home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


15

Коркин смотрел на Вотека во все глаза. Он до этого-то и сборщиков, что отправлялись то и дело в Стылую Морось, числил по разряду героев, а уж человека, который жил в самой Мороси, так и вовсе видел в первый раз. Пусть даже Морось пока скорняка ничем не удивила, разве только первая пленка напрягла, навела видения с паутиной и сыростью да окатила стыдом с ног до головы. И то сказать, было чего стыдиться. А не было б, так и Коркина не было бы уже давно.

Впрочем, не только Вотека удалось разглядеть: механик приказал собрать оружие с трупов в овраге — хотя что там оружия было? Три плохоньких раздолбанных ружья да с пару десятков никуда не годных ножей и тесаков. Из плохого железа сделанных — это даже и Коркин сразу понял. На лезвиях столько зарубок оказалось, что впору теми тесаками гнилые деревяшки пилить. А вот мертвые были куда интереснее. Мало того что каждый носил на щеках изображения собачьей головы, так ведь еще и с лицами оказалось не все в порядке. Уши у всех десятерых были маленькими, с вытянутыми мочками, а между крохотными узкими глазами высилась такая толстая переносица, что ей бы позавидовал лесной козел. Рогов, впрочем, в спутанных волосах не нашлось.

— Из-за пятой пленки пришли, — проворчал Вотек. — Издалека. Там, говорят, все такие носатые. Пустыня, пыль, с дороги кормятся. Морось — она не только переродков корежит, но и всяких. Ну кроме тех, у кого с мозгами в порядке. А те, у кого с мозгами в порядке, за пятую пленку не лезут. Дай-ка, парень, вон тот мешочек. Там мое барахлишко лежит.

Коркин, которого опять сменил за рулем Филя, стащил со спины здоровяка кожаный мешок и отдал его Вотеку. Старик распустил шнур и тут же принялся доставать из мешка и нанизывать на шею, на руки, на ноги, на каждый палец бесчисленные ожерелья, цепи и шнуры. В последнюю очередь он нацепил на голову вышитую бисером шапочку и подпоясался плетеным поясом, на котором разместил с десяток серебряных рожков.

— Вот и знакомое серебро, — кивнул Пустой. — Этим ватажников крушил?

Этим, — кивнул Вотек. — Только все рожки разряжены теперь, так что я пока без оружия. Да и то какое это оружие, — вот если бы они кучей стояли, а то ведь ученые: цепью пошли. Да не сразу — сначала вроде как с миром: погадай да подскажи, а потом пса моего рубанули, да… Ну ничего, я тоже их приложил порядком. Видели ведь?

— Видели, да не поняли ничего, — ответил механик.

— Ну если бы все всё понимали, каждый бы ведал, а я бы без работы сидел, — вздохнул Вотек.

— Ты говоришь, Ленточку они искали, — присел на корточки возле старика Пустой. — Зачем она им? И тебя зачем потащили? Куда?

— Откуда я знаю куда? — плюнул Вотек, — Сказали только, что не отпустят, пока Ленточку не найдут. А я откуда знаю, где ее искать? Она и заглядывает сюда редко — хорошо, если раз в полгода, а то и того реже. Только если от Сухой Бриши с каким наказом. Так она и у нее не пасется!

— А кто такая Сухая Бриша? — спросил Пустой, — Не колдунья ли это с Ведьминой горы?

— Она самая, — кивнул дед, — Только секрета-то в том нет, о том любой знает.

— И тот всадник, что ускакал по дну оврага, — он знает, что Ленточку присылала Сухая Бриша? — не отставал механик.

— А ты почему все хочешь знать? — прищурился дед.

— Неведение томит, — ответил Пустой, поднялся, посмотрел на Хантика и Коббу, которые продолжали обыскивать трупы, выгребали из карманов ножи, медяки, на Коркина, который стоял с охапкой тесаков и ружей. Вездеход оставался на краю оврага, на его крыше сидели Рашпик и Файк. Сишек слонялся вокруг машины. Где-то на склоне посвистывал Рук.

