений.

Для Японии победа в войне означала:

Превращение страны в великую державу европейского уровня развития;

Нарастание милитаристических тенденций в ее внутренней политике, милитаризацию экономики и потерю ею сбалансированности;

"Раздвоение" внешней политики между необходимостью предотвратить реванш с севера и потребностью развивать экспансию на юг и юго-запад. Внутри страны это противоречие нашло отражение в перманентном конфликте между Армией и Флотом;

Нарастание внутренней нестабильности и, как следствие, вмешательство военных в вопросы государственного управления.

Для России поражение в войне означало:

Катастрофическое нарастание диссипативных процессов в обществе, что проявилось как "первая русская революция". Хотя к 1907 г. революционные выступления и были подавлены, от полученного удара царизм уже не оправился.

Потерю страной позиции одной из крупнейших морских держав. Отказ от "океанической" стратегии и возврат к стратегии континентальной. Как следствие, сокращение международной торговли и ужесточение внутренней политики.

Эти тенденции оказались долговременными и действовали еще в 80-х годах XX столетия. Весьма важным является вопрос: насколько они продолжают действовать сейчас, когда у России появился новый шанс реализовать тихоокеанскую стратегию развития?

Геополитический баланс в мире существенно изменился. Россия потеряла практически все позиции в Тихоокеанском регионе. Это означало, что она вынуждена отказаться от восточного (юго-восточного) направления экспансии и вновь направить свое внимание на Европу, Ближний Восток и зону Проливов. Ввиду резкого ослабления морской мощи России и возврат ее политики на "континентальные рельсы" улучшились русско-английские отношения, в результате чего окончательно оформилась Антанта.

Ослабление военной мощи России после неудачной войны временно сдвинуло баланс сил в Европе в пользу Центральных держав, что дало Австро-Венгрии возможность аннексировать Боснию и Герцоговину. Однако в целом Берлин и Вена более других проиграли от неудачного для России исхода Русско-японской войны. И не только из-за создания англо-франко-русского союза. Чувство стыда за бездарно проигранную войну привело к определенным позитивным переменам в российской армии и на флоте. Западные источники приуменьшают значение этих реформ, однако не подлежит сомнению, что на фронтах Первой Мировой Войны русская армия действовала намного более умело, нежели в 1904-1905 гг. Командование войсками стало искусным и энергичным. Младший и средний офицерский состав активно использовали накопленный боевой опыт. Заметно улучшилась боевая подготовка, что особенно ярко проявилось в артиллерии.

Япония, получив преобладание в Корее и прибрежном Китае, начала проявлять интерес к германской военно-морской базе Циндао. Это стало одной из причин вступления ее в Мировую войну на стороне противников Германии.

Дальнейшая японская экспансия в Китай послужила причиной все более усиливающихся трений между ней и США.

Получив опыт успешных действий на море (и убедившись воочию, что они могут быть прибыльными: японский флот лишь усилился за войну), Япония начала активное морское строительство, причем корабли, построенные на ее верфях, не уступали лучшим английским кораблям. К концу Первой Мировой войны Япония стала третьей морской державой мира.

Это не могло не привести к охлаждению отношений с Великобританией. После Вашингтонской конференции, когда морской союз между державами был разорван, начинает формироваться глобальный тихоокеанский конфликт между США и Великобританией, с одной стороны, и Японией – с другой.

Цусимское сражение

Начнем анализ 23 мая, в день последней угольной погрузки на русской эскадре. В этот день Рожественскому предстояло принять решение о маршруте прорыва во Владивосток.

Обстановка с точки зрения адмирала Рожественского выглядела следующим образом:

1. Целью операции является скорейшее прибытие эскадры во Владивосток.

2. Потери эскадры должны быть сведены к минимуму.

3. Личный состав эскадры после непрерывного семимесячного похода в условиях "приближенных к боевым" находится в состоянии крайнего утомления. Корабли требуют ремонта.

4. Боевая подготовка эскадры недостаточна.

5. Русская эскадра превосходит эскадру противника по числу броненосцев. Общее количество кораблей в боевой линии одинаково.

6. Русская эскадра значительно уступает неприятельской по легким силам.

Вывод: бой с японским флотом нежелателен, если же такой бой неизбежен, лучше принять его как можно дальше от японских военно-морских баз, чтобы лишить противника возможности использовать резерв, а также явное преимущество во вспомогательных силах флота.

Отсюда следует, что эскадра должна обойти Японию с востока и прорываться во Владивосток Курильскими проливами, либо – в крайнем случае Лаперузовым – проливом. Даже маршрут через Сангарский пролив приходится признать неприемлемым. Вариант же с Корейским проливом вообще не подлежит рассмотрению.

Тем не менее, Рожественский выбрал именно его, и мы вправе диагностировать это решение, как решающую ошибку. Тем не менее, если было принято именно такое решение, наверное, на это были какие-то основания? Прежде чем искать их, однако, следует рассмотреть оперативную обстановку с точки зрения адмирала Того:

1. После всех одержанных побед, после взятия Порт-Артура и уничтожения 1-й Тихоокеанской эскадры положение Японии не может считаться прочным.

Возможности Империи продолжать войну практически исчерпаны. Соответственно: основной целью всех операций, как проводимых Армией, так и организуемых Флотом, должно быть заключение мира. Можно высказать и более сильную форму этого утверждения: Империи, если она хочет существовать и дальше, необходимо любой ценой заключить победоносный мир. Именно так: любой ценой – победоносный.

2. Давно посеянные семена соперничества между Армией и Флотом, четко осознаваемая Того приоритетность скорейшего развития Флота для Островной Империи, все это приводит его к мысли, что решающий вклад в достижение этого победоносного мира должен внести Флот.

Следовательно, Флот должен одержать над Второй Тихоокеанской эскадрой победу. Победу настолько громкую, чтобы Россия под действием психологического шока немедленно пошла на мирные переговоры. Победу настолько впечатляющую, чтобы у высшего руководства страны не осталось никаких сомнений в решающем вкладе Флота в выигранную войну.

Итак, первый вывод, не вполне согласующийся с классическим описанием русско-японской войны на море: Рожественского вполне устраивала ничья, Того была нужна только победа.

3. Опыт борьбы с 1-й Тихоокеанской эскадрой не давал Того никаких оснований считать боевую подготовку русских моряков недостаточной. Авторитет Рожественского, как артиллериста, был в военно-морских кругах достаточно высок. Что касается разочаровывающих результатов стрельб 2-й эскадры у Мадагаскара, то сомнительно, чтобы Того вообще знал об этом. (А если и знал, должен был считать эти сведения дезинформацией.)

Русская артиллерия всегда вызывала уважение противников: русские бронебойные снаряды справедливо считались лучшими в мире. О "высокой влажности пироксилина" на кораблях Рожественского Того, понятно, не знал (да у нас и сейчас нет ни малейших оснований считать, что процент неразорвавшихся русских бронебойных снарядов в Цусимском бою был аномально высок).

Иными словами, Того следовало спланировать победоносный бой против эскадры, которая по своим боевым возможностям была сравнима с его флотом.

Решительная победа в такой ситуации возможна, если удастся использовать все свои боевые возможности и не дать противнику сделать этого. Поэтому крайне желательно навязать бой противнику до прихода 2-й эскадры во Владивосток.

4. Возможные действия: а) сконцентрировать эскадру в месте вероятного появления противника, б) разбить эскадру на боевые отряды, преградив все возможные пути к Владивостоку, в) сконцентрировать эскадру в "центре позиции", с помощью вспомогательных судов и судов-разведчиков вскрыть маршрут движения русских и перехватить их.

Второй вариант не профессионален и не подлежит рассмотрению. Третий на самом деле нереален.

Май на Тихоокеанском побережье Японии отличается неустойчивой погодой с дождями и туманами. Надежды, что вспомогательные суда в таких условиях своевременно найдут противника (причем главные силы, а не какой-нибудь "Урал", усиленно прикидывающийся целой эскадрой), немного. Разница в ходе – 5 узлов – существенна в эскадренном сражении, но для перехвата ее могло и не хватить, и, скорее всего, не хватило бы.

Во всяком случае, на этот вариант, столь соблазнительный для подавляющего большинства флотоводцев, Того не пошел. Осталась схема а) – изначально сконцентрировать Флот там, где пойдет противник. И молиться, чтобы он пошел именно там.

Где? Сангарский, Лаперузов, Курильские проливы – примерно равновероятны (с точки зрения Того). Но "ловить" корабли там очень неудобно – прежде всего исходя из погодных условий, и, во-вторых, потому, что из-за тех же погодных условий в операции может принять участие только ядро флота: ни старые миноноски, ни вспомогательные крейсера, ни, наконец, "Фусо" с "Чин-Иеном" в Курильские проливы не потащишь.

Цусимский пролив по вероятности выделяется (правда, тем, что эта вероятность – наименьшая). При этом со всех остальных точек зрения пролив идеален: расположен вблизи главной базы Флота (то есть все корабли, даже самые устаревшие и немореходные, могут быть использованы), широк, предоставляет возможности для эскадренного маневра, отличается сравнительно терпимой погодой.

Если русская эскадра придет сюда – все шансы на стороне японцев. Если же нет, с точки зрения интересов Флота и Империи лучше "по халатности" пропустить эскадру противника в базу (после чего начать по новому кругу блокадные действия), нежели продемонстрировать всему миру неспособность Флота осуществить перехват и разгром противника. Есть разница, между: "Ну, прозевали…" и "Попытались, но не смогли". Решение адмирала Того: Флот концентрируется для действий в Корейском проливе.

Вновь обратимся к адмиралу Рожественскому:

7. Японский флот может перехватить нас в любом из проливов, через которые мы пойдем, либо – непосредственно на подходе к Владивостоку. Последний вариант представляется наиболее реальным.

Таким образом, шансы встретить японскую эскадру примерно равны при любом выборе маршрута.

(Здесь важно понять, что Рожественский, будучи русским, считал эту войну сплошной цепью ошибок и неудач русского оружия. Он не был в состоянии понять всю тяжесть состояния Японии и всю необходимость для нее громкой морской победы. Поэтому он ошибочно исходил из того, что Того достаточно ничьей.)

8. Но всякий маршрут, кроме пути через Корейский пролив, потребует дополнительной угольной погрузки, притом в море, и лишних дней пути. С учетом того что и команды, и офицерский состав устали от длительного нахождения в море (почему-то, никто из описывающих поход 2-й эскадры не счел нужным обратить внимание на то, что одно только половое воздержание в течение семи месяцев должно было привести личный состав эскадры в невротическое состояние), всякая отсрочка с приходом в базу будет воспринята людьми крайне негативно и, вероятно, интерпретирована, как трусость командующего.

Несомненно, так оно и было бы. Небогатов, чьи отношения с личным составом были нормальными, мог бы, не вызывая острого недовольства, отправить эскадру вокруг Японии. Имидж, который создал себе Рожественский, требовал от него вести эскадру во Владивосток кратчайшим путем. Но этот анализ может быть продолжен. Посылая на Тихоокеанский ТВД явно неадекватную своим задачам эскадру, Адмиралтейство обязано было поставить во главе адмирала стиля Рожественского. Иными словами, движение через Корейский пролив было предопределено еще в октябре 1904 г. в Санкт-Петербурге. Если бы Того знал особенности личности З.П. Рожественского, он мог бы оценить, с каким уровнем невротизации команд эскадра войдет в Тихий Океан. В этом случае принять решение о развертывании всего флота в Корейском проливе ему было бы значительно легче.

Влияние психологических особенностей личности на механизм принятия решений почему-то хорошо изучено только в приложении к спорту, в частности – к шахматам. На психологическое состояние ответственных командиров – уровень усталости, степень развития неврозов, конфликтность – принято не обращать внимание. Пожалуй, только в прекрасном фильме "Красная палатка" У. Нобиле говорит на проходящем в его воображении суде: "Мне было больно" и получает отповедь от Линдберга: "Мне плевать на твою боль! Там у вас, кажется, механик ногу сломал в трех местах…"

Но человек – даже в адмиральском мундире остается всего лишь человеком. Многие поступки Рожественского, возмутившие корабельного инженера Костенко и баталера Новикова, являются просто сигналами полнейшего психологического неблагополучия. По-хорошему, адмирала нужно было списывать с эскадры по болезни. Ну, не хватило человеку запаса нервной энергии! Пусть его осудят те, кому суждено было дойти до такого же полного истощения психических сил.

Впрочем, и позиция Линдберга тоже является правильной, не так ли? Тысячи русских моряков своими жизнями заплатили за то, что их адмирал не сумел справиться со своими проблемами.

Хотелось бы заметить, что вопросы психологического обеспечения операций до сих пор в достаточной степени не разработаны. Если в "штабе", сопровождающем на ответственных соревнованиях шахматиста, достигшего уровня всего лишь международного мастера, обязательно будет профессиональный психолог, массажист-"мануальщик", может быть, и "заезжий биоэнергетик (на полставки)", если на том же соревновании спортсмена сопровождает жена – или, если это необходимо для обеспечения комфортного состояния,- несовершеннолетняя любовница, то ответственный командир, решающий на поле боя судьбу Империи, должен справляться со всеми своими проблемами без так называемых "шахматных штабов". Иногда трудно понять логику человечества).

9. Конечно, путь через Корейский пролив проходит в непосредственной близости от основных японских баз, вследствие чего усиливается опасность минных атак. Однако, опыт боев 1-й Тихоокеанской эскадры показал, что опасность таких атак невелика. (В обоих флотах ни один корабль не получил ни одного торпедного попадания в открытом море. "Севастополь" при гибели Порт-Артура, стоя на якоре, отбил несколько атак десятков японских миноносцев, повредив восемь из них. Из 180 выпущенных по нему торпед попали только две, причем броненосец остался на плаву.)

10. Возможности старых и тихоходных японских миноносок можно оценить как близкие к нулю.

11. Бой с линейными кораблями противника в Корейском проливе не более вероятен и не более опасен, чем в любом другом месте.

Рожественский несомненно учитывал, что за все предшествующие месяцы войны ни один броненосец не был потоплен артиллерийским огнем в морском бою. Из русских кораблей: "Петропавловск" подорвался на мине, остальные броненосцы были затоплены командами при сдаче Порт-Артура. Японцы потеряли оба свои броненосца от мин. Более-менее понятно, что Рожественский старался выбрать такой маршрут, при котором минимальна была бы минная опасность, и глубокий Корейский пролив отвечал этому требованию.

Решение адмирала Рожественского: флот идет через Корейский пролив – кратчайшим путем во Владивосток.

Итак, на первом – стратегическом – этапе Того добился всего, чего хотел: эскадренный бой становился неизбежностью. Оставалось выиграть этот бой.

Рожественский спокойно относился к перспективе морского сражения. С практической точки зрения оно только способствовало бы созданию определенной спайки в командах (японцы, преградившие путь во Владивосток, были бы более ненавистны матросам, нежели собственные офицеры и даже сам адмирал). С теоретической точки зрения он должен был повторять бой 28 июля/11 августа.

Рожественский учел уроки этого боя, отдав свой единственный приказ: "следовать курсом NO23, в случае выхода из строя "Суворова" эскадру ведет следующий мателот". Тем самым ситуация боя в Желтом море, когда выход из строя флагманского корабля привел к тому, что фактически удавшийся прорыв флота сорвался, эскадра распалась на части и распределилась по близлежащим нейтральным портам, исключалась.

Рожественский, вероятно, оценивал потери в один броненосец и один-два старых крейсера при практически эквивалентных потерях японцев. Это была вполне приемлемая цена за скорейший приход во Владивосток.

Еще раз подчеркнем: отсутствие всякого плана боя, нежелание что-либо обсуждать с флагманами и командирами кораблей было следствием:

1. Усталости адмирала и других командиров (для них всех бой был не более чем досадной помехой перед родным берегом),

2. Глубокой уверенности адмирала в том, что современный морской бой не выигрывается вообще, и, во всяком случае, не выигрывается маневром.

Того – на основании всего предшествующего опыта – должен был прийти к тем же выводам, но они его явно не устраивали – ему была нужна только победа.

Чудес, однако, не бывает, а граничные условия принятия решения требовали от Того придумать чудо.

Сражаться должны были корабли равных классов. В общем, в равных по силе эскадрах. Вся война до сих пор наглядно демонстрировала величайшую живучесть современных кораблей.

Единственным козырем Того было преимущество в эскадренной скорости. При правильном руководстве боем это преимущество позволяло навязать противнику дистанцию боя.

На первый взгляд Того следовало стремиться к бою на минимальных дистанциях (тем более что на этих дистанциях сказалось бы его явное преимущество в промежуточном калибре артиллерии). Я убежден, что девять из десяти командиров поступили бы на месте Того именно так: бой на малых дистанциях, беспорядочная свалка, надежда на самурайский дух и высшие силы.

Но Того исходил из того, что гораздо легче выиграть равную позицию, нежели проигранную. К тому же подставлять свои корабли на дистанции пистолетного выстрела под облегченные русские снаряды повышенной бронебойности ему совершенно не хотелось. И он предложил фантастический принцип (фантастический, исходя из поставленной цели,- полной и громкой победы) боя на сверхбольших дистанциях.

При этом, разумеется, бронебойные снаряды теряли всякий смысл: броня на таких дистанциях не пробивалась. И Того возложил свои надежды на тонкостенные фугасные снаряды, бессильные против брони, но легко сокрушающие небронированные части кораблей и вызывающие пожары.

Идею следует признать хорошей, но недостаточной для достижения результата. При существующей технике стрельбы вероятность попадания на больших дистанциях была близкой к нулю. Между тем фугасные снаряды, не пробивающие брони, могли произвести сколько-нибудь значительный эффект лишь при массированных попаданиях. И Того решает использовать преимущество в эскадренной скорости для того, чтобы добиться осуществления классического маневра "кроссинг T".

Собственно, "кроссинг Т" является основной и едва ли не единственной формой использования преимущества в эскадренной скорости. Суть маневра сводится к тому, что головной корабль противника оказывается под концентрическим огнем всей эскадры, в то время как последующие мателоты практически вообще лишены возможности участвовать в бою.

Но сосредоточение огня даже двух кораблей по одному кораблю противника требует приборов управления стрельбой, которые еще не были изобретены. И действительно, приказ Рожественского "сконцентрировать огонь по головному кораблю неприятеля" привел к тому, что море вокруг "Микасы" кипело от ударов снарядов, и различить на этом фоне всплески от падений снарядов конкретного корабля было невозможно. Тем самым невозможной оказалась пристрелка и вообще какое-либо управление стрельбой.

Идея Того сводилась к поражению кораблей неприятеля вообще без пристрелки. Эскадра вела огонь на определенную дистанцию в определенном направлении – снаряды "фокусировались" (подобно тому как фокусирует лучи сферическое зеркало). Если корабль противника пытался выйти из фокуса, смещалась вся охватывающая эскадра, добиваясь сохранения фокусного расстояния.

(Военный анекдот. Экзаменатор: а что вы будете делать, если ваше орудие даст перелет? Молодой офицер: прикажу передвинуть орудие назад.) Таким образом действуя, Того мог обойтись без пристрелки, без выделения залпов отдельных кораблей, без управления стрельбой. Таким образом действуя, он смог концентрировать огонь всей эскадры на одном корабле и добиваться массированных разрушений фугасными снарядами на больших дистанциях. Таким образом действуя, Того получил шанс выиграть бой. Рассуждая на абстрактно-теоретическом уровне, можно сказать, что Того попытался применить инновацию против традиции. Возможно, это формула и представляет собой главный секрет успеха в морском (или любом другом) сражении.

Встреча эскадр произошла 27 мая 1905 года в 13 часов 30 минут. К этому моменту Того уже знал курс, скорость и построение русской эскадры. (В любом бою кроме возвышенных оперативно-стратегических элементов есть и простая "технология". Не будет преувеличением сказать, что огромную роль в успехе Того сыграла надежная и осмысленная работа его разведывательных крейсеров.)

В морском сражении момент завязки боя имеет решающее значение. И здесь, как пишут практически все исследователи, Того совершил серьезную ошибку. Он не рассчитал маневра и был вынужден совершить поворот последовательно на 16 румбов в непосредственной близости от русской эскадры. В многочисленных описаниях Цусимского сражения указывается, что этим маневром японский флот был поставлен в опасное положение и русские корабли имели возможность едва ли не нанести ему решительное поражение, открыв огонь по неподвижной точке поворота.

Сразу же заметим, что если Того и совершил ошибку, то ошибка эта ни в коей мере не могла быть связана с просчетом или ошибочным маневром. Еще раз напомню: от своих разведчиков он совершенно точно знал курс и скорость русской эскадры. Поэтому не подлежит сомнению, что, двигаясь навстречу русским на юг, командующий японским флотом знал, что ему придется совершать на глазах у русских кораблей поворот на 16 румбов. Иными словами, "ошибка" Того была "домашней заготовкой".

А в самом деле, какие еще можно предложить варианты? Начало боя следовало ускорить, ситуацию – форсировать. Поэтому эскадра Того должна была идти на юг. Альтернативой маневру Того был краткий (и, очевидно, безрезультатный) бой на встречных курсах. После этого японская эскадра проскакивала на юг и милях в десяти от русских кораблей (чтобы не подвергнуть себя опасности!) поворачивала на север. При разности скорости хода в 4 узла Того догнал бы противника в 16 часов, и лишь к 16.30 ему удалось бы закончить "кроссинг Т", то есть навязать противнику ту структуру боя, к которой он стремился с самого начала. При этом в дело могли вмешаться любые случайности, например полоса тумана.

Своим поворотом Того сразу рисовал "кроссинг Т", добиваясь правильного построения в 13:45. Он выигрывал три часа светлого времени суток. Такой выигрыш стоил риска.

Кстати: так ли риск был велик? Время поворота составляло 15 минут. Это в лучшем случае 30 залпов. При этом противник сам совершал перестроение, и прервать его не мог. Строй русской эскадры не лучшим образом соответствовал организации огня по точке поворота. С учетом времени принятия решения (такой маневр Того явно не был предусмотрен Рожественским, раз уж и в наши дни большинство исследователей считают его из ряда вон выходящим и не соответствующим "требованиям хорошей морской практики"), времени пристрелки, количества башен, которые реально могли вести огонь по точке поворота, мы получим, что японская эскадра могла получить за время поворота около 400 снарядов. Приняв вероятность попадания за 5% (что скорее завышено, чем занижено), получим 20 попаданий, равномерно распределенных между 12 кораблями японской колонны. Если учесть, что за время боя "Микаса" получил 30 попаданий и остался в строю, то эти 20 вероятных попаданий можно смело оценить как несущественные. (Одиннадцатью годами позже английская 5 эскадра линейных кораблей совершала последовательный поворот в виду всего немецкого "Флота Открытого Моря", который по "точке поворота" стрелял. Результаты не носили решающего характера.)

К 13.45 Того закончил свой в меру рискованный и точно рассчитанный маневр, поставив флагманов русской эскадры "Суворова" и "Ослябю" в фокус концентрированного огня 12" фугасных снарядов. Уже в 14:25 эти корабли вышли из строя, утратив боеспособность. В дальнейшем русская эскадра судорожно и скорее инстинктивно, нежели осмысленно, пыталась выйти из зоны поражения, а японская прилагала все усилия для того, чтобы сохранить достигнутое выгодное положение, последовательно сосредоточивая огонь на головном русском корабле.

План Того был выполнен полностью: русская эскадра утратила управление, корабли получили тяжелые повреждения в небронированном борту, лишились вспомогательной артиллерии, потеряли много личного состава. Тушение многочисленных пожаров водой привело к образованию свободных поверхностей и резкому снижению устойчивости кораблей. В этих условиях не столь уж важно, что японцы успели потопить к исходу дневного боя не только полностью утратившие боеспособность "Ослябя" и "Суворова" (последний минной атакой), но и два следующих корабля в русской колонне: "Александра III" и "Бородино". Никуда бы они не ушли! Дневной бой создал идеальные условия для ночных действий миноносцев.

Миноносцы утопили "Сисой Великий", "Наварин", "Адмирал Нахимов" и разбросали эскадру на боевые отряды, растянувшиеся по всему Японскому морю. Капитуляция отряда Небогатова была достойным завершением оперативного плана адмирала Того.

В данном случае можно говорить не столько о поражении Рожественского, сколько о победе Того, который вложил в Цусимский бой не только ум и талант прирожденного флотоводца, но прежде всего неистовое желание победить во чтобы то ни стало.

[1] Завершение всех работ на Транссибирской железной дороге также планировалось к 1905-1906 г. К моменту начала войны участок, обходящий озеро Байкал, не был готов, что привело к значительным проблемам при переброске войск.

[2] Броненосцы "Суворов", "Александр III", "Бородино", "Орел", "Слава".

[3] По григорианскому календарю. В России – 28.07.

[4] Одно удачное попадание в боевую рубку привело к гибели командующего и нарушению управления флотом. После этого ядро эскадры возвратилось в Артур, а ряд кораблей интернировался в нейтральных портах.

[5] Российские источники осуждают Фока и Стесселя за сдачу Порт-Артура, но, думается, необоснованно. После гибели флота стратегическое значение крепости падало до нуля, японцы вовсе не обязаны были держать вокруг нее армию Ноги. Дальнейшее сопротивление привело бы только к увеличению потерь в убитых и уменьшению потерь в пленных.

[6] Армейская группа Ойямы имела единственную цель – стратегическое прикрытие армии Ноги, осаждающей Порт-Артур. После падения крепости японские войска в Маньчжурии ничего не прикрывали и ничему не угрожали. Теоретически в качестве объекта действий перед ними можно было поставить Иркутск или Читу, но практически – с учетом наличных сил – это было за гранью возможностей войск. В этих условиях Ойяме оставалось вести сковывающие действия против непрерывно усиливающегося противника, что предвещало катастрофу. С другой стороны, чтобы придать продолжению войны какой-то смысл, русским была нужна в Маньчжурии выдающаяся победа: полный разгром армий Ойямы и их отход сначала к Желтому морю, а затем в Метрополию. И даже такой успех имел бы стратегический смысл, только если бы Вторая Тихоокеанская эскадра Рождественского разгромила бы Японский флот и установила бы господство в дальневосточных морях. Вполне естественно поэтому, что Цусимское сражение привело к остановке боевых действий в Маньчжурии и затем к прекращению войны.

Источник: "Конструирование будущего", 2004 г.

Шестидесятые: ракета со старта ушла…

"Ракета со старта ушла. Красиво ушла,

картинно, это мы видели. Тут вы молодцы.

А то, что она пожелала на старт вернуться,

это, как говорится, ее личное дело".

Из кинофильма "Укрощение огня".

Шестидесятые годы остались в памяти человечества как последнее стратегическое наступление "по всему фронту". В последующие десятилетия немало было глубоких прорывов, некоторые из них (например, широкое внедрение в быт персональных компьютеров) существенно изменило жизненные форматы, но серьезных изменений в картине мира не произошло.

Резко затормозился прогресс энергетики и транспорта. Человек не посетил Марс, Венеру, Меркурий, спутники Юпитера и пояс астероидов, в орбитальных доках не сооружаются прямоточные фотонные звездолеты. До сих пор основу авиационных парков мира составляют самолеты либо непосредственно разработанные в 1960-е, либо обладающие практически теми же характеристиками. Кое-где даже пришлось отступать. Так, не удержали "лунный плацдарм". Вновь приходится делать противооспенные прививки. Не летает ТУ-144, да и "Конкордов" осталось всего 11 штук и, если не сегодня, то завтра последний пассажирский сверхзвуковик окажется на приколе.

Рассеялись многие иллюзии 1960-х годов. Не удалось построить коммунизм, да и царства Божьего на земле не получилось. Хотя опасность ядерной войны уменьшилась, мир выглядит сейчас куда более опасным и непредсказуемым, нежели в "славные шестидесятые". И почти никаких надежд на лучшее будущее: только в странах типа Туниса (а эти страны именно сейчас переживают свою эпоху 60-х годов) можно встретить радостные улыбки на лицах студентов и старших школьников.

Не получилось и "педагогической утопии": несмотря на огромные средства, вкладываемые в школу ведущими державами, на рубеже веков мир столкнулся не с "новой педагогикой", а с всеобщим кризисом образования. Уже сейчас в полный рост стоит проблема обеспечения промышленности сколько-нибудь грамотными работниками. Страшные катастрофы в Чернобыле и Бхопале продемонстрировали, сколь необходим для управления сложными системами определенный уровень подготовки. А уже очень скоро управление электросетями в крупнейших и богатейших странах мира станут осуществлять инженеры, понятия не имеющие, откуда берется электрический ток.

На сегодняшнем суматошном фоне шестидесятые годы с их черно-белой логикой и неспешным, но поступательным развитием кажутся "золотым веком". Но если кризисное состояние "рубежа столетий" рассматривать как результат некой ошибки, эта ошибка была сделана именно тогда, в шестидесятые. Недаром к концу десятилетия разительно меняется эмоциональная окраска фантастики, поэзии, живописи и музыки. Недаром семидесятые прошли под знаком наступления "новых правых" и краха "революции сознания".

Изучая 1960-е годы, трудно отделаться от мысли об их искусственности, придуманности, сделанности. Эпоха, породившая великую литературу и музыку, время прорывов в естественных науках и технике – и полный застой в психологических и социальных дисциплинах. Эпоха неоправданных ожиданий и не оправдавшихся надежд.

Сейчас, с высоты начала XXI столетия, шестидесятые видятся мне как фальстарт, неустранимая конструкционная ошибка. Попытка реализовать цели, заведомо недостижимые при имеющихся средствах. Но, может быть, все не так просто, и необходимые ресурсы были выделены?

На фоне 1960-х годов предыдущее десятилетие как-то теряется, хотя на его "счету" такое историческое явление, как первый спутник. У нас – в СССР / России принято рассматривать эпоху 1948 – 1953 года, как позднейшие и наиболее тяжелые, "темные" годы сталинского режима, время "тишины". Затем – смерть Сталина, безвременье и – запуском Спутника начинаются уже 1960-е годы. У Запада были свои причины вытеснить 1950-е годы в коллективное бессознательное – тяжелые и неожиданные потери в Корее, привыкание к угрозе ядерного нападения, осознание того, что "холодная война" окажется долгой и трудной.

Между тем, именно искусство 1950-х наполнено ощущением радости и рассвета. Именно в пятидесятые годы в Калифорнии начала формироваться гедонистическая элита, столь необходимая по Т.Лири – Р.Уилсону для инсталляции пятого, нейросоматического контура психики, контура освобождения от убеждений обыденной жизни, контура, раскрывающего человеческие "муравейники" навстречу Вселенной.

Советский Союз – под мудрым руководством товарища Сталина или вопреки этому руководству – своим путем шел к "пятому контуру". Через осмысление и переосмысление опыта войны, через понимание феномена японских "камикадзе" и собственных подпольных групп и партизанских отрядов.

Стравинский и Шостакович не писали для сытых, упростившихся до позиции силы новых буржуа и их прагматичных деток. Они писали о людях, которые бьются за свой когнитивный проект, путаясь в сетях наведенных идей, о верующих атеистах, дерзнувших строить царство Божие на Земле на одном только вдохновении и чувстве локтя. Страна подросток. Россия и сегодня осталась такой, только те, кто помнит свое детство, не дадут соврать – подросток это творчество, мечта, жестокость и произвол. Качнулся маятник.

Куда бежать от себя? В отрицание? Если человек в тринадцать неполных лет любил яростно и страстно, то, что же, с высоты своих пятидесяти – презирать себя за неадекватность избранницы? Так же и с историей. В ней был Сталин и сталинские репрессии, в это же время были Шостакович, Кобалевский, Баснер, Свиридов и Прокофьев, Гроссман, Ахматова и Пастернак, звучала музыка и рождались стихи. Уродливую форму, которую отлил Сталин, люди заполнили энергиями иных миров, и Грааль взорвался. Стенки сосуда не выдержали.

Проект "обновленного Союза" был разрушен на стадии инженерного осмысления – наверное, он не мог не быть разрушен – при столь высоком оперативном напряжении и столь различных векторах развития – но того, что удалось "собрать" и вновь пустить в дело при утилизации проекта, хватило, чтобы создать феномен шестидесятых.

Если, вместо того, чтобы искать виноватых, прослеживать с любовью линии судеб, то выяснится, что в это самое послевоенное тоталитарное время, Бог запросто гулял среди людей – иначе откуда столько музыки, стихов и восхитительной романтической прозы? От подростка с его вечным другом Зигмундом Фрейдом, таких талантов не дождешься. То ли Всевышний был как-то лоялен к коммунизму, то ли "меж оплывших свечей и вечерних молитв" бродил какой-то еще неведомый духовный пастырь, но в 1953 году, а, точнее, начиная с 1948 года, создавался пласт культуры перехода от страстей по коллективному труду к гимну индивидуальной свободы.

Паровоз взорвался: умер диктатор Сталин в один день с композитором Прокофьевым, – вагоны, набрав прежде невиданную скорость, по инерции ехали в грядущую "революцию сознания" шестидесятых, время физиков и лириков, космической гонки и расцвета полу запрещенной литературы, "где колеблется розовый, немигающий утренний свет".

Роман И. Ефремова "Час быка" вышел, но был изъят. Его, как водится, доставали и читали. Там было написано про то, что у нас в России случилось. Кому-то было выгодно закрыть простую цивилизационную истину: "лучше быть беднее, но подготовить общество с большей заботой о будущем". Кто, интересно, за ее прикрытие был даже готов рассекретить западные паттерны потребления? В восьмидесятые поезд коммунизма встал на прикол и далее был втихую сдан в металлолом.

В 2002-м на молодежном семинаре по геополитической стратегии России, юная леди с музыкальным образованием сказала, что, если эпоха не создала своей музыки, значит, никакой эпохи и не было.

Сколько времени нам будут еще светить ремейки? Хотя? Что музыке – взорвавшийся когда-то политический тягач?

Битлз ознаменовали "революцию сознания" в Америке, Американский Университет Мастеров (АУМ) в 60-е годы создал теорию постличиночной, свободной, стадии развития человечества. Российские барды 60-х лирично оплакали недостаток проектности у русской интеллигенции. Вновь объединенная Германия породила в конце 90-х имперские гимны "Rammstein". Осколки российского Рока разбились об ожидания перемен. Масс-культура, заполнившая сегодняшние стадионы, с трудом причисляется к музыке. По крайней мере – к божественной.

У нас в России во время концерта в филармонии не закусывают, а в Австралии- приносят одеяла, расстилают на свежем воздухе в парке, кушают и слушают классическую музыку. Потребление… Чья это мать? Не знаете?

2004 г

Будущее, которое мы потеряли

Альтернативность истории

Любить классическую советскую фантастику начала 60-х годов сейчас не модно. "Коммунистическая пропаганда!" – новый ярлычок надежно сменил прежние идеологические клейма. "Английский шпион" И. Ефремов в глазах нынешних либералов едва ли теоретик тоталитаризма. Недалеко ушли от него и братья Стругацкие, для творчества которых, как вдруг оказалось, характерно "пренебрежение к человеку, если он не боец передовых рубежей"[1].

Вряд ли есть надобность ломиться в открытую дверь, доказывая роль "Часа быка", "Понедельника…", "Обитаемого острова", "Улитки…" в разрушении тоталитарной идеологии. Негативное, критическое начало сейчас не столь интересно, как начало созидающее: "стандартная модель будущего" по Ефремову-Стругацким.

Коммунистическая Утопия

Идея о переустройстве мира существует столько же, сколько и сам мир. Попыткам спроектировать идеальное общество несть числа. Время от времени дело доходило и до крупномасштабных экспериментов, которые все без исключения дали резко отрицательные результаты.

На этом основании, кстати, сейчас отвергается сама идея "светлого будущего". Безнравственными – с точки зрения приоритета общечеловеческих ценностей – считаются не только практические действия, но даже размышления на подобные темы.

Между тем, с позиций нормальной (то есть, не общечеловеческой, а просто человеческой) логики, провал большевистского эксперимента ровным счетом ничего не доказывает. (Ну, кроме того, что "ежели человека не кормить, не поить и не лечить, то он, эта, будет, значить, несчастлив и даже, может, помрет. Как вот этот помер.") Если некто, нацепив восковые крылья, сиганул с колокольни, не надо писать в некрологе, что покойник доказал принципиальную невозможность создания летательных аппаратов "тяжелее воздуха"…

Желание построить идеальное общество, несомненно, имеет источником эгоистическое недовольство человека своим положением. Как и любой прогресс вообще. Но есть и объективные факторы, способствующие жизнеспособности таких устремлений. Если оценивать социальную энтропию через меру нереализованной социальной работы, окажется, что "КПД" любого современного государства пренебрежимо мал. Иными словами, подавляющая доля человеческой активности – времени, сил, материальных средств – расходуется на попытки достичь заведомо невозможных целей и на сколько-нибудь полезную (хотя бы субъективно) деятельность ресурсов почти не остается.

(Два зама претендуют на место начальника. По крайней мере одному из них это место точно не достанется. Усилия, направленные на достижение этой цели, ушли в "социальное тепло" – эмоции типа "обида, зависть, ненависть" и, в конечном счете, порождают "синдром длительного унижения", комплексы, мании".[2]" – И часто так бывает? – Всегда.")

Почти всегда, впрочем. Потому что время от времени спонтанно возникают структуры, практически не производящие социальную энтропию. Люди там работают. И этим счастливы. Естественно желание сконструировать мир, в котором негэнтропийная социальная среда была бы нормой. Хотя бы для того, чтобы иногда отдыхать там!

Фантастика "ранних шестидесятых" этот мир создала.

Для меня, как для любого ролевика, он столь же реален, как те, в которых живут Д`Артаньян, Корвин, Фреззи Грант и Белоснежка. Намного реальнее данной России – с пьяницей Брутом и нетрезвым президентом[3].

Последняя фраза не является метафорой. Вероятность существования Реальности "Россия 1995" действительно довольно мала.

Представление об однозначности (объективности) прошлого (и настоящего) основано на неявном предположении, что событие всегда может быть восстановлено по своему информационному следу, иначе говоря, что информационное усиление не искажает исходный "сигнал".

Такое предположение заведомо неверно.

Мы должны, следовательно, приписывать событиям прошлого вероятность реализации, быть может, близкую к единице (если событие оставило четкие информационные следы, либо если оно причинно связано с некоторой совокупностью высокодостоверных событий, либо, наконец, если существует значительное число информационных связей между ним и другими высокодостоверными событиями), но никогда не равную ей.

Но в таком случае вместо одной-единственной истории мы должны научиться работать со многими альтернативными историями, в идеале – с вероятностным континуумом, для которого наблюдаемая "реальность" – в лучшем случае "первая среди равных".

(В конце восьмидесятых В. Рыбаков написал прекрасную "альтернативную" миниатюру "Давние потери". Социализм, тридцатые годы. Те же все люди. Только в этой реальности они – добрые. Вместо индукции власти, насилия, смерти "прошла" индукция терпимости, любви, свободы. В спектре возможностей антитезой концлагеря оказалась утопия. Казалось бы, разумно предположить, что наша "реальность", соответствующая в "вероятностном континууме" классической траектории в квантовой механике, окажется где-то посередине. Не тюрьма, но и не рай на земле. Бросили кости, и выпала тюрьма. Вот и доказываем теперь ее неизбежность.)

Если между "подлинными" и "придуманными" событиями нет существенной разницы, то ученый-историк имеет право на художественный вымысел, а мир, созданный писателем, не менее важен и доступен для изучения, нежели мир установленных фактов, сведенных в огромные архивы.

Однако же, сколько ни бьются западные писатели, предупреждая, и советские, погружая в утопии/антиутопии, историк вкупе с политиком с достоинством отметает целую область исследований, а послушное своим богобоязненным пастухам общество прилежно наступает на неоднократно предсказанные грабли.

Совокупность альтернативных историй представляет собой "Тень", зазеркалье, существование "классической единственной истории", и взаимодействие "выдуманных" миров с Реальностью похоже на взаимодействие между сознанием и подсознанием человека.

Сказанное буквально означает, что Реальность, лишенная своей Тени, не имеет источника к дальнейшему своему развитию. Потому как развитие это строится на постоянном соперничестве между сотнями "если бы" и единственным "так есть". И самому "так есть" на протяжении всего существования приходится доказывать загнанным в иллюзорное/альтернативное бытие теням свое право на звание Реальности.

Некоторые из альтернативных миров так близки к "России 95", что мы переходим в них и возвращаемся обратно по десять раз на дню, даже не отдавая себе в этом отчета. Достичь других очень трудно, даже имея Проводника. А еще есть миры, которые мы решились забыть.

Упрощая, человек разрушает.

Наше прошлое видится сейчас сплошным кошмаром. И если оно – единственное, таким же кошмаром неизбежно окажется и будущее: равные позиции преобразуются в равные. "На Юпитере нет ремонтных станций. Это следует из всех теорий Юпитера."

Точки ветвления. Лунная программа

Теневые миры стремятся стать Реальностями.

Иногда им это удается.

"В течение последующих двенадцати дней обе стороны помышляли о втором Седане. Это были двенадцать дней, когда история колебалась между двумя путями, и немцы были так близки к победе, что даже прикоснулись к ней между Эной и Марной."[4]

Германия могла выиграть Первую Мировую Войну. Или второй ее раунд, начавшийся в 1939 г. (Реальности А. Лазарчука – "Иное небо", Ф. Дика – "Человек в высоком замке" и некоторые другие). Заметим, что к существенным изменениям структур сегодняшнего мира победа Германии не приводила.

Допустим вопрос: а есть ли среди вероятностного континуума, среди Миров-Отражений, символизирующих утраченные в нашей Реальности возможности, пути, отличающиеся от нашего не только отдельными именами, фактами политической истории или результатами? И где те критические точки истории, которые сформировали нашу действительность?

В американском сериале "Скользящие" герои, странствуя по параллельным мирам, попадают в Реальность, где СССР оккупировал Штаты. Путешественники рассказывают о своей (нашей) линии развития, где разрушена Берлинская стена, Союз распался, а США стали ведущей и единственной мировой державой. "Как, разве коммунизм можно победить?" – восклицают в ответ изумленные обитатели Тени.

Первая из "точек ветвления", выявляющаяся в анализе контекста истории, связана именно с "противостоянием двух систем". Речь шла, разумеется, не о том, какой из сверхдержав господствовать на планете. (Достаточно простые соображения, вытекающие из теории систем, убеждают, что "выигравшая" страна, будучи неразрывно связанной с "проигравшей", обязательно разделит ее участь: распад СССР неизбежно приведет к распаду США и наоборот…) Сражались не страны – идеологии, картины мира, сосуществующие в рамках единого европейского менталитета (что показал, например, В. Рыбаков в чуть ироничных построениях "Гравилета…"), но все же весьма различные.

История – это всегда аккомпанемент победителю; поражение СССР воспринимается как неизбежность и, более того, благо. Идеология Коммунизма объявляется нежизнеспособной…

Все не так просто, господа! Нет такого Мира среди Теней, над которым не сияла бы своя звезда. А великое сражение двух систем нами было проиграно, в сущности, случайно.

"Цивилизация есть ответ на вызов", – писал А. Тойнби. Европейская цивилизация есть, прежде всего, ответ на вызов бесконечности, исходящий из пустого черного Космоса. Результат столкновения систем и идеологий определялся в первую очередь тем, какая из сторон найдет более достойный ответ, кто выиграет в космической гонке, бледным и бессмысленным подобием которой была гонка вооружений.

