home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


12

Пролесок тянулся пару миль. Машина медленно ползла на запад, подминая под себя кусты. На второй миле справа и слева начали угадываться развалины. Филя оглянулся на бормотавших что-то Ройнага и Рашпика и понял, что именно здесь поселковые сборщики копались чаще всего. Вроде уже и Стылая Морось, а на вид обычный лес.

— Тут тяжело железяки добывать, — проскрипел за спиной Хантик, — Почти все дома разрушены до основания. Зато уж покопаться если, обязательно что-нибудь найдешь. Но костей много. Особенно если до подвалов добраться.

— Сильный взрыв был там, — махнул рукой в сторону Гари Пустой, — Взрывная волна шла сюда. Разброс обломков в какую сторону? Дома, наверное, все завалены на юг?

— Точно! — удивился Рашпик, — Если дом не очень большой, хоть сразу отмеряй к северу от груды и долбись в погреб едва ли не на чистом месте. Но все равно тяжело тут. Дальше надо идти. За первой пленкой уже интереснее. Там дома целее.

— Конечно, — кивнул Хантик, — только раньше первая пленка как раз проходила здесь, едва ли не вдоль столбов. Сползает она понемногу к центру Мороси, сползает. Но медленно.

— Стылая Морось уменьшается? — предположил Филя.

— Ага, — хмыкнул Хантик. — На три мили за тридцать лет. Сколько там она поперек?

— По-разному, — откликнулся Пустой. — Со стороны гор доке, по равнине — расползлась, как масло по ткани. Средний поперечник — пятьсот миль. Расстояние до центра, выходит, где-то миль двести — двести пятьдесят. Считай, Хантик, пленки-то, как я понял, кольцами лежат?

— Миля за десять лет, — прикинул трактирщик, — Две с половиной тысячи лет получается? Не дождемся. А что там, в центре-то?

— Бирту, — отозвался, лязгая зубами, Файк. — Все местные знают, что в центре — Бирту. Крепость такая. Или дом такой. И светлые там тоже есть. Недалеко там. Но никто туда не доходил. Только переродки, самые уроды из них, а это такая страсть… И то наверняка никому не известно. Ты хоть знаешь, Пустой, сколько до центра пленок нужно пересечь? Я был за четырьмя. А до четвертой и сотни миль не прошел. Месяц тогда в Мороси провел.

— Что ж тебя понесло-то туда? — не понял Хантик.

— Не своими ногами шел, — пробурчал Файк. — Ватажник один узнал, что я с удачей под руку хожу, — хотел с другой стороны за меня ухватиться. Только я убежал от него. На четвертой пленке и убежал. На ней легко убежать. Она тяжелая, а я легкий.

— Филипп, — позвал Пустой, — следи за приборами. По-моему, начинаются проблемы.

Филя уставился на панель вездехода. Его датчики словно сошли с ума. Судя по зигзагам цветных линий, охлаждение не работало, энергия была на нуле, топливо закончилось, тормоза отсутствовали. Окно пеленга вообще было черным.

— Света нет, — нахмурился Пустой, постучав пальцами по сенсорам, — Запомни, надо найти время и перебросить освещение мимо блока управления. Поставить тут какой-нибудь тумблер, что ли. А то ночами будем как слепые Щенки. Все, что мы заменили механикой или простыми цепями, — все действует. Пока действует. Или экран помогает, или наводки не столь серьезны. Жаль, только два моста успели на механику перевести, без блока управления в грязь или в воду лучше не лезть. Но панель отключать пока не будем: вдруг запустится еще. А спутник-то над Моросью вовсе не отзывается. Файк! — обернулся Пустой к сборщику, который тяжело дышал, уцепившись за стенные скобы,— слышал, что ватажников в Мороси полно, — за счет чего они живут?

