home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Середина мая 1924

Дзержинский внимательно просматривал лежащую на столе оперативную сводку. Едва ли не по всей длине советской границы то здесь, то там отмечались стычки, попытки тайного пересечения или проникновения в пограничную зону. «В районе Иван — города группа из четырех человек с боем прорывалась на территорию Латвии, один из уходивших убит, один тяжело ранен. С нашей стороны ранены трое бойцов, убита собака». «Дальний Восток: полсотни сабель с двумя пулеметами захватили станцию Тихомировская на КВЖД, сожжен эшелон с продовольствием, убиты начальник станции и телеграфист, шестеро человек уведены, вероятно, в Китай». «Средняя Азия: Бухара, Коканд — не унимаются банды басмачей. Приходят — уходят через горные перевалы, и чтоб преследовать их, нужна армия с артиллерией и аэропланами, а не разрозненные отряды НКВД, усиленные краснопалочниками».[28] На персидской границе та же история — нынешний шах никак не желает забыть, что он русский казачий офицер. «Кавказ…»

Феликс Эдмундович устало прикрыл глаза. Ему вспомнился утренний разговор со Сталиным.

— …Дорогой Феликс Эдмундович, время работает против нас. Люди Троцкого шныряют кругом, торопя меня сдавать дела и готовиться к отъезду. Вчера верная шавка Троцкого — наш замечательный полководец, командарм Тухачевский — пригласил меня к себе, чтобы распланировать боевые действия в Закавказье. Этот бывший царский поручик, должно быть, запамятовал, как обмарал штаны, убегая из — под Варшавы. Он уже не помнит, кто спас его решительным ударом на Замостье.

Но еще хуже другое: Троцкий старается не упустить ни единого случая, чтобы отстранить меня от сколь — нибудь реальной деятельности в Центре, подчинить своим нукерам. До указанного срока осталось совсем мало времени. Я, может быть, смогу тут протянуть недели две еще, но даже этого не обещаю. Не сомневайтесь — если ему удастся сбросить меня, следующим будете вы, дорогой Феликс Эдмундович. Вы и я — ключевые точки обороны. Когда он избавится от нас, ничего не помешает Льву Давидовичу захватить единоличную власть в государстве.

— Иосиф Виссарионович, мы делаем все, что в человеческих силах. Счет идет на часы. Есть основания надеяться, что мы успеем нанести удар раньше, чем Троцкий и его клика.

— Здесь недостаточно надеяться. Здесь надо точно знать. Расскажите, пожалуйста, Феликс Эдмундович, как продвигается наше дело с так называемым представителем Красного Креста.

— Как и предполагалось, сейчас мы внедрили его в лабораторию. Завтра или послезавтра, смотря по обстановке, можно будет подсекать рыбу.

— Подсекать — это хорошо. Но только так, чтобы она могла до поры до времени сорваться и уйти, но только под нашим пристальным надзором. Наблюдение за Орлинским что — нибудь дало?

— Он ведет себя в высшей степени примерно.

— Хорошо. Пока мы его не трогаем. Пусть занимается работой. Помните, что как только генерал Згурский окажется в наших руках, Орлинского вместе с другими членами так называемой брусиловской военной организации следует незамедлительно арестовать. Но пусть до последнего господин Орлов — Орлинский считает, что мы ему всецело доверяем…

Дзержинский открыл глаза. По — человечески ему было жаль старого знакомца. Да и в момент становления первых советских карательных органов знания и умения бывшего статского советника очень пригодились. Но времена, когда приходилось на весах взвешивать пользу и вред от того или иного попутчика советской власти, безвозвратно ушли в прошлое. И самую большую пользу, которую теперь мог принести товарищ Орлинский, — это вновь превратиться в бывшего царского контрразведчика Орлова на судебном процессе над красными бонапартистами.

Дзержинский невольно вспомнил дело многолетней давности, когда его самого допрашивал молодой, но очень ловкий следователь Орлов. Кто бы предположил, что жизнь потом сложится столь парадоксально? Дзержинский покачал головой, отгоняя воспоминания. Взгляд его вновь упал на сводку.

«По данным Минского ОГПУ на N — ском участке границы готовится крупная операция дивизии Бэй — Булак — Балаховича. Согласно агентурным сведениям, прорыв ожидается в течение ближайших двух — трех недель. Просьба направить опытных сотрудников, а также части особого назначения для отражения готовящегося удара и, возможно, ликвидации банды».

Дзержинский взял красный карандаш и сделал пометку на полях: «Помочь непременно». В кабинет, негромко постучав, вошел секретарь:

— Феликс Эдмундович, только что звонили из Расторопино.

— Ну — ну, что там?

— Гражданин Джунковский, как обычно, оказался прав. Прямо на бывшей господской усадьбе задержана дочь генерала Згурского, Ольга. Она скрывалась у своей няньки. Нянька арестована. Из Расторопино запрашивают, что делать дальше.

