home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


СПАЛЬНОЕ МЕСТО № 221

Эрнест-Жорж-Жак Риволани, шофер-экспедитор, родившийся 17 октября 1915 года в Мё (департамент Сена-и-Марна) и проживавший тупик Вийу, дом № 3, Клиши, был убит пулей 45-го калибра из пистолета «Смит-и-Вессон» в затылок, в упор, около 23 часов, как раз за 11 дней до своего дня рождения, в честь которого его жена уже купила ему пару меховых ботинок.

Он лежал в выходном костюме, уткнувшись лицом в цементный пол, подвернув под живот руку и закинув другую за голову, под самой дверью своего гаража, куда собирался, но не успел поставить машину «Ситроен» 1952 года, мотор которой заглох посреди двора.

— Какая подлость, — сказал Малле.

Он не спал всю ночь, потому что именно ему позвонили в час ночи, и теперь, стоя в распахнутом плаще, только качал заросшим тупым подбородком, глядя, на труп застывшим, немного безумным от усталости взглядом. Накануне, в воскресенье, пока Грацци и Габер ездили от Риволани к актрисе и от актрисы к Кабуру, он мотался по всему Парижу с записной книжкой жертвы, проверяя помеченные там адреса.

Грацци, у которого не было телефона, потому что он не желал платить за него тридцать пять тысяч франков, ему их вечно не хватало, проспал сном праведника с 11 вечера до 8.15 утра. Выбритый, сердитый, в чистой рубашке, он, впрочем, был готов к работе. Таркэн еще не прибыл, потому что находился в нервном состоянии и пожелал сначала заехать на Кэ, чтобы поговорить с кем-то, способным подставить «зонтик». Грацци, конечно, хороший полицейский, но не мешает иметь прикрытие.

— Какая подлость, — повторил Малле, качая головой. — Его жена сначала кричала, а теперь, когда дети с ней, молчит и смотрит на тебя, словно ты можешь вернуть ей мужа. Все время вспоминает меховые ботинки (у меня голова от этого кругом идет), которые купила ко дню его рождения. Она говорит только об этом. Ему, мол, было холодно в кабине грузовика. Клянусь тебе, это так.

Грацци кивал головой, смотрел на распростертое тело и думал о том, какой он болван, что дал всучить себе это дело. За двадцать лет должен же я был научиться делать только то, что умею. А Таркэн все не едет.

Риволани упал вперед, отброшенный, как бумажная кукла, выстрелом из крупнокалиберного пистолета, после чего прополз еще метр. Выстрел был такой силы, что половину его головы разнесло вдребезги, и в глубине бокса виднелась большая лужа крови.

Один из жандармов как раз возился там. Грацци отвел глаза и посмотрел на «Ситроен». Малле, как намагниченный, следовал за ним так близко, что можно было различить запах его волос. Они у него были такие же густые, как и на бороде, дважды в день он смачивал их дешевым бриолином.

На залитом цементом дворе друг против друга стояли десять трехметровых боксов с поднимающимися вверх железными дверями, которые запирались на замок. Дом Риволани находился в конце улицы, в тупике, поросшем редкой травой.

Как и каждое воскресенье, если он не был в поездке, шофер с женой и старшим сыном, парнем лет тринадцати, который сегодня пропустил школу и в ближайшие дни будет для своих товарищей героем происшествия, отправились в кино.

— Когда они вернулись?

— В 11–11.15 вечера. Ездили в кинотеатр «Сен-Лазар». Из-за этой истории в поезде Риволани решил повезти их на что-нибудь веселое. Потом, высадив семью у дома, поехал сюда, чтобы поставить машину в гараж. Жена говорит, что он пользовался ею только по воскресеньям, чтобы съездить на дачу или в кино. Забеспокоилась она, когда тот не вернулся спустя целый час. И как только сын лег спать, отправилась в гараж, решив, что он задержался, чтобы что-то починить. На ее крики сбежались соседи и сообщили о случившемся в комиссариат Клиши.

Грацци смотрел на чистые сиденья машины, на щиток. В свободные часы Риволани приходил сюда с сыном. Они чистили машину, обсуждая ее достоинства, — уверенный в себе отец и уверенный в отце сын. Точно так же Грацци будет вести себя с Дино, когда тот подрастет и они купят машину.

— Никто ничего не слышал?

— Ничего. Пока жена не закричала. Самое странное, что она сама погасила фары, она помнит, как погасила фары. Понимаешь?

Ну вот, подумал Грацци, не хватало только, чтобы он начал хныкать. А тут как раз появится Таркэн и тоже начнет приставать.

Малле привык недосыпать и сейчас только качал головой. Затормозив посреди двора на своей «403-й» черного цвета, подъехал патрон. Сзади у машины был крюк. Во время отпуска к нему крепили прицеп с лодкой.

Не подходя, Таркэн слегка помахал рукой Грацци и Малле, вошел в бокс, выставив свое пузо беременной женщины, и наклонился над трупом. Жандармы и заместитель комиссара Клиши наблюдали за ним. Секунд через тридцать он поднялся, освещенный внезапно появившимся в этот октябрьский понедельник солнцем, и с облегчением произнес единственную за все утро толковую фразу:

— Этакую пушку можно купить только из-под полы, дети мои. С 45-м калибром по улицам уже не бегают. Ублюдок, который пользуется такими пулями, — профессионал. Но тут он сделал серьезный промах, потому что если вы встречали гангстеров, оставляющих после себя такую визитную карточку, значит, вы их знаете лучше меня!


Пуля была тщательно обрезана крестообразно, да не просто, а подпилена таким образом, чтобы оставить четыре отметины на цели. В лаборатории Ротру, повидавший за тридцать лет много всякого свинца, заявил, что такими пулями во время минувшей войны в Азии пользовались англичане. Проникая под кожу, пуля разрывается внутри. Он рассказал еще, что слышал о процессе над двумя профессиональными охотниками из Фор-Лами, которые таким же способом подчас убивали животных.