— Полно не полно, а опасаться надо, — с усилием выговорил Файк, — Деревеньки есть. Говорят, что в развалинах Рода целые крепости устроили местные, и переродки, и прочие, почти нормальные, которые себя чистыми зовут, ну а ватажники щиплют понемногу то от тех, то от этих. Там даже рынок, говорят, есть, а где торговля, там и торговцы, а где торговцы, там и монетка. Только дело не в количестве народу между пленками. Дело в привычке. Люди ко всему привыкают. А уж всякая мерзость… При случае каждый ватажником стать может. Некоторые на дорогах сидят, плату за проход требуют, некоторые грабят и тех, кто ходит, и тех, кто требует. Хотя те, кто берется за разбой, кто не боится между пленками шастать, совсем без бога в голове. Ходят слушки, что такое себе позволяют… ордынцы ангелами покажутся. Да и крепкие уж очень. Особенно если из перерод- ков. Каждый десятка ордынцев стоит. И оружие у них есть. С другой стороны, и обычные селяне не подарок. Нас тут редко где жалуют. Мы тут вроде как стервятниками, падаль- щиками считаемся. Поэтому и далеко не ходим. За первой пленкой пасемся в основном — там почти нет никого. Сухо очень. Воды мало.

— Город, говоришь? — словно очнулся Сишек, — То есть что-то вроде Поселка? А трактир-то там есть?

— Доберись сначала до города, — просипел Файк, — Я в жизни бы туда не сунулся. Там и без нас есть кому развалины шерудить.

— Подожди! — не понял Хантик. — Ты что, Файк, будешь мне тренькать, что там, к центру Мороси, целый город сохранился? С трактирами и рынком? Ерунда. О развалинах слышал, о том, что народу там хватает, слышал, но чтобы городом народ по-прежнему жил…

— Городом не городом, но народу там если и не пропасть, так очень много, — огрызнулся Файк, — Знающие люди говорили.

— Горазды все болтать попусту, — махнул рукой Хантик, — Вот чего не люблю, так болтовни. Город! Развалины — да, наверное, с полсотни каких-нибудь ватаг, которые друг друга режут. Переродки по подвалам сидят. А то, что свет из твоей машины, Пустой, не бьет, так оно даже и лучше. Нечего нечисть всякую на свет манить. И что за спутник не отзывается? Опять, что ли, Горника будем ждать?

— Мы его пока и не ждали, — ответил Пустой. — Горник сам нас ждал у валуна. Но подождем и его после первой пленки. Кое-кого навестим, а потом в условленном месте и подождем. А спутник — это такая машинка светлых, что летает в небе. Очень высоко. Ее и не разглядишь отсюда. Но приборы ее видят. Видели, точнее. Теперь — нет. Ни один прибор не откликается. А вот когда откликались, удалось нам через этот спутник посмотреть на Морось сверху. Так что кое-что разглядели. Смутно, сквозь туман, но разглядели. Через пару миль после пленки начнутся холмы, а потом низменность чуть ли не на сто миль. В ее конце, перед увалами, что повыше ближних холмов, как раз и город. Сверху, правда, не разглядишь, живой он или мертвый.

— Так, может, у вас и карта есть? — выпучил глаза Сишек.

— Есть и карта, — кивнул Пустой и остановил вездеход, — Пусть и не всей Мороси… Светлые, правда, не знают, что мы с их спутника картинку сняли. Или им все равно.

Впереди стоял туман. Филя прищурился, силясь разглядеть что-то, потом поднял взгляд и понял, что туман стоит стеной чуть ли не до неба.

— Что там? — спросил Пустой.

— Пленка это, — прохрипел Файк, доставая из-за пазухи шнур, — Хантик, вяжи меня к скобам. Крепко! За руки и за ноги. Так, чтобы не распустить. Потом порежем шнуры, как выберемся. Я всякий раз запас с собой беру.

— Когда пешком идем с Файком, обязательно тройку собираем, — проговорил Рашпик и оглянулся на примолкшего Ройнага, — Ребят тех, правда, уже нет, с которыми я Файка таскал. Потом — да, без Файка не обойдешься. А тут вязать его надо, да и не просто так, а к жердине, да на плечи ее, а то погрызет всех. Просто зверем воет.

— Посмотрим, — оскалил зубы Файк, подставляя руки и ноги Хантику, — Потом посмотрим, что с тобой на других венках будет. Сколько ты проходил? Три? Четыре? Я слышал, что пятая, которая за городом перед увалами, по- страшнее этой будет. Вмиг в ледышку человека превращает!

— От кого ты слышал? — скривил губы Рашпик, — От Горника? Это он тебе сказал? А того, что он до Бирту добирался, не говорил? Нашел кого слушать. Если Горнику верить, он тут первый герой и главный охотник. Только один он всегда ходит. Не проверишь!

