home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


43

Коркин не любил вспоминать собственную жизнь. Единственное, чего он хотел, так это вспомнить лицо матери, лицо сестры. Ему всегда казалось, что именно в их лицах было что-то важное, что-то так некстати забытое им. Но сестра исчезла из его жизни, когда он был еще слишком мал, а вспоминая лицо матери, Коркин неизменно видел только ее ожоги.

Он шагнул вперед зажмурив глаза — не потому что боялся собственной памяти, хотя не променял бы ее ни на какую другую. Он не хотел еще раз умирать. Не хотел еще раз целый год скитаться по степи. Не хотел терпеть насмешки и голод. Не хотел бояться старосты Квашенки. Не хотел ехать через лес с беляками. Не хотел смотреть, как Пустой убивает Богла, а Ленточка рубится с Сишеком. Не хотел стрелять в Пса и видеть, что пули не причиняют тому никакого вреда. Он шагнул вперед и, прорываясь сквозь распадающуюся на тысячи зеркальных осколков пленку, вдруг понял, что он и так помнит каждое мгновение своей жизни, каждое свое утро, каждый свой день, и уверился, что счастья в его жизни было больше, чем несчастья, просто счастье всякий раз плохо заканчивалось, но, пока оно длилось, он, Коркин, и в самом деле был счастлив.

Он шагнул вперед и почувствовал толчок в живот. Недоуменно опустил взгляд вниз и увидел красное пятно, стремительно расползающееся по рубахе. Испуганное лицо Ярки мелькнуло где-то сбоку, и Коркин, преодолевая накатывающуюся боль, схватил ее за плечо и задвинул за спину. Перед глазами вспыхнул чей-то клинок, скорняк сделал шаг назад, чувствуя, что Ярка тут, за ним, и с удивлением увидел у себя в руке тесак Богла, который он давно уже проклял за синяки на коленях и бедре. Что-то загремело слева от скорняка, он повернул голову и с удивлением увидел Филю с выпученными глазами, который только что выстрелил из его, коркинского ружья и медленно, медленно передергивал, давил на спусковой крючок второй раз. В лицо повеяло ветром, Коркин вновь посмотрел вперед, увидел страшную физиономию какого-то переродка, понял, что секира, которую тот держит, сейчас проткнет ему и так уже продырявленный живот, но мимо его уха фыркнула стрела, и переродок повалился под ноги скорняку. Где-то в стороне сначала завизжал, а потом заорал Рашпик, поминая каких-то то ли богов, то ли духов. Коркин стал поднимать тяжелый тесак, думая сразу о том, что он совсем не похож на прошлого хозяина этого клинка и на предыдущего, и о том, что, когда все происходит так медленно, нужно все делать заранее, потому как иначе он и не успеет ничего. На мгновение ему показалось, что он увидел в клочьях тумана самое страшное, что ему пришлось увидеть в Мороси, а именно — белое женское лицо, на котором и глаза, и нос, и рот были отмечены едва различимыми линиями и ничем больше. Коркин задрожал, едва не выронил тесак, но мимо его уха опять фыркнула стрела, и скорняк удержал его над самой землей. Сразу после этого или через мгновение где-то в стороне забил пулемет Коббы, затем донеслись его же непонятные ругательства и зазвенел клинок. Через туман прошел быстрым шагом Пустой со сверкающим клинком, с которого стекала кровь. Лента следовала за ним, как тень. Затем мелькнул Рени-Ка с растрепанной рыжей шевелюрой и сдавленным голосом процедил, что Йози-Ка убит. Из тумана вынырнула маленькая Яни-Ра, отодвинула от Коркина Ярку, которая почему-то оказалась перед скорняком, безжалостно разодрала почти новую рубаху на его животе и опустила в кровь руки. Пламя, которое пожирало потроха Коркина, утихло. Но Яни-Ра, лицо и одежда которой оказались тоже в крови, сказала на лесном наречии: «Плохо» — и приложила холод к его вискам. А потом туман стал течь не в лицо Коркину, а над ним.

Первый раз он открыл глаза не от рыданий Ярки, хотя рыдала явно она. Он даже пытался высунуть язык и слизнуть ее слезы. Они, конечно, были горячими, но падали Коркину на лоб, и дотянуться до них языком он не мог. Скорняк попытался попросить воды, но тут же понял, что бесполезно одновременно просить пить и доставать языком слезы со лба, а еще чуть позже понял, что не только не может ни сказать ничего, ни слизнуть слезы, но и даже открыть рта. Он пришел в себя от жжения в животе и ТЯЖЕСТИ чуть ниже живота, потому что бестолковый Рук уселся именно там, чтобы вылизать замороженный живот. И правильно: где ему еще было садиться — не тыкать же КОРКИНА в лицо хвостом.

— Он тебя не слышит! — кричала на кого-то Ярка.

— Да слышит он все, ты Коркина не знаешь!

(Конечно, он слышит, ведь это Филя ругается с Яркой.