Их было пятеро у стола патрона — Грацци, Жуй, Безар, привезший чемодан Жоржетты Тома, Аллуайо и Парди, мрачный корсиканец, куривший, прислонясь к косяку двери. Малле поехал спать. Габер охотился за девушкой из Авиньона, проверяя агентства по найму и комиссариаты полиции.

Лицо Таркэна лоснилось, на губах повис погасший от слюны окурок. Он принял эстафету от Малле и все время качал головой, уставившись в одну точку с видом человека, который снова не может найти свой зонтик.

Затем выругался, сказал, что слишком терпелив и чтоб у него всегда была под рукой бутылка пастиса. Так чем он, Грацци, занимался с субботнего утра?

— Суббота была позавчера, — сказал Грацци. — Потом последовало воскресенье. Вы предполагали, что за это время мы ликвидируем этого субъекта?

— Кто говорит «ликвидируем»?

— Я это так говорю.

Парди пошевелился у двери и сказал тягучим голосом с акцентом Тино Росси[3], слово, мол, найдено точное, шофер был ликвидирован как нежелательный свидетель.

Наступило молчание. Они все так думали.

— Его кто-нибудь успел допросить? — поинтересовался патрон более спокойным тоном.

— Да, вчера днем я посылал к нему Габера. Шофер должен был утром приехать дать показания.

Грацци вынул красную книжечку и, полистав, нашел то место, где записал слова Жан-Лупа об их разговоре. Вернувшись от Кабура, которого они не застали дома и чью квартиру обыскали назло консьержке, без санкции прокурора — слегка, ни к чему не прикасаясь — они сидели в пустой комнате за столом, освещенным лампой. В эту минуту Кабур и причина его исчезновения беспокоили их больше, чем шофера. Жан-Луп куда-то заторопился. На листке записной книжки было написано всего несколько слов.

— Раз в неделю Риволани ездил на юг. Туда возил разные товары, обратно — свежие овощи. На прошлой неделе около Берра у него сломался грузовик, и он оставил его чинить. А поскольку это должно было занять несколько дней, то решил вернуться поездом. В конце недели ему предстояло отправиться за своим грузовиком.

Не снимая шляпы, Таркэн сказал:

— Ладно, я не спрашиваю о его жизни.

— Он сел, стало быть, в поезд в пятницу вечером. Описание пассажиров совпадает с кабуровским и актрисы. Мы были у нее вчера днем. Сейчас она, должно быть, ожидает в приемной.

Грацци посмотрел на часы: было 11.30. Ей, вероятно, уже наскучило там ждать. Наблюдавший за ним Таркэн приказал Жуй проверить это и спровадить старушку. Если понадобится, за нею, мол, пошлют.

— Принимая во внимание характер его работы, — продолжал Грацци, — можно представить себе, что он сразу же засыпал, где бы ни садился. И в купе он улегся первым и встал последним. Ничего не видел и не слышал.

Голос Тино Росси позади Грацци произнес, что тут что-то неспроста: раз уж кто-то потрудился дождаться возвращения шофера из кино, то вовсе не для того, чтобы наказать за его беспробудный сон.

— Во всяком случае, он ничего не помнил. Видимо, у убийцы память получше.

Раздался звонок внутреннего телефона. Таркэн взял трубку, покачал головой, несколько раз сказал: да, спасибо, старина. Повесил трубку и заявил, что Грацци сильно повезло: оставалась все же улика — револьвер.

— Ротру категорически утверждает, что это «Смит-и-Вессон» с глушителем, недавнего выпуска, купленный человеком, знающим толк в оружии. Да, цыпочки мои, с глушителем, но в виде груши, а не цилиндра.

Грацци так ненавидел слово «категорически» в устах патрона, что становился несправедлив. Поэтому он сказал, что Ротру уже не впервые определяет цвет глаз человека по кусочку свинца, а потом все оказывается наоборот. Так что не смешите своим рисунком.

Сам Грацци не смеялся, а пристально смотрел своими большими голубыми глазами на Таркэна, который разглядывал его галстук. Внезапно тот вскочил, словно собираясь проглотить окурок, а заодно и Грацци. Но промолчал. Только сдвинул шляпу на затылок и повернулся к окну.

Продолжая смотреть ему в спину, Грацци сказал, не переводя дыхания, своим ясным и сильным голосом, что лучше поторопиться, потому что, если хотите знать мое мнение, Кабура не удается обнаружить, а он так поспешно покинул квартиру, что даже не потушил свет в ванной. Если будем мешкать, то еще кого-нибудь пристрелят. Пока у нас только женщина с тремя детьми и шофер грузовика.

Таркэн ответил, что и этого уже немало.

Он неподвижно стоял у окна, скорее спиной, чем боком, в широком пальто, на котором уже давно разошелся один шов, — вполне обыкновенный человек. И, видимо, говорил себе: это не Кабур, это профессионал, и все случилось в поезде, так что если я смогу послать десять парней по оружейникам и раздобыть кой-какие сведения у полиции нравов, не пройдет и 48 часов, как он будет наш. Его схватят, передадут Фрегару, а этот дурень Грацци может и дальше разыгрывать Шерлока Холмса, если ему это нравится.

Звонок городского телефона. Таркэн медленно обернулся, снял трубку усталым жестом, покачал головой, затем выругался и спросил: «Что такое? Где? В лифте?» — положил пухлую руку на аппарат, сказал: ему, Грацци, и всем остальным тоже надо бы поспешить. Теперь они уже по уши в дерьме. Актриса не придет, ее пришили два часа назад. Он снова взял трубку, буркнул: «Ладно, ладно, едем, вы с кем разговариваете?»

Ее положили на кровать. Чтобы оставить лифт на месте, тело пришлось нести вниз на руках. Одна туфля на высоком каблуке упала, и ее бросили в коридоре.