Успех Союза с первым спутником и первым космическим кораблем поставил Штаты в тяжелое положение. Следующей очевидной целью была Луна, причем цель эта могла оказаться и оказалась решающей. ("Побить карту" лунной программы можно было только освоением Солнечной системы, а эта задача, хотя в шестидесятые годы она и выглядела более реальной, чем сейчас, была все же очень трудно разрешимой.)

С учетом довольно истеричной социальной психологии противников (впрочем, социальная психология противников всегда истерична) победу требовалось "привязать" к какой-нибудь значимой дате. Такой датой было 7 ноября 1967 г., пятидесятилетие Революции. Не зря наблюдательный А. Кларк упомянул ее в "Лунной пыли".

Увы, советская лунная программа развивалась от неудачи к неудаче. И в тот критический момент, когда надо было осознать цену поражения и, может быть, пойти на огромный риск, чтобы вырвать победу у торжествующего противника, советское руководство отказывается от лунной программы и заменяет ее паллиативом ("Луноходы", орбитальные станции etc.), лишь маскирующим отступление. Собственно, после этого можно было начинать "перестройку", демонтаж и распад системы социализма, по крайней мере, избавив собственный народ от горького зрелища двадцатилетней агонии режима.

Интересно, что фантастика шестидесятых годов (с обеих сторон) прекрасно понимала цену "лунного противостояния". И разгром "своими" редакции фантастики "Молодой гвардии" в конце шестидесятых был просто следствием поражения. Классическая советская фантастика, призванная подготовить низкоэнтропийный раннекоммунистический мир, была нужна системе, стремящейся к победе. Системе, потерявшей надежду на нее и пытающейся извечными "тоталитарными" рецептами лишь продлить свое существование, она была попросту опасна.

Внимание, вопрос: что общего между толкиеновскими эльфами Нольдора и советскими интеллигентами-шестидесятниками?

Ответ: и те, и другие смогли создать великую культуру из своих поражений.

Точки ветвления. Мировая война

"Именно преданность здравому смыслу, а вовсе не ханжество, как почему-то полагают многие, отличают викторианскую этику (…)

С первых же дней двадцатого столетия эту этику считали безнадежно старомодной и обреченной на быстрое забвение.

Однако, несмотря на все политические и эстетические сумасшествия, она выжила и, очевидно, будет жить дальше.

Более того, сейчас ее перспективы выглядят значительно лучше, чем сто лет назад."

А. Тимоффевский. Хорошо продуманное убийство всегда бывает уютным.

Коммерсантъ-DAILY, N 146, 1994 г.

Дискуссия о перспективах викторианской этики не кажется мне уместной – "пациент" скорее мертв, чем жив. У тех, кто еще помнит действительную социально-психологическую обстановку конца XIX столетия, это не вызывает огорчения. "Преданность здравому смыслу" или "ханжество" тому виной, но викторианство вызвало к жизни несколько поколений женщин (да и мужчин), практически неспособных давать и получать сексуальное удовлетворение. Кроме прочих неприятностей, сие привело к такому уродливому явлению, как движение суфражисток.

Однако, разрушив викторианскую систему этических императивов, XX век не сумел обеспечить ей приемлемую замену (если, конечно, не считать трех законов роботехники в изложении А. Азимова). Это может означать, во-первых, искусственность смены парадигм (внешнее индукционное разрушение структурной системы "викторианская этика", то есть – болезнь социума), во-вторых – проявление каких-то неизвестных факторов, связанных с взаимодействием аналитических и хаотических структур – иначе: с борьбой Образа и Логруса в терминологии Р. Желязны.

Во всяком случае, не подлежит сомнению факт слома мирового исторического процесса на рубеже десятых-двадцатых годов XX столетия. Проявляется это прежде всего в изменении ритма истории (то есть характерных частот). Затем – в прогрессирующей осцилляции этических норм (что сказалось, в частности, на характере всех трех мировых войн). Возникшие вследствие нарастания в обществе колебательных процессов волны времени резко повысили социальную энтропию – меру нереализованной социальной энергии и, как следствие, инферно – меру индивидуального человеческого страдания. Понятно, что это не могло не сказаться отрицательно на темпах социального и технического прогресса.

Возможно, утверждение о замедлении темпа научного и технического прогресса в XX столетии покажется несколько неожиданным. Однако, изучая характер поведения основных последовательностей для целого ряда технических (да и экономических) систем, нельзя не заметить искусственного занижения тангенса угла наклона кривых – системе не давали своевременно реализовывать свои потенциальные возможности. (Одним из проявлений этого были многочисленные "мирные конференции" двадцатых годов, да и, например, "договор о нераспространении ядерного оружия.) Далее, исследуя научно-техническое "зазеркалье" (благополучные по сравнению с Землей миры-отражения), наблюдаешь растущее отставание. В сущности, первый спутник мог и должен был появиться в тридцатые годы и, во всяком случае, не позднее 1944 года. Сейчас человечество обязано иметь экономически рентабельные базы на Луне, Марсе, в поясе астероидов и в системе Юпитера…

С другой стороны, в поиске форм и методов уничтожения и мучения себе подобных люди XX столетия проявили если не изобретательность, то размах. Отношение к человеческой смерти резко изменилось, и это обычно связывают с Первой Мировой войной. Но как понять саму эту войну, ее ненормально жестокий – тоталитарный – характер? Как объяснить ее – тоталитарную войну в нетоталитарном мире?

Или, другими словами, какие факторы – макро- или микроскопические, случайные или закономерные – сломали историческую определенность, создав вместо "литургийно стройного" викторианского (поствикторианского) мира хаотическую последовательность странных и темных отражений, населенных существами, пришедшими из снов?

"- Это мой сон. И я буду делать в нем все, что захочу.

– Да. Но это мой мир".[5]

[1] И. Васюченко.

[2] В. Рыбаков.

[3] Статья написана летом 1995 г.

[4] Б. Такман.

[5] Американский фильм "Кошмар на улице Вязов – 6".

Источник: "Конструирование будущего ".

Аналитическое послесловие к трагедии в Беслане

Терроризм – это форма войны, и притом очень эффективная ее форма. Далеко не каждый удар врага можно отбить без особых потерь. Существуют поражения, вызванные грубыми ошибками одной из сторон. Но гораздо чаще к поражению приводит тонкая и неочевидная "игра" противника, который сумел накопить силы, найти слабое место в обороне, нанести внезапный удар, захватить инициативу. Перефразируя морское торговое право: "поражение вследствие непреодолимой силы врага и неизбежных на войне случайностей"


1


В далеком 1996 году я написал статью «Геополитическое положение Европы»[1], в которой предсказал «наступательную партизанскую войну». Такая война, направленная против гражданского населения и ведущаяся добровольцами-смертниками, рассматривалась как форма стратегического ответа традиционных культур «Юга» на экспансию евро-атлантической цивилизации. Предельной версией войны нового типа было «насыщающее террористическое нападение», в ходе которого жизнеобеспечивающие инфраструктуры противника подвергаются полной дезорганизации.

Статья была воспринята как очередной аналитический «ужастик» типа «астероидной опасности», «глобального потепления» или «эпидемии СПИДа». До 11 сентября 2001 года едва ли где-либо в мире, кроме Израиля, терроризм воспринимали всерьез.

В действительности, к нему и сейчас не относятся достаточно серьезно.

После любого масштабного террористического акта следуют стенания в прессе, живописание допущенных ошибок и обязательные «оргвыводы». Общественное мнение требует сурового наказания виновных, под которыми понимаются не только и не столько террористы и их прямые пособники, сколько сотрудники государственных правоохранительных служб. «Да как же они могли допустить?»

Давайте договоримся: терроризм – это форма войны, и притом очень эффективная ее форма. Далеко не каждый удар врага можно отбить без особых потерь. Существуют поражения, вызванные грубыми ошибками одной из сторон (иногда такие ошибки граничат с предательством). Но гораздо чаще к поражению приводит тонкая и неочевидная «игра» противника, который сумел накопить силы, найти слабое место в обороне, нанести внезапный удар, захватить инициативу. Перефразируя морское торговое право: «поражение вследствие непреодолимой силы врага и неизбежных на войне случайностей».

Можно защитить от любых мыслимых террористов энергостанции, мосты, военные городки и важнейшие промышленные объекты, но даже это требует введения в стране «угрожающего положения» и подразумевает мобилизацию. Но даже в условиях самой тотальной мобилизации ни одна страна не в силах «прикрыть» школы, детские сады, больницы, кинотеатры и жилые дома. На это просто не хватит сил.

До нанесения удара боевик ничем не отличается от обычного гражданина. Даже в условиях гитлеровского оккупационного режима, когда порядок в тылу вермахта обеспечивали охранные дивизии, СС, гестапо, местные национал-социалистические формирования и директива «Об особой подсудности в районе «Барбаросса», советские партизанские отряды и диверсионные группы действовали вполне свободно[2]. Тем более не следует надеяться, что сегодняшней демократической России или либеральной Европе удастся создать у себя такой режим безопасности, который позволит перехватывать террористов по пути следования к объекту-цели.

Кажется, что можно избавиться от террора в рамках политики «умиротворения». Увы, столкновение цивилизаций уже произошло: оно вызвано, в частности, развитием глобализационных процессов, которые лишь на четверть проектны и на три четверти объективны. В возникших условиях взаимное «предъявление» соприкасающимися культурами своих «предельных онтологий» неизбежно. «Война идентичностей», раз начавшись, будет продолжаться.


2


С теоретической точки зрения у традиционной исламской культуры нет ни шанса в борьбе против позднеиндустриальной цивилизации Запада. В конце концов, все это мы уже проходили: индийские сипаи, китайские «боксеры», суданские махдисты, – исповедовали ту же стратегию, что нынешние вакхабиты или маджахеды. Но для борьбы с ними европейцам не приходилось даже толком напрягать силы.

Что же изменилось?

Во-первых, разумеется, резко увеличилась связность и перемешанность мира. Это резко увеличило мобильность террористов и, следовательно, количество потенциальных объектов захвата или уничтожения. Во-вторых, страх Запада перед людскими потерями, особенно, среди гражданского населения, неизмеримо вырос. Современный европеец утратил трансцедентальную составляющую своей жизни, поэтому он стал очень бояться смерти. Эта слабость, конечно, будет эксплуатироваться снова и снова. В-третьих, скорость технического, социального, экономического развития Запада к концу XX столетия резко снизилась, и принципиальный разрыв между «цивилизацией» и «варварством» сократился до минимума.

Наконец, в четвертых, а на каком основании мы решили, что столкновением европейской и исламской идентичности исчерпывается все содержание современной террористической войны?


3


Анализ событий 11 сентября 2001 г. в США привел к модели «АТ-террора»: взаимодействующих групп террористов-смертников и хорошо подготовленных аналитиков. Аналитики ставят задачи, рассчитывают логистику, обеспечивают информационное сопровождение операции, координируют действия террористов в реальном времени. Боевикам-смертникам остается только выполнить разбитый на простейшие шаги алгоритм и не забыть вовремя покончить с собой (впрочем, наверняка существует процедура «зачистки», да и не так много они знают). В современных условиях могут существовать еще и «образовательные группы», которые готовят террористов-смертников и поставляют их на мировой рынок. Такая схема более рентабельна и – с точки зрения аналитиков – более безопасна.

Сегодня Т-группы рекрутируются из чеченцев, афганцев, иракцев, таджиков и иных представителей крайнего геополитического «Юга», отброшенного глобализацией и бомбежками едва ли не в архаическую фазу. Подготовкой этих групп и поставкой их на рынок занимается «политический ислам», преимущественно с Саудовской «пропиской», то есть опять-таки «Юг», но уже не крайний. А вот деятельность аналитических групп носит все признаки рафинированного европейского военного мышления.

Проанализируем некоторые террористические акты «нового типа», совершенные на территории Российской Федерации.

1. Буденовск – Кизляр. Организатором и исполнителем акта являлся Ш.Басаев (то есть, не было разделения на аналитическую и террористическую группы). Боевики не были смертниками. Между террористами и властями велись активные переговоры. Отношение боевиков к заложникам описывается формулой: «Ничего личного». Человеческие потери значительны, но общественное мнение относит их на счет плохо организованных действий федералов. Итоги акции: завершение первой чеченской войны, то есть стратегический результат.

2. Каспийск, 9 мая 2002 г. Взрыв по время парада, посвященного Дню Победы, привел к гибели сорока человек. Смертники не использовались, целью акции был военный парад. Точечная операция была рассчитана на информационный эффект и его достигла.

3. «Норд-Ост», 25 – 27 октября. Захват большой группы заложников, принадлежащих к государственной элите. Использовались смертники. Операция блестяще спланирована. Первый этап завершился полным успехом, в дальнейшем террористы утратили всякий контроль над развитием ситуации. Переговоры с их стороны практически не велись, сколько-нибудь осмысленных требований не выдвигалось. Отношение к заложникам жестокое. При штурме террористы уничтожены, большое количество жертв среди заложников. Общественное мнение, безусловно, осуждает террористов. Цель, если она и была, не достигнута.

4. 9 мая 2004 г. Убийство Кадырова в Грозном. Успешный точечный террористический акт с явным оттенком личной мести. Смертники не использовались.

5. 24 августа 2004 г. Взрыв двух самолетов в воздухе с гибелью пассажиров и экипажа. По одним данным террористический акт совершен смертницами, по другим – наземными службами (однако, смертницы дали команду на взрыв с мобильных телефонов). Требований не выдвигалось, переговоры не велись, ответственность за теракт никто не взял.

6. Беслан, 1 – 3 сентября 2004 г. Прекрасно подготовленный захват школы с более чем 1.000 заложников, включая детей. Среди террористов есть смертники. Полное отсутствие переговоров и осмысленных требований. Отношение к заложникам крайне жестокое, сравнимое с худшими преступлениями гитлеровцев. Результат: погибло много заложников, террористическая группа уничтожена.

Не правда ли, четко просматривается два тренда? Первый составляют теракты с четко выраженной целью, ограниченные по цели и жертвам и вписывающиеся в какую-никакую, но стратегию за Чечню. В этом ряду нет или почти нет терактов с использованием смертников. Второй составляют «Норд-Ост» и Беслан – масштабные, «зрелищные», жестокие и совершенно бессмысленные с точки зрения интересов «официального Заказчика» акции. В этот же ряд вписывается самый грандиозный террористический акт «нового поколения» – Башни-близнецы.

События в Беслане показательны.

Прежде всего, отметим, что не все террористы, организовавшие убийство детей в Беслане, были смертниками. Некоторая их часть предполагала уйти по открытому коридору. Но в таком случае жизнь заложников была для террористов драгоценна. Они не могли не понимать, что если хоть один ребенок погибнет, осетины – жители Беслана будут искать их на любом краю земли. Рано или поздно найдут, и преступник очень пожалеет, что ударился в бега, вместо того, чтобы погибнуть в перестрелке с федеральными войсками.

Для чеченцев этот террористический акт означает «потерю лица» во всех западных СМИ (которые, может быть, и не любят Россию, но жестокости по отношению к детям не приемлют), расширение конфликта на Северном Кавказе с легко прогнозируемой войной всех против всех и вечную ненависть осетинов. Трудно было найти более неподходящую «цель», нежели Беслан! Поневоле возникает ощущение, что эту акцию спланировали люди, очень далекие от Кавказа, его традиций и его проблем.

И в Нью-Йорке, и в Беслане и на Дубровке непосредственные исполнители были полностью уничтожены. Что происходило в небе Америки, мы не знаем, и никогда не узнаем. Но в Беслане и Москве исполнители явно ожидали, но не получили каких-то советов или приказов – потому и не вели переговоры с властями и не выдвигали внятных требований.

Налицо нарушение взаимодействия террористической и аналитической группы. Во время штурма «Норд-Оста» я полагал, что эту связь удалось прервать. Сейчас я склонен считать, что «аналитики» просто завершили свою часть операции, дальнейшее ее течение их не интересовало.

И тогда возникает версия Нью-Йорка, Москвы и Беслана, гораздо более страшная, нежели официальная.

Нет террориста № 1, вечного врага США. Нет чеченцев, пытающихся отомстить России за свою поруганную Родину. Нет (пока!) даже «войны цивилизаций». Есть полевые испытания АТ-групп, оружия XXI века. И где-то есть испытатели этого оружия, аналитики с европейским мышлением.

[1] Опубликована в 1998 г. в журнале «Звезда» (№12).

[2] Борьба с партизанами велась с особой жестокостью; потери среди них были велики, а среди диверсантов-подпольщиков – почти абсолютны. Но немцы так не смогли «умиротворить» оккупированные территории России, Польши и Югославии и обеспечить бесперебойное функционирование железных дорог, не говоря уже о промышленных предприятиях.

Война на моем столе

Отсутствие у населения военных знаний превращает войну в нечто сакральное либо, напротив, демоническое. Поэтому массы и элиты, властители дум и СМИ относятся к войне слишком серьезно. Конечно, "война-это великое дело для государства, это почва жизни и смерти, это путь существования и гибели", но она является сугубо вспомогательной, "карнавальной" стороной функционирования социосистемы. Мирное развитие – для нации, конфессии, семьи или отдельного человека – настолько же важнее и сложнее военного противостояния, насколько жизнь интереснее и значительнее театра

Сегодня вечером начнется Первая Мировая война. Вооруженные столкновения охватят 12 квадратных метров: площадь комнаты, где на полу разложены карты, а на столе – справочники и CD-диски с тактико-техническими данными. Война будет очень реальной: почти физически будет ощущаться напряжение противостояния великих сражающихся Империй. Диктофон зафиксирует вдохновляющие дискурсы, компьютер запишет для последующего анализа судьбоносные решения. Прозрения и ошибки, вдохновение и усталость, деятельность и рефлексия станут достоянием Истории. Правда, альтернативной истории. А в Текущей Реальности три девушки в возрасте от 14 до 17 лет пройдут интеллектуальный тренинг по искусству государственного управления в условиях системного кризиса.

Целевая функция войны

Война (как и революция, которая, по своей сути, тоже война, только направленная на более близкого и более опасного противника) есть концентрированное выражение Истории, одно из основных Представлений[1] прогресса. Именно поэтому, «кто не понимает до конца всего вреда от войны, не может понять до конца и всю выгоду от войны»[2], и наоборот.

Война есть, прежде всего, информационная, а уже затем материальная деятельность. Деятельность повсеместная и очень древняя: следы войны обнаруживаются в любых человеческих культурах, где есть принципиальная возможность их регистрации. Функция войны естественно прописывается в формализме социосистемы.

Подобно тому, как жизнь существует и изначально существовала в форме замкнутых экосистем, разум с момента своего зарождения принимает форму социосистемы. Возникновение такой формы организованности требует разового преодоления очень высокого потенциального барьера, но уже появившаяся социосистема устойчива, и человек, рожденный в ней, обречен на социальное существование. Для «полуденного хищника»[3], которым является Homo, такое существование само по себе оказывается стрессовым фактором. Нормальной реакцией хищника на стресс является агрессия, но проявить ее внутри устойчивой социосистемы индивид не может. И возникает война – социально допустимый канал реализации эгоистических устремлений. Война носит «карнавальный» характер: все, что запрещается в обыденной жизни, на войне не только разрешается, но и поощряется.

Таким образом, война есть плата биологического вида Homo Sapiens за свое существование в форме социосистемы, за эффект социальности. И плата недорогая, что можно заметить, сравнивая, сколько на Земле людей и сколько биологически близких к ним крупных обезьян. Войны народов, классов, конфессий, иных социальных групп заменяют в человеческом существовании борьбу всех против всех в биологических сообществах. То В определенном смысле можно согласиться с Дж.Оруэллом: война это мир, и мир это война. Заметим, что снижение угрозы глобального противостояния в период 1986 – 2000 гг., привело к росту региональных войн и локальных конфликтов, а также уличной преступности и бытовогo насилия.

Война тысячелетиями является спутником человека, но нет оснований считать, что так будет продолжаться «из вечности в вечность». В своем развитии социосистема найдет иные способы сублимации индивидуальной агрессии (искусство, спортивные и ролевые игры, виртуальные войны и т.п.). Мы способны представить и описать такую стадию эволюции разума, но пока не в силах ее реализовать. XX век был эпохой тоталитарной войн. XXI век начался грандиозным актом террористической войны «Юг» против «Запада». За сим последовали войны в Афганистане, Ираке, Чечне. Сейчас человечество на волосок от крупных вооруженных конфликтов в Осетии, Абхазии, Приднестровье, Израиле, возможно, и в Иране. И, поскольку все сценарные модели указывают, что международная напряженность вокруг «горячих точек» будет нарастать, достигая первого пика к 2008 – 2010 году, а следующего – к началу третьего десятилетия, приходится считаться с тем, что масштаб военных действий также будет увеличиваться.

Содержание войны

Определим «войну» как любой конфликт, при котором выживание противника не рассматривается в качестве необходимого граничного условия. Под такое определение попадают и столкновения между государствами, и коммунальные «разборки», и даже семейные неурядицы. Если война – оборотная сторона «эффекта социальности», не приходится удивляться тому, что каждый из нас сталкивается с ней постоянно и повсеместно.

Следовательно, элементарные представления о военной науке, военном искусстве и военной эзотерике должны быть достоянием каждого грамотного человека. В действительности, современное образование в лучшем случае готовит из школьника солдата, обученного нескольким элементарным приемам. Хочется сказать, что высшую стратегию элиты приберегают для себя, но, увы, это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Единая система военного обучения в современных демократических государствах просто отсутствует, и воззрения большинства граждан на проблемы антагонистических конфликтов находятся на пещерном уровне. Дело несколько улучшают интеллектуальные тренинги, организационно-деятельностные, ролевые, штабные игры, но практика их проведения не является ни повсеместной, ни массовой.

Отсутствие у населения военных знаний превращает войну в нечто сакральное либо, напротив, демоническое. Поэтому массы и элиты, властители дум и СМИ относятся к войне слишком серьезно. Конечно, «война-это великое дело для государства, это почва жизни и смерти, это путь существования и гибели», но нельзя забывать, что война является сугубо вспомогательной, «карнавальной», стороной функционирования социосистемы. Мирное развитие – для нации, конфессии, семьи или отдельного человека – настолько же важнее и сложнее военного противостояния, насколько жизнь интереснее и значительнее театра.

Но, опять-таки, невозможно овладеть искусством сценирования мирной жизни, плохо разбираясь в логике войны.

Теория жестких антагонистических конфликтов довольно проста.

Целью войны является мир, который лучше довоенного хотя бы только с вашей личной точки зрения. Это определение, принадлежащее Б.Лиддел-Гарту может быть расширено: целью войны является расширение пространства решений победившей стороны. Иными словами, войны ведутся, прежде всего, за свободу (в частности, за свободу действий), то есть – за потенциальные возможности, и лишь во вторую очередь за материальные блага.

Содержанием войны является целенаправленное преобразование заданной начальной ситуации в ту конечную, в которой цель войны оказывается реализованной. Алгоритм этого преобразования называется планом войны.

Война разбивается на последовательность операций, которые, в свою очередь, дробятся на ряд боев. Соответственно, в теории войны выделяют тактику – умение выигрывать бой, оперативное искусство, в рамках которого подготавливаются и проводятся операции, и стратегию.

В своем первоначальном древнегреческом значении термин «стратегия» означал умение правильно рассчитывать и рационально организовывать движение войск. Позднее под «стратегией» начали понимать искусство выигрывать войну.

В современной теории стратегия – это умение менять масштаб управления[4]. А также – искусство добиваться поставленной цели, имея заведомо недостаточные для этого ресурсы. Последнее суждение заключает в себе сущность военного управления и логику войны, как антагонистического конфликта, поддерживающего развитие социосистемы.

В войне Вашими противниками являются люди: носители разума, способные превратить в ресурс любую материальную или информационную сущность. Поэтому никакие ресурсы, сосредоточенные Вами для ведения военных действий, не могут быть адекватными. Очень редко они оказываются избыточными (и это всегда грубый промах планирующей инстанции, заслуживающий щедринского «чижика съел»). Практически всегда ресурсы недостаточны. Именно поэтому стратегия является искусством в гораздо большей степени, нежели наукой.

Три основных принципа стратегии известны со времен Сунь-Цзы:

Стратег должен стремиться к минимизации затраченных им ресурсов, но не к максимизации ресурсов, потерянных противником (принцип наименьшего действия);

Движение к цели должно осуществляться в пространстве, не контролируемом противником (принцип непрямых действий);

При правильных действиях сторон равные позиции преобразуются в равные (принцип тождественности), следовательно, для того чтобы выиграть, приходится прибегать к действиям, заведомо неправильным.

В известной мере, стратегия – это искусство добиваться оптимального результата ошибочными действиями.

Тактику, оперативное искусство и стратегию можно рассматривать как последовательные ступени военной «лестницы». В XX столетии лестница была значительно расширена «вверх». Англо-американская военная наука ввела в рассмотрение большую стратегию или искусство выиграть мир. Чжоу -Эньлай, обратив известную формулу Клаузевица[5], добавил ступеньку политики или, вернее, геополитики. Опыт двух первых мировых войн дал понимание значения экономического превосходства[6]. Третья Мировая («холодная») война, в которой блестяще победили Соединенные Штаты Америки, выстроила верхнюю ступень «лестницы»: военную психологию, искусство создавать и поддерживать социальную связность. Наконец, на границе тысячелетий возникла «большая тактика» (искусство навязать бой армии и населению противника). Мастером этого раздела военного искусства принято считать Усаму бен Ладена, хотя крайне сомнительно, что указанный арабский террорист имел какое-то отношение к 11 сентября 2001 года.

Как правило, верхние «ступени» лестницы господствуют над нижними (то есть, правильная стратегия позволяет исправлять тактические ошибки, а высокая социальная связность более значима, нежели военное поражение), но «козыри» верхних ступени разыгрываются гораздо медленнее, и до того момента, когда они начнут действовать в полную силу, можно просто не дожить. Как, например, не дожили Афины до осуществления стратегического плана Перикла.

Всякий военный кризис означает, что интересы различных ступеней стратегической «лестницы» не совпадают. План войны теряет масштабную инвариантность, а вместе с ней целостность и жизненность. Собственно, для невоенных кризисов также характерно разрушение масштабной инвариантности. Вообще, как говорил великий британский политик У.Гладстон «Все кризисы одинаковы».

Как правило, победить в войне нетрудно. Нужно лишь иметь в виду, что ее карнавальный характер подразумевает включение Вашего триумфа в вечный сюжет «беличьего колеса». Иными словами, с неизбежностью «…победы сменяются разгромами, рушатся высокие башни, горят горделивые замки, и пламя взлетает в небеса…»[7]. Речь, однако, не идет о «дурной бесконечности». Война – Представление оператора развития: со временем меняется и ее характер, и характер мирной жизни, и структура самой социосистемы, порождающей войну для того, чтобы охранять мир.

Поэтому воевать можно хорошо и плохо, способствуя развитию общества или препятствуя ему. Можно воевать, разрушая, можно воевать, созидая, и человеческая история полна примерами и тех, и других войн.

Рефлексия войны

Этика войны не отличается от любой этики, претендующей на общечеловеческий характер. Смешно учить через две тысячи лет после Христа, что нехорошо расстреливать заложников или разрушать неприятельские города. Странно через две с половиной тысячи лет после Сунь-Цзы объяснять, что поскольку «война любит победу и не любит продолжительности», быстро проиграть антагонистический конфликт зачастую полезнее, чем медленно и мучительно его выигрывать. Но чтобы принять последнее, надо научиться рассматривать войну через призму карнавальности, то есть, не вполне серьезно относиться к ней и ее итогам. Да, на войне погибают люди. В том числе – мирные жители, никакого отношения не имеющие, ни к войне, ни к управлению социосистемами, ни даже к развитию. Да, война есть неприкрытое, разрешенное и предписываемое насилие: в этом содержание данного социального института. Однако, как правильно отмечал еще Воланд, человек смертен и, более того, внезапно смертен. Понимание этого обстоятельства не должно лишать нас чувства юмора.

Вы можете вспомнить, когда закончилась Тридцатилетняя война, и каковы были ее итоги? Каких территорий лишилась Германия по Версальскому договору? В чем содержание Вашингтонских военно-морских соглашений? Кто выиграл битву при Сольферино? Сервантес потерял руку в бою при Лепанто, чем закончилась эта битва[8]? Если Вы можете ответить на эти вопросы, Ваша осведомленность в военной истории много выше среднестатистической. Если эти войны и сражения до сих вызывают у Вас сильные эмоции (грубо говоря, Вам не все равно, кто одержал победу, кто потерпел поражение, и в чьих руках остается «устье Тары»), Вы, скорее всего, знакомы с одной из техник активизации исторического сопереживания.

Как правило, люди помнят только последнюю войну, а судьбоносной считают назревающую, но еще не наступившую. И только к этим двум войнам они относятся с леденящей душу серьезностью. А к остальным никак не относятся. Забывают. И потому шаг за шагом и век за веком повторяют одни и те же ошибки.

Стратегия чуда

Война на моем столе столь же реальна, как и война на экране моего телевизора. А для игроков даже более реальна: ведь они ее участники, а не зрители. Причем, привилегированные участники. Лица, принимающие решения.

Им, игрокам, предоставляется возможность сначала повторить все промахи, которые имели место в Текущей Реальности, а затем сделать свои собственные ошибки, чтобы, накопив опыт и инсталлировав собственные уникальные техники, научиться не ошибаться. И следовательно, обрести умение решать любые стратегические задачи в любых условиях и с любыми начальными данными. Выигрывать за Максимилиана фон Шпее бой у Фолклендских островов. Сводить к неопределенному миру Тихоокеанскую войну 1941 – 1945 гг. Водружать не позднее середины 1915 года русское знамя над Константинополем. Военное искусство все это позволяет: оно ведь сродни театру и имеет значительную трансцендентную составляющую.

Будем называть «чудом» всякое боевое столкновение, исход которого столь сильно отличается от нормального, что это не может быть объяснено с точки зрения статистической модели. Чудо свидетельствует, что виртуальные факторы оказались весомее реальных, субъективные значимее объективных. Как правило, оно означает также, что одна из сторон овладела искусством безошибочных действий, и научилось управлять вероятностями событий.

Военная история повторяет общечеловеческую историю. Время тоталитарных войн с их миллионными армиями, миллионными жертвами и элементарными «одноходовыми» ошибками прошло и более не вернется. В наступающей эпохе постиндустриализма устойчивость социосистемы (и вместе с тем интересы частных систем: государств, конфессий, транснациональных корпораций и т.п.) будут обеспечивать совсем другие войны, изначально построенные на «стратегии чуда» и тактике безошибочных действий.

Речь идет о террористических АТ-войнах.

Войны XXI века

Группа, которую не нужно сохранять после совершения террористического акта, практически неуловима. Ни Соединенные Штаты Америки с их двенадцатью атомными авианосцами, ни Советский Союз эпохи Сталина, ни современный Китай, ни Израиль не в состоянии перехватить подобную группу раньше, чем она нанесет удар. И уж тем более, не сможет сделать это сегодняшняя Россия.

Это означает, что война, как социосистемное явление, неминуемо придет в каждый дом, а события «Норд-Оста» станут одним из обычных страховых рисков. И к этому придется отнестись как к данности. Не только аристократия платит налог кровью. Демократическое большинство – тоже.

Лиц, готовых на смерть за свои убеждения или за то, что их приучили называть своими убеждениями, в мире довольно много. Широкое использование фанатиков затрудняет лишь их полная неуправляемость. Не случайно асассины «гашишного старца» были «штучной работой» и воспитывались в абсолютной преданности повелителю. В противном случае они были бы опасны, прежде всего, для своих «работодателей».

Препятствует массовому террору и то обстоятельство, что потенциальные самоубийцы за редким исключением – никуда не годный человеческий материал, не способный ни вести переговоры, ни создать сколько-нибудь сложный план, ни творчески претворить его в жизнь. В своем абсолютном большинстве – это роботы, способные выполнять простейшие команды. Ни на что иное они не претендуют, да и дорого готовить интеллектуалов из заведомых «агентов смерти».

Однако, современная «фабрика мысли» способна создать алгоритм, раскладывающий сложнейший террористический акт вроде уничтожения ВТЦ на простейшие команды. Достаточно опытный военный штаб в состоянии управлять террористами в реальном масштабе времени, координируя действия разнородных групп и поддерживая «рамку» единого плана. Наконец, «совершенный стратег», овладевший техникой управления вероятностями, может подчинить себе любых фанатиков и гарантировать их управляемость. Вырисовывается облик «войны будущего» (довольно близкого): террористические группы, действующие в глубоком тылу противника и направляемыми интеллектуалами-аналитиками, высшими транспрофессионалами, объединенными в Think Tank`и.

Такой АТ-стратегии, вновь, как в глубокой древности, низводящей войну с уровня государства на уровень отдельного гражданина, смогут противостоять только такие же АТ-группы.

Либо – общество, все граждане которого обучены искусству войны и способны воспринять ее рефлективно.

[1] Напомню, что Представлением называется метафора одной системы в понятийном поле другой. Например, Жанна д`Арк, как Представление Франции. Смотри: С.Переслегин «Дружба мушкетеров при живых королях». Со-общение № 5, 2004.

[2] Здесь и далее курсивом выделены цитаты из Сунь-Цзы

[3] Первобытный человек с его гладкой кожей, пронизанной потовыми железами, был активен круглые сутки, в связи с чем занимал пустовавшую экологическую нишу «полуденного хищника».

[4] П.Г.Щедровицкий

[5] К.Клаузевиц указал, что война есть продолжение политики иными, а именно, насильственными средствами. Чжоу-Эньлай, в свою очередь, заметил, что политика есть продолжение войны – ненасильственными средствами.

[6] С точки зрения военной науки политика есть искусство сохранять выгодное мировое равновесие. Экономика – искусство поддерживать жизнедеятельность народа во время войны и во время мира.

[7] Дж.Р.Р.Толкиен

[8] Последний вопрос принадлежит Г.С.Альтшуллеру, создателю Теории Решения Изобретательских Задач (ТРИЗа), автору целого ряда прекрасных фантастических рассказов.

Когнитивный мир вместо постиндустриального

Находясь внутри индустриальной фазы, аналитик способен правильно выстроить проекцию "следующей фазы" на индустриальное пространство. Само по себе это только полезно, но зачастую приводит исследователей к отождествлению такой проекции и самой фазы

Индустриальная фаза развития столь насыщена противоречиями, что ее преходящий характер очевиден. Первая попытка очертить контуры следующей фазы была предпринята Ф.Энгельсом, который при содействии К.Маркса предложил концепцию пролетарской революции и бесклассового общества. Модель Ф.Энгельса, длительное время остававшаяся теоретической основой социального конструирования, сыграла значительную роль в переходе от капиталистической к госмонополистической формации.

Этот переход сопровождался мировыми войнами и привел к институциализации векового конфликта между Евро-Атлантической (прежде всего, американской) и «социалистической» советской культурой. Поскольку противоборствующие стороны овладели оружием массового поражения, развитие конфликта вызвало острую тревогу, в том числе и на уровне элит.

Попыткой выйти из пространства векового конфликта стала разработанная в 1960-е годы (как несколько запоздалый ответ на модель Ф.Энгельса) теория постиндустриального общества (У.Ростоу, З.Бжезинский и др.).

Теория опиралась на концепцию «первичного», «вторичного» и «третичного» производств. Под «первичным» производством понималось непосредственное изготовление материальных благ, прежде всего, продуктов питания. «Вторичное» производство создавало условия для такого изготовления: орудия труда в самом широком смысле этого слова, в том числе – промышленные предприятия и обеспечивающую их работу инфраструктуру. Наконец, для «третичного» производства характерен переход к удовлетворению нематериальных потребностей. Речь шла, прежде всего, о преимущественном развитии сферы услуг. Позднее под «третичной экономикой» стали понимать создание информационного обеспечения любых форм производственной и непроизводственной деятельности.

В социальном плане концепция постиндустриализма предусматривала господство корпоративных структур, создание единого правового и административного пространства, преодоление прямых явных форм классового антагонизма.

В последние десятилетия XX века концепция постиндустриализма приобрела популярность, что вызвано быстрым прогрессом вычислительной техники и возникновением представлений о виртуальной реальности. В настоящее время ряд развитых государств и межгосударственных объединений поставили своей задачей преодоление противоречий индустриального мира и переход к постиндустриальному обществу.

Представляется, тем не менее, что теория постиндустриального общества неадекватно отражает особенности наступающей фазы развития.

Начнем с того, что крайне неудачным является название. Понятие «постиндустриальный» можно понять буквально. В этом случае оно означает «то, что находится за индустриальной фазой». Иными словами, семантический спектр оказывается вырожденным: предлагаемый термин, фактически, не несет в себе информации. Индустриальную фазу можно назвать «посттрадиционной»; с формальной точки зрения это верно, но такое название не содержит отсылки к ключевым особенностям фазы.

Если читать термин «постиндустриальный» в категориях постмодернизма, что наверняка не подразумевалось ни Ростоу, ни Гэлбрейтом, ни Бжезинским, он означает: «то, что заключает в себя все формы индустриализма и все индустриальные смыслы». Такое определение информативно и емко, но совершенно недостаточно. Не подлежит сомнению, что «следующая фаза» содержит все индустриальные смыслы, подобно тому, как индустриальная фаза содержала в себе все традиционные смыслы. Однако, сутью «следующей фазы» являются новые, не-индустриальные смыслы, чего термин «постиндустриальный» не отражает, вне всякой зависимости от того, в какой понятийной системе его воспринимать.

Концепция постиндустриализма, как, в значительной степени, и представления Ф.Энгельса о бесклассовом обществе, есть взгляд на будущее с позиции индустриальной фазы. С методологической точки зрения это означает ограниченность всех построений теории рамками индустриализма. Иными словами, находясь внутри индустриальной фазы, аналитик способен правильно выстроить проекцию «следующей фазы» на индустриальное пространство. Само по себе это только полезно, но зачастую приводит исследователей к отождествлению такой проекции и самой фазы.

Представим себе, что на рубеже Высокого Средневековья и Возрождения хороший европейский аналитик осознает ограниченность традиционных способов хозяйствования и попытается представить себе следующую фазу развития, как способ преодоления этой ограниченности.

Очень быстро он «просчитает» структурообразующее противоречие между владеющей землей аристократией и обрабатывающими землю крестьянами. Это противоречие проявлялось в массовых крестьянских восстаниях и, что гораздо важнее для аналитика, в неэффективности хозяйствования, слабой освоенности ряда земель, медленному внедрению новых культур и образцов техники. Особое внимание теоретик обратил бы на то, что любые эксперименты по введению товарного монокультурного производства сопровождались деградацией всех форм экономической жизни в регионе.

Это приведет аналитика к концепции «земля принадлежит тому, кто ее обрабатывает» – со всеми сопутствующими смыслами: ликвидации сословий, равенства людей перед законом, понятия о естественных правах человека, ликвидации цеховых ограничений и цеховой структуры в ремесле. Заметим, однако, что ведущую роль во всех этих процессах, будет, по мнению теоретика, играть Римская Католическая Церковь.

Понимая всю выгодность и даже необходимость монокультурного земледелия, ученый придет к выводу об активизации товарообмена. Вероятно, он сможет даже вычислить необходимость всепланетной системы обмена денежного кредита, соответствующей транспортной сети. Гениальный теоретик сможет додуматься до ассигнаций и банковских структур. При тщательном анализе экономического обеспечения Крестовых Походов подобные прозрения вполне возможны.

Иными словами, он сумеет разработать концепцию «сельскохозяйственного капитализма» и выстроить модель аграрного капиталистического государства с ведущей ролью Церкви, равенством граждан перед церковным законом и свободной торговлей.

Нет никаких сомнений в том, что подобное исследование вскрывает важные особенности индустриальной фазы развития и даже строит проекцию индустриального мира на традиционную экономику. Однако, с нашей сегодняшней точки зрения в подобной «крестьянской утопии» отсутствует главное: представление о крупном фабричном производстве и его господстве в промышленности. То есть, именно то, что делает индустриальную фазу индустриальной и структурирует все ее существование.

Россия как трансцендентная цивилизация

Домен представляет собой группу людей численностью, обычно, 10 – 20 человек, идущих по жизни как единое целое. Домен всегда имеет лидера, разумеется, неформального, и вся структура домена выстраивается через взаимодействие с лидером. Интересно, что связи внутри домена не носят национальной, религиозной, родовой, групповой, семейной окраски. Вернее, каждый человек связан с лидером (и с другими членами домена) по-разному: для каждой конкретной пары можно указать природу связующей силы, но придумать единое правило для всего домена невозможно. В отличие от кланов, домены динамически неустойчивы: они живут ровно одно поколение

Итак, «невооруженным глазом» в современном глобализованном мире можно разглядеть три основные цивилизации, причем если различие между «Западом» и «Востоком» прослеживается на протяжении всей мыслимой истории, то цивилизация «Юга» существенно более молода.

В рамках мета-онтологического подхода вырисовывается следующая картина. Запад весь лежит на КОСМическом уровне, но его культуры имеют «родимые» пятна своего различного происхождения. Если Североамериканские Соединенные Штаты изначально строили у себя КОСМОС, то средневековая Европа представляла собой царство ПОЛИСов, а Ватикан и Франция, «старшая дочь католической церкви» все время воссоздавали классические НОМОСные системы отношений. Так что, сегодняшнее единство вполне может вылиться в серьезный раскол по линии господствующей архетипической иерархии.

Для Запада начальной и конечной точкой маршрутизации является человек (ориентация на личность), направление мета-онлогического вращения рационально – онтодеятельность предшествует мыследеятельности, а последняя социодеятельности.

Для Востока маршрутизация начинается в мире идей, направление обхода рационально – от мира идей в мир людей и лишь затем в мир вещей: социодействие предшествует онтодействию, оргпроект – проекту. Характерный иерархический уровень – НОМОС.

Наконец Юг начинает технологические маршруты в мире вещей, находится на иерархии НОМОСа[1] и обходит координатную систему в том же направлении, что и все остальные – рационально. Можно себе представить Юг, овладевший космическим уровнем иерархии, но это будет уже совсем другая цивилизация, и «совсем другая история».

Итак, восемь цивилизаций С.Хантингтона свернулись в три, причем Запад остался Западом, и в этом смысле название одной из глав труда американского исследователя идеально отражает содержание: «Запад против всех остальных». Различие между замкнутыми, живущими в остановленном (с точки зрения европейца) времени буддистской и конфуцианской культурами мы определили как цивилизационно несущественное. Может быть, зря. Исторически Китай всегда придерживался «рационального» направления обхода, в то время как в культуре Индии прослеживаются трансцендентные устремления. В перспективе это может оказаться важным, но, впрочем, не в рамках стратегического подхода С.Хантингтона.

Что действительно вызывает недоумение, так это выделение в самостоятельную сущность Японской цивилизации. Даже сами японцы не скрывают, что их утонченная культура представляет собой крайнюю, «островную» форму культуры Китая, из которого Страна Восходящего Солнца заимствовала все – от иероглифов до единоборств. Если считать особенности японской культуры настолько существенными, то и Запад придется разделить на несколько фракций: различие между США и Германией заведомо сильнее, нежели между Китаем и Японией.

Относительно латиноамериканской «цивилизации» все уже сказано. Нельзя же в самом деле использовать страницы геополитического трактата для обоснования империалистических устремлений, к тому же давно удовлетворенных… Проблема Африки остается открытой. Можно согласиться с С.Хантингтоном, что «там» что-то формируется, но это «что-то» станет кризисом завтрашнего дня.