— Интересная у тебя компания, — заметил Вотек, с трудом поднимаясь на ноги. — Даже аху откуда-то отыскался — давненько я их не видел. Наслышан я о тебе, механик. Плохого, сразу скажу, не доносили. Только жизнь учит: порой не в том грех, как человек идет, а в том, куда путь держит.

— Так прояснить недолго, — ответил Пустой, — Себя хочу вернуть. Или думаешь, мне имя в Поселке просто так дали?

— И как же ты возвращать собираешься? — прищурился Вотек. — Биться будешь за самого себя или потайное место знаешь, где твое прошлое скрыто?

— Прошлое мое здесь скрыто, — поморщившись, постучал себя по голове Пустой, — В этом я как раз уверен. Другой вопрос, что ключа к собственной башке подобрать не могу. Ничего, отыщется ключик. Биться за него буду. И где искать примерно представляю. И даже предполагаю, кто этот ключ у меня отобрал и где он его проворачивал.

— И где же? — тряхнул бусами и ожерельями Вотек.

— Здесь, — рванул завязки рубахи Пустой. — Видишь метку? У моего аху такая же. Только к нему память уже вернулась. Так он свою тридцать пять лет назад получил, а я-то и пятка с ней не отходил. Не хочу так долго ждать.

— А девка тебе зачем? — наклонил голову ведун.

— Все за тем же, — затянул шнуровку Пустой. — Она зацепка к моему прошлому. Или думаешь, что ее картинка просто так у меня в мешке оказалась? Может, она сестра мне? Или дочь?

— Нет, — помотал головой Вотек, — Для ее отца ты больно молод, для брата — непохож на нее. Но вряд ли она тебе поможет в твоей беде.

— Почему же? — не понял Пустой.

— У нее такая же отметка между грудей ее девичьих, — ухмыльнулся ведун. — Но на память она не жаловалась. С другим приходила: как метку эту вывести. Я вот о чем подумал: а может, ей-то память ее и не нужна? Это вот ты маешься, а другим и дела нет до прошлого. Девке-то кожа чистая важнее. Думаешь, к Сухой Брише в услужение просто так прибилась? Бриша сильнее прочих. Пообещала ей, наверное, шрамы разгладить. Может, и разгладила уже, я к ней в ворот больше не заглядывал, хотя хотелось. Месяца два назад Лента ко мне заходила. Как раз Горник твой мне серебро приносил.

— Чем рожки-то заряжаешь? — спросил Пустой, словно и не услышал только что важное для себя. — Бьют они знатно, только в магию и колдовство я не верю. Все должно иметь смысл, на все есть законы природы.

— Ты тайн ни от кого не имеешь или некоторым доверяешь больше, чем кому бы то ни было? — мотнул головой на замершего Коркина Вотек.

— Верю многим, — кивнул Пустой, — Доверяю тоже многим. А вовсе полагаюсь пока только на двоих. На мальчишку белобрысого, что пойлом тебя потчевал, да вот на этого степняка. На Коркина. Просил бы, чтобы он уши зажал, да руки у него заняты. Одного уже три года при себе держу, как себя знаю, да и за этим те же года три, если не больше, наблюдаю. Никакой работы не чурается, а что делает, делает без пригляда, на совесть. Смелости или доблести особой за ним не наблюдал, а доброты больше, чем за кем бы то ни было, числю. Беднота из бедноты этот скорняк, а щедрее многих. Я тут прикинул, он чуть ли не каждую вторую пару валенок за полцены отдавал, а уж каждую пятую точно дарил. Там у меня сборщица в машине спит, Ярка ее зовут, так вот ее малыш, пока жив был, в дареных валенках ходить учился.

— Твоя работа? — притопнул старик подбитыми кожей сапожками.

— Моя, — с трудом шевельнул одеревеневшим языком Коркин. Так и хотелось ему бросить оружие на песок. Но не для того чтобы уши заткнуть, а чтобы щеки, загоревшиеся румянцем, в ладонях спрятать.