На лице Элианы Даррэс застыло удивление. Пуля, пробив грудь, врезалась в нее, как снаряд. Следы крови остались только на платье и на пальто из настоящего леопарда.

Прибежавший Жан-Луп растолкал полицейских, задев и заместителя прокурора. Таркэн и Грацци стояли у постели. Габер едва поздоровался с патроном, опустил глаза и тотчас сморщился, словно его тошнило. Грацци увел его к лестнице.

Теперь ему, Грацци, было очень страшно.

Итак, Жоржетту Тома убивают в купе поезда в субботу утром. В субботу вечером выходит только одна газета, остальные — в понедельник. В субботнем номере напечатан обычный список имен свидетелей. В понедельник газеты подробнее рассказывают о Кабуре, Гароди, Даррэс, Риволани. Что-то явно напугало убийцу. Произошло, видимо, нечто очень важное, раз он убрал еще двух пассажиров из того же купе.

Грацци подумал о Кабуре, который исчез в субботу вечером, оставив в ванной зажженную лампу. Убийца он или еще одна жертва?

Грацци вспомнил о девушке из Авиньона, которую Габеру никак не удавалось найти. Может быть, более хитрый и лучше информированный убийца уже идет по ее следу?

— Как они убили Риволани? — спросил Габер.

— Точно так же, как ее. Подойдя вплотную, настоящей пушкой. Почему ты сказал «они»?

— Не знаю, — ответил Габер.

Он был бледен, но держался прямо. Двадцать три года. Сегодня утром он, видимо, изрядно ненавидел свою профессию. Грацци тоже ненавидел ее. Положив руку на открытую дверцу лифта, он подумал: «они» нашли Риволани в воскресенье вечером, до выхода газет в понедельник. Кабура, вероятно, тоже. А маленькую Бомба?

— Ты что-нибудь разведал о девушке из Авиньона?

— В отелях ничего. Я обошел все комиссариаты. Днем пойду искать в агентствах по найму. Но это займет немало времени, знаешь ли, если я буду работать один. Наш тип действует быстрее меня. Показав на лифт, Габер сказал это низким, недовольным, страшным голосом.

Грацци думал: ну, теперь все, не предполагал я, что все случится именно так. Таркэна отстранят от дел года на два-три, а как же иначе, такое и с министрами случается, я же окажусь писарем в захудалом провинциальном комиссариате, А если хватит мужества, поступлю в страховую компанию, в большой магазин, неважно… Все очень просто: мы имеем дело с безумцем, который действует быстрее нас»

— Ловко он придумал с лифтом, — сказал Грацци усталым голосом.

Он взял Жан-Лупа за плечо, повел на пятый этаж в встал как раз над пустой кабиной.

— Она садится в лифт. Он дает ей немного спуститься, затем открывает дверцу шахты. Каким образом он узнал, что это она, не знаю. Быть может, следил за нею с лестницы. Открывает и закрывает дверцу, пока та жмет на кнопки. Когда она поднимается, он закрывает дверцу шахты, если спускается открывает и останавливает лифт. Так он довозит ее до пятого этажа, останавливая, где хочет.

Грацци закрыл зарешеченную дверцу, двумя пальцами изобразил человека с револьвером, повторив: здорово придумано, этот псих — ловкий парень.

— Почему она не позвала на помощь?

— В этом-то все дело. Зовут тогда, когда лифт не работает! А он работал! Просто не опускался, а поднимался, вот что. Может, она думала выйти на другом этаже.

Они услышали, как этажом ниже Таркэн громко разговаривает в окружении полицейских и жильцов дома, и спустились вниз.

Патрон посмотрел, упершись взглядом в Грацци, засунул руки в карманы пальто, сдвинул шляпу на затылок и спросил:

— Так есть или нет у этого ублюдка глушитель?

— Ну, есть, — согласился Грацци. — Что это нам дает? Пока мы будем рыскать по оружейным магазинам, рыться в регистрационных книгах, обольщать полицию нравов, он опять успеет воспользоваться своим глушителем! Кстати, эту грушу, раз он такой ловкий, он мог изготовить и сам.

— Ему бы понадобилось для этого много разных вещей.

— Нам каждый день возвращают сотни нигде не зарегистрированных пистолетов.

— Но не глушители.

— А вдруг это политическое дело?

— Вот было бы здорово! — сказал Таркэн. — Сочинил доклад, передаю дело в органы безопасности. Они его быстренько разыскивают, и еще до того, как все закончится, я спокойно окажусь на пенсии.

— Может быть, это иностранец?

— Вот именно, — промямлил Таркэн. Может, чех — они хорошо вооружены. Но достанется не таможенникам Орли, а нам.

Телефон стоял в комнате возле постели, на которой лежала Элиана Даррэс. Пока Грацци набирал номер, Габер, не глядя на нее, подошел и стал осматривать содержимое сумочки.

По телефону Малле сказал, что ночью не выспался, произнес что-то непристойное, но потом ему все же удалось поспать часок и снова обрести хорошее настроение, даже побрился и переоделся.

Грацци сообщил: Малле будет связным на Кэ, пусть сидит на стуле и звонит каждый час в Марсель, чтобы их поторопить, пусть скажет: это очень важно.

Жуй уже допросил утром мадам Гароди. Он застал ее в зале ожидания, когда искал Элиану Даррэс. Нашел, что она красива, хорошо одета, труслива, скрытна. Она ничего не помнила, ничего не знала, пришла только подписать показания и как можно скорее уйти.

— Давно она ушла?

— Около получаса.

— Она знает о Риволани и актрисе?

— Нет.

— Найди ее и тайно охраняй.

— Зачем?

— Если не понимаешь, то нечего и объяснять. Спрячься и не спускай с нее глаз. Я не хочу, чтобы ее нашли с дыркой в голове.

— Может быть, окружить дом «накидками»[4]?

— Еще чего. Нам недостает только рекламы. Я хочу схватить этого типа, а не дать ему драпануть!