И еще остается Россия, которую С.Хантингтон, вероятно по договоренности с РПЦ, именует «православной цивилизацией», хотя едва ли 10% ее населения серьезно относится к религии, и вряд ли более 1% из числа «относящихся» способны внятно объяснить, чем православные отличаются от католиков.

Россия, в особенности – Россия Петра, как правило, претендовала на роль самостоятельной культуры в рамках Западной цивилизации. Это стремление стать частью Запада подогревали тесные контакты петербургской элиты с европейскими столицами. Как следствие, Петербург, столица и воплощение Империи, быстро приобрел имидж города, более западного, нежели сам Запад. В советское время этот образ несколько потускнел, но до конца не стерся.

Постперестроечные события похоронили надежды российской интеллигенции на действительную унию с западным миром. Во-первых, выяснилось, что никто не ждет Россию в этом мире. Во-вторых, оказалось, что именно теперь Евро-Атлантическая цивилизация вступила в период глубокого кризиса, да, к тому же, оказалась на грани войны. Наконец, в третьих, определилось, что, следуя путем «конкордата», Россия не только найдет, но и потеряет. Может быть, не столько найдет, сколько потеряет.

Исторически сложилось так, что Россия выполняет роль «цивилизации-переводчика», транслируя смыслы между Востоком и Западом (а в последние десятилетия – между Югом и Западом). Таково ее место в общемировом разделении труда. Положение «глобального переводчика» в мире, структурированном Западом, привело к своеобразному характеру российских паттернов поведения: они всегда неосознанно маскировались под чисто западные.

В результате русский поведенческий паттерн оказывается скрытым от взгляда социолога: он воспринимается – в зависимости от системы убеждений исследователя – либо как «недозападный»[2], либо же – как «перезападный».

В действительности, этот паттерн просто другой, что, как мы увидим, дает нам возможность отнести Россию к совершенно самостоятельной и уникальной культуре, имеющий предпосылки к формированию на своей основе четвертой основной цивилизации современности – Севера.

Первой из таких предпосылок является наличие в сугубо российской иерархии мира людей отдельного структурного уровня. Если Восток (а, в известной мере, и Юг) есть цивилизации этносов/НОМОСов, если Запад представляет собой цивилизацию нуклеарной семьи, развившуюся до КОСМических размеров, то характерным российским явлением является домен.

Домен представляет собой группу людей численностью, обычно, 10 – 20 человек, идущих по жизни как единое целое. Домен всегда имеет лидера, разумеется, неформального, и вся структура домена выстраивается через взаимодействие с лидером. Интересно, что связи внутри домена не носят национальной, религиозной, родовой, групповой, семейной окраски. Вернее, каждый человек связан с лидером (и с другими членами домена) по-разному: для каждой конкретной пары можно указать природу связующей силы, но придумать единое правило для всего домена невозможно. В отличие от кланов, домены динамически неустойчивы: они живут ровно одно поколение.

Структура домена выглядит довольно рыхлой, что не мешает домену реагировать на любые внешние события как единое целое. Это проявилось, в частности, после дефолта 1998 года, когда социальные паттерны восстановились удивительно быстро – примерно на порядок быстрее, чем это должно было произойти по расчетам западных социологов, ориентирующихся на иерархический уровень семьи.

Идентичность домена является скрытой, поэтому его существование можно установить только тонкими косвенными исследованиями. Очень похоже, однако, что именно доменной структуре русский этнос обязан своей эластичностью («Ванька-встанька», как известно, один из общепризнанных символов русского народа), а также высочайшим потенциалом социокультурной переработки.

Второй важнейшей особенностью России является трансцендентный характер русской культуры. В рамках трехмерной мета-онтологической модели для России, как и для Запада отправной/конечной точкой является мир людей. Однако обход осуществляется в противоположных направлениях: Евро-Атлантическая цивилизация сначала связывает мир людей с миром вещей (рациональная, предметная деятельность), а затем мир вещей с миром идей. Для русской культуры характерно первичное связывание мира людей с миром идей (иррациональная, информационная деятельность).

Таким образом, наши различия с Западом очень существенны. Но:

уровень домена лежит между ПОЛИСОМ и НОМОСОМ и, как правило, трудно обнаружим (особенно, в те периоды истории, когда Россия занимает привычную для себя нишу Империй и существует на иерархическом уровне КОСМОСА[3]);

еще сложнее определить «направление обхода» мета-онтологической доски – различается не столько сама деятельность, сколько трансцендентное обоснование этой деятельности, которое, как правило, не рефлектируется.

То есть, при минимальном желании Россию можно воспринять, как «неправильный Запад» и приступить к исправлению ошибок. Проблема, однако, в том, что исправить «ошибки», вытекающие из цивилизационной парадигмы, практически невозможно: за каждым исправлением будет вырастать новая задача.

Так, при всем желании невозможно инициализировать в России западное отношение к авторскому праву. И, равным образом, – восточное отношение к государству. Внутри некоторых пределов устойчивости (как показал опыт монголо-татарского нашествия, эти пределы очень широки) при любых операциях с русским социумом будет восстанавливаться доменная структура общества и трансцендентный характер его существования.

Это обстоятельство, наряду с выраженным кризисом Евро-Атлантической общности, ставит на повестку дня вопрос о самостоятельной русской (северной) цивилизации: ее провозглашении, ее парадигмальных принципах, ее жизненных форматов и производственных стандартов.

[1] Поэтому в мире нет единого Ислама, есть очень много разных исламов.

[2] Такова, конечно, позиция С.Хантингтона. Трудолюбиво сработанная из одного слова «православная цивилизация» – всего лишь лейбл, призванный объяснить полное отсутствие у Запада желания взаимодействовать с Россией иначе чем на условиях полной блокады транслируемых ею смыслов.

[3] Может быть, Империя для того и была разрушена, чтобы мы смогли, наконец, оказаться лицом к лицу с собой. И – понять себя

Законы движения этнокультурных плит

В каждую эпоху взаимное расположение геополитических континентов и вектора их движения обуславливают зоны и интенсивности конфликтов, а также формы этих конфликтов – от культурной экспансии до войны на уничтожение

Сопоставим условную «карту цивилизаций» и геополитический «чертеж» земного шара. Рассмотрим и ту, и другую схему в историческом развитии, обращая внимание на динамику демографических, финансовых и товарных потоков, места и даты крупных военных столкновений, динамику революций и гражданских войн.

Мы придем к выводу, что подобно геологическим континентам геополитические континенты также перемещаются. Их движение, разумеется, мгновенно в геологическом масштабе времен, но если говорить о характерных временах исторических процессов, то геополитические блоки перемещаются очень медленно, сообразуясь, словами Л.Фейхтвангера, «с часовой стрелкой истории».

Единицей геополитического «дрейфа континентов» служит «век», причем речь идет о неком условном времени смены исторических парадигм, лишь иногда приближенно совпадающим со столетием.

В каждую эпоху взаимное расположение геополитических континентов и вектора их движения обуславливают зоны и интенсивности конфликтов, а также формы этих конфликтов (от культурной экспансии до войны на уничтожение).

Прозрачная параллель с теорией «дрейфа материков» А.Вегенера приводит нас к мысли ввести некий аналог литосферной плиты.

Рассмотрим этнос с четко фиксированными цивилизационными парадигмами, отрефлектированными социокультурными «рамками» и проявленной макроскопической идентичностью (пассионарностью). Подобный этнос (суперэтнос в терминологии Л.Гумилева) с неизбежностью структурирует себя в виде империи.

В рамках аргументации Н.Данилевского суперэтнос «привязан» к определенному ландшафту, обусловившему особенности его семантики и, в конечном счете, сформировавшему архетип. Назовем этнокультурной плитой единство суперэтноса, историко-географического ландшафта, породившего суперэтнос, и присоединенного семиотического пространства, порожденного суперэтносом.

Иначе говоря, этнокультурная плита есть Представление Цивилизации в пространстве этнических групп. Заметим, что одна Цивилизация может иметь несколько Представлений, отвечающих разным культурам, но несколько Цивилизаций не могут образовывать одного Представления.

Сформулируем основные законы движения плит:

1. Этнокультурные плиты могут меняться в размерах и перемещаться по земному шару.

2. Причины роста или сокращения этнокультурных плит носят демографический характер: плиты меняются в размерах по мере естественного и миграционного изменения численности суперэтноса.

3. Источником движения этнокультурных плит является антропоток.

4. Плиты могут поглощаться «пустошью» вследствие утраты суперэтносом идентичности: общество «израсходовало» пассионарность или потеряло идентификационные культурные/цивилизационные рамки.

5. Плиты со слабо выраженной идентичностью могут ассимилироваться плитами с ярко выраженной идентичностью. В целом исторический процесс сопровождается, по-видимому, укрупнением плит с соответствующим уменьшением их числа.

6. Иногда – очень редко – плиты могут рождаться. Как правило, такие процессы происходят на грани исторических эпох и сопровождаются резким изменением характеров товарных/финансовых/демографических потоков в окрестности формирующейся плиты.

7. Под действием антропотока этнокультурные плиты свободно перемешаются по геополитическим «пустошам» – территориям, не имеющим собственной проявленной идентичности.

8. Этнокультурные плиты влияют друг на друга, причем возможны два различных варианта:

– плиты взаимодействуют в семантическом пространстве, но разделены в физическом (надвиг);

– плиты непосредственно взаимодействуют в физическом пространстве (столкновение).

9. Надвиг происходит, когда между взаимодействующими геополитическими структурами находится препятствие (океан, «пустошь», плита-посредник). При надвиге, как правило, происходит передача идентичности без физического перемещения носителей этой идентичности. Конфликты надвига чаще всего обретают форму торговой войны, иногда – культурной войны и культурной блокады.

10. Столкновения плит почти всегда сопровождаются открытой вооруженной борьбой.

11. Столкновение (а в некоторых случаях и надвиг) могут привести к расколу одной или нескольких плит. Как правило, раскол происходит по линиям наименьшей связности, определяемым «транспортной теоремой». Процесс дробления плиты в обязательном порядке сопровождается войной, чаще гражданской.

Описанные законы представляют собой фундамент глобальной этно-тектоники, современной формы геополитики.

В формализме этно-тектоники можно дать формальное объяснение процессам глобализации: глобализация есть изменение характера взаимодействия этнокультурных плит вследствие резкого сокращения площади «геополитической пустоши».

Законы, описывающие антропоток

В геополитике антропоток трактуются более узко: как социальный процесс, переносящий идентичность; иными словами, антропоток рассматривается в качестве силы, формирующей геополитическую карту мира

Важным геополитическим понятием, позволяющим строить динамические модели взаимодействия цивилизаций, является антропоток[1]. В традиционном смысле антропоток это «человеческие течения» – сезонные и вековые, локальные и глобальные миграции – от переезда в соседнюю деревню до великого переселения народов. Обобщенно антропоток есть произвольный процесс, проходящий с изменением любого из значимых (с позиции исследователя) параметров, описывающих общество.

В геополитике антропоток трактуются более узко: как социальный процесс, переносящий идентичность. Иными словами, антропоток рассматривается в качестве силы, формирующей геополитическую карту мира.

Антропоток направлен, как правило, против градиента социальной температуры[2]. При равенстве социальных температур антропоток направлен в область наибольшей капитализации.

Кратко рассмотрим современную картину антропотока:

а) «Западный перенос».

При анализе географических обусловленностей развития Евро-Атлантической цивилизации обращает на себя внимание медленный, но неуклонный процесс сдвига информационной, деловой, производственной, демографической, цивилизационной активности с востока на запад (закон Брукса Адамса). Если отложить по оси «Х» время, а по оси «Y» – долготу местонахождения социоэкономического «центра» господствующей в данное время Евро-Атлантической культуры (последовательно: Двуречье, Египет, Греция, Рим, Испания, Франция, Великобритания, восточное побережье США, западное побережье США), получится гладкая экспоненциальная кривая. Следовательно, со временем западный перенос ускоряется.

«Антропоток Брукса Адамса» переносит идентичность, но не ее носителей: «западный перенос» не является миграцией (хотя может сопровождаться ею, примером чему служит колонизация Нового Света).

В настоящее время центр деловой активности Евро-Атлантической цивилизации перемещается с Западного побережья США в Азиатско-Тихоокеанский регион, что в отсутствие выраженных миграционных процессов мы должны интерпретировать как нарастающую конфликтность, проявляющуюся в культурной и экономической областях.

б) Кадрово-демографический «пылесос».

В настоящее время на территории Земли можно выделить два основных типа воспроизводства населения. Для первого из них характерно значительное превышение рождаемости над смертностью (среднее приведенное[3] число детей в семье четыре человека). Численность населения таких этносов быстро растет[4] за счет падения жизненного уровня населения.

Для второго типа воспроизводства смертность больше рождаемости, а среднее количество детей в семье незначительно превышает единицу. Понятно, что население таких этносов падает, в то время как жизненные стандарты остаются исключительно высокими.

В результате вдоль ряда государственных и даже геополитических границ создается нестерпимое демографическое давление – по одну сторону границы катастрофическая перенаселенность, по другую – антропологическая пустыня[5].

Поскольку современные государственные границы носят «мембранный», полупроницаемый характер, через них начинают проникать легальные и просачиваться нелегальные мигранты. Образуется антропоток, выравнивающий демографические потенциалы, но разрушающий господствующие на приграничных территориях идентичности.

в) Аккреционные процессы.

Речь идет о тривиальных миграциях, направленных от периферии к крупным промышленным и культурным центрам, прежде всего – к столицам. Аккреционный антропоток ускоряют процессы урбанизации, но при этом способствуют созданию антропопустынь в демографически деградирующих этносах.

г) «Релаксационные» миграции.

Этот тип миграций возникает при любых нарушениях геополитического (и просто политического) равновесия. Речь идет о согласовании этнокультурной карты с новыми жизненными реалиями. Релаксационные миграции увеличивают устойчивость субконтинентов ценой их «социального нагрева».

д) «Индукционные» миграции.

В обществе, подвергающемуся давлению со стороны более структурированного, более развитого общества, возникает и растет слой людей, которые не могут позиционировать себя ни в рамках местной «традиционной», ни в рамках пришлой «индукционной» идентичности. Происходит скрытый раскол: создается самостоятельная «культура изгоев», не имеющая источников к существованию и поэтому избыточно пассионарная. Как следствие, общество переходит к экспансии – либо в форме эмиграции (представители «вытесненной» субкультуры покидают страну), либо в форме агрессии (они опять-таки покидают страну, но – вооруженные). В настоящее время процесс глобализации – усиление культурного и экономического давления Евро-Атлантической цивилизации на остальной мир – привел к резкой активизации индукционных миграций.


***


См. также текст Сергея Градировского и Бориса Межуева Развитие государственности в ситуации демографической трансформации мира, в котором разворачивается понятие антропотока на материале мировой динамики.

[1] Термин введен в научный оборот Сергеем Градировским.

[2] Социальной температурой называется мера беспорядочности социального движения. Социальный нагрев может быть определен по отклонению возрастно-половой пирамиды от идеальной «гауссовой» формы.

[3] С учетом младенческой смертности.

[4] Характерен пример Пакистана, население которого выросло за сто лет с 16,6 миллионов человек (1901 г.) до 148 миллионов. (2001 г.)

[5] Тип территории, возникающий вследствие ухода человека с ранее освоенных им земель.

Теорема о связности элит

Россия более всего нуждается в создании «национальной корпорации» и единой элиты. Можно формально показать, что социокультурная связность элиты есть необходимое условие социальной связности общества, то есть со-образности и со-организованности практикуемой им системы деятельностей

Рассмотрим область информационного пространства, ассоциированную с неким обществом, например, российским. Назовем эту область семантической оболочкой указанного общества. Элементы семантической оболочки («тексты»[1]) могут быть каким-то гражданам, принадлежащим этому обществу, «понятны» (то есть, иметь для них непустой семантический спектр) или же «непонятны».

Введем «расстояние» между элементами оболочки. Пусть оно равно нулю, если семантические спектры совпадают, и тем больше, чем меньше доля совпадающих значений. Если пересечение семантических спектров элементов А и В пусто, строим «трансляционный мост»: упорядоченный набор элементов Сn, такой что:

1) Со = А;

2) СN = B;

3) Пересечение семантических спектров любых двух соседних элементов не пусто (то есть, расстояние Dn между двумя соседними элементами определено).

4) Определим Di=SUMMA (1;N)Dn.

5) Назовем расстоянием между элементами А и В минимум Di при всевозможных наборах промежуточных элементов Сn.

То есть, «семантическое расстояние» есть «длина объяснения» одного текста через другие: оно тем больше, чем менее связанны тексты.

По такой же схеме может быть выстроена модель семиотической связности, имеющая дело не с измеримыми «текстами», но со «смыслами», которые не обязательно измеримы.

Введение расстояния позволяет выстроить «карту» знаков/«смыслов», обращающихся в данном обществе. На этой карте выделяется плотное социо-культурное ядро тесно связанных «смыслов» и разреженная семиотическая экзосфера.

СК-ядро может быть выпуклым: любой отрезок, соединяющий точки, принадлежащие ядру, проходит внутри ядра. Это означает существование в обществе последовательного общественного мировоззрения. Если ядро рассыпается на отдельные области, разделенные экзосферой, можно говорить о некой мультикультурности. Наконец, общество с невыпуклым ядром имеет мировоззрение, но не последовательное.

Определим социокультурную связность, как меру отношения объема СК-ядра к его диаметру (максимальному расстоянию между элементами, принадлежащими ядру).

Теперь поставим в соответствие любому «смыслу» долю тех граждан, которые могут перевести его в деятельную форму (распаковать). На полученной таким образом схеме также выделим ядро (социальное), граница которого может, в общем случае, не совпадать с границей СК-ядра. Определим социальную связность через меру отношения объема С-ядра к его диаметру.

Возможны следующие варианты:

А) СК-ядро и С-ядро совпадают, причем оба выпуклы и имеют высокую связность. Такое общество «тождественно самому себе», оно выстроено через систему общих для социума смыслов.

Б) СК-ядро и С-ядро совпадают, но оба фрагментарны. Картина предельно неустойчивого общества, представляющего собой, скорее, некий «микс», нежели социальный организм.

В) Структуры социального и социокультурного ядра различны. Общество находится в зоне «ломки» деятельных, мыследеятельных или социодеятельных парадигм.

Простым, естественным и, следовательно, «неправильным» способом повысить социальную и социокультурную связность является создание группы «абсолютных» или «универсальных идей» – то есть информационных конструктов с чрезвычайно широким информационным спектром. Альтернативой является построение универсальных переводчиков (преобразователей смыслов). К таким переводчикам относятся физико-математический язык, язык человеческих инстинктов и – last, but not least – юмор.

В отличие от Универсальных Убеждений, Универсальные Переводчики работают не только внутри семантической оболочки, но и вне ее, осуществляя, тем самым, информационную экспансию. Иными словами, общество, способное и согласное относиться к себе с должной дозой иронии, не только принципиально более прочно, нежели его аналог без чувства юмора, но и в большей степени тяготеет к информационной экспансии – внедрению своих смыслов в семантические оболочки других обществ.

Предложенная модель социальной/социокультурной связности может быть развернута в гуманитарной «рамке». Для этого достаточно перейти от знакоткани к социоткани, то есть переформулировать выводы в терминах общества и общественных отношений.

В этом языке СК-связность возникает как мера единства социокультурных кодов, обуславливающих индивидуальное поведение. Разные люди могут совершать в одних и тех же ситуациях совершенно разные поступки, но если в основе мотивации лежит схожая трансценденция, мы говорим о высокой связности данного общества.

В СК-связном обществе существуют общие для всех праздники, и их доля среди «красных дней календаря» достаточно велика. Есть общедоступный язык – хотя бы в форме нейролингвистических «сигналов доступа» (в форме «языка тела»). Есть, наконец, общие стилевые и вкусовые паттерны поведения.

Парадоксально, но можно говорить о рекламе, как о явлении, повышающем СК-связность. Вообще говоря, связность повышает любой раздражитель, устанавливающий дополнительные корреляции в поведении индивидуумов.

Социальная С-связность есть мера единства социокультурных кодов, обуславливающих групповое поведение. Иными словами, С-связность определяет, насколько со-образны[2] и со-оранизованы[3] общественно значимые формы деятельности. По Сунь-цзы: «Путь – это когда народ готов вместе с правителем умереть, готов вместе с ним жить, когда он не знает ни страха, ни сомнения».

Деятельностный подход к понятию связности прагматически полезен, поскольку отвечает на вопрос об основной причине непроизводительных потерь в социосистеме – будь то государство или небольшая частная фирма. Всякий социальный разрыв есть нарушение со-образности и со-организованности, то есть расстройство системы деятельностей. Для того чтобы получить конечный результат, разрыв должен быть преодолен, но на преодоление затрачиваются те или иные ресурсы.

Заметим, что, как правило, дело обстоит даже хуже: деятельность по преодолению разрыва сама по себе носит несообразный характер, и, ликвидируя одни разрывы, она создает другие. Понятно, что для преодоления новых разрывов потребуются новые обеспечивающие деятельности, тоже несообразные. Процесс носит характер «саморазогрева» и сопровождается созданием целой системы обеспечивающих деятельностей, которые сами по себе начинают требовать связующих технологий (например, в форме синхронизации).

Поскольку конечны общественные ресурсы, процесс «деятельностного» преодоления разрывов тоже конечен, но, как показывает, в частности, опыт России, это является слабым утешением.

Альтернативой «деятельностному подходу» может быть укрепление социоткани за счет выстраивания коммуникационных площадок. Речь идет об организации конструктивного диалога между социальными группами: со-образность и со-организованность повышается путем выстраивания «моста» между конкурирующими паттернами. Мы уже отмечали, что такой «мост» может опираться либо на универсальную идею – паттерн более высокого порядка, либо – на тот или иной механизм «перевода», «сшивающий» паттерны.

Заметим, что такая «сшивка» носит системный характер и, обычно, заключается в целенаправленной трансформации общественно практикуемых деятельностей. В этом смысле стратегия есть придание нового – и общего для всех – измерения уже существующим производствам.

Для России фундаментальной социальной и экономической проблемой является построение коммуникационных площадок между тремя основными сферами: бизнесом, властью и независимыми некоммерческими социальными структурами[4]. Эта проблема может быть решена только комплексно, ибо построение частных несистемных связей приводит, как показал опыт, к катастрофическому разрыву.

Проблема «трех социально-экономических миров» может быть переформулирована в более общей форме: с точки зрения модели связности Россия более всего нуждается в создании «национальной корпорации» и единой элиты. Можно формально показать, что социокультурная связность элиты есть необходимое условие социальной связности общества, то есть со-образности и со-организованности практикуемой им системы деятельностей.

Простейшим следствием из этой «теоремы о связности элит» является четкое разделение средств массовой информации на задающие новые паттерны поведения и системы связей (будем называть такие СМИ «элитарными», лелея надежду, что именно они участвуют в формировании мировоззрения СК-элит) – и маргинальные, способствующие разрушению со-образностей[5].

[1] Частным случаем текста может быть слово.

[2] То есть, содержащие в себя одинаковые трансцендентные образы (паттерны).

[3] Содержащие в себе одинаковые рациональные паттерны.

[4] В.Зин. «Управление межсекторным взаимодействием (по опыту общественных организаций Южно-Сахалинска)». Доклад на междисциплинарной конференции «Административные системы управления будущим». Санкт-Петербург, 25-27 сентября 2002 г.

[5] Деятельность СМИ, разрушающих со-организованности, уголовно наказуема.

Сергей Градировский, Сергей Переслегин

Русский Мир: механизмы самоосуществления

Беседа Сергея Градировского с руководителем питерской группы "Конструирование будущего" Сергеем Переслегиным – Задача состоит в необходимости научиться настолько быстро трансформировать собственное социокультурное ядро, чтобы трансформации, вызванные антропотоком, рассматривались бы как малозначащие

Сергей Градировский: Сергей Борисович, как, с Вашей точки зрения, соотносятся эмиграция и иммиграция с понятием Русского Мира? Сформируются ли в ближайшее время два Русских Мира? И если «да», то каковы между ними будут взаимоотношения? И каковы последствия возможного – проистекаемого из «полярной» природы этих двух Миров – конфликтного сценария?

Сергей Переслегин: Сергей Николаевич, а что такое Русский Мир? Когда-то я очень любил пользоваться этим понятием и даже строил на нем часть теории социального развития – понятия «фрактальная общность», «Мир миров» и т.д. Однако все это имело смысл до знакомства с реальной эмиграцией. Когда же смотришь на этих людей и слушаешь, что они говорят…

У нас не два Русских Мира – эмигрантский и иммигрантский, а, по крайней мере, дюжина таких миров, причем находящихся в состоянии непрерывной грызни друг с другом.

Сегодня у Русского Мира основная проблема – мифологическое отношение к Русской Православной Церкви и Советскому Союзу. До тех пор, пока эмиграция не поймет, что «русский» – это не значит «православный», разговаривать с ней невозможно, да и не нужно. До тех пор, пока советский период развития России будет рассматриваться эмиграцией с позиций «надругательства над русской культурой и русским народом», разговаривать с ней невозможно и не нужно.

Градировский: Тем не менее, очевидно, что Вы догадываетесь, что такое Русский Мир, раз знаете его ключевые проблемы…

Переслегин: Мне близко понятие о Русском Мире, как о языковом мире: русские – значит, говорящие по-русски. Но, заметим, чтобы такое определение начало работать (что означает: оказывать некоторое интегрирующее воздействие на массы эмигрантов и иммигрантов), метрополия должна изменить Закон о гражданстве.

Градировский: Что еще придется изменить?

Переслегин: Вопрос очень сложный… Я только что приехал из Армении, мы там ровно тот же вопрос обсуждали. «Армянский мир» – организованность, во многом подобная «Русскому Миру», но несколько лучше отформатированная: у армян все же есть несколько точек взиамного притяжения, относительно которых нет различия во мнениях (геноцид 1915 года, Спитак) В Армении также существует экономическая связь между диаспорой и метрополией – прямые инвестиции и трансферты составляют 300 миллионов долларов в год, треть бюджета. Диаспора проектна (то есть является носителем проектной культуры): снят фильм «Арарат», существует Клуб «Армения-2020», занимающийся стратегическими разработками. С другой стороны, метрополия не доверяет диаспоре и не допускает ее до каких-либо рычагов управления. Диаспора, в свою очередь, считает, что метрополии есть дело только до ее денег.

Так вот, в Армении речь идет о нескольких этапах налаживания взаимодействия метрополии и диаспоры. Там, в конечном счете, механизм взаимодействия метрополии и диаспоры был построен на понятии двойного гражданства с соблюдением основополагающего демократического принципа: «Нет обязательств без представительства». Для этого в Армении создано специальное министерство, включающее ряд функциональных департаментов (репатриации, планирования и координации, информации, работы с диаспорами) и семь региональных отделов. В компетенцию министерства входит обмен информацией между всеми диаспорами, а также диаспорами и метрополией, выработка общей позиции по важным вопросам, лоббирование этих позиций, «пиар» Армении, повышение ее имиджа. Кроме того, министерство организует участие диаспоры в выборном процессе. Министерство также работает в контакте с армянскими посольствами и консульствами.

С 2012 года диаспоральные армяне выбирают своих представителей в армянский парламент (с правом совещательного голоса) и представителей в Диаспоральный Совет при Президенте Республики Армения с правом решающего голоса. В компетенцию Совета входят вопросы гражданства, репатриации, культурного и экономического сотрудничества, защиты и привлечения инвестиций, лоббирования интересов. В рамках компетенции Диаспорального Совета в 2012 году создан телевизионный канал, вещающий одновременно на метрополию и диаспоры…

Градировский: Впечатляет. А что в России?

Переслегин: В России ситуация значительно сложнее. Прежде всего, необходимо формализовать статус принимающей страны и научиться работать с людьми, проживающими в постсоветском пространстве: они нужны России, но для страны они, тем не менее, – никто.

Сейчас (в связи с принятыми поправками к Закону о гражданстве) жители СНГ могут получать гражданство, отслужив в российской армии, – это шаг в нужном направлении. Но, очевидно, любому человеку, даже не принадлежащему к Русскому Миру, следует предоставить право получить российское гражданство после службы в армии, или инвестировав деньги в российскую экономику. Во всяком случае, это – общепринятая международная практика. Если мы хотим получить некое объединение людей, говорящих на русском языке, требуется более активная и куда более рациональная политика.

Я предпочел бы ввести понятие языкового гражданства: каждый, говорящий на русском языке и желающий получить гражданство РФ, должен его получать. Откровенно говоря, с учетом постоянного снижения численности населения страны, я совершенно не вижу разумных аргументов против такой миграционной практики. Или кто-то считает, что у нас настолько высокий уровень жизни, что мы должны отгораживать себя от жителей других стран – дабы они не прорвались к нашему сытному пирогу?

Градировский: У нас два пирога: за царским столом и за холопьим. Один пожирней, другой – попостней. Но оба под бдительным присмотром…

Переслегин: Проблемы отношения с эмиграцией еще более сложны. Если мы желаем получить от эмигрантов что-то реальное, мы должны предоставить им что-то реальное. В том числе – и некоторую долю в управлении страной. Я не представляю, как это можно сделать, не вводя понятие двойного гражданства.

Оба решения объединяются в виде формулы: гражданином Российской Федерации / Русского Мира может быть любой человек, говорящий на русском языке и обратившийся с просьбой о предоставлении ему российского гражданства…

Градировский: Хорошо, и тогда наличие гражданства иного/иных государств не препятствует получению такого модернизированного российского гражданства? «Гражданство мира» полагается поверх традиционной системы гражданств. С вызовом. Дальше что?

Переслегин: Предложенная формула должна оказаться в Конституции страны. В ней же должны быть прописаны и формулы, позволяющие представителям диаспоры, имеющим гражданство, принимать участие в выборах на территории РФ. Возможно, это следует делать по армянской схеме. Возможно, нужен радикальный подход: все граждане участвуют во всех выборах на равном основании.

Но и это еще не все. Проблемы взаимоотношений российского государства и русской диаспоры должны быть прописаны в международном законодательстве. В сущности, сейчас назрела задача создания диаспорального права, регулирующего этот тип международных отношений. В его создании заинтересованы Россия, Израиль, Китай, Армения, Ирландия, Норвегия, Япония. Страна, создавшая такое законодательство и инсталлирующая его через международные организации, получит серьезные преимущества.

Градировский: Пожалуй, самое время начать разговор о подготовленности наших элит к игре на «мировой шахматной доске». Итак, Русский Мир – это предстоящая партия, это не феномен…

Переслегин: Мне представляется, что сегодня мы должны рассматривать Русский Мир только как перспективный проект. Иными словами, я готов утверждать, что такого мира нет, но его можно построить. Причем построить методами, по преимуществу, экономическими…

Градировский: Экономическими?..

Переслегин: Именно. Такой проект, естественно, потребует вложения средств, и, я полагаю, значительных. Я оцениваю эти средства в стоимость девяти американских атомных авианосцев…

Градировский: Вы говорите о реальной цене или это метафора, доступность которой определяется знаниями военной истории?

Переслегин: Я не имел в виду ничего метафорического. На сегодня США создали свою торгово-экономическую систему, обеспечивающую их привилегированное положение в мире. Убедительным обоснованием этой системы стало господство на море. Символом этого господства – указанные 9 авианосцев. Если Россия желает установить свое господство в пространстве фрактальных миров, ей придется заплатить соответствующую (по порядку величины) цену. Ведь, по сути, предлагается через систему диаспоры получить доступ (и притом привилегированный доступ) к мировым ресурсам и ряду мировых рынков.

Градировский: Как окупятся отечественные инвестиции?

– Через создание механизма привилегированного доступа на мировые рынки.

Градировский: За какой срок?

Переслегин: А сколько нужно времени, чтобы переформатировать мир? Я полагаю, лет двадцать…

Градировский: С размахом! Масштаб?

Переслегин: Этот проект должен охватить оба Мира – эмигрантский и иммигрантский… Вообще, я не ощущаю сильной разницы между ними. Никакой конфликтный сценарий невозможен в принципе. Для этого диаспора имеет слишком низкую внутреннюю связность.

Градировский: Но для меня два Русский Мир – это две формирующиеся части метрополии (в том числе под влиянием диаспорального элемента). Одна смотрит в прошлое России идеализируя его, но и получая силы. И это не просто мечтатели. Это влиятельные группировки внутри российской власти, борющиеся за конкретный сценарий развития России, в рамках мифа о Третьем Риме. Другая, не имея такого влияния на верховную власть, является более активной, наступательной силой. Ведь в стране порядка 70% мелкого бизнеса – это представители нацменьшинств. Значение диаспорального фактора внутри самой России будет только возрастать. И это другая Россия – разноплеменная, много и внеконфессиональная по определению. Столкновение этих двух Россий – неизбежно или нет?

Переслегин: Нет. Рано или поздно (и, скорее, рано) первая группировка поймет, что ей не построить Третий Рим без людей. А этих людей не будет без «меньшинств», в том числе и тех, кого принято называть «черными». Кроме того, без них не будет нормально функционирующей городской экономики. Да и исторический опыт подскажет им именно такое решение. В конце концов, у России огромный опыт социокультурной переработки разно-, много- и внеконфессиональных групп. Второй же группировке нет никакого смысла воевать с первой – это опасно и накладно.

Градировский: Вы со своими коллегами не так давно выпустили книгу Патрика Бьюкенена «Смерть Запада». Ваше отношение к центральной мысли автора, что возросший антропоток – давление традиционного общества на постиндустриальное – приведет к смерти Запада?

Переслегин: Бьюкенен, на мой взгляд, путает причину со следствием. Западное общество потеряло способность к развитию (сначала – к развитию в форме экспансии, а сейчас и к развитию в форме структурных изменений). Оно перешло к стратегической обороне и ищет «точку равновесия», которая позволила бы реализовать концепцию «конца истории». (Здесь см. Хантингтона, Фукуяму и им подобных). Но как раз западное индустриальное общество модифицировало мир таким образом, что точки равновесия в нем нет.

Градировский: В самом мире нет точки равновесия? Вы хотите сказать, что это принципиально неостанавливаемый, неуспокаиваемый мир, эдакий вечный скиталец?

Переслегин: А что, кто-то видел индустриальное общество с нулевым темпом роста?.. Впрочем, это довольно четко прописано уже у Форрестера. Да, собственно, и много раньше – у классиков марксизма. «Нулевое решение» (нулевой экономический прирост и отсутствие экспансии) в этом мире формально неустойчиво.

И антропоток – лучшее тому свидетельство. Люди (и, как Вы справедливо указываете, ресурсы – см. Первый закон антропотока) двигаются в области с наибольшей капитализацией. Это – социальный закон. Причем, закон «естественный»: как сказал бы Тарраш, «если бы был неправилен этот ход, то были бы неправильны шахматы».

Кстати, ничего нового в факте существования антропотока нет. Он был зафиксирован уже в Римской империи. Заметим, что эта империя развалилась не тогда, когда на ее границах появились орды варваров, а тогда, когда ее государственные механизмы утратили способность к их социокультурной переработке. А до этого варвары несколько столетий рассматривались империей как источник рабочей и военной силы.

Градировский: Именно «государственные» механизмы?

Переслегин: Я не анализировал этот вопрос достаточно подробно и просто не знаю, где в Риме проходила граница между государственными и другими структурами, например, конфессиональными. Но, заметим, конфессиональная социокультурная переработка работала и после гибели империи. Так что, думаю, слово «государственные» правильное.

Градировский: Данность антропотока последних столетий в чем?

Переслегин: В давлении традиционной фазы на индустриальную, которое мы так хорошо знаем по XIX веку (хотя бы в форме оттока населения из деревни в город). Сейчас идет отток из Мировой Деревни в Мировой Город. Это интересно с точки зрения проектности, в частности, левой – но и только. К «гибели Запада» такое изменение вектора антропотока привести не может.

Другой вопрос, что возникший ныне «кризис Запада» (а мы рассматриваем этот кризис как проявление Фазового Барьера) может прийти к катастрофическому разрешению, причем антропоток в форме нового «великого переселения народов» может стать одним из механизмов «постиндустриальной катастрофы».

В общем, как писали в одной умной книжке по инфекционным болезням, «сепсис – это не появление в крови возбудителей, а обусловленная внутренними причинами прогрессирующая неспособность организма с этими возбудителями справиться».

Градировский: Представим на миг, что отечественные политические элиты стали интересоваться не только собой и приватизацией, но и глобальным сообществом. Они призвали Вас для формирования стратегии развития 1/6 части суши. Какие основания глобального политического проектирования в ситуации усиления давления со стороны антропотока (понимаемого, в первую очередь, как ускорение трансформации социо-культурных ядер традиционного мира) Вы им предложите?

Переслегин: Основания глобального политического проектирования совершенно очевидны: идее справедливого (в рамках представлений традиционной фазы развития о справедливости) перераспределения геоэкономической ренты можно противопоставить с некоторыми шансами на успех только идею развития. Причем, сегодня речь может идти исключительно о фазовом развитии, то есть об участии страны в мировом конкурсе постиндустриальных (когнитивных) проектов.

Наличие вектора развития из индустриальной в когнитивную фазу позволит России создать механизм социокультурной переработки традиционного населения, что сразу превратит антропоток из угрозы в ресурс. Задача состоит в необходимости научиться настолько быстро трансформировать собственное социокультурное ядро (в частности, в сторону тензорной идентичности), чтобы трансформации, вызванные антропотоком, рассматривались бы как малозначащие.

Градировский: Или, напротив, рассматривались как значимый конструктивный элемент инновационного процесса? Можно ли и как запустить инновационный процесс с помощью антропотока? Каким образом можно преодолевать инновационное сопротивление традиционного социума, используя эффекты, вызванные планетарным демографическим переходом?

Переслегин: На этот вопрос я ответить не могу. Строго говоря, для меня инновационный процесс порождает собственный вектор антропотока, а не наоборот. Но, конечно, я не ручаюсь, что антропоток не может быть использован для уменьшения инновационного сопротивления.

Антропоток – основа современного «левого» (или антибуржуазного) проекта, и в этом смысле он заведомо уменьшает инновационное сопротивление. Но уж слишком высока цена… Антропоток, конечно же, может «напугать» элиты, но ведь напуганные люди обычно склонны не к инноватике, а к панике…

С тактической точки зрения необходимо объяснить обществу неизбежность антропотока, что следует делать через «демографическую теорему». Затем – принять новый Закон о гражданстве, в котором вводилась бы «рамка» Русского Мира через владение русским языком.

Градировский: Как будет строиться система представительства?

Переслегин: Представительство можно строить по традиционной схеме избирательных округов (например, европейского, восточно-американского, канадского…).

На следующем этапе я выстроил бы два проекта: оборонительный проект «скрепки» российской территории через создание соответствующей системы транспортных коридоров и наступательный проект экспансии русских товаров и русских смыслов через сетевую структуру диаспоры.

Эти этапы я совместил бы с реформой ЖКХ (и т.д.), которую все равно надо делать.

К 2010 году, я надеюсь, появились бы предпосылки к выстраиванию в метрополии инновационного проекта, а в диаспоре – проектной структуры нового поколения, которую мы, русские, по традиции будем величать Русским Миром, хотя «миром» эта структура, думаю, являться не будет.

Градировский: А на что это будет похоже?

Переслегин: На колоссальную транснациональную корпорацию, выстроенную по схеме «социального теплового двигателя», перерабатывающего идентичности.

К 2020 году должно будет определиться место российского постиндустриального проекта в системе мировых проектов такого типа, но Клаузевиц учил нас, что бессмысленно выстраивать план операций за генеральное сражение. Генеральное сражение есть точка максимального приложения сил и воль обеих сторон. В этой точке система «война» терпит бифуркацию и ее дальнейшее поведение может определяться не военной логикой, но трансцендентными причинами. Можно сделать максимальной вероятность победы в этом сражении, но гарантировать эту победу нельзя!

Структура системы войны после генерального сражения меняется настолько сильно и непредсказуемо, что возникают новые предпосылки для совершенно нового планирования, старые же планы лишаются всякой разумной основы. Они уходят в абсолютное прошлое системы.

Градировский: Сергей Борисович, коллектив «Русского Архипелага» в процессе реализации проекта «Государство и антропоток» развивал идею о «геокультурном шлейфе». Мы утверждали, что любой постимперский организм оказывается в ситуации необходимого отнесения к собственной геокультурной периферии, сформированной в процессе колонизации и освоенческих программ. Мы сетовали на глупость отечественной элиты, которая не хочет (не в состоянии) замечать и использовать собственные геокультурные инвестиции в отныне чужие (оставленные) территории и народы. Подтверждение нашей позиции мы находили в истории западных держав – Великобритании, Испании и даже маленькой Голландии, не говоря уже о такой стране как Израиль – все они работают со своей геокультурной периферией, то есть с народами, в чем-то культурно родственными бывшей метрополии

Как я понимаю, Вы – развивая идею «социального теплового двигателя» – исходите несколько из других представлений, ведь интенсивность работы такого «двигателя» напрямую зависит от разности потенциалов. То есть чем разительнее культурные различия – тем выше скорость и потенциал выделения социальной энергии, необходимой, в том числе, для успешного фазового перехода.

Переслегин: Отнюдь. Тепловые двигатели могут использовать статическую энергию разности потенциалов пара в нагревателе и холодильники (паровая машина), но и динамическую энергию движения пара, вызванную этой разностью потенциалов (паровая турбина). Я предпочитаю в малых масштабах («двойки», оргдеятельностные игры) работать со статическими системами, а в больших (антропотоки) – с динамическими. Кроме того, есть еще проблема объема «рабочего тела», то есть социосистемы. При демографическом кризисе России для нее «подкачка» рабочего тела из области традиционной фазы жизненно важна. Культурные же различия, разумеется, термодинамически необходимы для ускорения развития. Но почему обязательно внутри Русского Мира, а не между Русским Миром и иными Мирами?

Градировский: Вы в последнее время много занимались футуро-исследованием когнитивной фазы развития. С точки зрения некоторых экспертов по постиндустриализму, в постиндустриальном обществе ценность трудовых ресурсов, поставляемых Третьем миром, уменьшается и даже практически потеряет смысл. Слишком сильный разрыв в капитализации человеческих ресурсов в странах Глобального Севера и Юга. Простой труд никому не нужен. Следовательно, «расколотость» цивилизации на постиндустриальный Север и традиционный Юг уже в ближайшее время окончательно оформиться политическим образом.

Сюда же можно присовокупить голос Драгунского, который считает, что уменьшение емкости рынка труда есть шанс для ускоренной модернизации. Прав ли Драгунский, можно ли надеяться на ускоренную модернизацию в ситуации «отсечения» геокультурной периферии?

Переслегин: Эксперты по постиндустриализму собираются сами выносить мусор, содержать в порядке старые дороги и строить новые, готовить еду, сажать деревья в городских парках? Они хотят сами добывать нефть и газ? Варить сталь? Если «да», я могу рекомендовать им переехать на Таймыр. Полуостров богат природными ресурсами, людей там нет, антропоток проявится там очень и очень нескоро (если вообще появится). Можно строить и постиндустриальный проект, и «Город Солнца», и «Космическую Россию», и «Царство Божье на Земле». И никому не будешь мешать, кроме святого Виссариона, занятого примерно тем же делом примерно в тех же (несколько южнее) краях и с теми же шансами на успех.

