home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


35

Меньше всего Коркин хотел умирать. Именно теперь меньше всего скорняк хотел собственной смерти, хотя не раз случалось так, что он был готов к ней и даже желал ее, мечтая только об одном — чтобы переход из жизни в смерть был не слишком мучительным. Хотя еще его бабка-знахарка говорила, что боль и мучения — все это относится к жизни, а в смерти боли нет. Коркин слушал старуху и кивал, потому как в тот самый страшный день, когда ордынец распорол ему живот, он и в самом деле не почувствовал боли. Нет, она была в первое мгновение, а потом что-то щелкнуло в голове, поплыло куда-то в сторону, и боль осталась там, на сухой, политой кровью степной траве, а сам Коркин улетел куда-то далеко. И остался бы далеко, если бы не Рук, который вытащил его из бездны длинным и колючим языком. Что же там было? Просто темнота в глазах или что-то светлое и хорошее? Отчего он не помнит? Боль-то все-таки была. На третьей пленке он ее точно вспомнил, отхватил сполна, все вернул, что утаила от него почти уже случившаяся смерть. И вот — опять смерть. Пусть и мнимая, но одновременно и настоящая. Лента не шутила. Она никогда не шутила, Коркин это уже понял, и теперь, шагая за Пустым, подбрасывая время от времени тяжелый мешок на плечах и поправляя ружье, он думал только об этом. Разве только оглядывался время от времени, чтобы посмотреть на обиженное лицо Ярки.

На последнем привале, когда Лента сказала, что до пленки осталась еще одна миля, недотрога сняла с плеча лук и оперлась на него, ткнула его в траву, потому как садиться, после того как зеленые нитки травы поползли по лицу мертвой Твили-Ра, никто не решался. Лента увидела слабость Ярки, покачала головой и предложила ей выбросить и стрелы. Недотрога недоуменно подняла брови, дернула за рог лука и тут же отскочила в сторону. Старое, просмоленное и проклеенное дерево не только пустило корни и выщелкнуло ветви, но и выстрелило шипы.

— Ну как же? — растерянно прошептала Ярка, — Это ж Дерево, не железо!

— Прости, что не предупредила! — поклонилась ей Лента и, обернувшись к остальным членам отряда, добавила: — Деревянные приклады ружей и деревянные ноги, если у кого они есть, тоже способны к прорастанию. Грунта не нужно касаться!

— Да, — с опаской проворчал Рашпик. Подгоняемый Коббой, он успел-таки набить живот разнообразными фруктами и ягодой, которые и в самом деле росли на каждом шагу. — Так и сапоги из свиной кожи превратятся в двух маленьких поросят. И домик тут не построишь. Зато можно гулять и в темноте.

Сумрак, который опустился на полосу изобилия, не обратился кромешной тьмой. Лес светился. Сияли огнями капли росы, светились лепестки цветов, переливались вспышками грозди ягод. Где-то вверху начали вспыхивать радугой и высвистывать трели до того невидимые птицы, в просветах чащи забили крыльями причудливые светляки.

— Ядовитые плоды есть? — в который раз спросил у Ленты Рашпик.

— Есть можно все, — ответила проводница, — но только здесь. Большая часть плодов прекрасно поедается и за пределами полосы, но часть может оказаться ядовитой или вызвать расстройство. Но ведь ты, воин, не набил карманы голубыми орешками со вкусом медовой карамели?

— Нет, конечно, — тут же раздраженно запыхтел Рашпик, опустошая карманы, — Но есть уже не хочется. Одно дело — просто орешек разгрызть, а другое — когда он тебе синеньким подмигивает!

— Идем! — оборвала причитания толстяка Лента.

Она двигалась бесшумно, и даже когда рубила зелень, затянувшую след тени Галаду, умудрялась не хрустеть, не трещать ветками, не хлюпать раздавленными плодами. Все это за нее делали Коркин, Филя, тот же Рашпик. Пустой, равно как и Ярка, и Рук, и Кобба, умудрялись двигаться так же, как и Лента.

— Я слишком толстый, — бухтел вполголоса Рашпик. — Она ж для себя проход рубит, а я толще: цепляюсь. И вообще пора бы уже и передохнуть. Отмотали столько миль по пустыне, да и отвык я пешком ходить. То ли дело на машинке. И куда мы идем? Нет, ну доберемся мы до этой базы, поругаемся со светлыми, получим от них по паре разрядов по заднице. Я знаю — я получал уже, когда поглазеть ходил еще к нашей базе. Что дальше? Пойдем к этой самой Бирту, которую никто еще не видел? Дойдем. Допустим, что там сидит тот самый Галаду. Ну Пустой его прикончит. А дальше? Дальше-то что?

— Тихо! — прошипела, обернувшись, Лента.

— Пришли, что ль? — не понял Рашпик.

— Тихо, — чуть громче повторил Пустой. — Подходите сюда.