— Ну тогда и я тебе поверю, — расплылся в улыбке старик, — Хотя к себе специальной веры не требую, обойдусь как-нибудь. Заряжаю, Пустой, я трубки твои. Как — объяснить не могу, но заряжаю. Вот зайду в пленку — опять заряжу. Да толку с них? На шаг действуют, не больше. Ты вот на это лучше посмотри, — Старик встряхнул руками, показал на ожерелья, — Без этого нельзя по Мороси разгуливать. Только если недолго. А то либо вот такие носы вырастут, либо вовсе в зверя превратишься. У вас в Поселке судачили про чудовищ в Мороси? Говорили, что дыра есть в земле и оттуда всякая пакость лезет?

— Чего только не говорили в Поселке, — развел руками механик.

— Так ты не слушай глупую трепотню, — посоветовал Вотек, — Насчет дыры не знаю, а чудовища все местные. Это Морось их изнутри и снаружи перекорежила. Берегись Мороси, механик.

— Пустой! — заорал Хантик, — Что с трупами делать?

— Оставь их, — махнул рукой Пустой, — Идите с Коббой к машине, мы сейчас. Да, заберите у Коркина оружие. Он поможет старику выбраться из оврага.

Вотек дождался, когда Хантик и Кобба разгрузят Коркина, поднял брови, разглядывая Коббу, кивнул как старому знакомому Хантику, потом перевел взгляд на Пустого.

— Это не овраги, — покачал он головой. — Это трещины. Откуда тут овраги, если дождя почти не бывает? Если и попадаются изредка тонкие ручейки, так и то из тех, что из-под первой пленки выбились. Оттого и народу маловато здесь. Я жил, потому как родом из этих мест. Из Волнистого. Мальчишкой бегал по улицам городка. Все, что сюда накатило, все через меня прошло. Вот и остался. Как выжил, не спрашивай — и сам не знаю. Колодец ведро воды в день давал, мне хватало. Но вроде как жизнь моя в этих местах теперь закончилась. Придется к Брише перебираться. Давно звала, но непросто это — из-под вольницы в ярмо голову пихать.

— Почему же сразу в ярмо? — не понял Пустой. — Ты вон скольких ватажников поломал, а тут одна баба. Пусть даже и ведунья.

— Ведунья ведунье рознь, — нахмурился Вотек, — Да не в том дело. Ярмо не ярмо, а баба к мужскому лбу — все одно как подпорка к столбу. Прислоняется, чтобы опереться, а постоит годик-другой — вот уже оказывается, и столб без подпорки не может, качается, на излом идет. Ладно, не о том разговор ведем. Бриша за третьей пленкой живет. К северу придется взять. Твой путь куда лежит?

— В центр Мороси, — ответил Пустой. — Но Бришу твою никак не миную. Заверну. А в центре… Есть там такое место — Бирту. Там у меня интерес. Да и, слышал, светлые что-то имеют в той стороне. Без них моя пустота уж точно не обошлась.

— Ты не пройдешь туда, — задумался Вотек, — Даже Ленточка не может туда пройти, а она пыталась. Если она не смогла, никто не сможет. Она-то уж точно имеет для этого причины. Говорит, что и метку, как у тебя, заполучила близ Бирту. У светлых. До них добраться можно, хоть и непросто. Их купола чуть ближе сюда, чем Бирту. Ближе и южнее. Там воздушная дорога кончается.

— Воздушная дорога? — не понял Пустой.

— Увидишь еще, чего зря языком молоть, — усмехнулся старик. — Все увидишь. Вот ты говоришь, что в магию не веришь, а мне до твоей веры и дела нет. Зачем она мне? Я ведь тоже не потомственный ведун: по капле, по штришку собственную голову мудростью полнил. Так и мудрость моя вся из этих мест. Все от Мороси этой треклятой, все она перевернула да вывернула. Здесь еще спокойно, а дальше… И все-таки никак нельзя без Мороси: с нею я — ведун, Пустой, а выведи меня за железный забор — сделаюсь обычным стариком, которому цена грош, да с приплатой, чтобы яму глубоко не рыть.

— Думаешь, что Морось навечно? — спросил Пустой.

— А будет ли лучше, если ее не станет? — прищурился Вотек. — Да и кто ее сковырнет? Светлые-то уж точно здесь из-за нее, однако если и ковыряли что, ничего не выковыряли. Старость учит, парень: не затевай ничего, если сам незатейлив. Я как старый дубовник, что растет в сухом долу. Хорошо бы в сырую низинку, да корни уже не примутся. Хотя если о всем Разгоне подумать, то Морось — зло.