— Кстати, о рекламе. В коридоре полно газетчиков. Что им сказать?

— Сейчас 12.12, — ответил Грацци, посмотрев на ручные часы. — Если газетчики успеют сегодня что-нибудь напечатать, то пулю в голову получишь ты, клянусь здоровьем сына! — и повесил трубку.

…Парди обедал дома и подошел к телефону с полным ртом. Он пользовался телефоном соседа, который давно корил себя за эту любезность.

— Мне нужен Кабур, — сказал Грацци.

— Я получаю приказы только от своего патрона, — ответил Тино Росси.

— Так это приказ.

— Что случилось?

— А ты как думаешь?

— Ладно, ладно, — сказал Тино Росси. И первый повесил трубку.

Грацци был уверен, что он найдет Кабура. Парди работал методично, как машина, серьезно, не паникуя, глубоко убежденный, что в один прекрасный день станет — почему бы и нет? — начальником полиции. Ему всегда удавалось разыскать кого требовалось, ведь он был корсиканцем и повсюду имел друзей. У Таркэна один Парди умудрялся обедать дома.

Аллуайо нигде не было. Вероятно, жевал бифштекс в дешевеньком ресторане на улице Дофин, выставив перед собой на клеенке все свои пузырьки с лекарствами и рассказывая официантке о желудочных болях. Этот вернется на Кэ точно по часам на Дворце правосудия. Прямой, как палка, похожий на англичанина и очень бледный, покуривая сигарету — единственную за день, но зато самую дорогую.

— Пусть вызовет днем мадам Риволани, родню Кабура, родню Даррэс, снова того, который перепродает машины, и сестру Жоржетты Тома и опросит их. Пусть найдет вечером мужа Жоржетты Тома и Боба. Перезвоню к двум.

Грацци снова повесил трубку.

— А мне что делать? — спросил стоявший возле него Габер.

На нем был не его шотландский «дьюфлкот», а синий плащ из блестящего нейлона и желтый галстук.

— Поедешь вместе со мной на площадь Клиши, пообедаем. Потом ты возьмешь машину, пока я поговорю со студентом с улицы Дюперре. Ты должен мне найти эту Бомба.

Жан-Луп кивнул, но более неуверенно, чем обычно.


В пивной с большими стеклянными окнами, поглядывая на площадь, разрезанную на солнечную и теневую стороны, они поели тушеной капусты, как два месяца назад, когда вели дело о мошенничестве, на раскрытие которого ушло восемь дней и когда именно Таркэн отгадал, кто виноват.

Грацци думал о шофере, его меховых башмаках, о том, как он шел, выйдя из машины по цементному полу, как, сняв замок, открывал дверь и все такое. Он не слышал, как убийца подошел к нему и выстрелил в затылок, отчего был отброшен на метр, а затем пришла его жена и погасила фары.

— Ты можешь мне сказать, что так напугало убийцу? Что он мог знать, этот Риволани?

Габер с полным ртом ответил: не знаю. В общем, если бы Риволани хоть что-то знал, то наверняка рассказал бы ему, ведь он сам его допрашивал.

— Ты не понимаешь, — возразил Грацци. — Не исключено, что он что-то увидел, но не придал значения. А то, что ему показалось не важным, для нас как раз важно. Как ты думаешь, зачем в течение двух дней убивают двоих, тоже находившихся в этом купе?

Габер ничего не ответил. Кивнул, допил кружку пива, отлил себе половину оставшегося у Грацци и тоже выпил.


— Он наверху, — сказала консьержка. — Надеюсь, вы не станете его донимать, он и так очень расстроен.

Им открыл брюнет лет двадцати, высокий, красивый парень по имени Эрик Гранден, с матовой кожей и непокорной прядью волос на лбу. Просматривая документы, Грацци увидел, что настоящее имя его Шарль. Он непрерывно курил сигареты «Житан», прикуривая одну от другой и держа их в длинных нервных пальцах. Худощав. Надетый прямо на тело пуловер казался великоватым.

Комната была маленькая, вся набитая книгами. Зажженная газовая плитка стояла на столе прямо среди тетрадей и отпечатанных лекций.

— Я готовил себе кофе, хотите?

Он подал Грацци кофе в чашке, а себе налил в стакан, куда плеснул немного вина. На его руке были анодированные часы. И носил он их на внутренней стороне руки, точно так же, как маленький Жан-Луп.

— Мне их подарила Жоржетта, — сказал он. — Предупреждаю ваши вопросы: да, я был ее любовником, я любил ее, она меня тоже любила, и в ту субботу утром, когда все это случилось, я собирался на факультет. Консьержка, которая принесла мне белье, может это подтвердить.

Она уже сделала это. Кроме белья — двух выстиранных сорочек, та принесла ему еще молоко и хлеб.

— Я ничего не знаю, ничего не понимаю. Мне стало известно об этом из газеты только вечером у приятельницы в Масси-Палезо. У меня была машина Жоржетты, она все еще у меня. Я ничего не понимаю.

Лицо его было измученным, в глазах настоящие слезы. Он отвернулся, чтобы зажечь очередную сигарету, держа ее своими длинными пальцами подростка.

Грацци стоя выпил кофе и осмотрелся. На стене были наклеены вырезанные из газет, не имеющие смысла фразы и фотографии разных животных с большими ласковыми глазами.

— Я учусь в ветеринарном институте, — объяснил он. Его интересует исследовательская работа. Когда-нибудь он обзаведется фермой в Нормандии и сделает ее клиникой-лабораторией, где будет выращивать путем скрещивания великолепных животных с такими же, как у этих, ласковыми глазами. Или отправится в Австралию, Южную Америку, еще куда-нибудь, где есть большие мирные пространства и, конечно, животные. Люди не интересуют его. Они гадкие и мерзкие существа.

— С каких пор вы с ней знакомы?

— Два года. Я поселился тут два года назад.