Если эксперты считают, что всю эту работу в сколько-нибудь близком будущем начнут делать автоматы, то, я боюсь, они никогда не занимались конструированием подобных технических систем. Мягко выражаясь, они очень сложны и поэтому – когда и если такие машины будут сделаны – они окажутся безумно дорогими. Грубо говоря, в ближайшие поколения заменять такими машинами людей совершенно нерентабельно.

Интересно, что эта тема подробно анализировалась в США еще в 1950-е годы. Айзек Азимов (он не только фантаст, но и ученый, член исследовательской группы «Лэнгли» при Госдепартаменте США, один из конструкторов победы США в «Холодной войне») весьма убедительно доказал: чтобы заменить человека в простом труде нужен человекоподобный робот с интеллектом, сравнимым с человеческим. Но создание такого робота вовсе не решает проблему – просто вместо «трудовых ресурсов» Третьего Мира появляется сообщество роботов, живущих по законам того же Третьего Мира.

Итак, в весьма гадательной модели, когда удается создать интеллектуального человекообразного робота для простого труда, мы получаем дополнительный искусственный Третий Мир. И, внимание, вопрос: что делать в этих условиях с реальным Третьим Миром, который существует и оказывает на развитую постиндустриальную «Ойкумену» сильное демографическое давление? Стерилизовать? Уничтожить? Кто этим будет заниматься? Опять роботы? Так для них различие между людьми по ту и по эту сторону периметра может показаться несущественным…

Наконец, последний вопрос: что будем делать с «демографической теоремой», то есть с постоянным сокращением населения индустриальной и постиндустриальной фазы в силу внутренних причин (в частности, невыгодности детей)?

Замечу в скобках, что, по-моему, модель «постиндустриализма» в рассматриваемой версии является лишь средством давления на рынок труда: обойдемся и без «лиц южной национальности». Через эту модель красной нитью проходит мысль: запретить или предельно ограничить легальную эмиграцию, поскольку нелегальная эмиграция экономически более выгодна. Словом, «самый последний земледелец имел не менее трех нелегальных эмигрантов-рабов».

Градировский: То есть, на Ваш взгляд, без «лиц полуденной национальности» России и ее экономике не обойтись, поэтому речь идет лишь о допустимых формах предельного снижения издержек в процессе использования импортируемой рабочей силы?

Переслегин: Да. Я считаю не менее важной задачей, чем «снижение издержек», расширение потребительского спроса, поэтому предпочел бы легализовать указанных лиц, включив их не только в черную, но и в белую экономики.

Градировский: А что касается Дениса Драгунского?

Переслегин: Идея Драгунского, на мой взгляд, соотносится с реальностью таким же образом. Ну, где господин Драгунский видел ускоренную модернизацию при отсутствии притока дешевой рабочей силы? Есть хоть один пример? И, заметим, здесь рассуждения об особенностях постиндустриальной фазы не проходят: ускоренная модернизация есть индустриальное действо, теория и практика этой модернизации известна нам и на своем примере и на многих чужих.

Во-первых, капиталистическая модернизация без растущего рынка труда неосуществима уже потому, что рынок труда является в то же самое время и рынком сбыта. Или господин Драгунский надеется сразу же завоевать рынки США, Европы и Китая?..

Во-вторых, социалистическая модернизация в условиях кадрового и демографического дефицита возможна, но лишь в отдельных областях и лишь сталинскими методами. Другими словами, либо иммиграция перекрыта лишь в легальном слое, тогда модернизация производится за счет нелегальных иммигрантов, или же перекрыто действительно все, страна закупорена по «входу» и «выходу». Россию все, кому не лень, обвиняют в нарушении прав человека и называют «Империей зла», а модернизация осуществляется за счет заключенных.

«По-моему, так», – как говорил Винни-Пух.

Других вариантов я не вижу.

Градировский: И на том спасибо…

Критика концепции постиндустриализма

Концепция постиндустриализма есть взгляд на будущее с позиции индустриальной фазы. С методологической точки зрения это означает ограниченность всех построений теории рамками индустриализма

Индустриальная фаза насыщена противоречиями, тем самым ее преходящий характер очевиден. Первая попытка очертить контуры следующей фазы была предпринята Ф. Энгельсом, который при содействии К. Маркса предложил концепцию пролетарской революции и бесклассового общества. Модель Ф. Энгельса, длительное время остававшаяся теоретической основой социального конструирования, сыграла значительную роль в переходе от капиталистической к госмонополистической формации.

Этот переход сопровождался мировыми войнами и привел к институциализации Векового Конфликта между Евро-Атлантической (прежде всего, американской) и «социалистической» советской культурой. Поскольку противоборствующие стороны владели огромными запасами оружия массового поражения, развитие конфликта вызывало острую тревогу, в том числе и на уровне элит.

Попыткой выйти из пространства Векового Конфликта стала разработанная в 1960-е годы (как несколько запоздалый ответ на модель Ф. Энгельса) теория постиндустриального общества (У. Ростоу, З. Бжезинский и др.).

Теория опиралась на концепцию «первичного», «вторичного» и «третичного» производств. Под «первичным» производством понималось непосредственное изготовление материальных благ (прежде всего, продуктов питания). «Вторичное» производство создавало условия для такого изготовления: орудия труда в самом широком смысле этого слова, в том числе – промышленные предприятия и обеспечивающую их работу инфраструктуру. Наконец, для «третичного» производства характерен переход к удовлетворению нематериальных потребностей. Речь шла, прежде всего, о преимущественном развитии сферы услуг. Позднее под «третичной экономикой» стали понимать создание информационного обеспечения любых форм производственной и непроизводственной деятельности.

В социальном плане концепция постиндустриализма предусматривала господство корпоративных структур, создание единого правового и административного пространства, преодоление прямых явных форм классового антагонизма.

В последние десятилетия XX века концепция постиндустриализма приобрела популярность, что было вызвано быстрым прогрессом вычислительной техники и возникновением представлений о виртуальной реальности. В настоящее время ряд развитых государств и межгосударственных объединений поставили своей задачей преодоление противоречий индустриального мира и переход к постиндустриальному обществу.

Представляется, тем не менее, что теория постиндустриального общества неадекватно отражает особенности наступающей фазы развития.

Начнем с того, что крайне неудачным является название. Понятие «постиндустриальный» можно понять буквально. В этом случае оно означает «то, что находится за индустриальной фазой». Иными словами, семантический спектр оказывается вырожденным: предлагаемый термин, фактически, не несет в себе информации (индустриальную фазу можно назвать «посттрадиционной»; с формальной точки зрения это верно, но такое название не содержит отсылки к ключевым особенностям фазы).

Если читать термин «постиндустриальный» в категориях постмодернизма (что наверняка не подразумевалось ни Ростоу, ни Гэлбрейтом, ни Бжезинским), он означает: «то, что заключает в себя все формы индустриализма и все индустриальные смыслы». Такое определение информативно и емко, но совершенно недостаточно. Не подлежит сомнению, что «следующая фаза» содержит все индустриальные смыслы (подобно тому, как индустриальная фаза содержала в себе традиционные смыслы). Однако, сутью «следующей фазы» являются новые, не индустриальные смыслы, чего термин «постиндустриальный» не отражает, вне всякой зависимости от того, в какой понятийной системе его воспринимать.

Концепция постиндустриализма (как, в значительной степени, и представления Энгельса о бесклассовом обществе) есть взгляд на будущее с позиции индустриальной фазы. С методологической точки зрения это означает ограниченность всех построений теории рамками индустриализма. Иными словами, находясь внутри индустриальной фазы, аналитик способен правильно выстроить проекцию «следующей фазы» на индустриальное пространство. Само по себе это только полезно, но зачастую приводит исследователей к отождествлению такой проекции и самой фазы.

Представим себе, что на рубеже Высокого Средневековья и Возрождения хороший европейский аналитик осознает ограниченность традиционных способов хозяйствования и попытается представить себе следующую фазу развития, как способ преодоления этой ограниченности.

Очень быстро он «просчитает» структурообразующее противоречие между владеющей землей аристократией и обрабатывающими землю крестьянами. Это противоречие проявлялось в массовых крестьянских восстаниях и, что гораздо важнее для аналитика, в неэффективности хозяйствования, слабой освоенности ряда земель, медленном внедрении новых культур и образцов техники. Особое внимание теоретик обратил бы на то, что любые эксперименты по введению товарного монокультурного производства сопровождались деградацией всех форм экономической жизни в регионе.

Это приведет аналитика к концепции «земля принадлежит тому, кто ее обрабатывает» – со всеми сопутствующими смыслами: ликвидация сословий, равенство людей перед законом, понятие о естественных правах человека, ликвидация цеховых ограничений и цеховой структуры в ремесле. Заметим, однако, что ведущую роль во всех этих процессах, будет, по мнению теоретика, играть Римская Католическая Церковь.

Понимая всю выгодность (и даже необходимость) монокультурного земледелия, ученый придет к выводу об активизации товарообмена. Вероятно, он сможет даже вычислить необходимость всепланетной системы обмена, соответствующей транспортной сети, денежного кредита. Гениальный теоретик сможет додуматься до ассигнаций и банковских структур (при тщательном анализе экономического обеспечения Крестовых Походов подобные прозрения вполне возможны).

Иными словами, он сумеет разработать концепцию «сельскохозяйственного капитализма» и выстроить модель аграрного капиталистического государства с ведущей ролью Церкви, равенством граждан перед (церковным) законом и свободной торговлей.

Нет никаких сомнений в том, что подобное исследование вскрывает важные особенности индустриальной фазы развития и даже строит проекцию индустриального мира на традиционную экономику. Однако, с нашей сегодняшней точки зрения, в подобной «крестьянской утопии» отсутствует главное: представление о крупном фабричном производстве и его господстве в промышленности. Иными словами, именно то, что делает индустриальную фазу индустриальной и структурирует все ее существование.

Нашей задачей становится, таким образом, отказ от постиндустриального подхода и построение концепции «следующей фазы» с позиции «надсистемы», то есть – последовательности (возможно бесконечной) фаз развития.

Из предварительной разработки Сергея Переслегина (при участии Елены Переслегиной, Николая Ютанова, Сергея Боровикова) «О когнитивной фазе развития».

Об авторе: Переслегин Сергей Борисович – социолог, историк, критик, публицист, эксперт исследовательской группы "Конструирование будущего" (г. Санкт-Петербург).

Авианосцы как трансляторы цивилизационных смыслов

Интервью Сергея Переслегина сотруднику исследовательской группы "Конструирование Будущего" Артуру Гавриленко – с моей точки зрения, глубинный смысл событий вокруг Ирака ровно один – испытание "геоэкономического оружия"

США живут и собираются жить на проценты от руководства миром. Сумеет ли остальной мир "наказать" Америку, причем не в военной сфере и не в экономической? У нас есть возможность наблюдать, как сегодня Америка проигрывает в информационном пространстве то, что выиграла в войне геоэкономической. Это может стать важным результатом данного эксперимента: информационные бонусы работают не всегда, лишь до столкновения с грубой реальностью.

Буш и Пауэлл сидят в баре и обсуждают план нападения на Ирак.

Подходит бармен и спрашивает:

– Чем заняты?

– Да вот – собираемся убить сто миллионов иракцев и двух евреев.

– А евреев за что?

– Ну, я же говорил, что на иракцев всем наплевать!

Вы готовы умереть за Ирак?

– Разумна ли внешняя политика России во время развития иракского кризиса? Какие цели преследует внешнеполитический аппарат, проводя в основном позитивную линию взаимодействия с тремя основными игроками – Европой, США, Ираком?

– А какую позицию можно предложить в качестве альтернативы? Встать на сторону США, войти в анти-иракскую коалицию, чтобы усилить и без того колоссальное давление? В 1991-м году, когда агрессором был Ирак, захвативший Кувейт, присоединение к американской позиции было возможно, реально и необходимо. Но в 2003 году, когда невооруженным глазом видно, что агрессию осуществляют США и Великобритания, российская дипломатия просто не может избрать проамериканскую политику. Из тех соображений, по которым когда-то Иосиф Виссарионович сказал Уинстону Черчиллю: "Знаете, а ведь у меня будут трения с моими избирателями".

Вторая альтернатива – встать на сторону Ирака. В еще более ясной форме, чем это уже сделала Россия? Это значит – объявить коалиции войну, или, по крайней мере, объявить о своем "особом статусе невоюющей страны", как сделала Америка во время Второй Мировой войны. Но готова ли Россия драться с США за Ирак, пускай даже речь идет о "холодной", экономической войне? Россияне не одобряют действий американцев, но они не влюблены поголовно в Саддама Хусейна. Предполагаю, что мало кто из нас всерьез готов "умереть за Ирак", и сомневаюсь, что такая акция была бы в интересах нашей державы в целом.

До сих пор все попытки России выступить в защиту "униженных и оскорбленных" – болгар в 1877 году, сербов в 1914 году – заканчивались для российской дипломатии весьма непродуктивно. Болгария, освобожденная от турецкого ига российским оружием, в Первой Мировой войне воевала на стороне Германии, во Второй хранила до 1944 г. нейтралитет, благожелательный по отношению к немцам. Румыния выступила как союзник фашистской Германии. Известна сегодняшняя позиция стран, некогда освобожденных от фашизма советскими войсками, таких как Чехия, Словакия, Польша. Даже если предположить невероятное: вступив в борьбу, мы добиваемся успеха в деле защиты Ирака от американской агрессии, – это лишь испортило бы наши отношения с США и не укрепило бы связей с Ираком. Который, думаю, повел бы себя в будущем так, как в прошлом повел себя Египет.

Конечно, рано или поздно России придется выбирать между двумя геополитическими противниками (теперь понятно, что противниками): ЕС, возглавляемым Германией и Францией, и Соединенными Штатами. Российский МИД и российское руководство считают, чем позже России придется делать выбор, тем лучше. Я с этим вполне согласен.

На мой взгляд, в течение всего кризиса Россия вела политику здорового политического эгоизма, отвечающего нашим интересам. При этом МИД, в отличие от большинства акций, проводимых им в последние десятилетия, действовал разумно, "не поступившись принципами", не поддержав безоговорочно режим Хусейна, не примкнув к агрессии против суверенной страны. Россия сохранила некоторое влияние в Совете Безопасности, какие-то экономические возможности, не совершила никаких необратимых шагов, которые были бы оправданы эмоциями, но в конечно счете привели бы к негативным последствиям для страны.

Испытание "геоэкономического оружия": игра не по правилам

– Какие цели преследуют США? Создать "нового Гитлера"? "Новую ось глобального противостояния"? Если США добьется своего, сможет ли Россия прописать себя в "послевоенных" контурах Ближневосточного региона?

– С моей точки зрения, глубинный смысл событий вокруг Ирака ровно один – испытание "геоэкономического оружия".

Разумеется, менее всего США нужно делать из Саддама нового Гитлера. Его проще изготовить из "любимого руководителя" Северной Кореи, тем более что, в отличие от Хусейна, у Ким Чен Ира точно есть и ядерное, и химическое оружие. Можно сконструировать фюрера и из современного руководства Германии. Ведь Германия захватила Францию, разве нет? Мы, конечно, понимаем, что они объединились, но если следовать логике Америки, согласно которой отсутствие доказательств существования оружия массового поражения у Хусейна еще не доказывает отсутствия ОМП, то в таком случае договор между Германией и Францией можно интерпретировать как "акт наглой агрессии". А у Германии есть традиции кайзера, традиции настоящего Гитлера, да еще и экономические возможности. При желании, если не Гитлера, то Сталина можно слепить из китайских лидеров: они владеют огромной страной с миллиардным населением и большим количеством неучтенного ООН оружия: и ядерного, и традиционного.

Саддам до нового Гитлера не дотягивает, и выставлять его лидером новой "оси зла" несерьезно. Как у Салтыкова-Щедрина: "От него ждали, что он великое кровопролитие учинит, а он чижика съел". Ирак – не противник, но место для проведения "учебно-тренировочной" акции. Риск минимален: в серьезную войну с Ираком и его союзниками не влезешь, а "проверку систем" можно осуществить по полной программе. Надеюсь, все это понимает и команда Джорджа Буша.

США сейчас живут и собираются жить в дальнейшем на проценты от руководства миром. Мы говорим о том, что США создали и эксплуатируют "штабную экономику", мы относим Штаты к экономическому "Дальнему Западу". А "Дальний Запад" специализируется на злоупотреблении международными юридическими нормами, на запрещенное правом конструирование мира.

США сейчас выясняют, может ли страна, пользуясь геоэкономическими рычагами давления, заставить мировое сообщество принять явный акт агрессии против суверенного государства, ничем толком не оправданный.

Говорить об угрозе для США со стороны Ирака, при разнице военных бюджетов в 400 раз, при американских оценках дальности полета иракских ракет – не более 600 километров, что "несколько меньше" расстояния между воюющими странами, как-то странно. Нет никаких сомнений в том, что в 1939 году Финляндия представляла гораздо большую угрозу для СССР, нежели сегодня Ирак для США.

Штаты продавили через мировое сообщество нелегитимное решение, тем самым легитимизируя его! 35 государств поддержали позицию США; реальную поддержку Ираку, причем поддержку чисто дипломатическую, оказали лишь три страны: Китай – в явной форме, Россия и Германия-Франция – в неявной. Резолюцию ООН, требующую от Ирака одностороннего разоружения, Америка провела. Единственное, чего не удалось, так это провести резолюцию об объявлении войны суверенному государству, без всяких на то оснований.

Однако США продемонстрировали, что могут обойтись без ООН, а при желании – и создать альтернативную организацию. США достигли своих целей и могли после этого не воевать. Но запущена машина, которую не так легко остановить, во-первых. Ну, а во-вторых, Буш – есть Буш.

Не стоило ему говорить, что он не закончит войну, пока лично не снимет Саддама с поста руководителя Ирака. Дипломат сумел бы найти более обтекаемые формулировки, например, "до изменения режима в Багдаде в лучшую сторону". В любой момент можно было бы остановиться, заявив, что "теперь режим Багдада, несомненно, изменился к лучшему". А так у нас есть возможность наблюдать, как Америка в горячей войне, в физическом пространстве проигрывает в информационном пространстве то, что выиграла в войне геоэкономической. Это сможет стать вторым и очень важным результатом данного эксперимента: информационные бонусы работают не всегда, но лишь до столкновения с грубой реальностью.

Расклад сил невероятно не в пользу Ирака, хотя история дает нам примеры успешного сопротивления в подобной ситуации. Очень сложно бороться с партизанскими действиями, трудно бороться с противником, который защищает каждый дом в городе, "каждую пядь земли". Конечно, коалиция может стереть Багдад с лица Земли вакуумными бомбами или ядерным оружием, но подобные действия вызовут в мире ужас, а это – совсем не желательно для геоэкономического сценария США. Они ведь хотят управлять через манипулирование законом; переход к полному беззаконию и праву сильного подорвет их собственную экономику. Расставить штыки по всему земному шару – не хватит ресурсов. Поэтому у Ирака есть некоторые шансы: по крайней мере, "наказать" Буша за полное нежелание последнего понимать ту роль, которая ему была отведена в данной геоэкономической кампании.

А теперь еще раз перечислим страны, которые выразили протест американской политике: Китай, Россия, Германия-Франция. Из всех стран, у которых мы диагностируем наличие когнитивного проекта, в этот список не вошла только Япония. Однозначного ответа для объяснения благожелательного по отношению к США нейтралитета Японии нет. Быть может, мудрая и по-восточному тонкая японская дипломатия считает, что чем больше связана Америка в Ираке, тем лучше для Японии. По принципу "давайте дадим им большую веревку, чтобы они сами спокойно повесились".

Итак, страны-носители когнитивных проектов выступили против США, и это означает, что послевоенная ситуация будет складываться исключительно взаимодействием со Штатами этих четырех государств, считая ЕС за единое государство. И вопрос не в Ираке с его несчастной нефтью, речь идет обо всем "мировом пространстве". Совершенно понятно, что сейчас Штаты прилагают усилия к тому, чтобы занять лидирующую позицию в постиндустриальной гонке, нарушая все "правила игры" (что они и должны делать, как "Дальний Запад"). Есть ли чем ответить у России, Китая, Германии-Франции? Если "асимметричный ответ" найдется, то выяснится, что проигрыш от иракской кампании у Америки больше, чем выигрыш. Заметьте, в геоэкономической войне американцы вели позиционную игру и действовали по определенной логике. В физическом же пространстве они играют антипозиционно, они пытаются сломать ситуацию силой, что почти всегда опровергается "правильной игрой" противников.

Сумеет ли остальной мир "наказать" Америку, причем, конечно, не в военной сфере и даже не в экономической? В конце концов, постиндустриальная гонка решается соревнованием культур и ничем другим. Отсюда ответ – Россия сможет прописать себя в послевоенных контурах всего мира и региона. Но вопрос здесь вовсе не об иракской войне в принципе! Вопрос в том, что сможет предложить сама Россия, когда она вновь столкнется с Америкой как конкурент в обустройстве проблем человечества.

Закусивший удила – проигрывает

– Война для США всегда была коммерческим предприятием, качественным финансовым трамплином для американской экономики. Бытует мнение, что в иракских событиях превалирующим является коммерческий аспект. "Сколько" в таком случае потеряет Россия?

– Если для Первой Мировой войны это мнение – более или менее справедливо, то в случае Второй ситуация сложнее. Американцы нуждались не в деньгах, они нуждались в самой войне. После 1932 года они перестраивали свою экономику на военный лад, и это могло иметь оправдание только в случае большой войны, причем по возможности – войны в Европе. Кроме того, Вторая Мировая для США была политическим проектом. После Первой Мировой войны в ходе Вашингтонской конференции произошло переформатирование мира из "версальского", то есть британского, в "вашингтонский", или американский. Но это было известно лишь высшим элитам, "лицам, принимающим решения". Для всего мира по-прежнему величайшей державой мира была Британская империя. Чтобы согласовать "мир де факто" и "мир де юре", Америке нужна была неоспоримая победа: экономическая, политическая, военная. Чисто финансовая сторона дела имела значение, но не была приоритетной.

Третья Мировая война ("холодная") велась и на территории США тоже. Единственный, быть может, раз американцы сражались не только за победу, но и за свою жизнь. Должен заметить, что "холодная война" была ими продумана и проведена с подлинным совершенством.

Есть большая разница между уровнем политической мысли администраций Кеннеди и Буша-младшего. У американцев были все возможности получить мирным путем все дивиденды от Ирака, да и режим Саддама можно было купить, и контроль над нефтью установить. Но им захотелось повоевать. Так что финансы и нефть, конечно же, не приоритет, идет новый такт войны за лидерство в мире.

Что теряет Россия?

Влияние? Оно пропало с распадом Союза. Так что ничего не потеряет. Да и закусившему удила Бушу противопоставить нечего. Какое бы правительство ни посадили американцы в Ираке, ему придется устанавливать отношения с соседями, соответственно, традиционно хорошие отношения Ирака с Россией сохранятся. А это означает, что российские корпорации будут иметь свою долю в иракском бизнесе, в том числе и в нефтяном.

Если говорить откровенно – действия американцев и в Персидском заливе, и в Центральной Азии с точки зрения геополитической "транспортной теоремы" (см. "Геополитическое положение Европы") бессмысленны и безнадежны. Они не могут удержать эту территорию по условиям низкой транспортной связности и не могут повысить эту связность, оставаясь в индустриальных рамках развития. На короткое время они подомнут территорию под себя, но потом весь результат от них "утечет".

У нас, россиян, к этой войне эмоциональное, но не финансовое отношение. Она нам отвратительна, а не убыточна.

Ниже уровня управляемости

– Означает ли вступление в "горячую войну", что США со своим набором гуманитарных технологий бессильны во взаимодействии с исламским миром? И что они не способны переводить свои смыслы для других цивилизаций? Верным ли будет наблюдение, что Америка может преследовать свои цели лишь через архаичную агрессию?

– Нет.

Американцы – великие мастера "холодной войны", и "горячая" им была не нужна. Американские гуманитарные технологи бессильны только перед фигурой Буша. Не успели еще создать гуманитарную технологию, позволяющую держать в рамках собственного неуправляемого лидера. Дело в том, что ниже определенного уровня интеллекта управляемость нельзя построить: управлять нечем.

Это транслируется и на иракские события.

Я вижу, что на данном этапе американцы войну проигрывают (имеется в виду, конечно, общий контекст событий, а не локальный Ирак), но не могу понять, что они могли бы выиграть при самом лучшем для них раскладе. Даже если война для них пошла бы сверх-успешно, а в Ираке поднялось всеобщее восстание против "гнусного режима". Даже если бы союзники нашли и заняли сорок заводов по производству плутония. Скажите, что они получили бы в этом случае сверх того, что уже имели до начала войны? Демонстрацию того факта, что Америка может раздолбать Ирак? Связался черт с младенцем: Америка вообще-то разбила Советский Союз!

Американцы показали очень высокую эффективность своих гуманитарных технологий, "продавливая" общественное мнение своей страны и мировое общественное мнение. Результаты, учитывая некоторую слабость доказательной базы, вполне приличные – 70% американцев поддерживают инициативу президента, 48 членов ООН также за агрессию, против только трое. А вот после войны мы и посмотрим, смогут ли американские гуманитарные технологи нивелировать сложнейшие – теперь! – отношения с исламским миром.

Они не ставят задачи перевода смыслов – это как раз дело России. Среди когнитивных проектов "цивилизация-переводчик" чисто российский.

– А если, скажем, не "переводить", а "транслировать"?

– Я считаю, что шесть авианосцев очень прилично транслируют цивилизационные смыслы. Может, не так идеально, как хотелось бы американцам, но не так плохо, как хотелось бы иракцам и, скажем, нам.

Далее, по вашему длинному вопросу – насчет архаичной агрессии. Никакой архаичности здесь нет, более того, в Группе «Конструирование Будущего» исходят из разработки, что война – атрибутивный признак человеческой цивилизации. Хорошо это или плохо, но это человеческая плата за эффект социальности. Мы бы хотели ее не платить, но сейчас без данной формы сублимации мы еще обойтись не можем. Вероятно, в когнитивной фазе развития Человечество научится обходиться без войны.

По поводу концептуалистов… Да, вызов есть, но он в другом – что сможет сделать Россия, российская армия, народ, наши концептуалисты, ежели Америка в интересный момент времени решит, что неплохо бы разоружить и нас? А эта задача рано или поздно перед Америкой встанет. Вот это – действительный вызов нашим концептуалистам.

Есть два новых стратегических поля. Первое – пространство геоэкономических войн. Второе – противостояние когнитивных проектов.

– "РЭНД корпорэйшн" прописала уже десяток сюжетов для будущего Ирака, а какие сюжеты в этом контексте прописывает Группа "КБ" для России?

– Будете вы писать сюжет для России, или Туркменистана, или Ирака, или Америки, по сути весь выбор сведется к двум основным сюжетам: к геоэкономически открытому миру и к геополитически закрытому миру. Сейчас все голосуют за открытость, читай – глобализацию, но это до тех пор, пока мы не столкнемся с нехваткой ресурсов, по идеологии "Римского клуба", или с постиндустриальной катастрофой, по идеологии Группы "Конструирование Будущего".

При первом, геоэкономическом, варианте с Ираком после войны будет то же, что было до нее. Задача Ирака на мировом рынке – продавать нефть, чем он и будет заниматься – с Хусейном или без него.

В варианте геополитическом ситуация более любопытная. Америка не удерживает Ирак по транспортной теореме. Соответственно, Ирак окажется в зоне влияния сразу нескольких великих держав – ЕС, имеющий давнюю традицию работы в регионе, и Россия, с проектом коридора "Север-Юг", будут тянуть Ирак в разные стороны. В этом случае крайне важен вопрос отношений России и Германии. После окончания Первой Мировой войны для американской дипломатии был крайне важен вопрос разобщения позиций России и Германии по отношению к любому серьезному геополитическому конфликту. Если это удастся сделать снова, то Ираку очень не повезло, а Америка вновь выиграет. Если позиции России и Германии будут сходны, то Ирак окажется в зоне влияния России, Китай получит компенсацию, например, в Центральной Азии. Проблемы будут уже у Америки, потому что ей будет противостоять сильный Евро-Азиатский блок. Это два основных сценария, все остальные ложатся в эти контуры.

Есть, правда, еще один уникальный сценарий. Если американцы в фазе своего полного "затмения" организуют на севере Ирака курдское государство, тут уже будет плохо всем. Эта политика в отношении нефти Персидского залива будет носить название "Так не доставайся же ты никому!".

Германия, Россия, американский шанс

– Четыре страны обладают потенциалом лидерства в постиндустриальном мире: Россия, Германия, Япония, США. Является ли война методом Америки при реализации своего постиндустриального проекта? Или война – это попытка создать клапан для выпуска пара социумов, чтобы не было энергии для совершения фазового перехода? Может ли Америка создать такой механизм, который отдалит "реальное будущее" на значительное расстояние во времени?

– Америка приняла желаемое за действительное и пытается решить постиндустриальные задачи индустриальными методами. США, несомненно, считают, что строят свой когнитивный проект, но в этом есть большая доля ошибки.

Война – крайне неудачный социальный тепловой двигатель. Фазовый кризис объективен, вопрос заключается в том, будет ли переформатирование мира когнитивным или неофеодальным? Варианта сохранения на сравнительно долгий промежуток времени (например, на столетие) индустриального мира нет ни в одной из версий развития. Форрестер показал это даже на примитивной численной модели 1970 года. Выяснилось, что экспоненциальное развитие капитала за 2020-2060 годы невозможно, а для индустриального мира капитал, не растущий экспоненциально, тоже невозможен. Поскольку глобализация завершается, сейчас ее показатель (доля индустриализированного мира в общем объеме мировой экономики) близок к единице, то переход неизбежен.

Отдалить реальное будущее Америка, естественно, не сможет. Америка может тешить себя иллюзией, что ей удастся отбросить Европу в неофеодализм, а на высвобождающейся социальной энергии (фазовый переход "наверх" требует усилий, а "падение" высвобождает запасенную энергию фазы) создать у себя когнитивный мир. Будущее, но только для себя! Однако "по построению" это не когнитивность, а квазикогнитивность, которая в Штатах и так уже есть. При этом шансы перейти от скрытой к проявленной форме когнитивного мира будут очень малы. Много меньше, чем просто подняться туда – из индустриализма или даже из неофеодализма.

– В ответ на вызов, представленный Вашингтоном, очень разные, исторически противостоявшие друг другу, игроки объединились. Какие выгоды может извлечь отсюда Россия? Что мы получим на поле внешней политики?

– Я никакого объединения не вижу. Хотя меня очень беспокоят перспективы создания союза Россия-Германия. Этот союз, когда работал, всегда был ключевым для определения положения дел на Евразийском континенте. Пока такого союза нет, и американцы сделают все, чтобы его и не было. Несомненно, создание экономического, политического, военного союза с Германией должно быть целью российской дипломатии. Германия прекрасно это осознает и займет такую позицию, при которой все инициативы должны будут исходить от России, а это, в свою очередь, невыгодно нашей стороне. Американцы будут играть на этих противоречиях, то есть делать то, что у них прекрасно получалось последние семьдесят лет.

Источник: "Конструирование Будущего", 2003 г.

Сергей Переслегин, Николай Ютанов

Версия для печати

Письмо шестое. Термодинамика социальных систем

Проблема преодоления постиндустриального барьера не может быть решена в категориях социомеханики (и, тем более, в понятийном аппарате "мировой динамики"). Для того чтобы разобраться в формах и причинах общественных движений, требуется переход в "класс" социальной термодинамики.

– 1 -

Социосистема, будучи дуальным (материально-информационным) объектом, "привязана к местности" и имеет границу. Назовем социосистему закрытой, если для данной задачи потоки через границу социосистемы (информационные / материальные / человеческие) пренебрежимо малы по сравнению с внутренними. Назовем социосистему равновесной, если ее макроскопические параметры принимают близкие значения в разных областях системы. Для абсолютного большинства социосистем предположение о равновесности является чрезмерной идеализацией, тем не менее, мы будем им пользоваться для большей прозрачности выстраиваемых термодинамических аналогий.

Состояние социосистемы может быть представлено в виде точки в некотором формальном пространстве параметров {Pi}. Будем называть социальным процессом (социальным движением) изменение со временем хотя бы одного из параметров. Понятно, что социальные процессы изображаются в виде кривых в пространстве параметров. Если кривая замкнута (система возвращается в исходное состояние), процесс называется социальным циклом.

Опишем параметры, которыми характеризуется произвольная социосистема.

Прежде всего, таким параметром является число носителей разума – N. Понятно, что речь идет об аналоге полной физической массы термодинамической системы. Следует, однако, иметь в виду, что величина N дискретна.

Термодинамическому объему V соответствует площадь V, занимаемая социосистемой в физическом пространстве.

Введем понятие обобщенной силы, как меры взаимодействий внутри социосистемы и между социосистемой и окружающей средой[1]. Отношение обобщенной силы, действующей на ту или иную границу (самой социосистемы, ее областей, ее подсистем), к длине границы назовем социальным давлением Р.

Интеграл обобщенной силы вдоль параметрической кривой будем называть социальной работой А. Если работа за социальный цикл равна нулю, можно ввести понятие потенциальной энергии состояния U и потенциала состояния f=U/N. В этом случае работа по переводу социосистемы из состояния (1) в состояние (2) равна U1-U2.

Большинство социальных процессов относятся к диссипативным (вихревым). Для таких процессов характерно превращение потенциальной энергии во внутреннюю или тепловую, иными словами – упорядоченного движения социосистемы, как целого, в беспорядочное "тепловое" движение отдельных ее элементов.

Будем называть социальной температурой Т меру беспорядочности социального движения. Данное определение носит интуитивный характер, однако, физический смысл понятия достаточно прозрачен.

Сунь-цзы сказал: "Путь – это когда достигают того, что мысли народа одинаковы с мыслями правителя, когда народ готов вместе с ним умереть, готов вместе с ним жить, когда он не знает ни страха, ни сомнения". Подобное состояние общества, характеризующееся практически полным отсутствием хаотических процессов, будем называть переохлажденным. Заметим, что в переохлажденных социосистемах группы низшего по отношению к обществу ранга (семья, цех, клан и т.п.) неустойчивы и легко разрушаются внешним воздействием. Заметим также, что предметом социальных утопий, а равным образом, и антиутопий, обычно оказываются переохлажденные социосистемы.

Напротив, общество, в котором любое упорядоченное социальное движение (например, вызванное внешним воздействием) рассыпается на беспорядочные вихревые процессы, является перегретым. К этой категории относятся социосистемы, находящиеся на грани структурных фазовых переходов или, в другой терминологии, революционных преобразований. Перегретые социосистемы в принципе не поддерживают существования любых упорядоченных структур, включая семью. "Брат встает на брата, сын на отца…"

Введем интуитивно понятный термин "нормальные условия". Для социосистемы, находящейся в таких условиях, характерна упорядоченная деятельность ("Путь") в масштабах семьи, домена, цеха, политической партии, но, как правило, не общества в целом.

Иными словами, "норма" это общество, состоящее из "кирпичиков" – социальных блоков. Переохлажденное общество – "человеческий муравейник", перегретое – собрание крайних индивидуалистов.

Большинство современных индустриальных человеческих сообществ лежит в зоне нормальных условий. Для таких обществ "социальный нагрев", вызванный внешним воздействием или внутренними процессами, сопровождается негативно окрашенными последствиями. Эффект нагрева измеряется по росту бытового, экономического и политического насилия (спровоцированного и не спровоцированного), увеличению частоты самоубийств, прогрессирующему разрушению института брака и снижению рождаемости.

Всякое отклонение от нормальных условий (и, прежде всего, нагрев) приводит к нарушению псевдогауссовой структуры "возрастно-половой пирамиды". Тем самым, изменение социальной температуры может быть формально вычислено через отношение площади "разностной пирамиды" к площади исходной пирамиды[2].

Понятие температуры, в том числе – социальной температуры, не применимо к системам, далеким от равновесия. Развивая термодинамические представления, введем понятие социальной энтропии (инферно) S как меры социальной энергии, связанной диссипативными процессами. Иными словами, инферно есть социальное движение, превращенное в беспорядочную (тепловую) форму. Как и физическая энтропия, социальная энтропия не измеряется, но вычисляется.

На практике определять инферно через соотношение беспорядочного/упорядоченного социального движения затруднительно, и мы будем использовать альтернативное определение социальной энтропии через затраченную, но не реализованную на достижение какой-либо конечной цели социальную работу.

Социальная энтропия возрастает:

– при попытке добиться физически или социально невозможного результата (экономика на алхимическом золоте, энергетика на вечных двигателях первого или второго рода или на "торсионных полях", "мир без наркотиков", "честная политика" и т.п. программы);

– при наличии "конфликта интересов", когда в рамках индивидуального или группового тоннеля реальности [3], не существует такого конечного состояния системы, при котором все конфликтующие стороны осуществили свои намерения (двое добиваются должности, которая может достаться только одному из них – вся деятельность проигравшего пошла на увеличение социальной энтропии);

– при "ошибках перевода", когда получаемая перпациентом информация существенно отличается от той, которую индуктор намеривался передать;

– при трансляции окружающим негативных эмоций (гнев, раздражение, зависть, обида).

Все перечисленные механизмы роста социальной энтропии допускают управление со стороны общества. Используя гуманитарные технологии социотерапии, можно минимизировать возрастание инферно в социосистеме.

Здесь, однако, необходимо иметь в виду, что в замкнутых социосистемах социальная энтропия не убывает в процессе динамики. Это суждение является простой метафорой второго начала термодинамики. Оно следует из опыта, но может также быть обосновано принципиальным отсутствием в замкнутых социосистемах механизмов, понижающих инферно.

Разумеется, за редкими исключениями социосистемы являются открытыми. Это позволяет регулировать социальную энтропию данной социосистемы, но всегда за счет неких "внешних" социосистем. Этим объясняется склонность переохлажденных обществ, поддерживающих у себя низкую температуру и стремящихся к наименьшему приросту энтропии, создавать внутреннего или внешнего "врага", которому передается отводимое из системы "тепло". Примерами таких "врагов" являются евреи в Третьем Рейхе, "буржуи" в СССР, исламские террористы в нынешних Соединенных Штатах, коммунисты в сегодняшней российской Думе.

Не во всех случаях энтропия отводится из социосистемы столь явно, тем не менее, следует отдавать себе отчет в том, что всякое социальное конструирование создает структуры, "отягощенные злом".

– 2 -

Будем понимать под социоглюонным взаимодействием поле, связывающее эволюционно эгоистичных крупных приматов в ту или иную единую общественную структуру – племя, народ, государство, секту и пр. Характер этого взаимодействия нам пока не ясен: возможно, оно имеет химическую (феромонную) природу, подобно соответствующему механизму у общественных насекомых. Типичными социоглюонными эффектами является "чувство локтя", "атмосфера осажденной крепости" или "братство демонстрантов". Отметим, что во всех перечисленных случаях социосистема оказывается способной на значительную "отдачу", причем для этого ее не требуется дополнительно "подогревать". Вполне очевидна связь социоглюонных процессов с пассионарностью, которую мы понимаем, как переход социальных движений в когерентное состояние.

Сформулируем гипотезу, согласно которой характер социоглюонного взаимодействия в социосистеме может быть изменен за счет механизма преобразования идентичностей. Исходной точкой этой гипотезы является известный Стэнфордский тюремный эксперимент 1971 г[4]. В ходе этого опыта в группе, разделенной случайным образом на "правых" и "виноватых", начался интенсивный "разогрев".

Стэнфордский эксперимент стал одним из тех факторов, которые привели нас к парадоксальному на первый взгляд выводу: причина "конфликта идентичностей" обычно представляется ничтожной внешнему наблюдателю[5].

Попыткой решить проблему границы пространства идентичностей (иными словами, ответить на вопрос, какие убеждения образуют идентичности, а какие являются "просто убеждениями") стала "релятивистская модель идентичностей", различающая понятия "идентичность в себе" и "проявленная идентичность". Первая предполагает отсутствие внешнего наблюдателя и, следовательно, не может быть им измерена. Она не влияет на какие-либо макроскопические социальные процессы и лишена всякого интереса для социолога. "Идентичность в себе" связана с понятиями души, миссии, сущности, то есть – описывается преимущественно в психологических и экзистенциальных терминах. Возможно, "идентичность в себе" было бы правильнее называть "аутентичностью". "Проявленная идентичность" (далее, будем называть ее просто идентичностью) существует только в процессе взаимодействия.

Разные взаимодействия проявляют разные идентичности. Тем самым, исходный вопрос: какие из убеждений формируют идентичность, – лишается смысла. Формируют те, которые конфликтны (образуют противоречия) в рамках данного взаимодействия.

Рассмотрим процесс формирования "идентичности в себе".

Ребенок рождается и формируется в некотором информационном поле, образованном текущим социумом. Его близкие (прежде всего, мать) являются проводниками этого поля. В процессе социализации ребенок сталкивается с "правилами игры", принятыми в текущем социуме. Их совокупность образует первичную онтологию ребенка (простейшие ответы на вопросы: "как устроен мир вокруг меня?", то есть, "что меня окружает?", "что я делаю?", "что я уже умею?", "что можно, что нельзя?").

Экзистенциальное обоснование первичной онтологии создает картину ценностей – первичную аксиологию ребенка.

Первичная онтология ребенка связана с повседневной жизнью родителей и определяется:

• языком (знаковой системой, поддерживающей социальные процессы познания и обучения);

• статусом родителей в социосистеме;

• местом родителей в разделении труда (профессией, родом занятий).

Идентичность есть "идентичность в себе", проявленная в процессе взаимодействия с инаковостью (иной идентичностью).

При взаимодействии людей с одинаковой аксиологией идентичность не проявляется. При взаимодействии людей с различной аксиологией Идентичность проявляется тем сильнее, чем меньше аксиологических различий, и чем эти различия онтологически существеннее.

Дело в том, что взаимодействие носителей различных аксиологий порождает пространство сравнения ценностей (оказывается, можно разбивать яйца с другого конца). Тем самым, ценности оказываются под сомнением, попадают в "зону риска". Поскольку неуверенность в аксиологии есть одновременно и сомнение в онтологии, всякое взаимодействие с носителем "чужой" аксиологии трактуется личностью как угроза своей "самости". Однако не все ценности одинаково важны для обоснования картины мира. Некоторые представляют собой стержень личности и почти "непременное условие" ее существования, другие же – не столь фундаментальны и (в принципе) могут изменяться без полного разрушения "личной Вселенной". Понятно, что угроза "стержневым ценностям" воспринимается более серьезно, нежели угроза периферии ценностного пространства.

С другой стороны, первичная аксиология всегда неполна и, тем самым, подразумевает существование других аксиологий. Именно поэтому, слишком многочисленные ценностные различия препятствуют отчетливому конфликтному проявлению идентичности. Внешний по отношению к взаимодействующим сторонам наблюдатель не видит (точнее, не видит непосредственно) в отношениях сторон момента предъявления самости, как силы, противопоставленной инаковости. При более внимательном рассмотрении он заключает, что такое предъявление есть, но оно разваливается на серию несвязанных между собой личностных реакций, среди которых превалирует удивление (формула: в каком странном мире живет этот ненормальный) и даже жалость (формула: он же, как ребенок – простейших вещей не знает). Аксиология, не имеющая или почти не имеющая точек соприкосновения с текущей, не вызывает гнева или его превращенной формы – обиды; партнер воспринимается как глупец, не понимающий реального устройства мира. При подобном взаимодействии возможен вполне бесконфликтный обмен ("стеклянных бус" на "золотые браслеты"). Существенной угрозы ценностям не возникает, пространство сравнения необозримо и не рефлектируется.