— Пока, кроме первой пленки, зла не приметили, — ответил Пустой. — А этих, — он кивнул на трупы, — и без Мороси в достатке случается.

— Не веришь? — понял Вотек, — Думаешь, я эти побрякушки для форса на себя вяжу? Думай как хочешь, но на тех, кто по Мороси без бисера заговоренного бродит, смотри с опаской. Знаешь, червивых яблочек хватает, но не из всех червячков бабочки вылупляются: синие осы тоже любят личинки в яблоки загонять. Нет, парень, это все не просто так. Морось словно цветок. А пленки ее — словно лепестки. Только вместо нектара в этом цветке — яд. И чем ближе к его центру, тем яда больше. Вот я от яда и сберегаюсь. Видел, какие морды у песьих голов? И это от яда. Все от яда. И ветросли со своими иглами от яда, и твари страшные, что за прочими пленками рыскают, тоже от яда. Все им пропитывается. А я вот с этими побрякушками — как орешек. Только ты не дергайся пока, это дело за долгий срок срабатывает, месяц побродишь — ничего с тобой не станется, а вот к тем из сборщиков, что подолгу Морось топтали, повторю без устали — присматривайся, в них и червоточинка может случиться.

— Эти… песьи головы знают, что Ленточку присылала Сухая Бриша? — повторил вопрос Пустой.

— Не могу сказать, — пожал плечами старик, — Тот, что на лошади ускакал, зелье мне вливал в рот какое-то. Что я под ним выболтал, не помню. Но вряд ли что серьезное, иначе зачем бы они тащили меня за собой? Только если и сказал что, быстро они не доберутся до Бриши. Да и доберутся — не укусят. Я так понял, что остался один всадник, да и тот подранок, пока он доскачет до пятой пленки, да еще если доберется, да вернется с подмогой, неделя пройдет, если не больше. Успеем предупредить.

— Помогай, Коркин, — взял старика за руку Пустой, — Пошли, прокачу тебя на машине светлых.

— Эка удивил, — усмехнулся Вотек, — У нас, когда я пацаненком был, собственная машина была. Правда, уж не помню, куда мы на ней ездили…

— А сколько тебе лет, Вотек? — спросил Коркин, чувствуя, что худая рука старика крепка и жилиста.

— Много, скорняк, — признался старик, — На таких, как ты, на троих хватит, а то и на четверых. Оставайся Брише прислуживать — и ты столько проживешь, но уж не обессудь. Отольются тебе те годики немалыми слезками.

— У него и без Бриши причины для слез найдутся, — ответил Пустой, — Не переманивай, Вотек, у меня помощника.

— Зачем тебе помощник, механик? — удивился старик, — С твоими умениями ты и без помощников не пропадешь. Кто учил обращаться с рубилом да с короткостволом?

— Не знаю, старик, — с досадой проговорил Пустой, — К дому твоему надо возвращаться?

— Нет, — замотал тот головой, — Не хочу. Все сгорело — что нутро болью полнить, и так полнее некуда.

Старика посадили между Сишеком и Коббой, он огляделся, по очереди кивнул Хантику, Рашпику и Файку, хмыкнул в ответ на кивок Коббы, а потом остановил взгляд на Ярке. Недотрога сидела напротив него, смотрела куда-то перед собой, но никого не видела. Вотек вздохнул, сполз с сиденья, встал на колени и, стиснув виски сборщицы ладонями, затянул заунывное бормотание-песню.

— Коркин, — позвал скорняка Пустой, — во-первых, забудь все, что я про тебя сказал внизу, во-вторых, не выворачивай шею, смотри вперед и вправо, а то на крышу сейчас полезешь.

Люк вновь был открыт, и отсек вездехода на ходу овевал ветерок. Не прошло и часа, как по левому борту опять показался Волнистый. Вотек оставил Ярку, которая заснула, положив голову на плечо замершему и надувшему губы Рашпику, и уставился в окно.