— Вы сразу стали ее любовником?

— Нет. Много позже, с полгода назад. Но я часто приходил к ней, мы вместе обедали, болтали.

— Вы знакомы с Бобом Ватски?

— Это он нашел мне комнату. Мы познакомились в одном из заведений Латинского квартала. Он играет там на саксофоне. Если вы думаете, что это сделал он, то ошибаетесь.

— Он был тогда ее любовником?

— Да.

— Вы это знали?

— Знал.

— Вы что, были ее любовниками одновременно?

В его глазах промелькнуло удивление, что-то в них блеснуло, он коротко рассмеялся и сказал, что у него много подружек.

— Иногда по вечерам вы встречались с Бобом у нее?

— Ну и что из того?

— Ни вы, ни он не ревновали ее друг к другу?

Он снова рассмеялся коротким и невеселым смехом, пожав плечами, так как понял, к чему клонит Грацци, и это показалось ему глупым.

— Если вы думаете, что ее убили из ревности, то выиграете больше времени, поискав где-нибудь в другом месте.

Он неожиданно повысил голос и сказал: да черт же возьми, Жоржетта вольна была любить кого хочет, он не только не ревновал, но, случалось, они обедали втроем, когда он сталкивался у нее с Бобом, он может еще рассказать инспектору многое, но тот все равно не поймет, а что, разве это запрещено законом?

Грацци не очень понимал, симулирует ли он гнев, чтобы скрыть нервозность, или это вызвано чувствами, которые он не мог объяснить.

— А некоего Пьера Бекки вы знаете?

— Кого?

— Стюарда Пьера Бекки… Ладно, неважно. А об актрисе Элиане Даррэс вы когда-нибудь слышали от Жоржетты Тома?

Зажигая очередную «Житан» от окурка, он ответил — нет, нет, никогда. Отвернулся, чтобы бросить окурок в картонку, служившую пепельницей.

— А о шофере по имени Риволани? Постарайтесь вспомнить. Риволани. Если вы хотите нам помочь, это крайне важно.

Прикрыв глаза от дыма, тот покачал головой, провел рукой по лицу. Ответил — нет, не помнит, ничего не знает.

— Вы сказали, что в субботу были у девушки в Масси-Палезо.

— У молодой женщины, а не девушки. Она замужем, у нее трое детей. И это совсем не то, что вы себе вообразили.

— Стало быть, вы не должны были в тот день встречать Жоржетту Тома?

— Я даже не знал, что она приезжает. Она мне ничего не говорила. Представьте себе. Бывало, что мы не виделись неделями. Я возвращался поздно, она задерживалась на демонстрациях своей продукции. Если ей нужна была машина, подсовывала под дверь записку, и я отдавал ключи консьержке.

Он смотрел Грацци прямо в глаза, облокотившись о стол, скрестив руки, в одной из которых была зажата сигарета. Прядь волос спускалась на лоб. Несчастный и упрямый.

«Я только теряю время», — подумал Грацци. И ушел.

На лестнице он столкнулся с мальчиком в плаще, поднимавшимся на мансарду, настолько же белокурым, насколько брюнетом был тот, наверху, но помоложе, серьезным и задумчивым. Он ему смутно кого-то напомнил. Вероятно, встречал его уже здесь накануне.

— Вы приятель Грандена?

Парень остановился на ступеньке, покраснел, ничего не понимая, сказал: «Нет, месье, нет».

Грацци спустился, вспоминая свои семнадцать лет, свои двадцать и прочие глупости.


Он позвонил на Кэ из кафе на площади Бланш. Аллуайо вызвал мадам Риволани, мужа Жоржетты Тома, Боба Ватски, сестру Кабура. Все обещали прийти во второй половине дня.

Жившая в Крейтейе сестра Кабура должна была приехать с детьми, потому что ей не на кого их оставить после школы. Она даже не знала, что ее брат ездил в Марсель.

— Где Малле?

— Говорит по другому телефону. Полчаса назад позвонили из Марселя и сообщили о любопытных показаниях горничной из отеля. Ну, отеля «Мессажери». Малле хочет с ней связаться. Ему это кажется важным.

— В чем там дело?

— Тебе надо спросить его самого, я не очень понял.

— Ладно. Я еду. По актрисе ты ничего не обнаружил?

— У меня адреса из ее записной книжки. Продюсеры, актеры. Те, с кем я уже поговорил, знали ее плохо. Хотя они прямо и не говорят, но она, видно, была порядочной занудой.


Было четверть четвертого, когда он приехал на Кэ, забыв взять у таксиста квитанцию для отчета.

Как раз допрашивали мадам Риволани. Он наблюдал за нею издали. На ней было красное пальто, которое она завтра выкрасит в черный цвет. Сидела на стуле очень прямо, стиснув в зубах край платка. Аллуайо печатал на машинке, не смея поднять на нее глаза.

Малле склонился над своим столом, рассматривал записи. Поглядев на Грацци красными от усталости глазами, он рассказал:

— В среду вечером, когда Жоржетта Тома и стюард вернулись в отель около одиннадцати часов вечера, горничная, ее зовут Сандра Лей, слышала их разговор на лестнице. Я сам говорил с ней по телефону. Она повторила мне услышанные слова. Приблизительно это звучало так.

Он взял листок со стола.

— Жоржетта Тома сказала: «Да нет, со мной ничего. Не обращай внимания. Я не совсем уверена». Они как раз поднимались к себе в номер и, проходя мимо Сандры Лей, замолчали. Все. Горничная утверждает, что Жоржетта Тома тогда не поздоровалась с нею, словно не видела. И это показалось ей странным, потому что красотка обычно говорила ей что-нибудь приятное.

— О чем она подумала?

— Она особенно запомнила фразу «я не совсем уверена». Говорит, что эти слова расслышала точно. И подумала, что красотка беременна и ее это не очень радует.

— Глупости. Вскрытие обнаружило бы это.