Напротив, если не совпадает только одна ценность, проблема сравнения встает со всей остротой, и эта ценность оказывается под реальной угрозой. Причем демонстративную "аморальность" партнера нельзя свалить на его глупость или неосведомленность. Ведь все остальное-то, он понимает! Следовательно, он нарочно ведет себя так! Следовательно, "на самом деле" он проявляет враждебность! Следовательно, он угрожает моим ценностям, и я должен дать ему отбор. Или в ситуации конструктивного подхода: нужно скорее переманить его на свою сторону, он уже почти со всем согласен, иначе наделает глупостей в нашем общем деле! Активно приступаем к аргументированию, убеждению, манипулированию партнером для его же блага! В обоих случаях идентичность проявляется явно и видна внешнему наблюдателю.

Подведем некоторые итоги:

1. "Идентичность в себе" есть функция первичной аксиологии.

2. Идентичность есть "идентичность в себе", проявленная в процессе взаимодействия.

3. Идентичности существуют на уровне убеждений. Идентичность всегда отвечает на вопрос "кто ты?".

4. Идентичность всегда отвечает на этот вопрос: "я – тот-то".

5. Идентичности проявляют себя превращением аксиологии в деятельную форму (идеологию).

6. Идентичности есть превращенная (деятельная) форма тех ценностей, которые различаются у взаимодействующих сторон.

7. Идентичности проявлены тем сильнее, чем уже канал их актуализации.

8. Идентичность проявляются тем сильнее, чем выше онтологическое значение той ценности, "вдоль" которой она актуализирована.

Дальнейший анализ позволяет расширить эти выводы следующим образом:

9. Проявление идентичности есть процесс спонтанного нарушения симметрии. Если в двух- или многостороннем взаимодействии один из участников проявит свою идентичность (переведет свои ценности в деятельную форму), то с неизбежностью Идентичность – не обязательно та же самая – будет проявлена и у остальных участников.

10. Усредняя идентичности по разным социальным группам (с учетом ценностных "знаков") получаем три возможных результата:

• социосистема не обладает идентичностью ни на каком уровне;

• малые группы в социосистеме обладают идентичностью, общество в целом ее лишено. Такую социальную идентичность будем называть микроскопической;

• общество, как целое, обладает макроскопической идентичностью.

11. Общество с проявленной макроскопической идентичностью не может быть стабильным (это следует из законов диалектики).

12. В обществе с проявленной микроскопической идентичностью развиваются вихревые процессы, сопровождающиеся социальным нагревом.

13. Таким образом, всякое проявление идентичности вызывает социальное движение, и мы вправе рассматривать идентичности как социальное "топливо".

14. В процессе деятельности (макро- или микроскопической), вызванной некоторой проявленной идентичностью, эта идентичность затрачивается и, в конечном счете, исчерпывается, то есть – перестает проявляться. Поэтому состояние текущего социума с проявленной макро- или микро- идентичностью является "возбужденным".

Иначе говоря, если некая нация ведет многолетнюю борьбу, например, за цивилизационные ценности, она лишается их всех, потому что они утратились, истончились в борьбе. И результатом такой борьбы может стать изменение уровня Идентичностей, как "вниз" (расслоение) так и "вверх" (укрупнение, слияние). Одной из гипотез, объясняющих процесс истончения идентичности при расходовании, является потеря некоторым аксиологическим принципом "стержневого характера": дрейф аксиологии.

– 3 -

Мы рассматриваем идентичность, как социальное топливо, причину и источник социальных движений. Например, происхождение антропотока связано с фазовой идентичностью, современный конфликт Севера и Юга имеет в своей основе цивилизационную идентичность, Мировые войны в Европе были обусловлены культурной идентичностью.

Современный "парад" этно-конфессиональных идентичностей приводит к увеличению инновационного сопротивления, и без того очень высокого на границе фаз. Вообще говоря, современная картина идентичностей позволяет легко спроектировать первичное упрощение и последующую феодализацию мира, но не дает ответа на вопрос о возможных источниках энергии для перехода к когнитивной фазе развития. Тем самым, возникает потребность в управлении идентичностями (социальными энергиями), что может быть реализовано созданием социальных тепловых двигателей.

Социальные "машины" имеют ту же принципиальную схему, что и обычные тепловые двигатели: они состоят из рабочего тела, нагревателя и холодильника. В качестве рабочего тела используется социосистема (обычно, специально сконструированная). Нагреватель сообщает социосистеме некоторое количество теплоты, для чего могут использоваться механизмы "разогрева под давлением", "конфликта идентичностей" и "плавления идентичностей". Холодильник включает в себя канал когерентной актуализации социальной активности и "свалку" избыточного "тепла", в качестве которой может использоваться окружающая среда или же – переохлажденная социосистема.

Простейшим социальным тепловым двигателем служит турбодетандер, в котором разогрев рабочей среды происходит под внешним давлением, источником которого может выступать прямое насилие, страх, корысть, честолюбие, зависть.

Рабочим телом турбодетандера является замкнутая искусственная социосистема, причем к ее элементам – людям – обязательно предъявляется требование наличия профессиональной подготовки в запланированной области актуализации (воины, ученые, инженеры и т.п.).

Эта социосистема помещается в обедненную информационную среду и доводится до перегретого состояния, не поддерживающего никаких форм общественной организации. Уровень человеческого страдания задается настолько высоким, чтобы сама жизнь потеряла для "элементов рабочей среды" свою ценность. Затем в системе инсталлируется возможность целенаправленной общей деятельности, направленной вовне и имеющей целью некий значимый конечный результат.

"Турбодетандерный эффект" приводит к быстрому охлаждению социосистемы – вплоть до ее перехода в когерентное состояние.

Турбодетандер является распространенным социальным двигателем. В своих простейших формах он использовался уже в Древнем Китае:

У-цзы сказал: "Предположите, что Вы спрятали на обширной равнине всего одного разбойника, но готового умереть. Тысяча человек станут ловить его, и все будут озираться во все стороны, как совы, оглядываться по сторонам, как волки. Ибо каждый из них будет бояться, что тот внезапно выскочит и убьет его. Поэтому достаточно одного человека, решившего расстаться с жизнью, чтобы нагнать страх на тысячу человек. А я сейчас таким решившимся на смерть разбойником сделаю всю массу в пятьдесят тысяч человек. Если я поведу их и ударю с ними на противника, ему будет поистине трудно устоять".

Турбодетандерный эффект был реализован в сталинских лагерях (прежде всего, в "шарашках"). В начале эпохи Хрущева этот эффект удалось – скорее всего, непреднамеренно – вызвать в масштабах всего государства. Заметим, что "турбодетандерный эффект" широко используется для "промывки мозгов" в тоталитарных сектах.

Основными недостатками социального турбодетандера являются:

– принципиальная незамкнутость цикла (повторное использование "рабочего тела" в подобных схемах исключено, ввиду психической и физической деградации человеческого материала[6]);

– критичность к профессиональной подготовке элементов социосистемы;

– сравнительно низкая удельная мощность.

– Последнее обусловлено большим временем "нагрева", в течение которого никакой полезной деятельности не совершается.

Развитием идеи турбодетандера может служить схема организационно-деятельностных игр, предложенная Г.Щедровицким и работающая по замкнутому трехдневному циклу.

"Рабочим телом" ОДИ также является искусственно созданная замкнутая социосистема. Эта система погружается в обогащенную информационную среду с переменным коэффициентом обогащения. Такая среда создается экспертным сообществом, действия которого жестко модерируются Игромастерами.

В ОДИ не используются внешние источники давления. Разогрев "рабочего тела" происходит за счет эффекта "плавления" господствующей Идентичности.

Дрейф аксиологии вызывается сочетанием измененного состояния сознания, вызванного нехваткой времени на сон и отдых, а также прогрессирующим непониманием людьми происходящего с ними, с контролируемостью любых транзакций и постоянным "перемешиванием" социосистемы с разрушением спонтанно устанавливающихся связей.

На вторые сутки Игры начинается "разогрев", причем, в отличие от схемы турбодетандера, стимулируется не столько аутоагрессия внутри социосистемы, сколько агрессия, направленная на экспертов и модераторов. Тем не менее, процессы внутри "рабочего тела" носят отчетливо "Стэнфордский" характер (пусть схема ОДИ и не предусматривает отчетливого перегрева системы с последующей ее деградацией).

Плавление Идентичностей в искусственно обогащенной среде приводит к спонтанной генерации новых смыслов, вдоль которых модераторы создают канал актуализации. На третьи сутки игры "Стэнфордский" разогрев сменяется когерентным охлаждением, температура резко падает, вследствие чего Идентичности игроков кристаллизуются вновь (обычно, с небольшими отклонениями).

На закрытии Игры модераторы предъявляют играющим свою Идентичность в явной форме, что приводит к локальному конфликту, небольшому нагреву и замыканию цикла.

Организационно-деятельностные игры являются перспективным методом аккумуляции социальной энергии (в форме идентичностей) и использования ее для решения конкретных технических и социоинженерных задач. Желание предельно компактифицировать игру приводит к созданию экономичной схемы организационно-деятельностных "двоек", которую мы считаем оптимальной для организации управленческой, познавательной и обучающей деятельности в окрестностях фазового барьера.

"Двойка" представляет собой организационную систему с нечеткой логикой: функциональные обязанности ее компонентов формально не разграничены. Впервые подобные бинарные механизмы управления возникли и были отрефлектированы в дореспубликанском Риме. Такие системы оказались весьма жизненными и были институализированы в римском обществе, которое смогло, таким образом, сочетать контроль над принятием ответственных решений с принципом единоначалия. После крушения царской власти принцип парности высших магистратов распространяется на все сферы управления. Наиболее известны примеры консульской власти (два консула избирались сенатом на календарный год) и командование легионом.

В XIX столетии Г.Мольтке (старшим) и А.Шлиффеном была инсталлирована бинарная система управления войсками. Обладая функцией информировать и подготавливать решения для командира, начальник штаба формировал понятийное понятие для выработки решений. Это обстоятельство, вкупе с отсутствием надлежащим образом зафиксированного (то есть, прописанного в соответствующем Уставе) разделения полномочий, породило "структуру управления с нечеткой логикой": начальник штаба получил формальное право отдавать приказы "от имени командира" в случае отсутствия или занятости последнего.

Принципиальной особенностью "двоек" является возможность постоянной рефлексии: "двойка" позволяет в любой момент времени одному из членов пары занимать рефлексивную позицию по отношению к производимой деятельности. В этой связи и правомочен подход к "двойке", как к "компактифицированной ОДИ", некоему "кванту мыследействия".

С формальной точки зрения "двойка" работает по тому же термодинамическому циклу, что и ОДИ, причем разрушению подвергаются не базовые и не ролевые, а виртуальные идентичности – методологические позиции. В некотором смысле деятельность "двойки" есть непрерывная упорядоченная смена таких позиций.

Важным и существенным с точки зрения построения когнитивного мира является неформальный и неизмеримый характер связей между элементами "двоек", что вносит элемент случайности в организованную деятельность. Эффективность "двойки" во многом основывается на психологических особенностях составляющих ее людей и не может быть предсказана: "двойка" представляет неаналитическую информационную систему. Она может успешно решать задачи, вообще не имеющие решения, но может и показать нулевую эффективность, затратив все рабочее время на согласование внутреннего языка. Различные методики позволяют отсечь особо неблагоприятные случаи, но даже уже испытанная и показавшая прекрасные результаты "двойка", может дать системный "сбой в той или иной конкретной ситуации.

В неустойчивом когнитивном мире, тем более – в непредсказуемой и хаотической ситуации окрестности постиндустриального барьера – неаналитичность "двоек" является достоинством.

– 4 -

Сейчас мы полагаем, что именно появление социальных тепловых двигателей и господство их в науке, образовании, управлении, производстве станет главной отличительной чертой когнитивной фазы развития. Вслед за использованием энергий, запасенных экосистемами в виде торфа, горючих сланцев, углей и углеводородов приходит время утилизации энергий, запасенных социосистемами в форме идентичностей.

Широкое использование социальных машин приведет – за счет турбодетандерного эффекта – к снижению среднеземной социальной температуры. Возникнет общество, сочетающее в себе "тоталитарный" уровень упорядоченности общественных движений с высокой креативностью, свойственной классической демократии, и низким инновационным сопротивлением хаотических государственных структур. В таком обществе отдельный человек будет способен оперировать экосистемами, глобальный биогеоценоз вступит в стадию "сапиентизации", а социосистема утратит замкнутый характер.

Впрочем, теория когнитивной фазы развития – тема следующих писем в Ваш адрес.

Владивосток, 9 апреля 2003 года

[1] Это определение получено путем построения последовательной аналогии с механикой. Сила в физике также есть мера взаимодействия.

[2] Пусть социосистема перешла из состояния (1) в состояние (2). Рассмотрим возрастно-половые пирамиды, отвечающие этим состояниям. Построим "разностную пирамиду" формальным графическим вычитанием пирамиды (1) из пирамиды (2). Вычислим площадь разностной пирамиды. Отнесем ее к площади исходной пирамиды (1). Полученная безразмерная величина характеризует величину социального нагрева или охлаждения. "Знак" определяется тем, приблизилась пирамида (2) к идеальной псевдогауссовой форме, отвечающей "нормальным условиям", или же удалилась от него, либо – по независимым демографическим показателям (статистика самоубийств и т.п.). Для перехода от относительных к абсолютным значениям, следует фиксировать термодинамическую шкалу. Например, по аналогии с физическим понятием температуры – поставить в соответствие переохлажденному обществу значение "ноль", а обществу "при нормальных условиях" значение 273,15.

[3] Тоннель реальности понимается здесь по Т.Лири – Р.Уилсону – как присоединенное семиотическое пространство, индивидуальная Вселенная, или, иначе говоря, гомоморфная модель мира, в которой существует сознание данного человека. Представляет собой совокупность накопленных знаний и убеждений. Тоннель реальности обеспечивает личности комфортное существование, повышая ее входное информационное сопротивление: приходящая информация объявляется ложной, если она противоречит тоннелю реальности, и избыточной, когда она с ним соотносится.

[4] Осуществлен группой Ф.Зимбардо. 24 студента-добровольца жребием разделены на "заключенных" и "тюремщиков". Игра должна была продолжаться 20 дней, но была прекращена на шестой день, ввиду катастрофического социального разогрева: случай сумасшествия, непрерывный рост насилия, издевательства, нанесение тяжких телесных повреждений.

[5] Лилипуты в романе Дж.Свифта разделились по признаку "остро- и тупоконечности" (напомним, что имелась в виду проблема: с какого конца следует разбивать яйцо). С точки зрения разумного человека убеждения такого типа не могут образовывать идентичностей. Однако противоречие между остроконечниками и тупоконечниками стало структурообразующим для всей новейшей истории Лилипутии. Тем самым, придется либо отказаться от мысли, что изменения идентичностей представляют собой источник социального движения, либо все-таки присвоить убеждениям лилипутов статус идентичностей. Данный пример может представляться казуистическим и ничтожным; проанализируем, однако, линию раскола западного и восточного христианства в вопросе: исходит ли Святой Дух только от Отца, или от Сына тоже. "Внешний наблюдатель" (во всяком случае, не христианин) ни того, ни другого, ни третьего не видел и, в лучшем случае, может судить о них, как сказал бы Перри Мейсон, "с чужих слов".

[6] Этот эффект наблюдается не только в концентрационных лагерях и "шарашках", но и в структурах, где давление создается различными формами конкуренции. Вообще говоря, социальные машины, эксплуатирующие отрицательные эмоции, не только негуманны, но также ресурсоемки и неэффективны.

О спектроскопии цивилизаций или Россия на геополитической карте мира

Послесловие к книге С.Хангтингтона "Столкновение цивилизаций". – СПб.: Terra Fantastica – М.: АСТ, 2003

Лейтмотивом этой статьи станет геополитика, хотя новому тысячелетию пристало мыслить в более современных – геоэкономических и геокультурных категориях. Да и феномен России столь сложен, что его истолкование – даже на столь примитивном смысловом уровне, как политика, – представляет серьезные трудности. Сегодня нельзя однозначно определить место, которое наша страна занимает на "мировой шахматной доске", некогда описанной польским американцем, культурологом, теоретиком постиндустриализма и политиком З. Бжезинским.

Границы русского геокультурного субконтинента

Текст С. Хантингтона, хотя он имеет некоторые черты научной работы и все "родовые признаки" публицистики, следует отнести к разряду "стратегий". В сущности, речь идет о военно-политическом планировании в запредельном масштабе, когда государство/этнос играет роль минимальной тактической единицы.

Всякая стратегия есть использование уникального ресурса системы во имя достижения уникальных целей Пользователя[1]. Ресурсы западной цивилизации используются С.Хантингтоном в полной мере, что же касается цели, то она, по сути, сводится к сохранению существующего положения дел. То есть речь идет о долговременной стратегической обороне.

Такое планирование не имеет позитивной цели, ибо представляет собой "движение от…", а не "стремление к…", характерное для живой содержательной стратегии. Можно, впрочем, согласиться с доктором З.Таррашем: "…это дело темперамента и характера – некоторым вместо прямолинейной наступательной стратегии больше подойдет ее противоположность".

Здесь следует заметить, что оборонительная стратегия возможна далеко не всегда; кроме того, в долгосрочной перспективе она представляет собой вполне ясную перспективу глобального поражения. Но, наверное, нельзя порицать С.Хантингтона за то, что он не смог предложить новые пути развития Запада, не сумел объяснить, во имя чего Западу жить. В конце концов, если уж философы пишут о "конце истории", велик ли спрос с политолога? Стратегическая оборона может быть предпринята для выигрыша времени и поиска новых структурообразующих идей.

Разговор о реалистичности оборонительной стратегии С. Хантингтона впереди. Прежде следует разобраться в ее предпосылках. Стратегия вырастает из географии, и для геополитических построений это верно вдвойне. Насколько же цивилизационная схема С. Хантингтона географически обоснована?

На мировой геополитической карте Океан представляет собой глобальное "пространство коммуникации", в то время как производство, в том числе демографическое, носит почти исключительно континентальный характер[2]. Само по себе это предопределяет деление этносов/государств/культур/цивилизаций… на преимущественно океанические (торговые) и преимущественно континентальные (производящие).

Геополитический чертеж земного шара несколько отличается от географической карты.

Понятно, что Антарктида, где нет ни постоянного населения, ни промышленности, на этом чертеже вообще отсутствует. Это в значительной степени относится и к Африке, хотя в последние десятилетия на Черном континенте явно происходит формирование самостоятельной геополитической общности.

Граница между Азией и Австралией проходит отнюдь не по побережью австралийского материка: сложнейшее переплетение островов и морей в районе Зондского и Соломонова архипелагов издавна выделяется в самостоятельную геополитическую общность – Австралазию. Несколько неожиданным может показаться то обстоятельство, что к Австралазии следует отнести также Малаккский полуостров и сопровождающие его островные дуги, а также северное побережье самой Австралии. Заметим в этой связи, что Тихоокеанская война 1941-1945 гг. включила в свою орбиту всю Австралазию и совершенно не коснулась Австралийского материка: геополитические границы охраняются значительно лучше, нежели государственные.

Обе Америки – Северная и Южная объединяются в единый суперконтинент, в границы которого попадают также Огненная Земля и острова Канадского архипелага.

В этой связи выделение С. Хантингтоном самостоятельной латиноамериканской цивилизации выглядит достаточно странно. Из его собственных построений вытекает, что при наличии цивилизационного противоречия между Северной и Южной Америкой "доктрина Монро" не могла бы претворяться в жизнь столь успешно. Между тем она более ста лет рассматривалась как структурирующий принцип для Западного полушария; американский геополитический континент сохранил единство и во всех "горячих" и "холодных" конфликтах XX века, несмотря на очевидное влияние Великобритании и Германии на ряд южноамериканских стран.

Исландия и острова Вест-Индии (Багамы, Бермуды, Большие и Малые Антильские острова, Ямайка), географически и геологически несомненно принадлежащие к американскому суперконтиненту, образуют самостоятельную структуру, которую по аналогии с Австралазией можно назвать Еврамерикой. Близость Еврамерики к американскому материку предопределяет ее роль в системе мировых противоречий наступившего столетия.

Сложнее всего обстоит дело с нашим Евроазиатским суперконтинентом, распадающимся на несколько геополитических "блоков", которые местами накладываются друг на друга, а иногда разделены тысячемильными "пустошами".

Наиболее устойчивой сущностью Евразии является длящийся "из вечности в вечность" Китай, территория которого структурирует Азиатско-Тихоокеанский регион. Зона влияния АТР включает в себя Алеутские острова, Аляску (которая в некоторых историко-стратегических "вариантах" оказывается "Русской Америкой"), Японские острова, Филиппины, Вьетнам и Таиланд.

Очень устойчивым "блоком" является Индийский субконтинент, включающий остров Цейлон (Шри-Ланка). Сегодня, как и во время Второй Мировой войны, территория Бангладеш, Бирмы, Лаоса и Камбоджи представляет собой геополитическую "пустыню", непригодную для развертывания крупных операций – неважно, военных или инвестиционных.

При всей важности Европейского субконтинента (а он представляет собой "расширенный центр" "мировой шахматной доски") вопрос о его геополитических очертаниях далеко не очевиден. Так, неясно, следует ли понимать Ирландию как часть Европы, или она должна – вместе с Фарерскими островами и Исландией – быть отнесена к Еврамерике? Рассматривая в качестве "протоевропы" территорию Римской Республики, мы приходим к выводу, что вся Северная Африка: Египет, Ливия, Тунис, Марокко, – должна быть отнесена к Европе. Что же касается "восточной границы Европы", то эта проблема уже столетиями обсуждается публицистами и политиками. Сегодня, следуя модели С. Хантингтона, принято проводить ее по линии раздела между восточным и западным христианством, то есть по границе Польши.

Заметим здесь, что, во-первых, непонятно, какая именно граница (и какой именно Польши) имеется в виду. Во-вторых, расхождения между католицизмом и православием носят в основном догматический характер, то есть они касаются, прежде всего, ритуальной стороны христианства. Соответственно, они намного менее существенны, нежели этическая пропасть между католичеством и протестантизмом. Наконец, в-третьих, с геополитической точки зрения конфессиональные "разломы" вторичны по отношению к географическим.

Естественным геополитическим барьером, замыкающим с востока европейский субконтинент, является линия Западная Двина – Днепр, стратегическое значение которой проявилось во всех войнах между Россией и европейскими государствами. Необходимо, однако, иметь в виду, что территория между меридианами Днепра и Одера прорезана крупными реками (Висла, Сан, Неман) и труднопроходимой горной системой Карпатских гор. Иными словами, она представляет собой типичный "слабый пункт", владение которым может оспариваться. Здесь русский и европейский субконтиненты накладываются друг на друга, и, подобно тому, как граница столкновения литосферных плит обозначена землетрясениями и вулканическими извержениями, зона взаимодействия геополитических субконтинентов отличается крайней нестабильностью. Здесь появляются и исчезают не только государства, но и сами народы.

Русский субконтинент продолжается на восток вплоть до Уральских гор и далее. Где-то между долинами Оби и Енисея он переходит в пустошь, простирающуюся до побережья Тихого океана. Вопрос о естественной восточной границе Руси весьма важен с исторической и этнографической точек зрения, но не представляет никакого практического интереса. Представляется правильным связать восточную границу русского субконтинента с той условной линией, восточнее которой исчезают "классические" русские города, включающие ядро, посад и контролирующую округу крепость.

Район генезиса исламской цивилизации, включающий Аравийский полуостров, Малую Азию, Переднюю Азию, Иранское нагорье, а также Сомали и Судан, является самостоятельной геополитической структурой (Афразией). В настоящее время Афразия не только достигла своих естественных границ (Инд, Нил, южное побережье Черного, Каспийского, Мраморного морей), но и проникла на территорию геополитической Европы, закрепившись в зоне Проливов и установив контроль над Северной Африкой. В районе Кавказских гор Афразия сталкивается с Русским субконтинентом.

Наконец, уже в наши дни формируется как геополитическая общность Центрально-азиатский субконтинент, включающий район Памира, территорию Афганистана и так называемые "прикаспийские страны". Вполне понятно, что эта "зона разлома" и ее непосредственное окружение обречены стать в первой половине XXI столетия полем политических и военных конфликтов.

Что касается геополитических океанов, то из водных просторов максимальное значение имеют "средиземные моря", разделяющие/соединяющие этносы, наиболее экономически развитые для данной эпохи. Последовательно роль таких "открытых линий" мировой "шахматной доски" играло собственно Средиземное море, Северное море-Ла-Манш, Северная Атлантика. В наши дни роль главной коммуникационной структуры постепенно переходит к Тихому океану; во времена нового климатического оптимума[3] возрастет (хотя и незначительно) роль Полярных морей.

Геополитические структуры, отнюдь, не являются неизменными. Они рождаются и умирают, и в этой связи современное положение русского субконтинента вызывает тревогу. На его западную и южную оконечность оказывается раскалывающее давление. Восточный край тонет в "пустоши": среди богатейших земель Сибири и Дальнего Востока – все больше антропопустынь – ландшафтов, некогда освоенных людьми и брошенных ими. Что же касается северной оконечности, то здесь судьба русских культурных и цивилизационных смыслов всецело определяется двумя обстоятельствами: функционированием Северного Морского Пути и статусом Санкт-Петербурга.

Структурообразующие принципы цивилизации: метаонтологическая "доска"

Игроками на "мировой шахматной доске" сегодня являются только Империи – государства, для которых выполняются следующие условия:

• есть осознанная и отрефлектированная ассоциированность с одной из самостоятельных геополитических структур ("Америка для американцев");

• существует один или несколько этносов, соотносящих себя с данным государством;

• хотя бы одним из этих этносов проявлена пассионарность (идентичность) в форме господствующей идеологии;

• у государства наличествует определенное место в мировой системе разделения труда;

• государство смогло сформировать собственную уникальную цивилизационную миссию, иными словами, оно способно ответить на вопрос, зачем оно существует?

Из национальных государств такими "обобщенными Империями" являются сегодня только Соединенные Штаты Америки, Япония и Китай. Региональные объединения также способны создавать имперские структуры, и не подлежит сомнению, что Европейский Союз должен рассматриваться как один из ведущих мировых игроков. Внесем в этот весьма привилегированный список также Россию, несмотря на ее крайне низкий экономический и политический статус в современном мире. Хотя бы по традиции: Россия имела все отличительные признаки Империи, по крайней мере последние двести лет. Даже если сейчас она утратила некоторые из них (что не очевидно), она должна учитываться в среднесрочном геополитическом реестре. На этом, кстати, настаивают и С. Хантингтон, и З. Бжезинский (хотя, ни того ни другого это обстоятельство не радует).

При всей важности "спектроскопии по Империям", позволяющей ввести в геополитику субъектность и назвать поименно "игроков" за "мировой шахматной доской", можно согласиться с С. Хантингтоном, что эта классификация вторична по отношению к разбиению, задаваемом понятием цивилизации.

Представление о различных цивилизациях (культурно-исторических общностях), сосуществующих на земном шаре, было введено в науку Н. Данилевским. Он же связал формирование цивилизации с особенностями господствующих ландшафтов и показал, что цивилизации не смешиваются между собой и изменяются только в исторических масштабах времен.

Для А. Тойнби цивилизации всегда являлись "ответом на вызов". Тем самым и классифицировались они по типам вызовов (вызов моря, вызов пустыни, вызов тропического леса…). К сожалению, великий английский историк не опубликовал свои представления об иерархии вызовов, поэтому построить эвристическую картину цивилизаций в рамках модели А.Тойнби затруднительно.

Но не эвристичен и С. Хантингтон, который подошел к понятию цивилизации, скорее, с позиции Н. Данилевского или О. Шпенглера, нежели А. Тойнби. Американский исследователь не определяет само понятие, вернее, определяет очень подробно и только описательно, что, по сути, одно и то же.

С. Хантингтон понимает под признаками цивилизации "культурную общность": язык, историю, религию, обычаи. В рамках такого подхода решительно невозможно объяснить, почему между Испанией и Ирландией есть "культурная общность", а между Россией и Польшей ее нет. Чтобы защититься от подобных возражений, автор выкладывает на стол следующую карту: каждый сам знает, к какой цивилизации он принадлежит. Иными словами, спектроскопия цивилизаций вытекает, по С. Хантингтону, из рамки идентичности.

Заметим, что здесь налицо формальная логическая ошибка: в лучшем случае каждый знает, к какой цивилизации он хочет принадлежать. В рамках подхода Н. Данилевского (и, насколько можно судить, С. Хантингтона) цивилизационные признаки маркируются архетипами, то есть "прописаны" на уровне коллективного бессознательного. Которое, конечно же, совершенно не обязательно согласуется с индивидуальным созданием.

Очень сложное понятие идентичности американский исследователь также не определяет. Строго говоря, он его даже не вводит. Между тем без моделирования социальной идентичности совершенно невозможно как-то разумно ввести в геополитические построения процедуру самоидентификации. Сугубо формально, идентичность есть онтологическое убеждение (личности, группы, социосистемы), проявленное в процессе взаимодействия с некоторой "инаковостью"[4]. Процессы формирования, проявления, утраты идентичности очень сложны, по-видимому, именно идентичности представляют собой социальное "горючее", источник общественных движений.

Выдвигая свой тезис, С. Хантингтон оказывается перед необходимостью, во-первых, ответить на вопрос, какие идентичности образуют, а какие не образуют цивилизаций (ибо последних в рамках модели С. Хантингтона насчитывается только восемь)[5], и, во-вторых, доказать, что никакие идентичности никогда не смешиваются. Ни того ни другого автор не делает.

По всей видимости, С. Хантингтон считает первичным признаком, порождающим расслоение Человечества на цивилизации, этно-конфессиональную идентичность. Во всяком случае, он говорит: "Можно быть наполовину арабом и наполовину французом, сложнее быть наполовину католиком и мусульманином".

Но почему? В эпохи Халифата или реконкисты такая самоидентификация была устоявшейся и довольно распространенной практикой. Да и позднее конфессиональные различия отступали перед опасностью или выгодой. Отец Мушкетона из бессмертного романа А.Дюма "избрал для себя смешанную протестантско-католическую веру". В это же время на островах Карибского моря произошло столкновение идентичностей, и ответом на фразу: "мы повесили их не как французов, а как еретиков" было: "вас повесят не как испанцев и католиков, а как бандитов и убийц". В сущности, автор делает очень далеко идущие выводы из такого случайного и преходящего явления, как развернувшийся на рубеже тысячелетий "парад конфессиональных идентичностей". И даже одной, а именно мусульманской, конфессиональной идентичности. Можно согласиться с автором, когда он настаивает на судьбоносности "мусульманского возрождения" для Запада (во всяком случае, с необходимостью учитывать современный политический ислам как стратегический фактор спорить не приходится), но вот имеет ли это социальное явление теоретическое значение? В конце концов, никто не доказал, что распространение политического ислама представляет собой естественный, а не сконструированный социальный процесс.

Вероятно, построения С. Хантингтона можно исправить и конкретизировать (в результате "Конфликт цивилизаций" превратится, скорее всего, в осовремененную форму "России и Европы" Н. Данилевского), однако и модернизированная версия будет содержать все "родовые признаки" индуктивного подхода, малопригодного для геополитического анализа.

Попытаемся мыслить в аналитической парадигме.

Определим "цивилизацию" как образ жизни, заданный в виде совокупности общественно используемых технологий и рамочных ограничений, наложенных на эти технологии. Иными словами, "цивилизация" есть способ взаимодействия носителей разума с окружающей средой.

Рамочные принципы, маркирующие цивилизации, можно выбирать различными способами. Таким образом, можно построить несколько цивилизационных разложений, которые – при одинаковом числе параметров отбора – должны быть эквивалентными. Собственно, те инварианты, которые будут оставаться неизменными при любых "вращениях" в пространстве параметров и должны рассматриваться нами как наиболее фундаментальные социальные общности, формы существования Человечества.

В рамках восьмиаспектной структуры информационного пространства, модель рамочных принципов цивилизации может быть построена дихотомическими разложениями:

• время – пространство;

• личность – масса;

• рациональное – трансцендентное;

• духовное – материальное.

Такой подход выделяет 16 возможных цивилизаций, не все из которых, однако, существуют в реальности. Эквивалентное распределение по цивилизациям предлагает анализ по мирам-экономикам А. Кондратьева; А. Неклесса использует спектроскопию, основанную на мировом разделении труда.

Современный подход к понятию цивилизации отказывается от обязательной аналитической дихотомии, используя взамен сложную мыслеконструкцию, известную как мета-онтологическая система координат. Эта система, представляющая собой единство трех "ортогональных" миров: "плана" идей, "плана" вещей и "плана" людей (носителей разума). В каждом из этих миров задается своя системная иерархия. Например, для "плана" людей такая иерархия может иметь вид: человек-семья-этнос-государство- Человечество.

Категория времени в этой модели не задана явно и рассматривается как мера взаимодействия мета-онтологических миров. Такое взаимодействие по построению имеет тройственную природу и разбивается на мыследействие ("план" вещей "план" идей), социодействие ("план" людей "план" идей), онтодействие ("план" вещей "план" людей).

В рамках построенной модели технология есть любая маршрутизация, сшивающая мысле-, социо- и онтодействие. Соответственно, цивилизация определяется начальной (и она же конечная) точкой обхода, направлением обхода, уровнем иерархии, по которому производится обход.

Теоретически таких уровней может быть сколько угодно. Практически, ни одна цивилизация не оперирует отдельными людьми или, напротив, всем человечеством, и реально выделяются три структурных уровня, соответствующих различным административным организованностям.

Наиболее простой из этих организованностей является ПОЛИС, самоуправляющаяся и самообеспечивающаяся община, жизнь которой регулируется гражданским правом, освященном религией, но не сводящимся к ней. ПОЛИСная структура тяготеет к демократичности, отделению науки и искусства от религии и права. Как правило, ПОЛИС поддерживает "принцип развития" и включает в семантический оборот понятие "личности".

Обычно, число граждан ПОЛИСа ограничено количеством людей, которые умещаются на центральной площади (71 – по Аристотелю). ПОЛИСы тяготеют к открытости, смешиванию различных деятельностей, охотно развивают торговлю.

Альтернативой ПОЛИСу служит НОМОС, для которого характерно единство физических законов (законов природы), социальных законов (права) и трансцендентных законов (воли Богов). Соответственно различие между природой, обществом и Божеством не проводится. Высший общественный иерарх не замещает Бога на земле, он сам есть такой Бог. Он повелевает миром данного НОМОСа, дарует жизнь, обрекает на смерть, поддерживает мировое равновесие. Жизнь в социосистемах-НОМОСах регулируется одним структурообразующим процессом, являющим собой единство природного явления и производственной деятельности. НОМОС замкнут и ограничен как в пространстве, так и во времени.

Наконец, наиболее сложным иерархичным уровнем является КОСМОС – организованность, объединяющая в единую структуру неоднородные государства, разные области которых управляются разными смысловыми, правовыми, религиозными системами.

Характерным признаком КОСМического государства является наличие некоего зародыша "мета-права": рамочных принципов, порождающих любое частное ("областное") право. Часто космическое мета-право принимает форму идеологической или трансцендентной системы, иногда оно сводится к единой сакральной фигуре "символа империи".

КОСМические государства с неуклонностью порождают развитую бюрократию, "переводящую" мета-закон в управленческие решения. Соответственно КОСМОС тяготеет к аристократическим системам управления, которые в каких-то случаях маскируются под демократические представительные структуры, а в каких-то – под абсолютную монархию, но во всех случаях сохраняют основополагающий принцип – существование "номенклатуры" и "ведомств".

Понятно, что КОСМические государства не имеют и не могут иметь единого структурообразующего процесса, кроме процесса управления. Динамические противоречия системы складываются из зон напряженности на областных границах – административных, экономических, смысловых – и постоянной борьбы областей с имперским мета-правом. Соответственно КОСМические структуры динамически неустойчивы: они либо пульсируют с характерными периодами порядка поколения, либо порождают внешнюю экспансию в форме агрессии или эмиграции

Предложенная модель позволяет выделить девять возможных цивилизаций (с точностью до направления обхода), что меньше, нежели в классической дихотомической схеме (шестнадцать), но явно больше, чем наблюдается в действительности.

Схема "мета-онтлогических вращений" показывает, что природа цивилизаций может меняться, хотя и очень медленно, поскольку изменение подразумевает многократный обход "координатной системы", накопление изменений и затем трансформацию господствующей технологии. Наиболее вероятен переход на другой иерархический уровень: например, развитие от ПОЛИСа к КОСМОСу, либо, напротив, деградация КОСМОСа до НОМОСа. Цивилизация может выстроить некий промежуточный структурный уровень. Чаще всего это свидетельствует о системной катастрофе и редукции "государственной административной картинки". Так, НОМОС может истончиться до ЛЕГОСа, цивилизационной структуры, в которой единый закон, пронизывающий все стороны жизни и порождающий внятные поведенческие стандарты, редуцируется до юридического, установленного людьми и для людей закона. Человек, существующий внутри ЛЕГОСа, считает, что "правовое общество" охватывает не только носителей разума, но также животных и даже мертвую природу. Мир НОМОСа довольно неуютен (с точки зрения КОСМического мышления), но он самосогласован и способен к развитию. Мир ЛЕГОСа можно понять как пародию, карнавал, шутку, но эта шутка повторяется из года в год, из десятилетие в десятилетие – с совершенно серьезным видом. Конечно, рано или поздно "больная" цивилизация либо выздоровеет: восстановит у себя НОМОС, создаст КОСМОС или найдет новую жизнеспособную цивилизационную структуру, – либо умрет.

Современные Западные культуры[6] больны ЛЕГОСом, что характерно для США и большой части Западной Европы, ТЕУСом[7] (изолированная, но вместе с тем едва ли не самая Западная из всех культура Ватикана), ТЕХНОСом[8] (исчезнувшая советская цивилизационная структура).

КОСМОС и ПОЛИС также имеют свои "больные" подуровни. Так, первый может вырождаться в ЛИНГВОС (культура, построенная на сугубо языковом формате) или ЭТНОС (это рождает совершенно фантастический, но короткоживущий оксюморон – моноэтническую империю). Второй, обычно, сводится к потерявшей трансцендентную составляющую МУНИЦИПИИ – самоуправляющейся общине, не имеющей информационного гения-покровителя своего существования, утратившей миссию развития и смысл существования.

В процессе естественного развития цивилизации (например, от НОМОСа к КОСМОСу) могут возникнуть весьма необычные ситуации, когда маршрутизация, задающая господствующую технологию и вместе с ней цивилизацию, проходит "план" людей на уровне КОСМОСа, в то время как мир идей еще сохраняет характерные для НОМОСа структуры. Такое противоречие есть повод и причина развития.

В этой связи нет необходимости беспокоиться (в долгосрочной перспективе) по поводу деятельности современного политического ислама. Он – всего лишь структура, временно пытающаяся на КОСМическом уровне оперировать НОМОСными смыслами.

Домен, социальная форма Северной цивилизации

"Невооруженным глазом" в современном глобализованном мире можно разглядеть три основные цивилизации, причем если различие между "Западом" и "Востоком" прослеживается на протяжении всей мыслимой истории, то цивилизация "Юга" существенно более молода. Заметим, что "Юг" занимает всего одну геополитическую "единицу" – Афразию, а "Восток" – две. Все остальные геополитические блоки либо находятся под прямым управлением "Запада", либо так или иначе соотносятся с ним.

В рамках традиционного дихотомического подхода Запад есть цивилизация, базисными принципами которой является развитие[9] (время), личность, рациональное и материальное. Восток отличен от Запада во всем: это цивилизация "дао" (пространство, соответствие), ориентирована на коллектив, трансцендентное и духовное. Отношения между Западом и Востоком могут быть выражены формулой "интерес, но не конфликт": этим цивилизациям нечего делить – каждая из них владеет той "половиной" мета-онтологической системы координат, которая представляет для нее ценность.

Юг гораздо ближе к Западу, чем к Востоку, и не зря ислам рассматривается рядом исследователей как христианская по своей сути цивилизационная структура. Ориентиры Юга – время, рациональность, материальность. Но – масса вместо личности.

Теория идентичностей предсказывает, что чем меньше различия в аксиологии (системе ценностей) и чем они при этом существеннее, тем ярче конфликт идентичностей. С этой точки зрения Югу есть что делить с Западом, и тревога С. Хантингтона вполне оправдана.

В рамках нового мета-онтологического подхода вырисовывается следующая картина. Запад весь лежит на КОСМическом уровне, но его культуры имеют "родимые" пятна своего различного происхождения. Если Североамериканские Соединенные Штаты изначально строили у себя КОСМОС, то средневековая Европа представляла собой царство ПОЛИСов, а Ватикан и Франция, "старшая дочь католической церкви", все время воссоздавали классические НОМОСные системы отношений. Так что сегодняшнее единство вполне может вылиться в серьезный раскол по линии господствующей архетипической иерархии.

Для Запада начальной и конечной точкой маршрутизации является человек (ориентация на личность), направление мета-онтологического вращения рационально – онтодеятельность предшествует мыследеятельности, а последняя социодеятельности.

Для Востока маршрутизация начинается в мире идей, направление обхода рационально – от мира идей в мир людей и лишь затем в мир вещей: социодействие предшествует онтодействию, оргпроект – проекту. Характерный иерархический уровень – НОМОС.

Наконец, Юг начинает технологические маршруты в мире вещей, находится на иерархии НОМОСа[10] и обходит координатную систему в том же направлении, что и все остальные, – рационально. Можно себе представить Юг, овладевший космическим уровнем иерархии, но это будет уже совсем другая цивилизация, и "совсем другая история".

Итак, восемь цивилизаций С.Хантингтона свернулись в три, причем Запад остался Западом, и в этом смысле название одной из глав труда американского исследователя идеально отражает содержание: "Запад против всех остальных". Различие между замкнутыми, живущими в остановленном (с точки зрения европейца) времени буддистской и конфуцианской культурами мы определили как цивилизационно несущественное. Может быть, зря. Исторически Китай всегда придерживался "рационального" направления обхода, в то время как в культуре Индии прослеживаются трансцендентные устремления. В перспективе это может оказаться важным, но, впрочем, не в рамках стратегического подхода С. Хантингтона.

Что действительно вызывает недоумение, так это выделение в самостоятельную сущность Японской цивилизации. Даже сами японцы не скрывают, что их утонченная культура представляет собой крайнюю, "островную" форму культуры Китая, из которого Страна Восходящего Солнца заимствовала все – от иероглифов до единоборств. Если считать особенности японской культуры настолько существенными, то и Запад придется разделить на несколько фракций: различие между США и Германией заведомо сильнее, нежели между Китаем и Японией.

Относительно латиноамериканской "цивилизации" все уже сказано. Нельзя же в самом деле использовать страницы геополитического трактата для обоснования империалистических устремлений, к тому же давно удовлетворенных… Проблема Африки остается открытой. Можно согласиться с С. Хантингтоном, что "там" что-то формируется, но это "что-то" станет кризисом завтрашнего дня.

И еще остается Россия, которую С. Хантингтон, вероятно по договоренности с РПЦ, именует "православной цивилизацией", хотя едва ли 10% ее населения серьезно относится к религии, и вряд ли более 1% из числа "относящихся" способны внятно объяснить, чем православные отличаются от католиков.