Да и кто с ней еще может ругаться? С другой стороны, кто еще, кроме Ярки, мог щелкнуть Филю по лбу? Только она.)

— Коркин, не обижайся, что я твое ружье взял, ты все равно его уронил. Я только один магазин расстрелял, потому что не видно было, куда стрелять. Вот твое ружье, в полном порядке. Ярка, да смочи хоть тряпку ему на губы — видишь, потрескались, он же пить хочет…

— Йози-Ка убили. Хорошо, что у них ружей мало было, а луков так и вовсе не было. Йози-Ка тоже в живот попали, но он худенький, да и ружье у того переродка было побольше. Йози-Ка чуть пополам не разорвало. Он сразу умер. Остальные живы. Коббу сильно посекли, но неглубоко. Рук замучился слюну на него тратить. А Рашпику ягодицу подрезали. Но он не убегал, Рени-Ка рядом с толстым сражался, сказал, что Рашпик не убегал. В самую гущу схватки полез, пару раз из дробовика пальнул, потом подхватил тесак какого-то переродка и стал рубиться, тут ему ягодицу и подрезали. А Рук отказался ему ягодицу лизать. Слюны на ладонь напустил и уковылял Коббу долизывать. Уж на что все грустные, даже Яни-Ра — и та засмеялась. А меня ни разу не ранили, только куртку рассекли, но я зашью. И я двух пере- родков подстрелила. Я бы больше подстрелила, но не могла от тебя отойти. Ты не умирай, Коркин. Яни-Ра сказала, что ты не умрешь, что скорее секиру сломаешь, чем такого Коркина зарубишь, тем более что она брюхо тебе успела подморозить, а там уж и Рук подоспел. И еще Яни-Ра сказала, что тебя шрам на животе спас — старый страшный шрам: если бы не он, то вязаная картечь все твои кишки бы посекла. Переродков почти полсотни было. Ждали в тумане — хорошо еще, не кучей стояли. А там уж их рубить стали. Пустой и Лента больше всех положили. А вот с Хоной сражаться им Двоим пришлось — еле-еле ее взяли, хотя Кобба сказал, что Пустой больше Ленту сберегал, чем Хону убить пытался. И Яни-Ра очень хорошо сражается. Не умирай, Коркин…

— Ты все вспомнил? Это был голос Ленты.

— Да.

Это был голос Пустого.

— Но ты же не изменился. Ты должен был измениться. Ты ничего не хочешь мне рассказать?

— А ты мне?

— Ты и так все знаешь. Или почти все. Мне так кажется.

— Я тебе расскажу. Но чуть позже. Когда с нами не будет Яни-Ра.

— Это ведь она была Ноттой?

— Да.

— Как ты догадался?

— Жест. У нее и Нотты один и тот же жест. Когда она задумывается или делает вид, что задумывается, она хватает себя за подбородок.

— Да, я помню. Но я никогда не смотрела на нее как мужчина.

— Ты знаешь, а это даже хорошо.

— И мне уже не хочется ее убить.

— Еще захочется.

— Что ты этим хочешь сказать?

— После, Ленточка, после.

— Она сказала тебе: «Ничего личного». Что это значит?

— Она просто постаралась держать себя в рамках.

— Ты самоуверен, как все мужики.

— Да, но только не насчет женщин.

— Как тебе было с ней?

— Очень хорошо.

— И в тебе ничто не шевельнулось?

— …

— Почему?

— Я просто все вспомнил.

— Но хочешь, чтобы тебя по-прежнему звали Пустым?

— Да.

— И не назовешь настоящего имени?

— Пока нет.

— Почему?

— Подожди немного.

— Почему ты не хочешь говорить на родном языке?

— Коркин может услышать. Ему будет неприятно, если он ничего не поймет.

Коркин приоткрыл глаза. Над головой висело серое небо. Жжения в животе уже не было, но во рту стояла сухость.

— Сейчас, — заторопилась Ярка, и в рот Коркину полилась вода.

— Да не жалей ты воды, — донесся голос Рашпика. — Яни-Ра уже сказала, что ему можно пить столько, сколько хочет. Ему уже вставать можно, а он лежит третий день!

— Третий день? — зашевелился Коркин и, несмотря на возмущенные крики Ярки, повернулся на бок, потом на живот, встал на локти, подтянул колени, прислушиваясь к разгорающемуся внутри пламени, и стал подниматься.

— Надо мне, надо, — прошептал он, опираясь на плечо Ярки. — Надо. Я сейчас.

Под серым небом росли серые деревья. Из серой земли торчали серые трубы. В отдалении стояли серые дома. И даже костер, возле которого Коркин все-таки оставил Ярку, показался скорняку серым.

Коркин остановился у серого холодного столба, уперся в него лбом, облегчился, прихватил узлом пояс и услышал в отдалении за спиной голос Яни-Ра:

— Ты удивляешь меня, механик. У тебя не только машины не ломаются, но и люди.

— Не по адресу признательность, Яни-Ра.


предыдущая глава | Блокада | cледующая глава