— Красотке могло показаться. Разве нет? Во всяком случае, они тотчас послали кого-то к стюарду. Сейчас позвонят.


Таркэн тоже решил, что это глупости, но допускал, что Жоржетта Тома могла и ошибаться по поводу беременности.

Он сидел за столом в пиджаке, в шляпе, и Грацци увидел перед ним папки Уголовного розыска и Управления безопасности со сведениями о кражах и пропажах револьверов. Тот перехватил взгляд Грацци и сказал:

— Не стоит ломать голову, я осторожен, просто решил подстраховаться. С ума сойти можно, сколько пистолетов исчезает и переходит из рук в руки.

Их крадут даже у нас, — продолжал он. — В феврале был схвачен один жулик, который стибрил «пушку» у полицейского из комиссариата в Сен-Сюльпис, пока тот возвращался домой. К счастью, пистолет был не заряжен. Потом тот же полицейский подстрелил этого же воришку, когда тот грабил кассу.

Таркэн похлопал рукой по папке и заметил, как много всяких интересных вещей можно узнать из этих талмудов.

— Что с тобой, откуда ты?

Грацци уселся в кресло напротив, расстегнул пальто и рассказал о молодом Эрике Грандене.

— От этих парней тоже многое можно узнать, — заметил Таркэн. — Пришел бы как-нибудь пообедать в субботу и поговорил бы с моим. Ему двадцать два года, но вряд ли он когда-нибудь проявил благоразумия больше, нежели когда я в первый раз сделал ему «гули-гули» в яслях Сен-Антуана. Желаю тебе почаще получать радости от своего отрока.

— Мы были такими же, — возразил Грацци.

— Ну да? У тебя было на что курить одну пачку «Житан» за другой? Ты когда-нибудь собирался приобретать ферму в Австралии? Тебе случалось после ужина делиться с приятелем подружкой? Нет, дружочек, они пришельцы с другой планеты.


В 3 часа 50 минут Малле снова связался с Марселем. Пьер Бекки не помнил ту сцену, говорил, что Жоржетта Тома, как и другие, знала мгновения своих взлетов и падений, что он не обратил внимания на что-то особенное.

Но это уже не имело значения, потому что корсиканец-инспектор, тот самый, что ранее прислал первый отчет, передал еще одну информацию. Он говорил, досадуя на себя, что не сообщил раньше, потому что совсем не знал, поблагодарят его за нее или назовут дураком.

Малле даже не сразу его понял. Однако то ли от усталости после трех бессонных ночей, то ли от внезапного ощущения, что в руках появилось что-то серьезное, у него закружилась голова. Сказал «спасибо, старина», устало оперся о край стола и еще некоторое время пристально смотрел в пустоту, поглаживая нос. «700 тысяч франков![5] Стоимость дешевой машины. Но разве за 700 тысяч убивают?»

Он встал и пошел к двери. Обернулся к Аллуайо, сидевшему у телефона, и сказал:

— Жорж, Жорж, слушай меня, не стоит нервничать, теперь он в наших руках.

Войдя в кабинет патрона, он застал там и Грацци. Сказал:

— Извините, может быть, это и пустяки, но красотка, актриса и шофер гроша ломаного не стоят. На прошлой неделе в баре-лавке в Марселе был продан лотерейный билет, выигравший 700 тысяч. Это, конечно, не самый крупный выигрыш, однако, что вы об этом думаете?

Патрон от удовольствия противно ухмыльнулся. Медленно соображающий Грацци еще пару секунд смотрел на Малле, стоявшего у двери. Потом вскочил и протянул руку к телефону.

Таркэн уже говорил с дежурной на коммутаторе, требуя соединить его с Национальной лотереей, быстро, а в Марселе вызвать префектуру и табачный бар на улице (Феликс Пиа, подсказал Грацци) Феликс Пиа, не знаю, как пишется, не знаю номера, поторопитесь.


Билет за номером 51.708 (группа 2) был продан в табачном баре-лавке на улице Феликс Пиа вместе с двадцатью тремя номерами той же серии в минувший четверг октября.

Хозяин заведения, господин Ламбер, считал, что шум поднят зря. В 1935 году он уже продал самый крупный выигрыш. И теперь продает более пятидесяти выигрышных билетов ежегодно. Это не приносит ему никакой выгоды. Зато слова «билет, приносящий смерть», могут, конечно, подействовать на воображение. Но ведь господа из Парижа взрослые люди и способны понять, что он вполне обойдется без такой рекламы.

Кто купил билет, он не знал. Точно так же, как и то, кто его продал. Их было трое в баре: хозяин, хозяйка и официант, Роже Трамони, хороший парень, страдающий астмой.

В среду вечером, в шесть часов, когда из лотереи приехали за непроданными билетами, шестнадцать из них, в том числе и выигрышный, улетучились.

Жоржетта Тома заходила к ним во вторник вечером, чтобы встретиться с Пьером Бекки. Тот играл в карты с клиентами.

Она ждала конца партии, потягивая аперитив и болтая с хозяйкой.

Может быть, в это время она и купила билет, но в таком случае ей его продали не господин и не мадам Ламбер, которая как раз отправилась разогреть ужин, а сам он весь вечер не отходил от кассы.

Нужны показания официанта Роже, но бедняга как раз уехал в отпуск в Приморские Альпы, да и вряд ли что-либо вспомнит. Конечно, разыскать его можно, но это займет некоторое время. Господа из Парижа, вероятно, догадываются, что за 700 тысяч не убивают. Нет, он не дает им советы, нет. Но все-таки…


— Убивают и за меньшую сумму, — сказал Таркэн. — Раз она купила билет, все очень логично. В тот вторник, ожидая, когда ее дружок закончит играть в белот, она заказывает стаканчик и болтает с хозяйкой. Затем идет к табачной стойке, где официант продает сигареты, просит пачку любых и говорит: «Покажите-ка ваши лотерейные билеты, вдруг есть мой любимый номер».