Россия, в особенности Россия Петра, как правило, претендовала на роль самостоятельной культуры в рамках Западной цивилизации. Это стремление стать частью Запада подогревали тесные контакты петербургской элиты с европейскими столицами. Как следствие, Петербург, столица и воплощение Империи, быстро приобрел имидж города более западного, нежели сам Запад. В советское время этот образ несколько потускнел, но до конца не стерся.

Постперестроечные события похоронили надежды российской интеллигенции на действительную унию с западным миром. Во-первых, выяснилось, что никто не ждет Россию в этом мире. Во-вторых, оказалось, что именно теперь Евро-Атлантическая цивилизация вступила в период глубокого кризиса, да к тому же оказалась на грани войны. Наконец, в-третьих, определилось, что, следуя путем "конкордата", Россия не только найдет, но и потеряет. Может быть, не столько найдет, сколько потеряет.

Исторически сложилось так, что Россия выполняет роль "цивилизации-переводчика", транслируя смыслы между Востоком и Западом (а в последние десятилетия – между Югом и Западом). Таково ее место в общемировом разделении труда. Положение "мирового переводчика" привело к своеобразному характеру российских паттернов (образов) поведения: они всегда неосознанно маскировались под чисто западные.

В результате русский поведенческий паттерн оказывается скрытым от взгляда социолога: он воспринимается – в зависимости от системы убеждений исследователя – либо как "недозападный"[11], либо же – как "перезападный". В действительности этот паттерн просто другой, что, как мы увидим, дает нам возможность отнести Россию к совершенно самостоятельной и уникальной культуре, имеющий предпосылки к формированию на своей основе четвертой основной цивилизации современности – Севера.

Первой из таких предпосылок является наличие в сугубо российской иерархии мира людей отдельного структурного уровня. Если Восток (а в известной мере, и Юг) есть цивилизации этносов/НОМОСов, если Запад представляет собой цивилизацию нуклеарной семьи, развившуюся до КОСМических размеров, то характерным российским явлением является домен.

Домен представляет собой группу людей численностью обычно 10-20 человек, идущих по жизни как единое целое. Домен всегда имеет лидера, разумеется неформального, и вся структура домена выстраивается через взаимодействие с лидером. Интересно, что связи внутри домена не носят национальной, религиозной, родовой, групповой, семейной окраски. Вернее, каждый человек связан с лидером (и с другими членами домена) по-разному: для каждой конкретной пары можно указать природу связующей силы, но придумать единое правило для всего домена невозможно. В отличие от кланов домены динамически неустойчивы: они живут ровно одно поколение.

Структура домена выглядит довольно рыхлой, что не мешает домену реагировать на любые внешние события как единое целое. Это проявилось, в частности, после дефолта 1998 года, когда социальные паттерны восстановились удивительно быстро – примерно на порядок быстрее, чем это должно было произойти по расчетам западных социологов, ориентирующихся на иерархический уровень семьи.

Идентичность домена является скрытой, поэтому его существование можно установить только тонкими косвенными исследованиями. Очень похоже, однако, что именно доменной структуре русский этнос обязан своей эластичностью ("ванька-встанька", как известно, один из общепризнанных символов русского народа), а также высочайшим потенциалом социокультурной переработки.

Россия как трансцендентная цивилизация

Второй важнейшей особенностью России является трансцендентный характер русской культуры. В рамках трехмерной мета-онтологической модели для России, как и для Запада, отправной/конечной точкой является мир людей. Однако обход осуществляется в противоположных направлениях: Евро-Атлантическая цивилизация сначала связывает мир людей с миром вещей (рациональная, предметная деятельность), а затем мир вещей с миром идей. Для русской культуры характерно первичное связывание мира людей с миром идей (иррациональная, информационная деятельность).

Таким образом, наши различия с Западом очень существенны. Но:

• уровень домена лежит между ПОЛИСОМ и НОМОСОМ и, как правило, очень трудно обнаружим (особенно, в те периоды истории, когда Россия занимает привычную для себя нишу Империй и существует на иерархическом уровне КОСМОСА[12]);

• еще сложнее определить "направление обхода" мета-онтологической доски – различается не столько сама деятельность, сколько трансцендентное обоснование этой деятельности, которое, как правило, не рефлектируется.

То есть при минимальном желании Россию можно воспринять как "неправильный Запад" и приступить к исправлению ошибок. Проблема, однако, в том, что исправить "ошибки", вытекающие из цивилизационной парадигмы, практически невозможно: за каждым исправлением будет вырастать новая задача.

Так, при всем желании невозможно инициализировать в России западное отношение к авторскому праву. И, равным образом, – восточное отношение к государству. Внутри некоторых пределов устойчивости (как показал опыт монголо-татарского нашествия, эти пределы очень широки) при любых операциях с русским социумом будет восстанавливаться доменная структура общества и трансцендентный характер его существования.

Это обстоятельство, наряду с выраженным кризисом Евро-Атлантической общности, ставит на повестку дня вопрос о самостоятельной русской (северной) цивилизации: ее провозглашении, ее парадигмальных принципах, ее жизненных форматов и производственных стандартов.

Санкт-Петербург – "Окно в Европу" или город-миф

Такое провозглашение может, на мой взгляд, состояться только в Санкт-Петербурге, городе инноватики, городе имперских смыслов, трансграничном городе[13].

Петербург можно и должно рассматривать в качестве примера города, который правильно размещен на мета-онтологической "доске". Как и всякий живой город, он социален и материален. Как очень немногие города, он образует собственную "астральную проекцию" на мир идей, "небесный Санкт-Петербург". Более того, Санкт-Петербург нарочито трансцендентен, нарочито литературен. Даже для наших гостей с запада Санкт-Петербург – это город-текст.

В действительности, возможно, дело обстоит даже сложнее. Применение системного оператора к миру идей позволяет выделить три уровня высокоструктурированной информации.

Простейшим из них является уровень Текста. Тексты создаются при помощи символов, обретают литературную, живописную, музыкальную или иную семиотическую форму. На уровне текстов существуют такие информационные конструкты, как голем, эгрегор, душа города. На этом уровне естественное превращается в искусственное и наоборот.

Глубже расположен уровень Мифа, заархивированного в текстах нарративами, а в коллективном бессознательном – архетипами. Известно, что структурообразующих Мифов существует всего два: о бродяге, умирающем на Голгофе, и о страннике, потерявшем свой дом и скитающемся в Средиземном море.

Мифы порождают столь сложные информационные объекты, как динамические сюжеты. И здесь более чем уместно вспомнить, что Петербург – в ряду таких городов, как Александрия и Константинополь, – сам по себе образует динамический сюжет.

Мифы смешивают возможное и невозможное, модифицируя вероятности. Создаются мифы при помощи языка образов (паттернов). Санкт-Петербург представляет собой город-миф "по построению". Он остается таковым и сегодня, и, очень может быть, скоро мы будем говорить не о реальном Петербурге вещей и зданий и не об объективном Петербурге обывателей и гениев, но о мифологическом Петербурге. Городе сюжетов и текстов.

Наконец, еще выше находится уровень сказки, о котором мы не знаем практически ничего, кроме того, что на этом уровне смешивается живое и неживое. Северная цивилизация станет явью, если Санкт-Петербург откажется от амбиций имперской столицы, от снобизма столицы культуры и даже от мифа столицы Петра. Тогда город проникнет на уровень сказки и превратит мертвые цивилизационные принципы в живую ткань бытия.

2003 г.

[1] Здесь Пользователь – это, скорее, определенная "позиция", обозначающая человека или группу людей, отождествляющих свои интересы с интересами данной системы. Это не подразумевает обязательной принадлежности к высшим политическим элитам.

[2] По материалам статьи: Переслегин С. Самоучитель игры на мировой шахматной доске. В кн.: Геополитика. СПб.: Terra Fantastica, М.: Аст, 2002.

[3] Все наблюдательные данные по так называемому "глобальному потеплению" укладываются в картину короткопериодической (около 1000) пульсации криосферы Земли: климатический оптимум – малый ледниковый период.

[4] Переслегин С., Переслегина Е., Боровиков С. Социальная термодинамика и проблема идентичностей. Тезисы к докладу. (Март 2002 г.) В сборнике: Проблемы и перспективы междисциплинарных фундаментальных исследований. Материалы Второй научной конференции Санкт-Петербургского союза ученых 10-12 апреля 2002 г. Санкт-Петербург, 2002.

[5] Утверждая, что каждый знает, к какой он цивилизации принадлежит, С. Хантингтон, конечно, не предполагает услышать в ответ на вопрос "Кто ты?" чеканный ответ "Я – представитель Западной, Православной, Конфуцианской, Мусульманской, Латиноамериканской, Японской, Буддистской, Африканской (нужное подчеркнуть) цивилизации". В лучшем случае такой ответ можно получить "наводящими вопросами". Мне неоднократно приходилось работать с системой убеждений человека (в рамках психологического тренинга), и я должен сказать, что цивилизационную идентичность люди рефлектируют и, тем более, проявляют крайне редко.

[6] Цивилизации стратифицируются в виде культур, которые различаются между собой не базовыми принципами (обычно связанными аналогом соотношения неопределенности – либо человек живет в парадигме развития/времени, либо "дао"/пространства), но всего лишь господствующими убеждениями.

[7] Подмена единого закона НОМОСа Божественным законом.

[8] Редукция всей трансценденции до законов природы.

[9] Это, кстати, сразу зачеркивает оборонительную стратегию С.Хантингтона. Время-ориентированная цивилизация либо развивается, то есть растет вглубь и вширь, осуществляет экспансию в физическом и смысловом слое, либо же – деградирует. Запад погибнет в тот момент, когда он "остановится". "Конец истории" и наступление "общества мечты", которое уже не будет меняться, поскольку и так прекрасно, станет концом для Запада.

[10] Поэтому в мире нет единого Ислама, есть очень много разных исламов.

[11] Такова, конечно, позиция С. Хантингтона. Трудолюбиво сработанная из одного слова "православная цивилизация" – всего лишь лейбл, призванный объяснить полное отсутствие у Запада желания взаимодействовать с Россией иначе чем на условиях полной блокады транслируемых ею смыслов.

[12] Может быть, Империя для того и была разрушена, чтобы мы смогли, наконец, оказаться лицом к лицу с собой. И – понять себя.

[13] Переслегин С. Санкт-Петербург как транслятор культур. Доклад на конференции "Феномен Петербурга", август, 2001 г.

Сергей Переслегин, Николай Ютанов

Версия для печати

Письмо пятое. Социомеханика: постидустриальный барьер вместо экологической катастрофы

Блистательные и в чем-то, страшноватые перспективы, описанные в предыдущем письме, носят долгосрочный характер. Пафос работ "Римского клуба" – в оценке ближне- и среднесрочных перспектив цивилизации, в прогнозировании опасностей, угрожающих человечеству на современном отрезке его существования.

Ранее нами были высказаны серьезные возражения против экологического алармизма модели Д.Форрестера. Действительно, уравнения "мировой динамики" и их численные решения в форме таблиц и графиков не доказывают неизбежность кризиса среды обитания, они лишь обосновывают невозможность неограниченно долгого экспоненциального роста параметров, описывающих человечество. Однако, в науке "презумпция невиновности" не работает, и отсутствие доказательств кризиса не доказывает отсутствие кризиса.

Успех докладов "Римского клуба", на наш взгляд, в значительной мере обусловлен тем, что из сомнительных а, зачастую, и просто неверных предпосылок Д.Форрестером, Д.Медоузом, А.Печчеи были сделаны очень правдоподобные выводы. И "лица, принимающие решения", и интеллигенция, и даже народные массы интуитивно ощущали угрозу, исходящую от Будущего. "Мировая динамика" локализовала эту угрозу периодом 2020 – 2060 г. и верифицировала, как экологический кризис. Фазовый подход дает совершенно другие по сравнению с моделью Д.Форрестера численные значения для народонаселения и величины основных фондов, но он согласен с ней в предсказании неустойчивости "мировой системы" при приближении показателя глобализации к единице. Расхождения касаются причин и характера бифуркации, но не факта ее наличия.

В наших представлениях о Реальности место "экологической катастрофы" середины XXI столетия занимает "фазовый кризис" конца первой четверти этого столетия. Само собой разумеется, среди проявлений этого кризиса окажутся и экологические, но не они будут носить структурообразующий характер.

– 1 -

Используем структуродинамический подход для того, чтобы предложить рабочее определение "мировой системы". В рамках этого подхода разум есть системное свойство, а не индивидуальная способность.

Подобно тому, как жизнь существует в виде экосистем, разум с момента своего возникновения структурируется в социосистемы. Иными словами, социосистема есть специфическая форма организации носителей разума, подобно тому, как экосистемы суть форма организации биологических сообществ.

Понятно, что в зависимости от поставленной задачи под социосистемой может пониматься любая совокупность разумных особей – от семьи до Человечества. Потребуем, однако, чтобы социосистемы отвечали структуродинамическому определению системы и обладали всеми атрибутивными признаками человеческого общества[1], а именно:

– наличием единого хозяйственного механизма;

– развитым разделением труда;

– функционированием подсистем познания, обучения, управления;

– "фрейдовским" расслоением психических процессов на сознательные и подсознательные (на уровне, как самой системы, так и любых ее подсистем, включая элементы);

– обязательным наличием трансцендентной социальной и индивидуальной деятельности.

Последнее означает с одной стороны зачатки каких-то религиозных чувств (здесь мы смыкаемся с моделью атрибутивных признаков разума, сформулированной Веркором), а с другой – войну, как обязательную форму человеческого существования.

Важно понять, что война является, отнюдь, не материальной, но духовной деятельностью. И в наши дни, и в предисторические эпохи война носила карнавальный характер, разрешая все те проявления эгоизма "абсолютного хищника", которые несовместимы с существованием социосистемы и потому запрещены и вытеснены в сферу бессознательного. Очевидный эволюционный успех Homo Sapiens Sapiens доказывает, что такая плата за эффект социальности, является умеренной.

Социомеханика, наука о наиболее общих законах динамики социосистем, рассматривает историю Человечества через последовательную смену цивилизационных фаз развития. Мы уже упоминали о фазах в связи с демографической статистикой. Рассмотрим теперь семантический спектр этого понятия подробно.

В социомеханическом формализме цивилизационные фазы являются собственными состояниями оператора сдвига социосистемы по внутреннему времени и маркируют различные типы связей между человеческим обществом и объемлющим биогеоценозом. С практической точки зрения фазы различаются характером взаимодействия социосистемы с окружающей средой, иными словами, местом Homo Sapiens в трофической пирамиде и способом присвоения пищевого ресурса.

Так в архаичной фазе социосистема занимает верхний управляющий уровень в трофической пирамиде; человек является охотником но не жертвой[2]. В традиционной фазе, когда на смену присваивающей экономике приходит производящая, социосистема выступает в качестве пользователя текущей экосистемой: она обустраивает ее под свои потребности и поддерживает в этом состоянии неограниченно долгое время. Отдельный человек, вооруженный луком, затем арбалетом и к концу фазы ружьем, занимает господствующее положение в пищевой пирамиде. Наконец, в индустриальной фазе социосистема обретает способность к свободному оперированию текущими экосистемами: она уничтожает и создает их по своей прихоти. По отношению к глобальному биогеоценозу Человек Разумный становится пользователем, а сам этот ценоз – предметом хозяйствования. Предполагается, что в следующей – постиндустриальной или когнитивной фазе – уже отдельный человек начнет манипулировать экосистемами.

В социальной термодинамике фазы трактуются как аналог агрегатных состояний вещества и различаются, прежде всего, характером взаимодействия между компонентами социосистемы.

В терминах диалектического подхода всякая последующая цивилизационная фаза есть разрешение базисных противоречий предыдущей фазы. Иными словами, фазовый переход представляет собой диалектический скачок, пресловутый "переход количества в качество". Это, в частности, означает, что при таких переходах меняются не только организующие структуры социосистемы, но и группы симметрии этих структур; функции, описывающие зависимость параметров социосистемы от времени, терпят разрыв. Кроме того, трактовка фазового перехода в терминах диалектического скачка подразумевает кризисный характер процессов, предшествующих разрушению старой / созданию новой фазы. Значительно упрощая, можно сказать, что непосредственно перед фазовым переходом общество попадает в полосу быстрых осцилляций: направление его динамики теряет определенность, в то время как интенсивность всех форм движения резко возрастает.

– 2 -

Мы уже отмечали, что главной наблюдаемой особенностью современной индустриальной фазы является фабричное производство, причем часть производительных сил с неизбежностью расходуется во "внутреннем круге кровообращения", где делаются машины, предназначенные для того, чтобы делать машины[3]. Кроме того, индустриальная фаза требует "индустриального человека": способного выживать в "человеческом муравейнике"[4], взаимодействовать с машинами и довольствоваться раз и навсегда определенной социальной ролью.

С сугубо формальной точки зрения основной "итог" индустриальной фазы это формирование техносферы и соответствующей ей информационной оболочки, структурообразующей категорией которой служит позитивистская индустриальная наука.

Трансцендентной сущностью фазы служит концепция Единого Мирового Бога, абсолютного и непознаваемого; Бога, чья антропоморфность принципиально не может быть определена.

Наличие "внутреннего круга экономического кровообращения" обуславливает инфляционный характер индустриального производства: три независимых параметра: потребление, производство средств потребления и производство средств производства, – не могут быть сбалансированы одновременно. Следовательно, индустриальная экономика является принципиально нестабильной. Она либо коллапсирует, либо должна экспоненциально расти, требуя все время новых источников сырья и рынков сбыта.

Расширение производства, освоение новых территорий, создание инноваций (новых видов товаров и форм услуг), – все это требует предварительных капиталовложений: деятельность, которая может когда-то принести прибыль (а может и не принести) должна быть оплачена уже сейчас. В индустриальную фазу товар обретает стоимость раньше, нежели полезность.

Это означает, что промышленная экономика обречена быть кредитной: рост производства не может превышать ставки рефинансирования. Это означает также, что в индустриальную фазу всякое развитие приводит к инфляции в современном значении этого термина, то есть, к росту совокупной денежной массы. Заработная плата старших офицеров трансатлантических лайнеров начала XX века составляла около 40 долларов, сейчас она примерно в сто раз больше. Следовательно, по отношению к традиционным ценностям (земля, продукты питания, золото и т.п.) цена доллара снизилась на два порядка. С другой стороны, на доллар "образца 2001 года" можно купить огромное число товаров и услуг, которые в принципе не могли быть оплачены долларом "образца 1901 года", поскольку в то время просто не существовали. То есть, в индустриальную фазу инфляция есть оборотная сторона всякой инновации: промышленная экономика производит ценности, отягощенные кредитными обязательствами.

А это означает, что индустриальная экономика нуждается в свободном, не охваченном еще промышленной инфраструктурой, пространстве. Всякий раз исчерпание очередного слоя такого пространства провоцирует кризис, поэтому параметры, описывающие индустриальную экономику, меняются циклически. Выделяются годовые колебания, среднесрочные циклы, изученные К.Марксом, долгопериодические ритмы А.Кондратьева; "мировая динамика" Д.Форрестера может быть интерпретирована, как глобальный цикл.

Развернувшаяся во второй половине XIX века борьба со "стихийностью" экономики, то есть, с принципиально циклическим ее характером, привела к резкому усилению государственного вмешательства в механизмы производства и товарообмена. Естественным ответом индустрии на такое вмешательство стало корпоративное строительство: образование крупных монополистических объединений, способных защищать свои интересы в государственных структурах. Наметившийся на рубеже столетий переход от свободной торговли к протекционизму резко повысил транспортные издержки и обусловил появление транснациональных корпораций (ТНК).

Переход от капиталистической к госмонополистической формации сопровождался структурным кризисом, принявшим форму мировой войны 1914 – 1945 гг. Эта война привела к гибели десятков миллионов людей, массовому разрушению городов, уничтожению произведений искусства, распаду и реконфигурации мировых экономических связей, созданию государственных систем и производственных объединений принципиально нового типа, но – главное – она обусловила слияние всех областей, не охваченных индустриальной экономикой, в единое планетарное пространство.

К началу нового тысячелетия это пространство оказалось исчерпанным. Экономические модели, разработанные для "бесконечной плоскости", столкнулись с ограниченностью земного шара.

Именно эта проблема, и была поставлена в 1960-е годы исследовательской группой Д.Форрестера. Ее осознание привело к существенным изменениям в индустриальной экономике. По существу, речь шла о создании нового огромного рынка, тщательно охраняемого не только государством, но и всем обществом. Рынка ресурсосберегающих и природоохраняющих технологий.

Некоторая часть экологических мероприятий была полезной – в том смысле, что она обеспечивала удовлетворение каких-то осмысленных человеческих потребностей. В своей основе, однако, природоохранительная деятельность носила сугубо иллюзорный характер: производственные цепочки индустриальной фазы в принципе не могут быть сделаны замкнутыми, следовательно, индустриальная экономика всегда будет потреблять природные ресурсы и загрязнять среду продуктами своей деятельности. Еще более бессмысленной была борьба за спасение природных экосистем, значительная часть которых была уничтожена или же радикально преобразована Человеком еще в традиционную фазу.

Всякая оплачиваемая иллюзорная деятельность приводит к увеличению коэффициента инверсии экономики и, соответственно, к падению ее коэффициента полезного действия. Проявляется это, прежде всего, в росте инфляции. Однако, как бы то ни было, емкость нового, искусственно сконструированного рынка оказалась достаточно велика, чтобы его хватило на целых двадцать пять лет. Сейчас она подошли к концу.

К рубежу тысячелетий свободное географическое пространство оказалось практически исчерпанным, и можно предложить только два выхода из этого положения.

Во-первых – космическую экспансию с экономическим освоением иных небесных тел. Такой вариант развития описан в тысячах фантастических произведениях и десятках экономических и философских трактатов, однако, по-видимому, он невозможен. Уровень технического развития, поддерживаемый индустриальной фазой, недостаточен для включения космического пространства в экономический кругооборот. При самых оптимистических предположениях о перспективах космической техники (а для оптимизма нет ни малейших экономических обоснований), эта техника в течение ближайшего столетия не сможет обеспечить достаточную связность между земной метрополией и космической периферией. А это значит, что даже в фантастической версии появления "уже завтра" ядерных или фотонных космолетов, емкость внеземного рынка будет пренебрежимо мала, и попытки работать на этом рынке лишь спровоцируют экономическую катастрофу[5].

Вторая версия была испытана группой Д.Форрестера – экспансия в семантическое пространство, создание искусственных "знаковых" рынков. Однако это пространство только кажется бесконечным. В действительности, индустриальная фаза может оперировать лишь индустриальными смыслами: только из них она может конструировать новые рынки. А эти смыслы – подобно географической карте – уже освоены.

В рамках социомеханики отсутствие решение – это тоже решение, хотя, как правило, и катастрофическое. Речь идет о глубоком кризисе индустриальной фазы развития и предстоящем завершении эпохи промышленного развития.

Проявлением этого кризиса служит пресловутая "глобализация". Метафорическое содержание этого процесса предельно просто: бегущая волна экономической экспансии "отразилась" от условных границ земного шара и устремилась обратно, вследствие чего в физическом и смысловом пространствах образовалось что-то вроде "стоячей волны". Инфинитное движение стало финитным, экспоненциальное развитие превратилось в синусоиду, а те силы, которые раньше придавали индустриальной экономике пассионарность, теперь разрушают эту экономику.

Вполне очевиден и физический смысл происходящего. Глобализация есть политика предельного снижения трансакционных издержек во имя вовлечения в индустриальное производство/потребление последних остатков свободного экономического пространства Ойкумены. Все социальные системы, препятствующие достижению этой цели, подлежат нейтрализации.

Прежде всего, это привело к тяжелому кризису национальных государств. Данная организующая структура, некогда базовая для индустриальной экономики, стремительно утрачивает значение. Национальный суверенитет все более и более ограничен; ряд прав, неизменно бывших прерогативой государства, перешли к международным организациям или спешно конструируемым интегративным блокам. "Политику стран сменила политика регионов", – говорят ныне на европейском Западе.

Однако регионы представляют собой не столько географическое, сколько проектное понятие. Перекраивая их границы и упорядочивая информационные, финансовые, материальные и людские потоки через эти границы, можно произвольно манипулировать хозяйственной жизнью целой совокупности народов. С одной стороны, это повышает эффективность индустриальной экономики и способствует ее проникновению в ранее недоступные области. С другой – подрывает саму основу индустриальной фазы развития, поскольку способствует быстрому хаотическому перемешиванию (людей, смыслов, организующих структур), что разрушает "человеческий муравейник". Оборотной стороной интегрирования стран в регионы оказался распад мира на регионы (не обязательно те же самые!) с последующей автаркией регионов и их выключением из мирового (индустриального) хозяйства. Такое "завтра" глобализации предопределено ее сегодняшним днем.

Предчувствие конца индустриальной эпохи вызвало к жизни немало странных общественных движений. Кроме упоминавшихся уже "зеленых", стремящихся остановить промышленное развитие во имя сохранения среды обитания, это "антиглобалисты", призывающие отказаться от индустриальной экономики во имя традиционных культурных ценностей, и "интегристы", проектирующие "царство Божие" в одном отдельно взятом регионе. Все эти группы сначала ставят перед собой заведомо неосуществимые цели, а затем пытаются реализовать их априори недопустимыми средствами. В общем и целом, их деятельность способствует хаотическому характеру общественной и политической жизни. Вспомним в этой связи, что на грани фаз интенсивность социальных процессов должна нарастать.

Интересно, что риторика всех перечисленных движений (а они образуют базис социального спектра современной западной Европы) построена на концепции отказа: она не подразумевает привнесения никаких новых сущностей. Иными словами, вместо активного "живого времени", определяемого как мера инновационных процессов в системе, используется "мертвое время", вычисляемое через повторяющие события: время, для которого нет и не может быть ничего нового.

Таким образом, одним из проявлений глобализации является нарастание интенсивности противоречия между "живым" и "мертвым" временем индустриальных социосистем. Невозможность синхронизировать времена приводит к тому, что эти системы "теряют настоящее": в них сосуществуют и взаимодействуют структуры, относящиеся и к абсолютному прошлому, и к абсолютному будущему [6]. Интенсивность взаимодействия тем выше, чем дальше разнесены времена, то есть, чем больше энергии "отсроченного будущего" запасено в системе.

Для индустриальной фазы характерна крайняя неравномерность развития, обусловленная наличием цепочек положительных обратных связей в локальных экономиках[7]. Неравномерность привела к стратификации мира, который раскололся на великие державы, развитые государства европейского типа и колонии. Это деление проходит через всю историю индустриальной фазы, хотя конкретные формы его, разумеется, менялись. Вопреки распространенному мнению, "вертикальная мобильность" индустриальной фазы крайне мала: социосистема, попавшая в привилегированную группу, остается в ней до конца времен. Хотя всякий индустриальный бум с неизбежностью сменяется кризисом и часто сопровождается переходом гегемонии к другой локальной экономике, накопленные за время процветания богатства позволяют прежнему лидеру "оставаться в игре". Теоретически при особо благоприятных обстоятельствах – колониальная или полуколониальная страна может "подняться наверх" и обрести статус "державы европейского класса", но за всю эпоху это удалось только Японии, которая заплатила за свой успех очень дорого.

Итогом индустриальной эпохи оказалось разделение Ойкумены на "черный" и "золотой" миллиарды, причем последний, составляя около одной пятой населения Земли, потребляет свыше 2/3 ресурсов всех видов. Понятно, что такое "распределение" воспринимается большинством населения планеты, как крайне "несправедливое": во всяком случае, поддерживать его можно лишь неоспоримым превосходством в силах. Формально, "развитые страны" это превосходство сохраняют (в некоторых отношениях оно даже возросло: так, американский флот отвечает сегодня "мультидержавному стандарту" – он сильнее всех остальных флотов мира, вместе взятых), но военная мощь Запада обесценивается низкой пассионарностью "привилегированного населения". Кроме того, доминация "золотого миллиарда" подрывается "вторичными эффектами" глобализации.

Речь идет о резком увеличении связности мира и его "перемешанности". Современные "глобализированные" социосистемы носят "фрактальный" характер: они настолько проникают друг в друга, что между двумя произвольными элементами одной из них обязательно находится элемент другой. В таких условиях использование стратегических вооружений затруднено. А поскольку глобализация привела к существенному уменьшению информационного и транспортного сопротивления мира, тактические возможности сторон быстро выравниваются. Лишь инертность военного мышления "третьего мира" поддерживает сейчас иллюзию абсолютного превосходства Запада. Заметим в этой связи, что первое же применение "черным миллиардом" (или силами, стоящими за ним) более или менее адекватной тактики привело к огромным человеческим жертвам, вызвало в странах Запада психологический шок и спровоцировало удивительно неэффективный ответ.

Показательно стремление США – и шире всех представителей Евро-Атлантической цивилизационной общности – связать события 11 сентября 2001 года с исламским фундаментализмом и, конкретно, организацией Усамы Бен Ладена. Противоречия между мирами-экономиками усугубляются расовыми, национальными, религиозными мотивами, но в данном случае оно, скорее всего, не причем. Чтобы это понять, достаточно график зависимости от времени эффективности террористических актов со стороны мусульманских организаций.

Будем понимать под "эффективностью террора" среднее число погибших граждан в расчете на одного погибшего или необратимо "выведенного из строя" боевика. Статистика показывает, что этот показатель для "исламского террора" достаточно устойчиво держится около единицы (от 0,75 до 1,5 в наиболее удачные для мусульманских фундаменталистов годы), причем переход к использованию смертников практически не повлиял на результаты. Значительно выше показатели у европейских "Красных бригад" (4-5) и у японских "камикадзе", хотя перед последними стояла неизмеримо более сложная задача воздействия на вооруженного противника, находящегося в полной боевой готовности.

Нетрудно видеть, что террористический акт против Всемирного Торгового Центра выделяется из общего ряда "исламского террора", как по статистике, так и по уровню подготовки операции. Более чем сомнительно, что такую атаку мог организовать Бен Ладен, чье мышление, насколько можно судить по его предыдущей деятельности, не выходит за чисто тактические рамки.

Но в реакции американцев, однозначно связавших разрушение "башен-близнецов" с "Аль-Каедой" и даже не исследовавших альтернативные версии, есть глубокий цивилизационный смысл. Именно такие операции, неизмеримо лучше подготовленные и осуществленные, станут основой стратегии Юга в его войне против "золотого миллиарда".

Итак, одним из структурообразующих противоречий индустриальной фазы является неравенство в распределении ресурсов между "богатыми нациями", принадлежащими преимущественно к европеоидной расе и христианскому вероисповеданию (Евро-Атлантическая цивилизационная общность), и "нациями-изгоями", группирующимися в Афро-Азиатскую "цивилизацию Ислама". Ход и исход конфликта будет зависеть от позиции стран Востока, не определившим своего места в глобальном противостоянии. Однако, вне всякой зависимости от окончательных результатов, такой цивилизационный конфликт будет означать банкротство стратегии глобализации и, следовательно, разрушение кредитной индустриальной экономики. Заметим в этой связи, что учетные ставки, ограничивающие сверху темпы экономического роста индустриальной экономики, уже снижены в ряде развитых стран до одного-двух процентов годовых.

– 3 -

Итак, кризис индустриальной фазы вызван быстрым сокращением свободного экономического пространства, нарастанием противоречий между развитыми промышленными и окраинными традиционными культурами, исчерпанием стимулов и возможностей к развитию в рамках индустриальной системы смыслов. Среди проявлений кризиса есть и экологические, хотя они не и не играют ведущей роли.

Поскольку, для индустриальной фазы не существует устойчивого состояния с нулевыми темпами роста, эта фаза с неизбежностью будет размонтирована в ближайшие десятилетия. Возможно два способа демонтажа: возвращение к традиционному миру (по мнению У.Эко и ряда других специалистов – в неофеодальной "редакции"), либо переход к следующей когнитивной фазе развития. Последнее требует преодоления постиндустриального фазового барьера.

История свидетельствует, что вблизи барьера характер исторического движения резко меняется, динамика обретает кризисный, бифуркационный характер (крушение Римского Мира, неолитическая революция и т.п.). Во всех случаях "поток событий" утрачивает "ламинарность", в результате чего существующие социальные структуры теряли способность поддерживать традиционный жизненный уклад. Общество "теряет управление", связность между его организующими структурами резко падает. Естественным системным откликом на этот процесс оказывается рост "инновационного сопротивления": общество отказывался воспринимать новое.

В рамках социомеханической картины мира основной причиной постиндустриальной катастрофы может стать потеря современной цивилизацией технологического баланса.

Мы понимаем под "цивилизацией" исторически и географически конкретный способ взаимодействия носителей разума с окружающей средой, который может быть представлен как совокупность физических (производящих) и гуманитарных (не производящих, "управляющих") технологий.

Физические технологии оперируют с физическим пространством, физическим (внешним) временем, материей и объективными, то не зависящими от наблюдателя, смыслами и в совокупности с вещественными результатами производства образуют материальное пространство цивилизации – техносферу.

Гуманитарные технологии, в свою очередь, работают с информационными сущностями, внутренним временем, цивилизационной трансценденцией и личными (субъективными) смыслами и в совокупности образуют информационное пространство цивилизации – "инфосферу", которая включает в себя культуру, религию/идеологию и науку.

Цивилизационная функция физических технологий – согласование, взаимная адаптация, человека и Вселенной. Цивилизационная функция гуманитарных технологий – согласование, взаимная адаптация, техносферы и человека. То есть, физические технологии создают техносферу (искусственный материальный мир, имеющий функции жизнеобеспечения), в то время как гуманитарные технологии с одной стороны гуманизируют техносферу, приспосабливая ее именно к человеку, а с другой – технологизируют самого человека, делая его совместимым с инновационным процессом. Тогда пространство генеральных тенденций (трендов) текущей фазы цивилизации определяется совокупностью физических технологий, а вероятность реализации этих тенденций как тех или иных версий будущего определяется гуманитарными технологиями.

Иными словами, физические технологии заключают в себе объективные возможности истории и, формируя пространство тенденций, отвечают за то, что происходит, в то время как гуманитарные технологии, заключая в себе субъективный фактор, образуют пространство решений и, управляя реализацией конкретных трендов, отвечают за то, как это происходит.

В норме пространства физических и гуманитарных технологий имеют одинаковую мощность: возможности формировать историообразующие тенденции и управлять реализацией этих тенденций взаимно уравновешиваются, и цивилизация развивается сбалансировано.

В действительности же из-за неравномерности развития культуры и техносферы мощности этих пространств не совпадают. В случае хронического дисбаланса между "физической" и "гуманитарной" составляющими цивилизации данное противоречие разрешается эволюционным путем – например, за счет развития новой управляющей или производственной технологии. Субъективно это воспринимается как преобразование общества. Острый дисбаланс составляющих с неизбежностью приводит к системным кризисам, субъективно воспринимающимся, как глобальные катастрофы.

Данная проблема может быть интерпретирована, как приближение цивилизации по крайней мере к одному из двух структурных пределов: пределу сложности или пределу бедности.

Предел сложности возникает при дефиците или неразвитости принципиально необходимой "гуманитарной" (управляющей) технологии и представляет собой ту степень структурной переизбыточности цивилизации, при которой связность ее резко падает, а совокупность "физических" технологий теряет системные свойства. В этом случае культура уже не успевает адаптировать к человеку вновь возникающие инновации, и техническая периферия цивилизации начинает развиваться, как правило, хаотическим образом. Это приводит к рассогласованию человека и техносферы, человека и государства, человека и общества результатом чего является возрастание динамики катастроф.

Предел бедности, в свою очередь, возникает при отсутствии или недостаточной развитости принципиально необходимой в данной фазе цивилизации "физической" технологии и представляет собой то крайнее состояние, при котором системную связность теряют уже "гуманитарные" технологии. Это также приводит к внутреннему рассогласованию цивилизации и, как следствие, опять-таки – к возрастанию динамики катастроф.

Оба предела образуют поверхности в пространстве решений, которые цивилизация не может преодолеть без разрушения своей жизнеобеспечивающей структуры. Если вектор развития пересекает одну из этих предельных поверхностей, глобальный структурный кризис является неизбежным.

При приближении к фазовому пределу цивилизационные пределы смыкаются, что увеличивает вероятность первичного упрощения, то есть – катастрофической социальной динамики. Лишь очень немногие общества преодолевали "границу раздела фаз", обретая – на данном историческом уровне – статус сверхцивилизации.

Изменение фазы развития подразумевает перенастройку всей совокупности общественных связей (личных, профессиональных, конфессиональных и пр.), что означает, в частности, полный слом не только юридической системы, но и положенной в ее основу морали. Такая эволюция социума требует от личности развитой инновационной толерантности, в то время как выше мы диагностировали нарастание вблизи фазового барьера инновационного сопротивления.

Суть проблемы состоит в том, что постиндустриальному обществу отвечает только "постиндустриальный" человек. Нет никаких оснований считать, что обучить и воспитать "носителя постиндустриальной культуры" проще, нежели "строителя коммунизма".

– 4 -

Итак, мы приходим к выводу, что экологический кризис следует рассматривать как одно из проявлений столкновения современной цивилизации с фазовым барьером. Преодоление этого барьера требует существенного преобразования информационной структуры современной человеческой личности, перенастройки общественных механизмов, перехода к иным формам экономической и политической жизни. Даже если удастся создать и реализовать соответствующий постиндустриальный проект, переход к когнитивной фазе развития будет носить кризисный и, в известном смысле, катастрофический характер. Однако, это будет управляемая катастрофа вторичного упрощения Реальности.

Альтернативой является отступление цивилизации в прошлое, что означает, между прочим, и демографическую катастрофу из сценария Д.Форрестера, правда, менее четко выраженную.

Демонтаж индустриальной цивилизации будет вызван прогрессирующей потерей связности между физическими и гуманитарными технологиями и приобретет характер первичного упрощения.

Прогнозируются следующие наблюдаемые проявления этого системного кризиса:

• демографические (снижение рождаемости, отрицательный прирост собственно европейского населения, прогрессирующая "мусульманизация" Европы);

• экологические (в прямой форме, либо – в превращенной – как неоправданный отказ от ряда остро необходимых технологий под предлогом их опасности для окружающей среды);

• образовательные (прогрессирующее снижение качества образования до уровня, не обеспечивающего даже поддержание индустриальной фазы);

• индустриальные (упадок "традиционных областей экономики" вследствие "перегрева" сектора "индустрии знаний");

• случайные (рост технологических, транспортных и иных катастроф, в том числе – маниакальных убийств, вследствие приближения к пределу сложности).

Разумеется, отступление будет не полным: цивилизация сохранит ряд индустриальных смыслов и, кроме того, овладеет некоторыми когнитивными техниками (например, откроет когнитивную трансценденцию). Это означает, что следующая попытка преодолеть постиндустриальный барьер может оказаться более успешной.

Но до этой "следующей" пройдут сотни лет "нового феодализма".

Сенеж, Московская область, 24 января 2003 года

[1] Таким образом, мы рассматриваем только достаточно сложные социосистемы, способные поддерживать и неограниченно долго воспроизводить специфически человеческие формы организованности / деятельности. Под "мировой системой" будем понимать объединение всех взаимодействующих между собой социосистем.

[2] Социосистема реагирует на хищника как целое, а это "целое" зверю, даже самому крупному и свирепому, определенно "не по зубам". Напротив, он сам становится предметом охоты.

[3] Индустриальную экономику можно характеризовать "коэффициентом инверсии" I, равным отношению стоимостных эквивалентов продукций групп "А" и "Б". Анализ статистических данных показывает, что "в норме" этот показатель составляет от 0,3 до 0,5. Для рада индустриальных культур, однако, характерна инверсная экономика с I› 1. Например, в СССР к концу 1970-х годов коэффициент инверсии достигал трех. Динамика коэффициента инверсии позволяет определить, к какой общественно-экономической формации индустриальной фазы относится данная культура: при классическом капитализме I медленно падает со временем, при государственно-монополистическом – растет.

[4] По терминологии Т.Лири. Смотри "История будущего". М., 2000.

[5] Разумеется, мы может придумать культуру, способную, находясь в индустриальной фазе развития, выйти в Дальний Космос. Подобная культура должна иметь естественный спутник на сравнительно низкой орбите, быть ориентированной на познание, как высшую трансцендентную ценность и пройти стадию мировых войн с меньшими затратами материальных ресурсов и человеческих жизней, нежели Homo Sapiens. В результате, социосистема получает в свое распоряжение Галактику и на столетия застывает в индустриальной фазе. Так возникают сверхцивилизации, описанные А. и Б. Стругацкими, А.Азимовым, Р.Хайнлайном. Уже в 1960-е годы было показано, что такие цивилизации могут быть обнаружены по своей астроинженерной деятельности. Поскольку следы такой деятельности не обнаружены (по крайней мере, в нашей Галактике), приходится сделать вывод, что подобная версия развития весьма маловероятна. Подробнее смотри: Ст. Лем "Сумма технологии" М., 2002 и комментарии к этой книге.

[6] Под "абсолютным будущим" данной социосистемы мы будем понимать результат разрешения ее базисных противоречий.

[7] Иначе говоря, в течение определенных интервалов времени, иногда – значительных, локальные экономики развиваются тем быстрее, чем они развиваются.

Динамическая геополитика: кризис индустриальной фазы развития

Наличие «внутреннего круга экономического кровообращения» (производство средств производства) обуславливает инфляционный характер индустриального производства. Дело в том, что три независимых параметра: потребление, производство средств потребления и производство средств производства, – не могут быть сбалансированы одновременно. Следовательно, индустриальная экономика является принципиально нестабильной. Она либо коллапсирует, либо должна экспоненциально расти, все время требуя новых источников сырья и рынков сбыта.

Расширение производства, освоение новых территорий, создание инноваций (новых видов товаров и форм услуг), – все это требует предварительных капиталовложений: деятельность, которая может когда-то принести прибыль (а может и не принести) должна быть оплачена уже сейчас. В индустриальную фазу товар обретает стоимость раньше, нежели полезность.

Это означает, что промышленная экономика обречена быть кредитной: рост производства не может превышать ставки рефинансирования. Это означает также, что в индустриальную фазу всякое развитие приводит к инфляции в современном значении этого термина, то есть, к росту совокупной денежной массы. Заработная плата старших офицеров трансатлантических лайнеров начала XX века составляла около 40 долларов, сейчас она примерно в сто раз больше. Следовательно, по отношению к традиционным ценностям (земля, продукты питания, золото и т.п.) цена доллара снизилась на два порядка. С другой стороны, на доллар «образца 2004 года» можно купить огромное число товаров и услуг, которые в принципе не могли быть оплачены долларом «образца 1904 года», поскольку в то время просто не существовали. То есть, в индустриальную фазу инфляция есть оборотная сторона всякой инновации: промышленная экономика производит ценности, отягощенные кредитными обязательствами.

Следовательно, индустриальная экономика нуждается в свободном, не охваченном еще промышленной мета-структурой производства-потребления, пространстве. Всякий раз исчерпание очередного слоя такого пространства провоцирует кризис, поэтому параметры, описывающие индустриальную экономику, меняются циклически. Выделяются годовые колебания, среднесрочные циклы, изученные К.Марксом, долгопериодические ритмы А.Кондратьева.