Полоса изобилия кончилась. В один-два шага буйная растительность обратилась в повядшие заросли, а дальше, под ногами остановившейся Ленты, лежал сухой валежник и мертвые листья.

— Он прошел туда, — показала проводница на перевернутую черную листву.

— Что там? — нахмурился Коркин.

Ему показалось, что впереди, в десяти шагах, высилась черная стена. Настолько черная и непроглядная, что даже кромешная темень до нее казалась просто густыми сумерками.

— Седьмая пленка, — вздохнула Лента. — Одна из самых неприятных. Смерть.

— Из самых неприятных? — с усилием хмыкнул Рашпик, — «Как дела, браток?» — «Нормально, так, мелкие неприятности», — «Что за неприятности?» — «Да не стоит заморачиваться», — «И все-таки?» — «Да я умер, браток».

— Не смешно, — процедила Лента. — Я как раз эту пленку не люблю больше всего. Это очень неприятно — переживать смерть. Переживать смерть, не умирая. Не волнуйтесь, боли не будет. Смерти, впрочем, тоже. Надо сделать три Шага, и мы на той стороне. Потом еще пару миль пешком — и у нас будет сон под крышей и горячий ужин.

— В самом деле? — оживился Рашпик.

— Три шага! — повторила Лента. — На счет — раз, два, три, четыре. А теперь проверьте мешки и возьмите друг друга за руки. Крайним слева пойдет Кобба, справа — я.

— Я пойду крайним справа, — отрезал Пустой.

— Хорошо, — неожиданно согласилась Лента. — Держаться крепко, рук не выпускать. Слушать мой голос. Три Шага — и мы на той стороне. Если кто-то выпустит руки, мне придется за ним возвращаться. Я, конечно, вернусь, но потом этому кому-то непоздоровится.

— А Рук как же? — не понял Коркин.

Услышав свое имя, ящер зацокал, вытянул шею и вперевалочку потопал вперед, где вскоре и исчез.

— С Руком проблем меньше всех, — удовлетворенно кивнула Лента, взяла за руку Пустого, поймала ладонь Коркина. — Филя, держись крепче за Ярку — женщины эту пленку проходят легче.

Коркин тоже стиснул ладонь недотроги.

— Куда идти-то? — заворчал Рашпик. — Не видно же ничего!

— Можешь закрыть глаза, — ответила Лента, — Только ноги повыше поднимай. Шаг вперед. Еще один. Еще шаг. Еще шаг. Остановились.

— Все, что ль? — заныл Рашпик.

— Сейчас только начнется, — успокаивая дыхание, ответила Лента.

Коркин открыл зажмуренные глаза. Пленка была на расстоянии локтя. От нее несло холодом, но не тем холодом, который обжигает, если выбежать из избы, распарившись, и прыгнуть в снег, а могильным холодом пустоты.

— Собраться, — повысила голос Лента. — Делай — раз!..

Коркин летел над бездной. Ничего не было ни сверху, ни снизу, ни справа, ни слева, ни позади, ни сзади. Ничего не было, но он был уверен, что видит все. Видит каждую милю пустоты, как если бы рассматривал ее, поднося к глазам, щепоть за щепотью. Видит, как если бы пропускал ее сквозь себя. Одного он не мог понять: летит он сам сквозь эту пустоту или летит вместе с нею? И куда он летит? Ни ветер, ни какие-нибудь огни — ничто не указывало ему, что он движется. И все-таки ощущение полета было. Или это было ощущение падения? Тогда почему у него не перехватывало дух? И почему он продолжал чувствовать свое тело. Или нет? Он уже не чувствовал его, кроме нити, протянувшейся от одной его руки к другой.

«Два», — еле различимым шелестом донесся чей-то голос, и Коркин увидел костер. Он горел где-то внизу. Метался, дергался, извивался, словно уворачивался от кого-то страшного, пытавшегося прибить ожившее пламя. Нужно было немедленно спасти огонь от неизвестного, подкормить его, дать ему пищи, и Коркин попытался спуститься к пламени, как в ту же секунду понял, что на самом деле пламя не внизу, а вверху, и это он, Коркин, лежит на спине, и между ним и пламенем толща непонятного и непроходимого нечто, и он забился, задыхаясь, под страшной тяжестью, как вдруг откуда-то сверху донеслось — «Три», и нить, протянувшаяся между его руками, натянулась и загудела.

— Три, — прошептал онемевшими губами Коркин, и ничего не произошло.

Огня больше не было. Толщи больше не было. Ничего не было. И самого Коркина не было тоже. Растаяло даже имя, которое не обозначало больше ничего. И слово «имя» растаяло. И сам Коркин, как пластинка сушеного меда, брошенного в огромный черный котел, стремительно обращался в ничто, в пустоту, в бездну. Исчезал.

— Четыре, — услышал Коркин и, шатаясь, открыл глаза.

Вокруг стояла ночь. Черная стена осталась за спиной.