— Вон в том доме я родился, — прошептал он, ткнув в сторону мертвых домов пальцем.

Никто ему не ответил.

Пустой остановил вездеход на чуть приметной тропе в четверти мили от второй пленки. Она стояла зеленоватой стеной ветрослей. И тоже упиралась в небо.

— Ширина — пятьдесят шагов, — доложил Файк. — В пешем ходу пройти непросто. Прорубаться надо или протискиваться. Но опять же только днем. Ночью стебли у ветрослей словно стальные становятся, да и на иглы легко напороться.

— До ночи еще есть время, едва за полдень минуло, — кивнул Пустой, — Ладно, место открытое. Коркин, последи за горизонтом. Обед! Сишек, доставай свои запасы.

Коркин забрался на крышу вездехода, оглянулся. Солнце нагрело металл так, что сидеть на крыше было малоприятно, поэтому скорняк присел на один из ящиков, к которым пока безуспешно пытался подобраться Сишек. «А ведь до лета еще неблизко, только-только весна разгулялась, — подумал Коркин, — что-то дальше будет?»

Внизу зацокал Рук. Коркин улыбнулся, ящер вытягивал шею, словно хотел забраться к своему хозяину. Все-таки скорняк не мог воспринимать ящера как ящерку. Рук и Рук, а что там Кобба наговорил про зверя — пусть сам с этим разбирается. Хорошо еще, в деревне не знали, что Рук — это она: вовсе бы насмешками извели, особенно после смерти бабки.

Из машины медленно, словно все еще была в полусне, вылезла Ярка. Отошла на пару шагов и села на траву, словно обломками осыпалась.

— Коркин! — крикнул снизу Хантик, — На горизонт смотри, а не на Ярку. Насмотришься еще!

Коркин кивнул, скользнул взглядом к серо-зеленой стене второй пленки, подумал, что, верно, отсюда разлетаются по всему Разгону ветросли, обернулся к востоку. На горизонте росла точка.

— Сюда кто-то бежит! — заорал Коркин тут же, вспомнил про бинокль, приложил его к глазам и заорал еще громче: — Скачет! На лошади! На двух лошадях!

Через пятнадцать минут к стоянке отряда Пустого подкатил вспотевший Горник. Обе лошади — и та, на которой он сидел, и вторая, прихваченная под уздцы к седлу первой, — были в мыле.

— Вода есть? — спросил Горник.

— Держи, — бросил фляжку Хантик. — Или лошадям? Где разжился? Степные.

— Лошадям тоже, — оторвался от фляжки Горник, — но позже. Сразу нельзя.

— Что там? — спросил механик.

— Орда, — кивнул сборщик, — Язык знаю не очень хорошо, не все понял, но если хозяева этих лошадок не врали, то за вами послали три тысячи клинков. Остальные пошли вокруг Мокрени к дальним горам. Вроде как добивать светлых. И этих остальных очень много. Тысячи и тысячи.

— Не врали хозяева лошадок? — нахмурился Пустой.

— Не должны были… — Горник вытащил из-за пояса Широкий нож и с усмешкой облизал его лезвие, — Но уже не переспросишь. В расчете теперь?

— Я тебе и раньше говорил, что ты мне ничего не должен, — хмуро бросил Пустой.

— Ну мало ли. — Горник хлопнул ладонью по прикладу висевшего на плече ружья. — Хорошее ружье должно и стоить хороших денег. Или великих трудов. Ты бы поторопился, Пустой: по моим прикидкам, ордынцы как раз теперь подходят к первой пленке.

— Что им нужно от меня? — мрачно спросил Пустой.

— Не знаю, — пожал плечами Горник и посмотрел на механика с едва утаиваемой усмешкой, словно недоговаривал что-то, — Ты там у них кем-то вроде черного колдуна числишься. Оживляешь железо, разговариваешь с камнями. Или досадил какому-то их правителю. Думаю, что в любом случае тебе с ними брататься нельзя.

— Сам-то куда теперь? — спросил Пустой.

— Погуляю пока, — уверенно сказал Горник, — Не пропаду, не сомневайся. Только уж и ты не пропадай.


предыдущая глава | Блокада | cледующая глава