Развернувшаяся во второй половине XIX века борьба со «стихийностью» экономики, то есть, с принципиально циклическим ее характером, привела к резкому усилению государственного вмешательства в механизмы производства и товарообмена. Естественным ответом индустрии на такое вмешательство стало корпоративное строительство: образование крупных монополистических объединений, способных защищать свои интересы в государственных структурах. Наметившийся на рубеже столетий переход от свободной торговли к протекционизму резко повысил транспортные издержки и обусловил появление транснациональных корпораций (ТНК).

Переход от капиталистической к госмонополистической формации сопровождался структурным кризисом, принявшим форму мировой войны 1914-1945[1] гг. Эта война привела к гибели десятков миллионов людей, массовому разрушению городов, уничтожению произведений искусства, распаду и реконфигурации мировых экономических связей, созданию государственных систем и производственных объединений принципиально нового типа, но – главное – она обусловила слияние всех областей, не охваченных индустриальной экономикой, в единое планетарное пространство.

К началу нового тысячелетия это пространство оказалось исчерпанным. Экономические модели, разработанные для «бесконечной плоскости», столкнулись с ограниченностью земного шара.

Впервые эта проблема была поставлена в 1960-е годы исследовательской группой Д.Форрестера. Созданный Медоузом «по мотивам» работ Форрестера призрак экологической катастрофы был внедрен в общественное сознание, что привело к существенным изменениям в индустриальной экономике. По существу, речь шла о создании нового огромного рынка, тщательно охраняемого не только государством, но и всем обществом. Рынка ресурсосберегающих и природоохраняющих технологий.

Некоторая часть экологических мероприятий была полезной – в том смысле, что она обеспечивала удовлетворение каких-то осмысленных человеческих потребностей. В своей основе, однако, природоохранительная деятельность носила сугубо иллюзорный характер: производственные цепочки индустриальной фазы в принципе не могут быть сделаны замкнутыми, следовательно, индустриальная экономика всегда будет потреблять природные ресурсы и загрязнять среду продуктами своей деятельности. Еще более бессмысленной была борьба за спасение природных экосистем, значительная часть которых была уничтожена или же радикально преобразована Человеком еще в традиционную фазу.

Всякая оплачиваемая иллюзорная деятельность приводит к увеличению коэффициента инверсии экономики и, соответственно, к падению ее коэффициента полезного действия. Проявляется это, прежде всего, в росте инфляции. Однако, как бы то ни было, емкость нового, искусственно сконструированного рынка оказалась достаточно велика, чтобы его хватило на целых двадцать пять лет. Сейчас они подошли к концу.

Можно предложить только два выхода из этого положения:

Во-первых – космическую экспансию с экономическим освоением иных небесных тел. Такой вариант развития описан в тысячах фантастических произведениях и десятках экономических и философских трактатов, однако, по-видимому, он невозможен, как экономически, так и философски. Уровень технического развития, поддерживаемый индустриальной фазой, недостаточен для включения космического пространства в экономический кругооборот. При самых оптимистических предположениях о перспективах космической техники (а для оптимизма нет ни малейших экономических обоснований), эта техника в течение ближайшего столетия не сможет обеспечить достаточную связность между земной метрополией и космической периферией. А это значит, что даже в фантастической версии появления «уже завтра» ядерных или фотонных космолетов, емкость внеземного рынка будет пренебрежимо мала, и попытки работать на этом рынке лишь спровоцируют экономическую катастрофу[2].

Вторая версия была испытана группой Форрестера – экспансия в семантическое пространство, создание искусственных «знаковых» рынков. Однако это пространство только кажется бесконечным. В действительности, индустриальная фаза может оперировать лишь индустриальными смыслами: только из них она может конструировать рынки. А эти смыслы – подобно географической карте – уже освоены.

В рамках социомеханики отсутствие решение – это тоже решение, хотя, как правило, и катастрофическое. Речь идет о глубоком кризисе индустриальной фазы и предстоящем завершении эпохи промышленного развития.

Проявлением этого кризиса может служить пресловутая «глобализация». Метафорическое содержание этого процесса предельно просто: бегущая волна экономической экспансии «отразилась» от условных границ земного шара и устремилась обратно, вследствие чего в физическом и смысловом пространствах образовалось что-то вроде «стоячей волны». Инфинитное движение стало финитным, экспоненциальное развитие превратилось в синусоиду, а те силы, которые раньше придавали индустриальной экономике пассионарность, теперь разрушают эту экономику.

Вполне очевиден и физический смысл происходящего. Глобализация есть политика предельного снижения трансакционных издержек во имя вовлечения в индустриальное производство/потребление последних остатков свободного экономического пространства Ойкумены[3]. Все социальные системы, препятствующие достижению этой цели, подлежат нейтрализации.

Прежде всего, это привело к тяжелому кризису национальных государств. Данная организующая структура, некогда базовая для индустриальной экономики, стремительно утрачивает значение. Национальный суверенитет все более и более ограничен; ряд прав, неизменно бывших прерогативой государства, перешли к международным организациям или спешно конструируемым интегративным блокам. «Политику стран сменила политика регионов», – говорят на европейском Западе.

Однако регионы представляют собой не столько географическое, сколько проектное понятие. Перекраивая их границы и упорядочивая информационные, финансовые, материальные и людские потоки через эти границы, можно произвольно манипулировать хозяйственной жизнью целой совокупности народов. С одной стороны, это опять-таки повышает локальную эффективность индустриальной экономики и способствует ее проникновению в ранее недоступные области. С другой – подрывает саму основу индустриальной фазы развития, поскольку способствует хаотическому перемешиванию (людей, смыслов, организующих структур) и разрушению «человеческого муравейника». Оборотной стороной интегрирования стран в регионы оказался распад мира на регионы (не обязательно те же самые!) с последующей автаркией локалитетов и их выключением из мирового (индустриального) хозяйства. Такое «завтра» глобализации предопределено ее сегодняшним днем.

Сугубо формально, кризис промышленной эпохи может быть подтвержден медленным падением производительности капитала (способность денег делать деньги) и возрастанием нормы эксплуатации в наиболее успешных регионах Запада и Востока. И тот, и другой процесс устойчиво наблюдаются с середины 1970-х годов.

Предчувствие конца индустриальной эпохи вызвало к жизни немало странных общественных движений. Кроме упоминавшихся выше «зеленых», стремящихся остановить промышленное развитие во имя сохранения среды обитания, это «антиглобалисты», призывающие отказаться от индустриальной экономики во имя традиционных культурных ценностей, и «интегристы», проектирующие «царство Божие» в одном отдельно взятом регионе. Все эти группы сначала ставят перед собой заведомо неосуществимые цели, а затем пытаются реализовать их априори недопустимыми средствами. В общем и целом, их деятельность лишь повышает социальную температуру, да способствует хаотическому характеру общественной и политической жизни. Вспомним в этой связи, что на грани фаз интенсивность социальных процессов должна нарастать.

Интересно, что риторика всех перечисленных движений (а они образуют базис социального спектра современной западной Европы) построена на концепции отказа, она не подразумевает привнесения никаких новых сущностей. Иными словами, вместо активного «живого времени», определяемого как мера инновационных процессов в системе, используется «мертвое время», вычисляемое через повторяющие события: время, для которого нет, и не может быть ничего нового.

Таким образом, одним из проявлений глобализации является нарастание интенсивности противоречия между «живым» и «мертвым» временем индустриальных социосистем. Невозможность синхронизировать времена приводит к тому, что эти системы «теряют настоящее»: в них сосуществуют и взаимодействуют структуры, относящиеся и к абсолютному прошлому, и к абсолютному будущему[4]. Интенсивность взаимодействия тем выше, чем дальше разнесены времена, то есть, чем больше энергии «отсроченного будущего» запасено в системе.

Для индустриальной фазы характерна крайняя неравномерность развития, обусловленная наличием цепочек положительных обратных связей в локальных экономиках[5]. Эта неравномерность привела к стратификации мира, который раскололся на великие державы, развитые государства европейского типа и колонии. Деление проходит через всю историю индустриальной фазы, хотя конкретные формы, разумеется, менялись. Вопреки распространенному мнению, «вертикальная мобильность» индустриальной фазы мала: социосистема, попавшая в привилегированную группу, остается в ней до конца времен. Хотя всякий индустриальный бум с неизбежностью сменяется кризисом и часто сопровождается переходом гегемонии к другой локальной экономике, накопленные за время процветания богатства позволяют прежнему лидеру «оставаться в игре». Теоретически при особо благоприятных обстоятельствах – колониальная или полуколониальная страна может «подняться наверх» и обрести статус «державы европейского класса», но за всю эпоху это удалось только Японии, которая заплатила за свой успех очень дорого.

Итогом индустриальной эпохи оказалось разделение Ойкумены на «черный» и «золотой» миллиарды, причем последний, составляя около одной пятой населения Земли, потребляет свыше 2/3 ресурсов всех видов. Понятно, что такое «распределение» воспринимается большинством населения планеты, как крайне «несправедливое»: во всяком случае, поддерживать его можно лишь неоспоримым превосходством в силах. Формально, «развитые страны» это превосходство сохраняют (в некоторых отношениях оно даже возросло: так, американский флот отвечает сегодня «мультидержавному стандарту» – он сильнее всех остальных флотов мира, вместе взятых), но военная мощь Запада обесценивается низкой пассионарностью «привилегированного населения». Кроме того, доминация «золотого миллиарда» подрывается «вторичными эффектами» глобализации.

Речь идет о резком увеличении связности мира и его «перемешанности». Современные «глобализированные» социосистемы носят «фрактальный» характер: они настолько проникают друг в друга, что между двумя произвольными элементами одной из них обязательно находится элемент другой. В таких условиях использование стратегических вооружений затруднено. А поскольку глобализация привела к существенному уменьшению информационного и транспортного сопротивления мира, тактические возможности сторон быстро выравниваются. Лишь инертность военного мышления «третьего мира» поддерживает сейчас иллюзию абсолютного превосходства Запада. Заметим в этой связи, что первое же применение «черным миллиардом» (или силами, стоящими за ним) более или менее адекватной тактики привело к огромным человеческим жертвам, вызвало в странах Запада психологический шок и спровоцировало удивительно неэффективные попытки ответа.

Показательно стремление США – и шире всех представителей Евро-Атлантической цивилизационной общности – связать события 11 сентября 2001 года с исламским фундаментализмом и, конкретно, организацией Усамы Бен Ладена. Противоречия между мирами-экономиками усугубляются расовыми, национальными, религиозными мотивами, но в данном случае оно, скорее всего, не причем. Чтобы это понять, достаточно график зависимости от времени эффективности террористических актов со стороны мусульманских организаций.

Будем понимать под «эффективностью террора» среднее число погибших граждан в расчете на одного погибшего или необратимо «выведенного из строя» боевика. Статистика показывает, что этот показатель для «исламского террора» достаточно устойчиво держится около единицы (от 0,75 до 1,5 в наиболее удачные для мусульманских фундаменталистов годы), причем переход к использованию смертников практически не повлиял на результаты. Значительно выше показатели у европейских «Красных бригад» (4-5) и у японских «камикадзе», хотя, перед последними стояла неизмеримо более сложная задача воздействия на вооруженного противника, находящегося в полной боевой готовности.

Нетрудно видеть, что террористический акт против Всемирного Торгового Центра выделяется из общего ряда «исламского террора», как по статистике, так и по уровню подготовки операции. Более чем сомнительно, что такую атаку мог организовать Бен Ладен, чье мышление, насколько можно судить по его предыдущей деятельности, не выходит за чисто тактические рамки.

Но в реакции американцев, однозначно связавших разрушение «башен-близнецов» с «Аль-Каедой» и даже не исследовавших альтернативные версии, есть глубокий цивилизационный смысл. Именно такие операции, неизмеримо лучше подготовленные и осуществленные, станут основой стратегии Юга в его войне против «золотого миллиарда». Именно таким способом будет, вероятно, демонтирована «индустриальная фаза» развития.

Итак, одним из структурообразующих противоречий индустриальной фазы является неравенство в распределении ресурсов между «богатыми нациями», принадлежащими преимущественно к европеоидной расе и христианскому вероисповеданию (Евро-Атлантическая цивилизационная общность), и «нациями-изгоями», группирующимися в Афро-Азиатскую «цивилизацию Ислама». Ход и исход конфликта будет зависеть от позиции стран Востока, не определившим своего места в глобальном противостоянии. Однако, вне всякой зависимости от окончательных результатов, такой цивилизационный конфликт будет означать банкротство стратегии глобализации и, следовательно, разрушение кредитной индустриальной экономики. Заметим в этой связи, что учетные ставки, ограничивающие сверху темпы экономического роста индустриальной экономики, уже снижены в ряде развитых стран до одного-двух процентов годовых.

Мы предсказываем войну «Севера против Юга», которая будет вестись, прежде всего, террористическими, затем – юридическими и финансовыми средствами. Эта война будет направлена не против какого-либо отдельного государства (хотя первоначальные атаки будут, вероятно, сконцентрированы на Соединенных Штатах), но против глобальной индустриальной социосистемы в целом.

Необходимо еще раз со всей определенностью подчеркнуть: проблема вовсе не в том, что Западу нечего противопоставить «наступательной партизанской войне» и «юридическому террору». Просто, в условиях глобализации любая осмысленная стратегия за Запад выводит социосистему из индустриальной фазы – либо «вниз», с разрушением существующих организационных структур и откатом к традиционной экономике (это означает немедленную утрату «золотым миллиардом» своим привилегий и, скорее всего, его физическое уничтожение в течение двух-трех поколений), либо «вверх» – с созданием новой фазы развития.

Итак, индустриальная экономика вступила в полосу нарастающих затруднений и пока что реагирует на происходящее в соответствии с принципом Ле-Шателье: увеличивает норму эксплуатации (людей и экосистем) и актуализует все доступные геопланетарные ресурсы. Тем не менее, отдача капитала продолжает снижаться, а показатель экономической инверсии – увеличиваться.

Медленный, но неуклонный экономический спад сопровождается, как и на границе мезо- и неолита, экологическими проблемами[6]. Коллапс управления носит, на сей раз, самостоятельный характер и проявляется как неадекватность Вестфальской системы международного права реалиям современного глобализованного мира, кризис корпоративных форм организации бизнеса, автокаталитическое перепроизводство информации в административных структурах[7].

Как и в эпоху позднего мезолита, наиболее серьезные проблемы складываются в области образования и познания. Эти важнейшие социальные инструменты практически перестали функционировать в реальном пространстве, в то время как иллюзорная составляющая их деятельности неуклонно возрастает и поглощает все большую долю совокупных ресурсов социосистемы.

[1] В рамке фазового подхода войны 1914-1918 и 1939-1945 гг. сливаются в единое столкновение, катастрофическое по своим масштабам. Впрочем, и с методологической точки зрения обе мировые войны следует рассматривать как единый конфликт, состоящий из двух «горячих» стадий и одной холодной. Экономическим содержанием конфликта был переход от классического капитализма к государственному, политическим – распад колониальной системы Pax Britannia и строительство неоколониальной американской империи.

[2] Разумеется, мы может придумать культуру, способную, находясь в индустриальной фазе развития, выйти в Дальний Космос. Подобная культура должна иметь естественный спутник на сравнительно низкой орбите, быть ориентированной на познание, как высшую трансцендентную ценность и пройти стадию мировых войн с меньшими затратами материальных ресурсов и человеческих жизней, нежели Homo Sapiens. В результате, социосистема получает в свое распоряжение Галактику и на столетия застывает в индустриальной фазе. Так возникают сверхцивилизации, описанные А. и Б. Стругацкими, А.Азимовым, Р.Хайнлайном. Уже в 1960-е годы было показано, что такие цивилизации могут быть обнаружены по своей астроинженерной деятельности. Поскольку следы такой деятельности не обнаружены (по крайней мере, в нашей Галактике), приходится сделать вывод, что подобная версия развития весьма маловероятна. Подробнее смотри: Ст. Лем «Сумма технологии» М., 2002 и комментарии к этой книге.

[3] Все это уже было. В позднем мезолите люди таким же образом пытались «вычистить» последние остатки умирающих экосистем лесостепи. В последние века Римской Империи государство судорожными усилиями собирало налоги, доводя норму эксплуатации рабов и колонов до полной потери работоспособности экономических и социальных механизмов.

[4] Под «абсолютным будущим» данной социосистемы мы будем понимать результат разрешения ее базисных противоречий.

[5] Иначе говоря, в течение определенных интервалов времени, иногда – значительных, локальные экономики развиваются тем быстрее, чем они развиваются.

[6] Экологический кризис всегда сопутствует кризису социосистемы, поскольку социосистема является Пользователем экосистемы или некоторой линейной комбинации экосистем.

[7] С приближением фазовой границы перед управляющими системами встает все большее количество задач, вообще неразрешимых, либо неразрешимых в административной логике. Административная система реагирует на такие проблемы стереотипно: созданием комиссий и комитетов, экспертными совещаниями, обращением к выше расположенному уровню управления. В результате в системе генерируется огромное количество бесполезной информации, которая блокирует как административный, так и рефлективный каналы управления. Это явление носит название информационного автокатализа в управленческих системах вблизи фазового барьера.

Сергей Боровиков, Сергей Переслегин

Версия для печати

Плиты и мосты

Система транспортных евразийских коридоров

Данная статья отталкивается от несколько устаревшей, но зато прозрачной логики геополитики. Мы будем рассматривать существующие и конструируемые транспортные коридоры как «мосты» или «тоннели» на геополитической карте евразийского суперконтинента. Карта эта сходна с обычной географической, но, как мы увидим, отличается от нее в некоторых важных деталях.

Конечно, анализируя соответствующие реалии, мы должны иметь в виду неизбежный впоследствии переход в «класс» экономической географии, ибо вершина геополитических амбиций есть постановка задачи на оптимизацию геоэкономики.


1


Геополитический потенциал перераспределяется на морских просторах, но создается он на материках.

В приложении к конфигурации транспортной сети это подразумевает необходимость (и даже неизбежность) создания «узлов связности», структурирующих потоки через границы геополитических материков. Такие узлы зачастую захватывают территорию целых стран, а иногда даже формируют собственные географические общности (Еврамерика, Австралазия).

На геополитическом глобусе отсутствует Антарктида. Нет там, как самостоятельного континента, и Африки, северная часть которой присоединена к Европе, северо-восточная – к Азии, а Нигерия – к Еврамерике. Австралия также разделена: ее северная оконечность включена в состав Австралазии (вместе с Малаккским полуостровом, оторванным от Азии).

Чрезвычайно сложную геополитическую структуру имеет Евразиатский суперконтинент, распадающийся на несколько отдельных «блоков», которые местами накладываются друг на друга, а иногда разделены цивилизационными «пустошами». С геополитической точки зрения «пустоши» имеют, скорее, «морскую», нежели «континентальную» природу: они образуют пространство коммуникации, а не пространство производства (Великую Степь недаром называли «травяным морем»).

Наиболее устойчивой структурной единицей Евразии является «длящийся из вечности в вечность» Китай. Вне всякой зависимости от того, в руках какого государства находится цивилизационный приоритет: Монголии, Манчжурии, Японии, России, Поднебесной Империи, Великобритании, США, – именно территория Китая структурирует важнейший Азиатско-Тихоокеанский регион. Зона влияния АТР включает в себя Алеутские острова, Аляску, Филиппинские острова, Вьетнам и Таиланд.

Следующей «единицей» является Индийский субконтинент объединенный с островом Цейлон (Шри-Ланка). Сегодня, как и во время Второй Мировой войны, территория Бангладеш, Бирмы, Лаоса, Камбоджи и (в меньшей степени) Вьетнама представляет собой геополитическую «пустыню»[1], непригодную для развертывания крупных операций – неважно военных или инвестиционных.

При всей важности Европейского субконтинента, вопрос о его геополитических границах далеко не очевиден. Так, неясно, следует ли понимать Ирландию как часть Европы, или она должна – вместе с Фарерскими островами и Исландией – быть отнесена к Еврамерике? Рассматривая в качестве «протоевропы» территорию Римской Республики, мы приходим к выводу, что всю Северную Африку: Египет, Ливия, Тунис, Марокко, – необходимо причислить к Европе. Что же касается «восточной границы Европы», то эта проблема уже столетиями обсуждается экономистами и политиками. Сегодня с легкой руки С.Хантингтона Россию и Европу принято разделять по линии проникновения западного христианства то есть по границе Польши.

Заметим здесь, что, во-первых, непонятно какая именно граница (и какой именно Польши) имеется в виду. Во-вторых, расхождения между католицизмом и православием носят в основном догматический характер, то есть касаются, прежде всего, ритуальной стороны христианства. Соответственно, они намного менее существенны, нежели этическая пропасть между католичеством и протестантизмом. Наконец, в третьих, с геополитической точки зрения конфессиональные «разломы» вторичны по отношению к географическим.

Естественным геополитическим барьером, замыкающим с востока европейский субконтинент, является линия Западная Двина -Днепр, стратегическое значение которой проявилось во всех войнах между Россией и европейскими государствами. Территория между меридианами Днепра и Одера прорезана крупными реками (Висла, Сан, Неман) и труднопроходимой горной системой Карпатских гор. Иными словами, она представляет собой типичный «слабый пункт» зону, где русский и европейский субконтиненты накладываются друг на друга. Подобно тому, как граница столкновения литосферных плит обозначена землетрясениями и вулканическими извержениями, зона взаимодействия геополитических субконтинентов отличается крайней нестабильностью.

Русский субконтинент продолжается на восток вплоть до Уральских гор и далее. Где-то между долинами Оби и Енисея он переходит в пустошь, простирающуюся до побережья Тихого океана. Вопрос о «естественной» восточной границе Руси весьма важен с исторической и этнографической точек зрения, но не представляет никакого практического интереса.

Район генезиса исламской цивилизации, включающий Аравийский полуостров, Малую Азию, Переднюю Азию, Иранское нагорье, а также Сомали и Судан является самостоятельной геополитической единицей – Афразией. В настоящее время она не только достигла своих естественных границ (Инд, Нил, Южное побережье Черного, Каспийского, Мраморного морей) но и проникла на территорию геополитической Европы, закрепившись в зоне Проливов и установив контроль над Северной Африкой.

Наконец, уже в наши дни формируется, как геополитическая общность, Центрально-азиатский субконтинент, включающий район Памира, территорию Афганистана и так называемые «прикаспийские страны». Вполне понятно, что эта «зона разлома» и ее непосредственное окружение обречены стать в первой половине XXI столетия полем этнополитических и военных конфликтов.

Завершая наш беглый обзор геополитической карты, заметим, что совокупный потенциал Евразии значительно превышает возможности обеих Америк, поэтому в интересах США любыми средствами воспрепятствовать объединению суперконтинента – неважно, в политическом, экономическом или семиотическом пространстве.


2


Впрочем, на сегодняшний день такое объединение невозможно – и, не столько из-за религиозных и политических разногласий (которые становятся все более и более преодолимыми, по мере расширения «черного списка» неугодных США режимов), сколько в силу так называемой «транспортной теоремы».

Согласно этой теореме геополитическая область сохраняет единство, если скорость развития ее инфраструктуры, превышает скорость экономического роста ее регионов. В противном случае в экономике регионов нарастает автаркия. На определенной стадии издержки от существования общности (более-менее постоянные) начинают превышать коммуникационные прибыли (которые с ростом автаркии, естественно, снижаются). Соответственно, элита регионов, вынужденная – с ростом автаркии – сосредотачиваться на местных проблемах, утрачивает «имперское» мышление. Коль скоро это произошло, существование геополитической «единицы» становится метастабильным. Практически любое внешнее воздействие индуцирует фазовый переход, при котором область распадается на региональные образования.

С учетом ограничений «транспортной теоремы» утверждение о «необратимом характере» глобализации выглядит несколько преждевременными. В сущности, на сегодня глобализационные процессы на суперконтиненте требуют постоянной «подпитки» финансовым, административным и, наконец, чисто военным ресурсом, изыскивать который становится все труднее.

Альтернативой является создание сбалансированной и симметризованной единой евразийской коммуникационной системы, включающей в себя механизм развития.


3


Чтобы наметить контуры этой системы, дополним геополитический чертеж геокультурным «орнаментом». Деление по государствам и этносам является вторичным по отношению к классификации, задаваемой параметром «цивилизация».

Понятие о различных цивилизациях (культурно-исторических общностях), сосуществующих на земном шаре, было введено в науку Н.Данилевским. Он же впервые показал, что цивилизации не смешиваются между собой и изменяются только в исторических масштабах времен. Н.Данилевский связал формирование цивилизации с особенностями господствующих ландшафтов и некоторыми случайными привходящими факторами.

С.Хантингтон[2], чья трактовка термина «цивилизация» является сейчас наиболее популярной, понимает под признаками цивилизации «культурную общность»: язык, историю, религию, обычаи.

Подход С.Хантингтона опирается на рамку «идентичности»[3] и обладает всеми недостатками индуктивного метода. Переопределим «цивилизацию», используя дедуктивное дихотомическое деление.

Назовем «технологией» любой проектор информационного пространства на онтологическое. Определим «цивилизацию», как образ жизни, заданный в виде совокупности общественно используемых технологий и рамочных ограничений, наложенных на эти технологии. Иными словами, «цивилизация» есть способ взаимодействия носителей разума с окружающей средой, форма существования социосистемы.

Схему рамочных принципов цивилизации можно построить следующими бинарными разложениями:

время-ориентированная / пространственно-ориентированная;

личность-ориентированная / коллектив-ориентированная;

рациональная / трансцендентная;

духовная / материальная.

Данная дихотомическая классификация удовлетворительно описывает «хаттингтоновское разложение», объясняет его происхождение и указывает границы применимости. Тем самым, она прагматически удобна.

Она позволяет выделить три вполне сформировавшиеся, осознающие себя самостоятельные цивилизации:

Западная или Евро-Атлантическая цивилизация относится к время-ориентированным, личностным, рациональным, материальным. Иными словами, ее парадигмальные ценности: развитие – человек (свобода) – разум (познание) – богатство. Эта цивилизация составляет основу Ойкумены, она сосредоточила в своих руках более половины накопленных человечеством ресурсов и играет ведущую роль в большинстве международных организаций.

Евразийская цивилизация включает Китай, Корею, Японию, Индию, некоторые страны Юго-Восточной Азии. Эта цивилизация пространственно – и коллективно-ориентирована, духовная. Рациональность ее смешана, поскольку современная Евразийская цивилизация представляет собой суперпозицию двух очень близких культур: рационального конфуцианского Китая и трансцендентной буддистской Индии.

Евро-Атлантическая и Евразийская цивилизация взаимно дополнительны, что указывает на отсутствие почвы для серьезных конфликтов между ними. (Мир поделен, причем каждый из партнеров владеет именно той его «половиной», которая представляет для него ценность).

Напротив, Афразийская (Исламская) цивилизация подобна Западу почти во всем: она время-ориентирована, рациональна, материальна. Единственное разграничение происходит на уровне коллективности: мир Ислама – общинно-ориентирован. В данном случае никакой дополнительности нет: цивилизации ведут остро конфликтное существование и делят конечные материальные ресурсы.

Современное мировое право, индустриальное, то есть, Евро-Атлантическое по своему происхождению, не позволяет принадлежащей к другой цивилизации стране, ее лидерам или бизнесменам войти в мировую элиту без утраты внешней (проявляемой) идентичности. Это не критично для евразийской цивилизации, где идентичность носит внутренний характер, однако, исламскими народами воспринимается как вызов.

Обратим внимание на относительную бедность цивилизационной структуры мира: из шестнадцати возможных структур реализовано всего три, причем одна из них занимает пять геополитических единиц (Америка, Австралия, европейский и русский субконтиненты, Еврамерика), вторая – две единицы (АТР и индийский субконтинент) и третья – одну (Афразия).

Россия исторически принадлежит к Евро-Атлантическому сообществу, но является экзотической его культурой, что обусловлено тесными контактами с Евразийской цивилизацией в период монгольского завоевания.

Положение России на «карте цивилизаций» уникально: страна находится на пересечении векторов всех трех великих цивилизаций. Что, собственно, и делает нашу страну (при всей слабости ее нынешнего военно-экономического положения) одним из игроков на «мировой шахматной доске».

Сопоставим условную «карту цивилизаций» и геополитический «чертеж» земного шара. Рассмотрим и ту, и другую схему в их историческом развитии, обращая внимание на динамику финансовых и товарных потоков, места и даты крупных военных столкновений, революций и гражданских войн.

Мы придем к выводу, что подобно геологическим континентам геополитические континенты также перемещаются, сообразуясь, словами Л.Фейхтвангера, «с часовой стрелкой истории».

В каждую эпоху их взаимное расположение и вектора движения обуславливают зоны, формы и интенсивности политических, экономических, социокультурных конфликтов.

Прозрачная параллель с теорией «дрейфа материков» А.Вегенера приводит нас к мысли ввести некий аналог литосферной плиты.

Назовем этно-культурной плитой единство суперэтноса, историко-географического ландшафта, породившего суперэтнос, и присоединенного семиотического пространства, порожденного суперэтносом.

Плиты взаимодействуют друг с другом, – обычно конфликтно. Но вместе с тем плиты обмениваются друг с другом материей/энергией/информацией.


4


Формализм этнокультурных плит позволяет сформулировать миссию евразийских транспортных коридоров: единственный геополитический суперконтинент, в пределах которого взаимодействуют все три мировые цивилизации, нуждается в трансцивилизационных «мостах».


5


Резкому усложнению мира, подошедшего к «пределу индустриальности»[4], отвечает понятийное, а, равным образом, и физическое расширение трансцивилизационных и транскультурных «мостов». Современные транспортные потоки лишь «в принципе» исчерпываются классической тетрадой: товары/люди/деньги/информация. Описывая межцивилизационные взаимодействия, выделим также:

антропотоки[5], под которыми мы будем понимать любые процессы, переносящие идентичность, но не обязательно – людей;

информпотоки;

семиотоки, переносящие смыслы;

технотоки, транслирующие технологии;

инновотоки, перемещающие инновации.

Всякое перемещение информации между цивилизациями затруднено в силу различия парадигмальных принципов. Это означает, что коммуникационные механизмы в информационном пространстве институционально сопряжены с соответствующими механизмами в физическом пространстве. Иными словами, информационный «тоннель» должен дополняться обычным транспортным «коридором».


6


Итак, коммуникационные сети должны решать две задачи, на первый взгляд, взаимоисключающие. Во-первых, для государства, империи, геоэкономической общности транспортные «коридоры» суть механизмы, обеспечивающие экономическое и культурное единство некой территории и сохранение ее господствующих идентичностей. Во-вторых, для суперконтинента, насчитывающего несколько цивилизаций/культур/этносов, коммуникации представляют собой обобщенную систему обмена (сырьем, технологиями, смыслами…). Заметим в скобках, что «коридоры» представляют собой также «вектора движения» этно-культурных плит, обуславливающие политическую историю.

Двум задачам соответствуют две различные формы коммуникационных сетей.

Для сохранения организующих структур, «размываемых» транспортной теоремой, наиболее адекватными являются замкнутые кольцевые структуры, прорезанные сравнительно короткими радиальными ветвями («колесо и спицы»). «Идеальная» геоэкономическая карта Евразии насчитывает пять транспортных колец, и представляется достойным удивления (и сожаления) то обстоятельство, что лишь одно из них сейчас как-то функционирует.

Таким «условно действующим» кольцом является «центрально-европейское», включающее в свою орбиту страны Европейского Союза. Точкой «подключения» этого кольца к системе мировой торговли является крупнейший узел Роттердама-Европорта. Интересно, что фокус центрально-европейского кольца находится в Швейцарии, стране, не входящей в ЕС. Заметим, что одного этого обстоятельства достаточно, чтобы с юмором отнестись к ряду ультиматумов, направленных Швейцарии со стороны ЕС.

Для правильного распределения информационных/материальных/человеческих потоков центрально-европейское кольцо необходимо дополнить североевропейским (Янтарным), включающим Прибалтийские республики, Калининградскую область, Германию, Данию, Швецию, Норвегию, Финляндию, Северо-Запад России. Это кольцо также должно иметь свою точку «подключения» к мировым транспортным сетям, но, по различным причинам, ни один из существующих ныне портов для этой цели не подходит, что заставляет предложить концепцию выносного «свайного порта» в устье Финского залива.

В связи с прогрессирующим усложнением общемировой политической ситуации практически распалось на отдельные фрагменты средиземноморское транспортное кольцо, соединявшее Италию, Испанию, Португалию, Марокко, Алжир, Ливию, Египет, страны Леванта. «В теории» это кольцо должно иметь две точки «подключения» к мировой транспортной сети – Гибралтар и Суэц.

Еще хуже обстоит дело на восточной окраине континента, где сейчас развивается новый узел геополитического напряжения, чреватый региональной катастрофой. Вместо единого Дальневосточного кольца, соединяющего Корею, Китай, Манчьжурию, русский Приморский край, Сахалин, Японию исторически сложились обрывки магистралей, геополитически не ориентированные и в значительной степени бессмысленные. Это – Япония с несколькими крупными портами и экономически малоэффективной дорожной сетью, включающей совершенно нерентабельный тоннель на Хоккайдо. Это русский Приморский край с единственной железной дорогой, являющейся ответвлением Транссиба. Это – Китайская КВЖД, это отрезки железных дорог вдоль побережья Китая и Кореи. Заметим, что каждый из этих транспортных участков самостоятельно пытается «подключиться» к мировой системе коммуникаций, что затрудняет геоэкономическую балансировку транспортных потоков.

Во всяком случае, «задачей дня» в рамках СТЭК является воссоздание системы транспортных колец и вывод ее на «рабочий режим». Представляет интерес также конструирование дополнительных замкнутых структур, повышающих уровень связности регионов. Речь идет, прежде всего, о проектировании единого Каспийского кольца, включающего территории Грузии, Армении, Азербайджана, Турции, Казахстана, Ирана и Ирака.


7


Для обеспечения межкультурного и межцивилизационного диалога наиболее адекватной структурой являются линейные «мосты» – вертикальные и горизонтальные коммуникационные линии. Заметим, что в известном смысле таким «мостом» можно считать Россию в целом.

Оптимальная система линейных «коридоров» определяется расположением этно-культурных плит и соответствующих им транспортных колец. Тем самым возникает следующая коммуникативная структура:

Транссиб[6], широтный «коридор», соединяющий центрально-европейское и создающееся Дальневосточное кольцо. Узловые точки магистрали: Берлин, Варшава, Минск, Москва, Казань, Екатеринбург, Новосибирск, Иркутск, Советская гавань;

Севморпуть, кратчайшая транспортная артерия, соединяющая Северную Европу (Янтарное кольцо) и Дальний Восток. Включает в себя Беломоро-Балтийский канал и окраинные российские моря. Эта коммуникационная линия активно развивалась в советское время, но сейчас находится в упадке, хотя ее экономическое значение за прошедшие десятилетия только возросло. Узловые точки – Санкт-Петербург (вернее, проектируемый аванпорт в Финском заливе), Петрозаводск, Архангельск, Игарка, Диксон, Певек, Провидение и далее – на Камчатку, Владивосток, Алеутские острова, Аляску;

Каспийско-Тихоокеанский «коридор», соединяющий развивающееся Каспийское кольцо и азиатско-тихоокеанское побережье. Эта магистраль играет ведущую роль в процессе включения Китая в единую евразийскую систему торговли. В настоящий момент действует железнодорожная магистраль через Казахстан, станцию Дружба и далее в Китай через Урумчи на Ляньюнган. Речь идет о расширении этой транспортной артерии и включении ее в общую систему трансевразийских коридоров;

По мере восстановления Средиземноморского и развития Каспийского кольца неизбежно встанет вопрос об их соединении. В принципе, соответствующий коридор (ТРАСЕКА) уже существует и проходит по территории Украины, Болгарии, Румынии, Грузии, Азербайджана, Узбекистана, Туркменистана, Кыргызстана, Казахстана, Таджикистана. К сожалению, ввиду неоптимального функционирования соответствующих колец, политической нестабильности в Закавказье и сложных географических условий эффективность этой коммуникационной линии невысока. В сущности, на сегодняшний день ТРАСЕКА заменяет недостроенные кольцевые структуры. Так, для Азербайджана объем транзитных перевозок составляет 0,68 млн. т. или 5% от общего грузопотока, для Узбекистана соответствующий показатель – около 1%. Дополнительные проблемы создаются отсутствием современных масштабных портовых сооружений на восточном побережье Черного моря;

Особое значение мы придаем меридиональному Южному транспортному коридору, сшивающему Севморпуть (точка пересечения – Петрозаводск), Янтарное кольцо (Санкт-Петербург и его аванпорт), Транссиб (Казань), Средиземноморское кольцо (через Волго-Дон), Каспийское кольцо (Оля, Актау), ТРАСЕКА. Далее коридор уходит на юг, «подключая» к единой евразийской коммуникационной сети Афразию (через Ирак и Иран) и Индийский субконтинент (конечный терминал – Бомбей). По географическим условиям создание индийского транспортного кольца едва ли возможно, однако Южный Коридор, экономическая выгодность которого для стран-участниц очевидна, позволит поставить на повестку дипломатии, прежде всего, российской, вопрос о новой региональной структуре (Средневосточный пакт) в составе «вечных противников» Индии и Пакистана, а также России, Ирана и Ирака.

[1] Пустыня представляет собой крайнюю форму пустоши – территорию, по географическим, климатическим, этническим, эпидемиологическим или иным причинам непригодную ни для целей производства, ни для прокладывания экономически рентабельных коммуникаций.

[2] Смотри, например, http://pubs.carnegie.ru/p c/Vol2-1997/2/default.asp?n=10huntington.asp.

[3] Идентичность есть онтологическое убеждение (личности, группы, социосистемы), проявленное в процессе взаимодействия с некоторой «инаковостью». См.: Переслегин С., Переслегина Е., Боровиков С. «Социальная термодинмика и проблема идентичностей». Тезисы к докладу. (Март 2002 г.) В сборнике: «Проблемы и перспективы междисциплинарных фундаментальных исследований. Материалы Второй научной конференции Санкт-Петербургского союза ученых 10 – 12 апреля 2002 г. Санкт-Петербург, 2002 г.

[4] Индустриальное производство носит заведомо кредитный характер и подразумевает непрерывное расширение экономического пространства. Явление, называемое глобализацией, обусловлено конечностью размеров земного шара: к рубежу тысячелетий экономическое пространство земли оказалось исчерпанным, подобно тому, как столетием раньше исчерпалось политическое пространство. Полное исчерпание степеней свободы экономики будем называть «пределом индустриальности».

[5] Термин принадлежит С.Градировскому. См., например, http://www.archipelag.ru

[6] Байкало-Амурская Магистраль является, по сути, расширением Транссиба.

Динамическая геополитика: фазовые барьеры

В аналогии между эко- и социосистемами, фаза соответствует даже не геологической эре, а эону. Иными словами, фазовые переходы происходят очень редко: это самое редкое повторяющееся событие в истории человечества.

Нам известно лишь два фазовых перехода, и только один из них вполне изучен. Постараемся, тем не менее, выделить общие, типологические черты таких переходов.

Прежде всего, граница фаз маркируется общим экономическим кризисом. Такой кризис – и именно вследствие своей всеобщности – развивается достаточно медленно, и ухудшение ситуации становится заметным лишь на достаточно больших временных промежутках. Но это ухудшение происходит с пугающей необратимостью, причем любые принимаемые меры лишь усугубляют проблему[1]. Экономическая «отдача» социосистемы непрерывно снижается, возникает впечатление, что работающие веками хозяйственные механизмы функционируют все более и более неуверенно.

Разрушение архаичной фазы развития сопровождалось быстрой экологической деградацией лесостепи, преимущественной зоны дислокации социосистем: людей стало слишком много, и используемые ими техники охоты (физические и магические) стали слишком совершенными. В результате началось резкое сокращение кормовой базы социосистемы. И уже не помогали ни всеядность человека, ни надежно обеспеченный верхний трофический уровень в любой экосистеме, с которой люди взаимодействовали, ни способность распаковывать информацию, превращая ее в пищевой ресурс.

Проще говоря, мезолитические технологии достигли своего физического предела[2], большего из них было не «выжать», а растущему человечеству требовалось много, много больше. Какое-то время социосистемы могли существовать за счет интенсификации труда охотников, но эта возможность быстро оказалась исчерпанной, как и возможность регулировать экологическое давление за счет войн.

Нарастающее усложнение обстановки снизило устойчивость социосистемы, что потребовало совершенно других механизмов управления, нежели были инсталлированы в мезолитических обществах. Кризис хозяйствования усугубился кризисом управления. Опосредованно сложности с управлением вместе со снижением эффективности хозяйствования вызвала проблемы в «сфере образования».

Но, может быть, самыми грозными были процессы, происходящие на информационном «плане», в области познания. В памяти человечества – в сказках и мифах – остались лишь слабые следы неолитического информационного коллапса. В скандинавских, индийских, греческих, египетских мифах скупо и обиняками говорится о войнах между Богами.

Случилось то, что должно было случиться: как и подобает «абсолютному хищнику», мезолитическая социосистема «проела» биоту насквозь и столкнулась с всеобъемлющем, системным, кризисом. В следующие тысячелетия численность человечества сократилась (по некоторым данным – в несколько раз). Какие-то группы вымерли полностью, какие-то были отброшены в палеолит. Но нашлись и те, которые смогли принести с информационного «плана» комплекс неолитических технологий, образующий производящую экономику, а затем инсталлировали соответствующие формы организации общества и коды управления им. Практически сразу возникает новый класс социосистем («настоящие» города), создаются механизмы обучения, использующие мифологемы, рождаются первые профессиональные армии, развивается новая трансценденция. Начинается долгая история традиционной фазы развития.

Итак, первый фазовый переход был спровоцирован невозможностью увеличить нагрузку на эксплуатируемые человечеством экосистемы и информационные структуры. Переход сопровождался глобальной катастрофой, которая привела к значительному снижению численности человечества. Катастрофа имела форму медленно, но неотвратимо развивающегося кризиса хозяйствования, индукционно порождающего кризис управления, а затем и образования. К созданию следующей фазы развития оказались способны лишь некоторые общества, причем комплекс неолитических технологий эти общества получали практически сразу и целиком.

Зона, непосредственно предшествующая катастрофе, отличается политической, экономической, экзистенциальной нестабильностью, быстрым ростом характерных частот событийных рядов (эффект сгущения истории).

Аналогичные процессы на следующем этапе привели к размонтированию Римской Империи и Темным векам. Экономический кризис поздней Империи был вызван, прежде всего, падением реального плодородия земель и прогрессирующей деградацией инфраструктуры. Кризис управления привел сначала к разделению Римской Империи на Западную и Восточную, затем – к варварским завоеваниям, распаду единого мира и созданию доменной структуры Средневековья. Экологические аспекты катастрофы проявились, на этот раз, в форме чумных эпидемий. Создание индустриальной фазы произошло первоначально в одной стране – в форме инсталляции принципиально нового типа мышления (натурфилософии Ф.Бэкона).

Быстрое распространение индустриальной фазы (всего за пятьсот лет – с XV по XIX столетие – промышленная цивилизация приобрела всеобщий характер) дает возможность воочию проследить эффект фазового доминирования. Опыт показывает, что старшая фаза ассимилирует любые культуры младшей фазы, причем не только в военном, но и гражданском отношении. Это в ранних версиях «Цивилизации» С.Мейера фаланга могла сражаться с линейной пехотой. В реальности индустриальное войско проходит через доиндустриальное как нож сквозь масло, индустриальное производство либо вытесняет традиционные промыслы, либо подчиняет их себе. Если рассмотреть фазовое доминирование, как общий исторический закон (а исключения нам не известны), приходится признать, что с системной точки зрения структура социосистемы, относящейся к старшей фазе, более сложна, более динамична, более насыщена информацией / энергией, нежели предыдущие фазы. А это значит, что построение новой фазы требует преодоления потенциального барьера, величина которого равна разности социальных энергий, запасенных в базовых структурах обществ «до» и «после» фазового перехода.