Сквозь облачное небо просвечивала луна, серебрила нити воздушной дороги и позволяла разобрать всхолмленный луг, силуэты раскидистых деревьев поодаль, какие-то развалины, столбы или трубы.

— Вот ведь! — раздраженно пробормотала Лента, дернулась, выпустила руку Коркина, но Пустой уже выходил из черной стены с Филей на руках.

— Я не виновата, — зарыдала Ярка, — Он выдернул руку!

— Это не он выдернул, — кивнула Лента на сидевшего на мокрой траве и беззвучно разевающего рот Рашпика. — Толстяк его потащил. Рашпик, ты должник Коббы. Он выволок тебя.

— Это не смерть, — сбросил на землю пулемет отшельник, — Это хуже смерти.

— Ну гадать не будем, — отрезала Лента, — Каждый когда-нибудь сравнит. Что с парнем?

Коркин отпустил Яркину руку и вместе с недотрогой присел возле Фили. Тот тяжело дышал, хлопал глазами, но уже не плакал, хотя щеки его были мокрыми.

— Выпей, Филипп, — сказал Пустой, прислоняя к сухим губам мальчишки горлышко фляги, — Я набрал в полосе. Молоко из травы. Ленточка обещала, что оно не портится неделю.

Филя сделал один глоток, другой, ухватился за флягу обеими руками и высосал ее до дна. Тут же обнаружил, что лежит на руках у механика, задергал руками и ногами, вскочил и начал судорожно поправлять мешок, дробовик, самострел, одежду.

— А я бы хотел сюда прийти умирать, — вдруг выговорил Рашпик, — Не в сладкую пленку, а в эту. Хочу вот так… Чтобы без остатка.

— Я маму увидел, — испуганно пробормотал Филя.

— Пошли, — вдруг помрачнела Лента и, бросив уважительный взгляд на Пустого, зашагала через луг к развалинам, которые вздымались к темному небу.

Огонек Коркин разглядел через милю. Сначала скорняку показалось, что кто-то стоит между деревьями с лампой, потом он понял, что видит полоску света в окне или двери. Под ногами образовалась тропка, где-то в отдалении завыла лесная собака, захлопал крыльями над головой ночной ястреб, завели свист болотные тритоны, — как вдруг запахло смертью. И шаги Ленты стали другими — неслышными и быстрыми. В сумраке мелькнул плетень, запах крови ударил в ноздри, Коркин задвинул за спину Ярку и выглянул из-за плеча Пустого. На ступенях приземистого домишки лежало тело. Свет падал из щели в грубо сколоченной из толстых досок двери.

— Лот! — застучала рукоятью меча в дверь девчонка. — Открывай дверь. Это я, Лента. Не одна, с друзьями. Ты чего ж в ночь светишь? Да и не лучшее место для охоты — крыльцо собственного дома.

За дверью послышались шаги, покашливание, потом осторожный голос произнес:

— Соль, точно ты?

— Я, кто же еще, — отозвалась девчонка, — Со мною шестеро уставших людей и один голодный ручной зверек. Рассчитываем на ужин и постель.

За дверью загремел засов, и в проеме показался человек в сером халате или плаще до колен, из-под которого торчали черные порты и босые ступни. Лот был невысокого роста, а казался еще меньше из-за короткого, но очень внушительного ружья в правой руке. В левой он держал масляную лампу.

— Точно, Лента Соль, — выпустил на широкое рыжебородое лицо улыбку Лот. — И сколько с тобой, шестеро? И зверь? Двуногая ящерица? Каких только тварей по Мороси не бродит.

— Кого подстрелил-то? — спросила Лента, наклоняясь над трупом.

— А кто его знает! — пожал плечами Лот. — Стрелял-то в тень Галаду, а уж кого подстрелил — утром решил разбираться. Если без разборки не обойдется. Быстрый он, сволочь, только я быстрее оказался. И щель в двери специально оставил — думал, на свет выйдет какой зверь, унесет несчастного до утра.

— Вери-Ка! — потрясенно прошептал Филя, узнав светлого.

Грудь и живот инженера были разворочены выстрелом.

— Смотри-ка, светлый, — хмыкнул Лот, — Но я сразу и не разглядел, он весь в этой зеленой слизи был, сейчас-то она уж подвяла. Смотри-ка, — бородач показал на свежие борозды на косяке, — чуть-чуть меня не раскровенил!

— С дула заряжаешь? — спросил Пустой бородача, кивая на ружье.

Тот нахмурился, шагнул вперед, приподнялся на цыпочки, поднес лампу к лицу механика, сказал после паузы:

— Как звать-то?

— Не знаю, — отрезал Пустой, отодвигая лампу. — Механиком кличут или Пустым — кто как. Беспамятный я.

— Понятно, слыхали о таком, — кивнул Лот и, подмигнув Ленте, заторопился в дом, — Ну вы тут приберите чуть-чуть, а я пока кашу в печь задвину — на неделю ведь себе томил, ну ничего, сейчас-сейчас…


предыдущая глава | Блокада | cледующая глава