Таркэн вынул из внутреннего кармана пиджака сигарету, поискал спички, произнес «огня, пожалуйста» — Грацци может ему поверить, все было именно так, он будто своими глазами видит эту сцену, как в кино.

— В среду, малыш, она отправляется закусить со своим негодником в пиццерию на улице, название которой я забыл.

— Феликс Пиа, — подсказала Грацци.

— Вот именно. Я все вижу так, словно сам там находился. Мягкий свет, звуки медленного вальса, все такое.

— В пиццерии Сен-Морон нет оркестра. Я это знаю, сам там бывал.

Таркэн встал, протянул указательный палец к галстуку Грацци и, обойдя стол, сказал:

— Бедный глупыш, вот тут-то я тебя поймал, я размышляю, я не говорю о деталях. Вероятно, это не оркестр, но можешь быть уверен, там есть радио или телевизор.

— Не понимаю.

— Ты никогда ничего не понимаешь. Тебе случается слушать радио по средам? Как ты думаешь, что хотят люди услышать в среду вечером? Тираж лотереи, лапша ты, вот что!

Грацци сказал:

— Ладно, ладно, не отвлекайтесь, что дальше?

— Она не подпрыгнула, — продолжал Таркэн, — не проглотила тарелку, не проронила ни слова. Немного повитала в облаках. Так что этот тип даже не заметил ничего и лишь спросил: «Что с тобой? Устала?» Она ответила: «Да нет, цыпленочек, ничего. Я не совсем уверена». И это точно, она не была уверена. Ей нужно было оказаться в комнате, и пока тот мирно ложился в кроватку, она проверила свой билет. Говорю тебе, все именно так и было.

Она раздавил окурок, посмотрел на часы, взял трубку и сказал Грацци:

— Твоя красотка была личностью.

Он хлопнул себя по груди и произнес — алло! Грацци чистил мизинец и вспоминал белье, перемаркированное буквой «Ж», молодую брюнетку, купившую при выходе из отеля в четверг утром газету, дабы убедиться, что она выиграла достаточно, чтобы теперь приобрести новую машину «Дофин» с инициалами, женщину лет тридцати с внимательной улыбкой, умудрившуюся сохранить все — удивление, радость, навеки открытые глаза, но только не 700 тысяч франков.


16 часов 20 минут.

Билет № 51.708 был предъявлен к оплате неизвестным в субботу 5 октября около 11 часов 30 минут в помещении Национальной лотереи на улице Круа-де-Пети-Шан в Париже.

Кассиры вспомнили человека, немного нервничающего, когда он складывал 7 тысяч новых франков чистыми купюрами в старый сафьяновый бумажник. Они наверняка узнают его: память на лица считалась профессиональным качеством.

Приметы: лет 35–40, длинное лицо, длинный нос, рост 1 м 70 см, шатен, высокая прическа, словно для того, чтобы выглядеть выше ростом, очень худой, бледный, серое пальто, без головного убора.


16 часов 30 минут.

Жуй звонил из бара рядом с домом Гароди. Он следовал за женщиной по пятам. Она сделала покупки в Галерее Лафайета, в лавке на авеню Оперы и улице Лувра очень быстро, заранее зная, что ей нужно: кофточку из джерси, туфли, которые Жуй назвал красивыми, две пары трусиков из нейлона сиреневые и белые.

— Раз ты это видел, значит, она тебя засекла.

— Да, на улице Лувра. Мы поболтали. Она здорово испугалась, когда я сказал, что охраняю ее.

— Ты рассказал ей о Риволани и Даррэс?

— Пришлось.

— Что она ответила?

— Что это ужасно, что идет домой. Она действительно вернулась туда. Я напротив дома.

— И оставайся там.


16 часов 35 минут.

Версия комиссара Таркэна: Жоржетта Тома выиграла 700 тысяч франков по Национальной лотерее. Узнала об этом в пиццерии Марселя, но подумала, что не расслышала по радио. Проверила на следующий день в утренней газете, но промолчала.

Замечание следователя Фрегара: почему промолчала?

Ответ инспектора Грацциано: инициалы на белье, инициалы на дверцах машины, бешеный эгоизм. И вообще, зачем трепаться?

Версия Таркэна: кто-то узнает в четверг или пятницу, что у Жоржетты Тома есть лотерейный билет стоимостью в 700 тысяч, и тоже покупает билет на «Марсельца», который отходит в пятницу, чтобы следовать за ней. По каким-то причинам красотка задержалась в купе после ухода других пассажиров. Тогда он входит к ней, убивает, забирает лотерейный билет и получает деньги на улице Круа-де-Пети-Шан.

Замечание Фрегара: зачем так рисковать, убивая в поезде?

Ответ Грацциано: ему ничего не оставалось, как сделать это там. Вероятно, этот некто догадывался, что она отправится получать деньги сразу по приезде. Тогда хана.

Версия Таркэна: некто убивает ее, а получив деньги новыми купюрами, не знает, как лучше поступить — спрятать купюры, предполагая, что их номера могут быть переписаны, или обменять побыстрее.

Замечание Фрегара: зачем было убивать еще двух пассажиров из того же купе?

Ответ Грацциано. этот некто сделал ошибку. Подумал, что его могут схватить, и решил, что надо ликвидировать двух нежелательных свидетелей.

Не очень убежденный, Фрегар покачал лысой головой: он знал преступников, которые могли убить ни за понюх табаку или чтобы купить коробку спичек. Нет, ловкость, с которой тот использовал лифт у Элианы Даррэс, не вяжется с такими объяснениями.


16 часов 48 минут.

Префектура Марселя: хозяйка отеля «Мессажери» на улице Феликс Пиа в пятницу нашла в пепельнице на ночном столике Жоржетты Тома двенадцать таблеток аспирина.


Габер позвонил около пяти. Он тщетно рыскал по агентствам, занимающимся трудоустройством. И сказал, что нашел другой способ отыскать девушку из Авиньона. Он едет назад.