Разумеется, современники никогда не воспринимают «фазовый барьер» как вызов со стороны Реального Будущего. Всякий раз он обретает форму очередного местного кризиса, отличающегося лишь тем, что попытки его разрешить последовательно сужают Пространство Решений и, в конце концов, заводят общество в «воронку», из которой нет приемлемого выхода.

Суть «фазового барьера» состоит, в частности, в том, что расплачиваться за новые возможности приходится авансом. Англия еще не стала промышленной державой, но «овцы уже съели людей», то есть страна лишилась естественной для традиционной культуры возможности обеспечивать себя зерном.

Социомеханика утверждает, что вблизи фазового барьера характер исторического движения резко меняется, динамика социосистемы обретает кризисный, бифуркационный характер. «Поток событий» утрачивает «ламинарность», в результате чего существующие социальные структуры теряют способность поддерживать традиционный жизненный уклад. Общество «теряет управление», связность между ускоряющими и управляющими технологиями[3] резко падает. Естественным системным откликом на этот процесс оказывался рост «инновационного сопротивления»: социум отказывался воспринимать инновации.

Иными словами, при приближении к фазовому пределу цивилизационные пределы[4] смыкаются, что увеличивает вероятность первичного упрощения, то есть – катастрофической социальной динамики. Лишь очень немногие общества преодолевают «границу раздела фаз», обретая – на данном историческом уровне – статус сверхцивилизации.

[1] Это – важнейшее свойство фазового экономического кризиса. Любые действия, направленные на повышение эффективности экономики, ускоряют кризис, и формально оптимальной стратегией является полное бездействие. Эта стратегия, впрочем, также не спасает: раньше или позже, но текущая система хозяйственных деятельностей перестает поддерживать существование социосистемы.

[2] До сих мало известно, что для эпохи мезолита было характерно международное разделение труда и развитый обмен: кремни, добывающиеся в Карпатах, обрабатывались на Волге и использовались в Двуречье, предметами «торговли» были зеркала, украшения, игрушки. На Мальте в позднем мезолите был построен колоссальный подземный храм, используемый, по-видимому, для подготовки жриц для всего Средиземноморья.

[3] Социомеханика различает ускоряющие (физические) и управляющие (гуманитарные) технологии. Ускоряющие технологии оперируют с физическим пространством-временем, материей и объективными, то не зависящими от наблюдателя, смыслами. В совокупности с вещественными результатами производства эти технологии образуют материальное пространство цивилизации – «техносферу».

Гуманитарные технологии работают с информационными сущностями, внутренним временем, цивилизационной трансценденцией и личными (субъективными) смыслами. Эти «технологии в пространстве технологий» создают информационное пространство цивилизации – «инфосферу», включающую в себя культуру, религию/идеологию и науку. Взаимодействие инфо- и техносферы определяет форматы организованностей, образующих социоситему. Совокупность этих форматов задает «социосферу». Можно определить стабильную, развитую цивилизационную фазу как единство техносферы, инфосферы и социосферы.

Функция физических технологий – согласование человека и Вселенной. Миссия же гуманитарных технологий – взаимная адаптация техносферы и человека. Генерализованные тенденции развития текущей фазы определяются совокупностью физических технологий, а вероятности реализации этих тенденций, как тех или иных версий истории, модифицируются гуманитарными технологиями.

Иными словами, физические технологии заключают в себе объективные возможности истории: они отвечают за то, что происходит. Гуманитарные технологии управляют субъективными вероятностями и отвечают за то, как это происходит.

В норме каждой физической технологии соответствует комплементарная ей гуманитарная – и наоборот. Эта теорема выполняется для человечества в целом, для цивилизаций и культур, для социальных групп, в том числе – семей, наконец, для отдельного человека (на этом – микрокосмическом – уровне она приобретает форму закона соответствия профессионального и личностного роста).

[4] Проблема рассогласования технологических пространств может быть интерпретирована, как приближение цивилизации к одному из двух структурных пределов: пределу сложности или пределу бедности.

Предел сложности возникает при дефиците или неразвитости принципиально необходимой управляющей технологии и представляет собой ту степень структурной переизбыточности цивилизации, при которой связность ее резко падает, а совокупность «физических» технологий теряет системные свойства. В этом случае культура уже не успевает адаптировать к человеку вновь возникающие инновации, и техническая периферия цивилизации начинает развиваться, как правило, хаотическим образом. Это приводит к рассогласованию человека и техносферы, человека и государства, человека и общества – результатом чего является увеличение числа происходящих катастроф.

Предел бедности, в свою очередь, возникает при отсутствии или недостаточной развитости принципиально необходимой в данной фазе цивилизации «физической» технологии и представляет собой то крайнее состояние, при котором системную связность теряют уже «гуманитарные» технологии. Это также приводит к внутреннему рассогласованию цивилизации и, как следствие, опять-таки – к возрастанию динамики катастроф.

Оба предела образуют поверхности в пространстве решений. Если вектор развития пересекает одну из них, глобальный структурный кризис становится неизбежным.

Динамическая геополитика: язык фаз развития

Разум, определяемый как способность перерабатывать информацию в пищевой ресурс, существует только в форме социосистем, в которых инсталлированы процессы познания, обучения, управления, задано расслоение психики, фиксируется некая форма трансценденции и осуществляется некая иллюзорная деятельность, направленная на стабилизацию системы[1].

Элементы социосистемы (носители разума) обмениваются между собой не только веществом / энергией, но и информацией, вступая, тем самым, в процесс мыслекоммуникации. Уже на самых ранних этапах своего существования социосистема выделилась из окружающих ее экосистем по двум параметрам:

Она могла включиться в любую из инсталлированных на земле экосистем, причем человек немедленно занимал в этой экосистеме управляющий трофический уровень;

В любой экосистеме человек был охотником, но не жертвой, поскольку на нападение реагировал не отдельный «носитель разума», а социосистема, как целое – со всеми своими возможностями по поддержанию гомеостаза. Понятно, что такое «целое» оказывалось «не по зубам» даже самым крупным хищникам.

В последующие эпохи Человек Разумный полностью перестраивает свои отношения с природой, сначала занимая позицию пользователя текущей экосистемой, а затем – оператора произвольными экосистемами. Этот процесс удобно описывать в формализме фаз развития.

В языке социомеханики, науки о наиболее общих законах динамики социосистем, цивилизационные фазы являются собственными состояниями оператора сдвига социосистемы по внутреннему времени и маркируют различные типы связей между человеческим обществом и объемлющим биогеоценозом. В рамках социальной термодинамики фазы трактуются как аналог агрегатных состояний вещества и различаются, прежде всего, характером взаимодействия между компонентами социосистемы. В терминах диалектического подхода всякая последующая цивилизационная фаза есть разрешение базисных противоречий предыдущей фазы. С практической точки зрения фазы различаются характером взаимодействия социосистемы с окружающей средой, иными словами, местом Homo Sapiens в трофических пирамидах и способом переработки информационного ресурса в пищевой.

Кратко рассмотрим известные нам цивилизационные фазы.

В архаичной фазе формами экономической жизни являются охота и собирательство, то есть, пищевой ресурс добывается обычными в животном мире способами. Механизм распределения добытой пищи носит, однако, социальный, а не биологический характер[2]: охотники кормят все племя, что дает возможность не только поддерживать существование социума, то есть, «оплачивать» его атрибутивные функции – познание, обучение, управление, но и совершенствовать хозяйственные механизмы. Постепенно охота – сугубо животный способ существования – становится лишь вершиной экономического «айсберга». В распоряжение первобытных охотников поступают все более и более совершенные орудия труда – с этой точки зрения «кровью» архаичной «присваивающей экономики» оказываются обработанные кремни. Усложняются способы охоты и способы управления ей, деятельность охотников получает магическую поддержку.

Демографическая статистика архаичной фазы на небольших временах носит колебательный характер, характерный для видов – компонентов стабильных экосистем. Если же усреднить динамику по временам порядка нескольких тысячелетий, обнаруживается медленный линейный рост: в природе такие решения демографических уравнений встречаются, но как очень редкое исключение.

Характерные скорости перемещения людей/материальных объектов/информации в архаичную эпоху соответствовали скорости идущего человека, то есть, составляли около 30 км в сутки; характерные энергии определялись теплотой сгорания дерева.

Неолитическая революция отделяет архаичную фазу от традиционной, в которой основой хозяйствования становится производящая экономика: земледелие и скотоводство. Социосистемы, находящиеся в этой фазе, становятся «теоретически и практически самодовлеющими», они вытесняют или преобразовывают классические природные экосистемы, формируя в них новый управляющий уровень. Человек окончательно выпадает из трофической пирамиды – он перестает быть как пищей, так и охотником.

Демографическая динамика выходит на экспоненциальный участок: очень быстро (в рамках палеонтологической летописи – мгновенно) Homo Sapiens`ы распространяются по всей поверхности Земли за исключением Антарктиды и некоторых пустынь.

Меняются характерные скорости движения – в традиционную фазу они определяются лошадиным галопом или суточным пробегом парусного корабля и достигают 150 километров в сутки. Энергетика, в основном, осталась на «дровяном» уровне, однако, в металлургии широко применяется каменный уголь.

Традиционная фаза включает в себя несколько общественно-экономических формаций (типов хозяйствования): первобытнообщинную – неолит, энеолит, рабовладение, феодализм.

Главной наблюдаемой особенностью современной индустриальной фазы, несомненно является фабричное производство. Это означает не только физическое изобретение машин, но и господство их в промышленности, то есть обязательное разделение экономики на «группу А» и «группу Б», причем первая использует машины и создает их, а вторая – только использует. В этом смысле коэффициент полезного действия индустриальной экономики всегда меньше единицы: часть производительных сил расходуется во «внутреннем круге кровообращения», где делаются машины, предназначенные для того, чтобы делать машины[3].

Кроме того, индустриальная фаза требует «индустриального человека»: способного выживать в «человеческом муравейнике»[4], взаимодействовать с машинами и довольствоваться определенной раз и навсегда социальной ролью.

Промышленная экономика включает в себя традиционные формы хозяйственной деятельности (кроме магии), придавая им подчиненный характер. «Кровью» экономики становится уже не зерно, а энергоносители: на первом этапе каменный уголь, затем нефть. Традиционное общество, не способное обеспечивать себя продовольствием, обречено. В индустриальную же фазу такое общество может неограниченно долго поддерживать свое существование за счет внешней торговли, хотя и при соблюдении ряда трудно выполнимых условий[5].

Тем самым, индустриальная фаза подразумевает, по крайней мере, одну глобальность – возникновение общепланетной системы обмена. Это означает, в свою очередь, неизбежность появления мировой валюты, соответствующих расчетных центров и плотной коммуникационной сети. Эмблемой фазы становятся железные дороги и суда с механическими двигателями, характерные скорости возрастают сразу на порядок (свыше 1200 км в сутки), характерные энергии определяются теплотой сгорания нефти (до 40 МДж/кг).

Поскольку в индустриальную фазу зерновая зависимость резко ослабляется, социосистемы теряют непосредственную связь с текущими экосистемами и обретают функцию пользователя глобальной природной среды. Так, Великобритания в XIX столетии превращает свои территориальные биоценозы в промышленную свалку, обеспечивая население за счет торговли с внешним миром: она собирает хлеб в Австралии, чайный лист – в Китае, получает мясо из Аргентины, вина из Франции.

С общетеоретической точки зрения это означает, что «человек индустриальный» становится верхним управляющим уровнем глобального биогеоценоза, что же до локальных экосистем, то их он может уничтожать или даже создавать по своей прихоти.

[1] Такая деятельность (война, отправление религиозных культов и пр.) снимает противоречие между общественным сознанием и коллективным бессознательным.

[2] Некоторые ученые определяют человека разумного, как единственный биологический вид, представители которого способны делиться пищей.

[3] Индустриальную экономику можно характеризовать «коэффициентом инверсии» I, равным отношению стоимостных эквивалентов продукций групп «А» и «Б». Анализ статистических данных показывает, что «в норме» этот показатель составляет от 0,3 до 0,5. Для рада индустриальных культур, однако, характерна инверсная экономика с I› 1. Например, в СССР к концу 1970-х годов коэффициент инверсии достигал трех.

Динамика коэффициента инверсии позволяет определить, к какой общественно-экономической формации индустриальной фазы относится данная культура: при классическом капитализме I медленно падает со временем, при государственно-монополистическом – растет.

[4] По терминологии Т.Лири. Смотри «История будущего». М., 2000.

[5] А именно: наличие высокого экспортного потенциала, мощных вооруженных сил и четко очерченной позиции в мировой системе торговли. (Великобритания, Япония).

Динамическая геополитика: постиндустриальный барьер

Мы не знаем, возрастает ли со временем величина «фазового барьера» (из общих соображений, скорее – да). Во всяком случае, исходить надо из того, что «постиндустриальный барьер» выше и круче «индустриального».

Изменение фазы развития подразумевает перенастройку всей совокупности общественных связей (личных, профессиональных, конфессиональных и пр.), что означает, в частности, полный слом не только юридической системы, но и положенной в ее основу морали. Такая эволюция социума требует от личности развитой инновационной толерантности.

«Информационная революция» с неизбежностью будет сопровождаться насыщениемобыденной жизни виртуальными конструктами. Рано или поздно это приведет к созданию мира высокой виртуальности. В таком мире выполняется принцип относительности: невозможно каким-либо экспериментом установить, находится ли наблюдатель в Текущей Реальности или в Текущей Виртуальности. Насколько можно судить, подобное смысловое перемешивание будет восприниматься обывателем, как острая форма утраты идентичности.

Суть проблемы состоит в том, что постиндустриальному обществу отвечает только «постиндустриальный» человек. Нет никаких оснований считать, что обучить и воспитать «носителя постиндустриальной культуры» проще, нежели «строителя коммунизма».

Фазовый барьер, как и любой острый системный кризис, характеризуется тем, что «естественные» действия людей и гомеостатические реакции систем оказываются направленными не на разрешение, но на развитие кризиса. Вместо инновационной толерантности во всех наблюдаемых обществах растет инновационное сопротивление, вместо борьбы за связность пространства технологий усугубляется пропасть между естественными и гуманитарными научными исследованиями. Вместо геокультурной уникальности культивируются самые архаичные формы идентичности. Вместо поиска новой трансценденции повсеместно возрождаются старые религиозные культы.

Напряженность в жизнеобеспечивающих структурах социосистем нарастает, и постепенно эти структуры начинают сдавать. С начала 1970-х годов весь рост экономики носит либо случайный, либо спекулятивный характер. Инвестиционный «перегрев» индустрии знаний привел к упадку промышленных отраслей экономики в развитых странах и переносу индустриальной «камбиевой» зоны в Китай. Огромные средства, вложенные в развитие системы образования, обернулись прогрессирующим снижением качества этого образования до уровня, не обеспечивающего поддержание индустриальных производств[1].

Это явление обернется острым «кадровым голодом»: постиндустриальные технологические цепочки, создаваемые ныне в США, Японии Западной Европе, будут потреблять высококвалифицированный потенциал во всевозрастающем количестве, в то время как система образования не сможет обеспечить грамотными выпускниками даже традиционные области производства.

Не приходится сомневаться, что этот кризис будет разрешен за счет импорта кадров. Это, однако, приведет, к ослаблению цивилизационной идентичности Европы. В конечном счете «где-то и кем-то» обязательно будет произнесена фраза: «страны, не способные обеспечить себя человеческими ресурсами, не могут считаться серьезными военными противниками[2]».

Постиндустриальный барьер» обретет форму почти Хантингтоновской войны цивилизаций.

В наиболее вероятной версии Реальности эта война будет проиграна, а индустриальное общество демонтировано.

Однако поражение не является фатальной предопределенностью. Существует вероятность того, что Евро-Атлантический Мир-экономика сумеет изыскать достаточные ресурсы и устоять в войне цивилизаций.

[1] Недостаточная подготовка управленческого персонала (который не только был плохо осведомлен об особенностях технологического процесса, но и не имел должной «школьной» грамотности) привела к крупному пожару на авианосце «Орискани» 26 октября 1966 г., взрыву в Бхопале 5 декабря 1984 г, радиационной катастрофе в Чернобыле 26 апреля 1986 г. Практически все авиационные происшествия последнего времени произошли в результате предельно неквалифицированных действий летного или наземного персонала.

[2] (с) К.Еськов

Европейская этнокультурная плита

России с ее 0,5 трл дол валового продукта не пришло время всерьез противостоять экспансии ЕС. Действительно, в 2003 году оба стратегических столкновения – в Молдавии и в Грузии были проиграны Россией. Рискну, однако, предположить, что в этих поражениях Россия сейчас заинтересована. Ресурсы ЕС не безграничны. Эти ресурсы уже связаны: в Восточной Германии, в Испании и Португалии, в Греции, – странах, к моменту вступления в Союз далеких от ЕС-овских стандартов потребления. Очень сильно связаны Польшей. Связаны экологическим законодательством. Связаны «гражданским обществом», «правами человека», «международной законностью», «международными обязательствами». Даже Киотским протоколом

Современный европейский миропорядок формировался под воздействием следующих исторических факторов:

Многовекового существования мировой Римской Империи, по отношению к которой первичные этносы, формирующие лицо континента, должны были позиционироваться. Влияние Римской Империи подразумевало также индукционное воздействие римского права и греческой культуры;

Сильнейшего, структурообразующего воздействия христианской религии в ее наиболее организованной римско-католической «редакции»;

Культурного и цивилизационного шока, вызванного падением Рима и последующими событиями, связанными с Великим Переселением народов;

Тысячелетием господства феодального миропорядка в его «классической» форме (вассалитет, личная зависимость крестьян, замковая социальная архитектура);

Расколом церкви (Реформацией) и столетием религиозных войн;

Вестфальской системой международных договоренностей, канализировавших проявления этно-конфессиональных идентичностей в социально-приемлемое русло;

Великой Французской Буржуазной Революцией, инсталлировавшей понятие демократии и переплавившие постфеодальные этносы в современные нации;

Тремя мировыми войнами (в том числе холодной), произошедшими на протяжении столетия и вовлекшими в свою орбиту прямо и косвенно практически всю Европу.

Подобная история привела к необычайно быстрому прогрессу Европейской цивилизации, которая вступила в XVI – XVII столетиях в индустриальную фазу развития и к началу XX века распространила свое влияние на весь мир. Оборотной стороной этого прогресса была политическая и военная разобщенность Европы, народы которой пользовались одним и тем же алфавитом, одной и той же культурой, одной и той же логикой.

«Сложность географического устройства европейского субконтинента обусловила необычную диверсификацию этно-культурной плиты, объединяющей множество стран. Интегрирующие структуры Европейского Союза лишь частично решают проблему разнородности континента.

К числу географических факторов политико-экономической значимости следует отнести наличие множества внутренних и внешних морей: Балтийского, Северного, Средиземного, Адриатического, Тирренского, Эгейского, Черного, Азовского, Каспийского. Свою роль играет центральная горная цепь Альпы-Балканы-Карпаты. Усложняют структуру плиты многочисленные острова и полуострова, наконец, несколько крупных рек (Эльба, Висла, Дунай, Волга, Днепр).

Несмотря на насыщенность субконтинента путями сообщения (многие из которых непрерывно функционируют со времен мезолита, то есть – пережили две фазы развития), для множества европейских стран США находятся «ближе» чем сосед на другом конце континента.

С точки зрения транспортных потоков и теории связности Европа может быть представлена как «колесо со спицами». Центральные регионы: Германия, Бельгия, Франция, Северная Италия, Австрия, Чехия образуют кольцо, движение по которому возможно в любую сторону, однако обычно, люди перемещаются по этому колесу с юга на север, а товары – с севера на юг.

Спицами «работают» периферийные страны: Британия на Северо-Западе, Испания и Португалия на Юго-Западе, Южная Италия на Юге, Греция и Турция на Юго-Востоке, Польша на Северо-Востоке, Дания, Швеция и Норвегия на Севере.

В этой картине «западное» направление принадлежит США, «восточное» – России.

Исходя из банальной теоремы о том, что сумма обобщенный потенциальных энергий этно-культурной плиты должна быть равна нулю, получаем, что подобный антропоэкономический механизм должен постоянно подвергаться воздействию «западного переноса»: потока людей, товаров и капиталов с востока на запад. Только в таком случае лишние товары из Британии и Франции могут найти покупателя (Германия стоит восточнее, она продает свои товары на запад и север).

В результате европейский круговорот представляет собой вращающуюся против часовой стрелки систему антропоэкономических потоков, причем западный регион является «зоной срыва потока», а восточный: «зоной присоединения». Это означает, что Европа представляет собой очень большой, но банальный и примитивный социальный тепловой двигатель типа «водяное колесо».»[1]

История ЕС: от «Общества угля и стали» к «комитету шестнадцати»

Основой того, что сейчас известно как Европейский Союз, стало основанное в 1946 г. «Общество угля и стали», регламентирующее перемещение этих стратегически важных товаров между Францией и Германией. В 1958 году был создан прообраз «Общего рынка», куда вошли Франция, Германия, Италия и страны Бенилюкса.

Следующее расширение Содружества произошло лишь в 1973 году, и оно стало решающим. Энергетический и экономический кризис 1973 года больно ударил по Великобритании, перечеркнув ее надежды остаться в «блестящей экономической изоляции» или даже создать свой собственный механизм европейского взаимодействия, альтернативный жестким правилам «Общего рынка». В 1973 году Великобритании пришлось на общих основаниях пройти унизительную процедуру вступления в ЕС. Одновременно, членами европейского интеграционного процесса стали Ирландия и Дания.

В последующие годы Сообщество продолжало расширяться: 1981 г. – Греция, 1986 г. – Испания и Португалия. Важное событие произошло в 1990 г., когда в ЕС вошла Восточная Германия, страна бывшего соцлагеря, экономические структуры которой на тот момент стандартам ЕС не соответствовали.

В 1995 г. к ЕС присоединились Австрия, Швеция, Финляндия, в результате чего сложился современный «комитет» из шестнадцати членов. Успешно решен вопрос о крупнейшем за всю историю расширении Союза на восток: в 2004 г. в его состав приняты Литва, Латвия, Эстония, Польша, Венгрия, Чехия, Словакия, Словения. Кандидатами на вступление в 2008 г. являются Болгария, Румыния, Турция, а также Мальта и Кипр, которые экономически и политически отвечают требованиям ЕС.

На начало XXI столетия Европа – это ЕС. Пусть Швейцария, Норвегия и Исландия формально не входят в эту макрорегиональную структуру, но они взаимодействуют с ней по ее, а не своим правилам.

Европейский Союз сегодня: тренд на экстенсивное развитие

Проанализировав зависимость количества стран – членов европейского интеграционного процесса от времени, можно разделить историю ЕС на два этапа. С 1946 до 1991 г. в состав содружества каждые четыре года вступала, в среднем, одна страна. С 1991 по 2008 г. угол наклона кривой резко увеличивается: теперь в ЕС вступают за четырехлетний цикл три страны. Не удивительно, что графики пересекаются в 1991 г.: Беловежские соглашения, которые «подвели черту» под историей СССР, предоставили Евросоюзу обширное поле деятельности.

Сегодня ЕС – это 373 миллиона человек (США – 268 миллионов, Россия – 110 миллионов) и 9,2 триллиона долларов совокупного ВВП. По этому показателю Союз несколько уступает США с их 9,9 триллионами, но значительно превосходит Россию (чуть больше 0,5 триллиона «белого» ВВП).

ЕС не является империей, федерацией, конфедерацией или иной формой наднационального государства. Это, скорее, сложный комплекс международно-правовых договоренностей, подписантами которых является большинство европейских государств, единый ареал действия множества сервитутов[2], определенная «рамка», выстроенная для любых жизненных форматов.

Евросоюз представляет собой единый рынок, в рамках которого выполняются четыре свободы передвижения: людей, капитала, товара и услуг[3]. ЕС, однако, нельзя в полной мере отнести к либеральной экономической модели, потому что общеевропейский рынок является хотя и антимонопольным, но зато жестко регулируемым через систему квотирования.

Для того чтобы представить геополитические перспективы ЕС, необходимо понять, за счет чего Европейский Союз живет, и что обеспечивает ему конкурентные преимущества в современном мире.

Прежде всего, отметим, что объединение (ресурсов, рынков, территорий) само по себе никаких выгод не дает. Напротив, с ростом размеров управляемой системы увеличиваются непроизводительные затраты на управление – тем быстрее, чем выше степень неоднородности системы. Собственно, именно этим обстоятельством был обусловлен процесс распада колониальных империй (в т.ч. Советского Союза), характерный для второй половины XX века.

Это утверждение, однако, справедливо только в статике, когда система перестает расширяться и начинает нуждаться в снижении издержек на управление. В стадии же экспансии возникает столь значительный разовый выигрыш за счет падения трансграничного транспортного сопротивления, что он перекрывает любые издержки. Надо также иметь в виду, что растущая система способна получать конкурентные преимущества, управляя ценами на мировом рынке, или же поглощая «чужие» не до конца оформленные производственные кластеры[4].

Европейский Союз, как и всякое общество, в котором экономика подчинена чуждой ей формальной логической схеме (в данном случае – правовой) представляет собой неэффективный хозяйственный механизм. Когда рост ЕС – реальный или потенциальный – прекратится, начнут проявляться имманентные недостатки европейского интеграционного механизма: бюрократичность системы управления квотами, зарегулированность локальных рынков, неадекватность коммуникационных форматов, плохая логистика транспортных потоков.

Следовательно, элиты Европейского Союза сделают все, чтобы расширение ЕС продолжалось. «Общий рынок», такой, какой он сейчас, обречен на экспансию, на экстенсивное развитие.

Структурообразующие проблемы ЕС

Одной из таких проблем является формальный географический характер Европы. Принято понимать под этим названием часть евроазиатского суперконтинента, ограниченную Северным Ледовитым Океаном, Уральскими горами, рекой Урал, побережьем Каспийского моря, Главным Кавказским Хребтом, Черным, Мраморным и Средиземным морем, Атлантическим океаном. Если Британские острова издревле воспринимались как часть Европы, то уже относительно Ирландии и Исландии этого сказать нельзя. Не определен и статус островов Средиземного Моря, хотя сейчас их принято относить к Европе.

В любом случае, если не считать России, после 2004 года останется не слишком много земель, на которые ЕС может претендовать, оставаясь Европейским Союзом. Украина с Белоруссией и Молдавией, Болгария и Румыния, островные государства Мальта и Кипр, которые то присоединяются к интеграции, то отказываются от нее, наконец, Турция, которая имеет территории в Европе[5].

Значительная часть этих земель всегда относилась к российской сфере влияния, и, естественно, восстанавливая свой геополитический статус, Россия стремится выстроить с ними адекватную систему экономических связей. Тем самым, ее логика возвращения в круг великих держав сталкивается с логикой Европейского Союза, вынужденного играть в экстенсивное развитие.

Важную роль среди проблем ЕС играет перегруженность экономики Содружества политическими и экологическими обязательствами. В течение какого-то времени Союз «выжимал» из экологии конкурентные преимущества[6]. Но сейчас возможности в этом направлении почти исчерпаны… если только Россия не согласится сама по доброй воле подписать Киотский протокол[7].

Наибольшее значение имеют для судеб ЕС этнические и конфессиональные проблемы. Страны Западной Европы находятся под двойным демографическим давлением. С юга на их территорию проникают представители афроазиатской (исламской) цивилизации, причем алжирцы и марокканцы обосновались на территории Франции, в то время как турки все более меняют демографический облик Германии. С востока антропоток, переносит в развитые страны ЕС эмигрантов из стран СНГ, дальних «задворков» Восточной Европы и даже из Центральной Азии. Между тем, социальные структуры ЕС уже потеряли способность к быстрой социокультурной переработке масс пришельцев. В результате иммигранты не ассимилируются, образуя в физическом или фазовом (например, профессиональном) пространстве своеобразные анклавы. Как следствие, Европейский Союз теряет ту свою идентичность, которая выражена в форматах, стандартах, правилах, законах и, по сути, представляет главный предмет европейского экспорта.

Сегодня Германия и Франция сложными путями, сплошь и рядом нарушающими букву и дух смыслообразующих документов Содружества, удерживают миграционные потоки в определенных рамках. Но в 2008 году Турция может формально войти в ЕС, тогда ее граждане получат полную свободу перемещения в пределах Содружества, и трудолюбиво выстроенная немцами система миграционных «стяжек и противовесов» рухнет.

Проблемно обстоят в ЕС дела с кровью индустриальной экономики – с энергоносителями. На территории содружества сосредоточено 0,7% мировых запасов нефти, 2,5% газа, 7,3% угля, но – 16% мировых мощностей по переработке нефти и 17% – по выработке электроэнергии.

С годами эта диспропорция будет увеличиваться, поскольку новые, принимаемые в ЕС, страны ресурсонедостаточны, а месторождения Северного и Норвежского морей близки к истощению.

Еще более опасной выглядит ситуация с производством электроэнергии. Здесь ЕС попал в собственную ловушку природоохранительных принципов и выйти из нее самостоятельно, по-видимому, не сможет.

В связи с радиофобией, спровоцированной у европейцев Чернобыльской катастрофой и собственными СМИ, в ЕС действует мораторий на строительство новых атомных электростанций. Этот мораторий не носит характер закона, и может быть отменен. Однако никто не хочет брать на себя ответственность за его отмену, поскольку с учетом господствующих настроений сегодня это равносильно политическому самоубийству. С другой стороны, защитники окружающей среды возражают против строительства ГЭС (да и в Европе их почти негде строить). Нефти и газа не хватает, а угольные энергоцентрали во-первых, малорентабельны, и во-вторых, действительно зримо загрязняют природу. Как следствие, принципиальное решение о путях развития энергетики ЕС не принято до сих пор, что заставляет предположить серьезный кризис в конце 2010-х годов. Принципиальную схему развития такого кризиса можно наблюдать на примере летней (2003 г.) катастрофы в США и Канаде – с той разницей, что там был нарушен локальный баланс текущего производства/потребления электроэнергии, а в странах Европейского Союза будет, по-видимому, образуется глобальный энергетический дефицит.

К структурообразующим проблемам ЕС следует отнести структурную и транспортную неоднородность организации, провоцирующую – при определенных обстоятельствах – выделение в отдельный рынок Северной Европы и замыкание Южной Европы на рынки Магриба и Леванта. Фраза Рамсдорфа о «старой Европе» воспринята немецкими лингвистами как одна из важнейших семантических находок года. Это означает, что уже сейчас – до формального вступления Польши, Прибалтики, Венгрии, Чехии, Словакии и Словении в ЕС – начинает формироваться противоречие между «малой Антантой» (заметим, политически ориентирующейся в большей степени на США) и ядром Европейского Союза, то есть – Францией и Германией. Четвертым Рейхом.

Проблемы ЕС в геополитическом Представлении

На 2004 год, играющий, как уже указывалось, особую роль в стратегии развития ЕС, европейская этно-культурная плита находится под действием нескольких нарастающих напряжений.

С юга она подвергается раскалывающему давлению афро-азиатской плиты, включившей в себя южное побережье Средиземного моря. Образованный этим столкновением плит антропоток имеет три составляющие: из Алжира и Мавритании – во Францию, из Турции – на Балканы и в Германию. Югославия, по-видимому, будет рассматриваться будущими поколениями историков как первое государство, погибшее при расколе европейской этно-культурной плиты.

В конце 2003 года впервые за постперестроечный период открыто проявились противоречия между Европейским Союзом и Россией. Уже указывалось, что Европейская плита отделена от Русской междуречьем линий Сан – Висла и Днепр – Западная Двина. Эта территория (Припятские болота, Полесье, Мазурские озера) до самого последнего времени была бедна дорогами и представляла скорее преграду, нежели коммуникационную линию. Народы, живущие здесь, извлекали выгоду из своего расположения между Россией и Европой, но и оказывались заложниками постоянных военных и экономических конфликтов[8]. После поражения в Третьей Мировой (холодной) войне Россия оказалась отброшена за стратегический рубеж Днепра, а на ее западной границе возникли новые (или хорошо забытые) государства – Молдавия, Украина, Белоруссия, Литва, Латвия, Эстония.

Поскольку, несмотря на потерю внешних «имперских земель», Россия сохранила за собой территориальный и геополитический ресурс, поскольку она по-прежнему богата практически всеми полезными ископаемыми, поскольку созданный в советское время ракетно-ядерный щит способен прикрыть ее от традиционных форм агрессии, современная экономическая ремиссия означает возвращение России в неформальный клуб великих держав, который она никогда и не покидала.

А это значит, что перед Россией встает проблема политической и экономической организации постсоветского пространства и геополитически родственных ему территорий.

Следовательно, уже сейчас на западной границе России сталкиваются два альтернативных интеграционных плана: российский, не имеющий даже своего названия, и европейский, воплощенный в сотнях томов документов, в миллиардах евро, в историческом опыте, в адекватной инфраструктуре.

Понятно, что России с ее 0,5 триллионами долларов валового продукта не пришло время всерьез противостоять экспансии ЕС. Действительно, в 2003 году оба стратегических столкновения – в Молдавии и в Грузии были проиграны Россией. Рискну, однако, предположить, что в этих поражениях Россия сейчас заинтересована. Ресурсы ЕС не безграничны. Эти ресурсы уже связаны: в Восточной Германии, в Испании и Португалии, в Греции, – странах, к моменту вступления в Союз далеких от ЕС-овских стандартов потребления. Очень сильно связаны Польшей. Связаны экологическим законодательством. Связаны «гражданским обществом», «правами человека», «международной законностью», «международными обязательствами». Даже Киотским протоколом[9].

России стратегически выгодно, чтобы Европейский Союз втянулся на ближайшие несколько лет (2004 – 2010 гг.) в трудноразрешимые внутренние проблемы российской периферии.

За временные жертвы в Грузии, Молдавии и на Украине Россия может вознаградить себя в Литве и Польше. Вся сложность положения Европейского Союза на востоке в том и заключается, что давление, которое ЕС оказывает на территорию лимитрофа, возвращается обратно в форме геополитического напряжения между Восточной Европой и Западной.

Это напряжение неоднократно прорывалось летом 2003 года в речах европейских политиков по неприятному для них иракскому поводу. В декабре 2003 (после событий в Молдавии, Грузии и на Украине!) противоречия между «старой» и «новой» Европой оформилось протокольно.

Раскол по малосущественному иракскому вопросу, возникший между «старой Европой», то есть Германией и Францией, и «малой Антантой», группирующейся вокруг Польши, неожиданно трансформировался в проблему «различного подхода» к конституции Содружества.

Конфликт вспыхнул вокруг проблемы распределения голосов при голосовании. Вновь «германскому союзу» (Германия Франция) противостояла Польша, слишком поздно разглядевшая в ЕС все тот же СЭВ с «Варшавским договором», с единственной разницей, что место Советского Союза занимает Германия.

Испания поддержала Польшу. Великобритания заняла нейтральную позицию, но давление на Польшу оказывать не стала, чем, по сути, и определила срыв переговорного процесса. Вопрос о новой европейской конституции отложен, видимо, на год, но отложить назначенный на 2004 г. прием в ЕС новых членов весьма затруднительно. Это заставляет предположить серьезный кризис исполнительных механизмов Единой Европы во второй половине 2004 г.

Совершенно неожиданно свой вклад в усложнение геополитической обстановки в Европе внесла Швейцария. Парламентарии этой страны сначала под давлением финансового бизнеса в резкой форме отказались предоставлять ЕС, Европейскому Суду или каким бы то ни было иным инстанциям сведения о хранящихся на территории страны вкладах. Хотя трудно было ожидать чего-то иного – вся швейцарская экономика построена на принципе абсолютной независимости банковской системы – формальная резкость ответа стала для комиссаров Европейского Союза неприятной неожиданностью.

Швейцария воспользовалась своими связями в мире бизнеса и исключительно удачным географическим положением: страна представляет собой «выколотую точку» в политическом пространстве ЕС и важнейший в содружестве узел коммуникаций.

Ввиду важности вопроса о вкладах, ЕС оказала на швейцарское правительство и парламент значительное давление, опираясь, в основном, на аргументацию относительно «отмывания денег», «наркобизнеса», «грязных сделок с оружием», «государств-изгоев» и «примата международного права над государственным суверенитетом». Поскольку это давление оказалось безрезультатным, возникает впечатление, что этот участок общеевропейской позиции также приобретает черты слабости[10].

Серьезность каждой из перечисленных проблем не следует переоценивать. Но их сочетание приводит к медленному распаду единой европейской системы антропоэкономических потоков на ряд местных систем. Другими словами, европейская плита, сжимаемая с трех[11] сторон, начинает раскалываться. И в этом отношении ЕС попадает в классический сюжет любой многонациональной империи: такая империя начинает распадаться прежде, чем завершается ее создание.

[1] Совместная разработка с Р.А.Исмаиловым. Социальным двигателем называется искусственно организованная социосистема, выполняющая полезную (с точки зрения проектировщика) работу.

[2] По В.Л.Глазычеву: закон есть ареал действия определенного сервитута. ЕС можно представить себе как «предельный случай» правового государства: правовая система, полностью определяющая и экономику, и политику, и культуру определенной территории. В известной мере ЕС – это результат злоупотребления юридическими нормами в государственном строительстве (подобно тому, как СССР был результатом злоупотребления законами политэкономии), своеобразная «экземплификация самоуправляемой прокрустики». ((с) С.Лем).

[3] На сегодняшний день единый рынок энергоносителей и электроэнергии отсутствует. К 2005 г. Предполагается создать такой рынок для газа и электроэнергии, но не для нефти. Движение же сырьевого и обогащенного урана контролируется Законом о нераспространении ядерного оружия, то есть, носит принципиально нерыночный характер.

[4] В небольшом масштабе с этим явлением сталкивался почти каждый, работающий в частной фирме времен генезиса «нового русского капитализма». На первом этапе деятельность фирмы осуществляется при практическом отсутствии реальных конкурентов, и мерой успеха служит развитие, захват доли рынка, присоединение дочерних структур. Издержки не считают: выигрыш от экспансии заведомо больше. На втором этапе, когда фирма перестает расти, проблема издержек приобретает убийственную остроту. Во многих случаях она приводит к распаду фирмы и во всех – к изменению состава сотрудников (то есть, к массовым увольнениям менеджеров «предыдущего» поколения).

[5] Причем, этими территориями Турция владеет по праву завоевания.

[6] Например, вытеснение из европейского воздушного пространства «шумных» российский самолетов и «грязных» российских автомобилей. Немало средств заработала экономика ЕС и на борьбе с фреонами.

[7] Увы, в конце 2004 года согласилась…

[8] Представляет интерес политика руководящих деятелей Антанты, которые на Парижском конгрессе создали в пустоши систему государств-лимитрофов, тем самым оформив разделение этно-культурных плит в пространстве. Впрочем, геополитическая неустойчивость этой системы была очевидна.

[9] Киотский протокол был одним из интереснейших стратегических замыслов ЕС, но выполнялся этот замысел совершенно антипозиционно. К концу 1990-х годов экологическая лихорадка заметно спала (не последнюю очередь в этом отрезвлении сыграл ряд «природоохранительных экспериментов», бесшабашно поставленных на бывшем советском пространстве после победы демократии), и было трудно рассчитывать, что документ, требующий от целого ряда стран сократить тепловые выбросы в атмосферу, встретит благосклонный прием.

Сама идея глобального потепления не была подкреплена сколько-нибудь убедительными доказательствами. В еще меньшей степени была обоснована опасность потепления. И уж совсем невнятным выглядело предположение, что потепление связано с хозяйственной деятельностью человека, а именно – с производством так называемых «парниковых газов», и прекратится при снижении этих выбросов.

США формально отказались подписать Киотское соглашение, а Россия до последнего времени «колебалась». В Страсбурге В.В.Путин, однако, заявил, что подписание Киотского протокола на тех условиях, которые предлагает Европа, невыгодно для России. Явственно угадывалось, что Россия сформулировала свою позицию относительно Протокола, вовсе не считает его соблюдение «долгом каждой цивилизованной страны», но может вернуться к обсуждению этой проблемы после приема страны в ВТО.

Колебаниям России пришел конец, и часть глобальной стратегической позиции ЕС, связанная с лоббированием Киотского Протокола, зафиксирована на «мировой шахматной доске» как слабость. Согласие России подписать Соглашение было оформлено со значительным количеством оговорок, причем именно в отношении научной обоснованности документа и «силового» характера его подписания. Тем самым, геополитическая слабость осталась зафиксированной.

[10] Понятно, что борьба за международное право (равно как и за качество окружающей среды) ресурсоемка. До сих пор Европейскому Союзу удавалось превращать эти вложения в инвестиции и на следующем шаге окупать их – за счет кого-то. Но сделать это за счет Швейцарской Конфедерации неожиданно не удалось.

[11] Третьей силой, оказывающей давление на Европейскую этно-конфессиональную плиту, являются Соединенные Штаты Америки. США являются естественным экономическим конкурентом Альянса.

Земной шар глазами геополитика: климат

В настоящее время повсеместно предсказывается глобальное потепление, но представляется, что основания для такого прогноза недостаточны. Попытки экстраполировать среднедлительные климатические кривые приводят к неоднозначным результатам. Похоже, что на рубеже II и III тысячелетия н.э. климат находится в неустойчивом равновесии и может измениться как в ту, так и в другую сторону

В рамках геополитического подхода нас будут интересовать только глобальные климатические факторы, смещающие границы субконтинентов и тем провоцирующие экспансию в форме торговли или войны. Таких факторов всего два. Это режим Гольфстрима (обусловленный океанскими регрессиями и трансгрессиями, то есть температурной динамикой современного межледниковья) и режим центрально-азиатского антициклона[1]. Ни тот, ни другой не поддается управлению со стороны человека.

Историю глобальных изменений погоды в Европе за последнюю тысячу лет мы можем уверенно проследить, выделив «климатический оптимум» (IX – XIII века) и «малый ледниковый период» (конец XVI – начало XIX века)[2]. Резкое потепление, сделавшие Гренландию «зеленым островом» и превратившее побережье Ньюфаундленда в «Винланд», сопровождалось экспансией викингов на севере Европы и монгольскими завоеваниями по всему евроазиатскому суперконтиненту. К той же эпохе относится столь ключевой момент истории, как Крестовые походы, что вряд ли случайно.

Малый ледниковый период характеризуется снижением численности населения европейского субконтинента (по другим геополитическим регионам нет надежной статистики) и внутренней политической нестабильностью, сменой парадигм духовной и социальной жизни.

В настоящее время повсеместно предсказывается глобальное потепление, но представляется, что основания для такого прогноза недостаточны[3]. Попытки экстраполировать среднедлительные (порядка сотен лет) климатические кривые приводят к неоднозначным результатам. Похоже, что на рубеже II и III тысячелетия н.э. климат находится в неустойчивом равновесии и может измениться как в ту, так и в другую сторону.

Представляет значительный геополитический интерес современное поведение азиатского антициклона. В течение последних лет над Центральной Азией, Индией и Индийским океаном возникло так называемое «бурое облако» – двухкилометров