— Что там? — повторил вопрос Пустой. — Расстояние какое? О времени уж не спрашиваю, слышал про эти заморочки. Что с грунтом? Ямы? Овраги есть? Деревья толстые? Камни? Вдруг видимости не будет никакой?

— Насчет ям не знаю, — пробурчал Рашпик, — Оврагов нет. Такая же равнина, как и здесь. Она так до холмов и идет. И толстых деревьев нет, никаких деревьев нет. Ты оглянись, Пустой, вот эти кусты оттого и мелки, что, когда тут пленка стояла, ничего в ней не росло. Только они и вытянулись. А поближе к ограде уже и дубовники поднялись. Насчет расстояния тоже не скажу. Пытался я когда-то с двумя приятелями тут померить расстояние. Обратно шли, тащили к тебе бухту провода. В ней две мили с лишком было, помнишь ведь? Ты еще свет тянул с базы тем проводом. Ну так поставили с той стороны козелки, зацепили конец и потащили с напарником через пленку. А один остался, чтобы узелок завязать, как мы тащить перестанем.

— Завязал? — не понял Сишек, который продолжал коситься на отшельника и на ящера.

— Ага! — хмыкнул Рашпик, — Не успел. Вся бухта размоталась, он так и побежал за концом провода, но упустил его. Пересек пленку. Сказал, что шагов сто, не больше, прошел, а потом еще полчаса ждал, когда мы из пленки с концом провода выберемся. Вот что мне тебе сказать насчет ширины пленки? Не угадаешь. А так-то пакость эта самая пленка — как в паутине вывозишься, фу…

— Коркин, — обернулся к скорняку Пустой, — таймер твой в порядке. Заведи его, хочу засечь время, сколько первая пленка у нас займет. Всем остальным — оружие положите в большой ящик, что закреплен в центре. Ройнаг, ты как там проходил первую пленку?

— Легко, — усмехнулся сборщик.

— Сядь на ящик. Первую пленку пройдем без оружия. Не бойтесь, мы не пешком идем, снаружи стекла вездехода и пуля не возьмет, не то что стрела. Кто оружия убирать не хочет, могу привязать к стенам, как Файка. Всем все понятно?

Пустой выждал, когда в ящик ляжет последний ствол и Ройнаг торжественно усядется сверху. Члены небольшого отряда замерли, схватившись за скобы. Файк кусал губы. На лбу и щеках его висели крупные капли пота.

— Двинулись, — подсевшим голосом произнес Пустой.

Вездеход дрогнул, Филя ухватился за подлокотники, уперся ногами в моторный отсек и уставился на приближающуюся стену тумана. Она и в самом деле напоминала пленку. Похоже было, будто Сишек замыслил очередную бродильню, настругал сладкого корня, насыпал ореховой муки, бросил кислых ягод и прикрыл яму серой пленкой, которая теперь колыхалась от поднимающихся со дна ямы пузырей. Только какой-то гигант увеличил Сишекову пленку в тысячи раз да и взметнул ее на пути вездехода до самого неба.

Вездеход проехал остаток расстояния и медленно коснулся носом края пленки. Она натянулась, подалась вперед, отклонилась на локоть, на два, на пять, а потом вдруг лопнула и потекла, побежала по стеклам вездехода каплями и паутиной. Стылая Морось.

Филя не сразу понял, что с ним происходит. Сначала он услышал хрип Файка. Оглянулся, увидел что-то страшное, отчего зажмурил глаза, но в последнее мгновение успел разглядеть белые, испуганные лица спутников, странные, изломанные суставы Файка и силуэт лежавшего ничком на полу Хантика. Потом Морось проникла внутрь кабины. Капли и паутина оказались на приборной панели, на руках, на ресницах, на лице Фили, и он замер с вытаращенными глазами, потому что боялся, что ресницы слипнутся и он ослепнет. Урчание мотора исчезло, но не потому, что он заглох, просто сзади, из-за спины, начал раздаваться совершенно звериный вопль, цоканье ящера и неожиданно спокойный, хотя и странный голос отшельника:

— Тихо, Рук, тихо, не волнуйся.