Грацци пообещал ему разные новости, когда он вернется. Жан-Луп на другом конце провода выразил вежливое любопытство, выслушал, сказал:

— Ладно, кажется, все идет на лад, надеюсь приехать до того, как все кончится.

— Возьми такси.

— Не волнуйся, начальник, возьму, да лучше всего с раздвижной крышей. Ты разве не видишь, что делается на улице?

Через окно позади Таркэна Грацци увидел, что смеркалось, что солнце исчезло, что шел дождь.


Допрос мужа — Жака Ланжа.

Это был высокого роста, старше, чем Грацци мог бы подумать, красивый, хорошо одетый мужчина. Был огорчен, не больше, чем демонстрировал, но все же огорчен. Сидел на стуле прямо, курил сигареты «Кравен» и тоже ничего не знал.

Он говорил, что Жоржетта — ребенок, между ними разница в двадцать лет, он никогда не сердился на нее. Тем не менее переживал, когда узнал об ее измене. Ему не нравился коммерческий директор, занимающийся теперь перепродажей машин. Так и сказал: дрянь человек. Грацци, думавший точно так же, только кивнул головой. Пошли дальше.

— Она покупала лотерейные билеты, когда была вашей женой?

— Иногда, как все.

— Целые серии?

— Это зависело от наших возможностей.

— Знаете ли вы Боба Ватски?

— Нет. Она мне рассказывала о нем, мы ведь с ней иногда встречались. Я остался работать в «Жерли», а она перешла к «Барлену». Мы невольно сталкивались по делам.

— А об Эрике?

— Тоже рассказывала. С ним, кажется, было серьезнее.

— Почему?

— Если бы вы слышали, как она о нем говорила, вы бы не спрашивали, почему. Он молод, почти ребенок, у него детский ум. Как объяснить это тому, кто не знал ее? Она любила маленького Эрика, как себя. Он такой же, как она.

— Не понимаю.

— Это трудно объяснить.

— Вы думаете, он принимал участие в убийстве Жоржетты?

— Я этого не говорил. Это бессмысленное убийство.

А те, что бессмысленно, очень похоже на Жоржетту и маленького Эрика.

— Вы никогда его не видели?

— Она прекрасно мне его описала, поверьте. У него странные взгляды на людей и животных. Мечтает о какой-то лаборатории в деревне, любит разглагольствовать о вещах, в которых не смыслит: о мире, о нищете мира, откуда я знаю… С полгода назад Жоржетта пришла ко мне в «Жерли» по поводу какой-то лаборатории в Южной Африке, что-то в этом духе. Она была абсолютно непрактична. Хотела заинтересовать меня этим делом. Говорила, что я должен помочь ради нее.

— Чем помочь?

— Не знаю, такие уж это люди! Лаборатория в Южной Африке, они едут в Южную Африку, там настоящая жизнь и все такое прочее, таковы уж они. А на другой день обо всем забывают.

— Плохо для него, что она умерла, — сказал Грацци. — У нее хоть были деньги на два билета на самолет.

Теперь уже не понимал Ланж.

— Сейчас объясним, — сказал Грацци.

И немного усталый, неизвестно чем раздраженный, передал его Жоржу Аллуайо, севшему на место Грацци.


Парди нашел следы Кабура около 18 часов. Уже давно стемнело. Теперь все происходило так быстро, и у всех было ощущение такого продвижения вперед, что смерть начальника отдела сбыта в «Прожив» уже никого не удивляла.

В комнате инспекторов Малле подсчитал, во что обходится убийце каждый труп. Он даже высчитал «курс трупа» и приколол его к розовой папке. На этот «курс» все приходили посмотреть. Он лежал на подоконнике позади стола Грацциано. Когда убийство Кабура заняло там свое место, курс упал с 233.333 старых франков за труп (запятая 33) до 175.000. При таком курсе, по мнению инспекторов, убивать уже не имело смысла.

Грацци тупо уставился на розовую папку, когда Габер сообщил ему по телефону очередную новость.

— Кто?

— Кабур. Держись, так будет лучше. Парди проехался по больницам и комиссариатам, но нашел его только у ребят Буало. Это тот самый тип, которого убили в туалете «Центрального». Никаких документов. Никто не знал, кто он такой. Ребята Буало обнаружили отпечатки его пальцев в районном комиссариате на Восточном вокзале. Несколько месяцев назад он получал там удостоверение личности.

Отдел Буало был на том же этаже, где работал Таркэн, почти дверь в дверь.

— Когда его убили?

— В субботу вечером, около 11.

— Подпиленной пулей?

— Да. В затылок.

— Что показал осмотр?

— Ничего. Никаких следов. Подумали было о сведении счетов. Что ты намерен предпринять?

— Ты где?

— В Отделе опознаний. Я получил информацию о девушке из Авиньона.

— От кого?

— От таксиста.

Грацци провел рукой по щеке и обнаружил щетину. Он не знал, как, не обидев Жан-Лупа, передать дело малышки из Авиньона Парди, который работал быстрее.

— Послушай, приезжай сюда поскорее.

— Нехорошо, начальник. Она моя, уверяю тебя, я найду ее.

Грацци кивнул и тотчас подумал: «Я пожалею об этом, ее убьют раньше».

— Она нужна мне, понимаешь? — простонал он в телефон. — Ты должен ее найти! Этот безумец ни перед чем не остановится.

— Ты ее получишь, — сказал Жан-Луп. — Не беспокойся, начальник.

В тот же момент во все комиссариаты полиции департамента Сены было доставлено для передачи полицейским довольно полное описание девушки: лет 20, блондинка, красивая, в последний раз, когда ее видели, была одета в синее пальто.

Часы показывали 6.05 утра.



СПАЛЬНОЕ МЕСТО № 222 | Убийство в спальном вагоне | СПАЛЬНОЕ МЕСТО № 223