Филя скосил взгляд вправо, чтобы разглядеть, как же ведет машину Пустой, если не видно не только ничего через стекла, но не видно даже приборной панели, и не увидел ничего. Вместо Пустого за облепленным серой паутиной колесом сидело что-то такое же серое, лохматое и облепленное паутиной. В глотке Фили булькнула рвота, он подумал, что и он такой же серый и грязный и что уже никогда не смоет со своей кожи эту бесконечную липкость, но в это самое время его накрыло с головой невыносимым, ужасным ощущением собственной никчемности.

В одно мгновение Филя понял, что он — никто. Он — пустое место, гнилая заброшенная яма в степи. Он не знает ни собственных родителей, ни собственного имени, и его дети, если ему когда-то случится их завести, будут такими же безродными, как и он сам. Его голова пуста, его руки неумелы и грязны, он сам грязное и вонючее животное, что-то вроде мелкого лесного козла. Все смотрят на него с презрением, и тот же Пустой терпит его только потому, что испытывает жалость к Филе, потому что большей мерзости, чем его помощник, даже представить невозможно, но если Филя не найдет в себе сил, чтобы оборвать свою никчемную жизнь, то даже Пустой выставит его вон. Лучше бы он убил его, лучше бы он убил его, лучше бы он убил его — Филю, потому что единственное благоденствие, которого заслуживает Филя, — это быстрая смерть. Быстрая, но мучительная, потому что легкой смерти Филя не заслуживает, он заслуживает мучительной смерти — надо объяснить Пустому, что Филя должен умирать быстро, но мучительно. Для этого надо прострелить ему картечью сначала ступни ног, потом голени, потом колени, потом бедра, потом также взяться за руки, потом за туловище и в конце концов всадить заряд вязаной картечи, которая посечет и порежет его лицо, прямо в глаза. И только тогда, только тогда Филя почувствует малую толику облегчения, но для такой мерзости, как он, эта смерть будет все-таки слишком легкой. Лучше было бы закопать его живьем или опустить в кипящий котел. Но некогда: надо все делать быстро. Быстро, потому что та мерзость, что живет в груди Фили, может расплескаться и запачкать всех вокруг — и Пустого, и Коркина, и Хантика, и всех! Почему, почему он не спрыгнул со стены, когда прилетели аппараты светлых? Что могло бы быть лучше, чем оплыть комом живой бескостной плоти, потом застыть и умирать пронзенным корнями проволочника? Или его смерть еще впереди, или она еще отложена, приготовлена, припасена для него? Жаль, что он не может убить себя сам, жаль, что он не должен убивать себя сам, но он упадет на колени, он будет ползать вокруг Пустого, и тот обязательно сжалится и спасет его. Он пристрелит Филю — сначала ноги, потом руки, потом туловище…

Сквозь вой, истошный вой Файка, который вкручивался в голову Фили и который сводил его с ума, вдруг раздалось какое-то звяканье. Филя хотел обернуться и обрадоваться — вдруг кто-то из его спутников наконец понял, что нужно срочно, срочно, срочно снести башку помощнику Пустого, снести башку Филе, который, несомненно, является самой отъявленной мерзостью во всей Мороси, и даже во всем Разгоне. И тут Филя поймал себя на мерзкой мысли, что он в глубине души хочет мгновенной смерти, хочет, чтобы его убили мгновенно! И, устыдившись собственной мерзости, Филя шевельнулся, изогнулся и стал биться лицом о панель приборов. И тут пленка кончилась.

— Прошли! — крикнул Пустой и поймал за плечо обезумевшего помощника. — Филипп, хватит колотиться рожей о панель. Нос сломаешь.

Филя открыл глаза, почувствовал боль в разбитом лице, кровь на губах, оглянулся, но ничего не разглядел, кроме того что через окна и разинутые лепестки кормовой двери льется солнечный свет. Пустой открыл двери, Филя вывалился на траву, и последнее, что он услышал, были голоса Хантика, Пустого и Коркина:

— А Ройнаг-то смотался. Прямо в пленке и смотался. Поднял крышку ящика, выхватил трехстволку, открыл дверь и выскочил. Я лежал, но видел его сапоги. С набойками.

— Коркин, сколько прошло времени на твоем таймере? Сколько мы были в пленке?

— Десять секунд.


предыдущая глава | Блокада | cледующая глава