— Ольгу доставить ко мне. — Глаза Дзержинского холодно блеснули. — Вести себя с ней культурно, никаких неудобств не причинять.

— А нянька?

— Вплоть до дальнейших распоряжений доставить в районный отдел ГПУ. Пусть пока там посидит.

— Сейчас перезвоню. Будут еще какие — нибудь приказания?

— Нет, благодарю вас. Хотя погодите. Знаете что? Раздобудьте — ка мне конфет. Желательно шоколадных.

Девочка стояла перед могущественным председателем ОГПУ и смотрела на него прямо и твердо. Вызовом или насмешкой алел красный галстук на ее груди. Тонкая, хрупкая, большеглазая — она казалась Дзержинскому наполненной той несгибаемой внутренней силой, которую прежде он наблюдал среди отчаянных соратников — молодых революционеров.

— Здравствуйте, — указывая на стул напротив себя, поднялся с места Феликс Эдмундович. — Прошу вас, присаживайтесь.

Девочка сделала несколько шагов к столу и села, не спуская глаз с хозяина кабинета.

— Вы, если не ошибаюсь, Ольга Владимировна Згурская?

— Да. Как мне теперь известно, это мое имя.

Секретарь принес на подносе два стакана чая, несколько

кусочков сахара и небольшую тарелочку с дюжиной конфет.

— Прошу вас, угощайтесь.

— Спасибо, — беря конфету, негромко ответила Ольга. — А вы и вправду Дзержинский?

— Да, — чуть оторопев, кивнул «железный» Феликс.

— Вот здорово! Когда в классе расскажу, что с самим Дзержинским чай пила — никто не поверит! А можно мне вашу карточку с подписью?

— Но у меня нет карточки. — Дзержинский несколько смутился. Он ожидал чего — то совсем другого. — Надеюсь, с вами хорошо обходились?

— Меня арестовали ни за что! Это все — одна большая ошибка! — Ольга возмущенно поднялась с места. — Феликс Эдмундович, я вам расскажу все как было! Мы жили спокойно, никому ничего плохого не делали. Мама работала учительницей, а до того — в госпитале медсестрой. Я училась, стала пионеркой. Я знаю, что дело Ленина и мировая революция победят! — Ольга отсалютовала, но столь искренне и без пафоса, что у Дзержинского перехватило дух. — Я знаю, что мой отец — генерал. Но ни я, ни мама его не видели уже скоро десять лет. Он нам не писал, ничего не передавал. И вот однажды ночью пришел один товарищ, по виду — настоящий разбойник. Он маму побил, меня привязал к стулу и рот заткнул. Потом к нам прибежал Петр Федорович — начальник милиции — и застрелил бандита и его помощника, который на улице ждал. А выяснилось, что они из ГПУ. Но я думаю — все — таки бандиты. А теперь, — Ольга чуть заметно всхлипнула, — мы все время убегаем и прячемся. А мы ж совсем ни в чем не виноваты! И Петр Федорович — он нас защищал!

Дзержинский, не отрываясь, глядел на девочку. Та говорила с таким жаром и подкупающей откровенностью, что не верить ей было просто невозможно. Казалось невероятным, что дочь белого генерала столь предана делу, которому сам он, Дзержинский, посвятил жизнь. Но ведь, с другой стороны, разве сам он, Владимир Ильич, Коллонтай не были потомственными дворянами, как и эта юная пионерка? Разве не подняла их на борьбу любовь к свободе, мечта о лучшем мироустройстве?

— Вы присаживайтесь, Ольга Владимировна! Не волнуйтесь так, я вам верю. — Дзержинский придвинул к себе стакан и подул на чай. — Вы правы. Здесь действительно произошла страшная ошибка. Можно сказать, трагическое недоразумение. Мы в самом деле искали вашу маму, но совсем не для того, чтобы выдвинуть против нее какие — нибудь обвинения. Мы хотели ей предложить работу в серьезной научной лаборатории. И больше ничего. Наши сотрудники неправильно поняли и переусердствовали. Но то, что случилось дальше… — Дзержинский развел руками. — Конечно, мы не должны прощать Убийство наших товарищей. Самосуд — тоже преступление. Но

по — человечески понять вашего Петра Федоровича все же можно. Сейчас найти Татьяну Михайловну и его необходимо поскорее, чтобы не случилось чего — нибудь худшего.

— Ночью они уехали в Москву, — убежденная словами Дзержинского, грустно сказала Ольга. — Но куда точно, я не знаю. Мама собиралась приехать, когда они обустроятся, и забрать меня. Но теперь вряд ли. Когда облава была, там столько шуму наделали — все село гудело. Надежду Акимовну прикладами из дома выгнали, чуть было во дворе не расстреляли, — девочка судорожно вздохнула, унимая прорывающиеся слезы, — за то, что она меня прятала.

— Ай — яй — яй, как нехорошо вышло, — нахмурился Дзержинский и нажал кнопку вызова секретаря.

— Слушаю вас, Феликс Эдмундович.

— Соедините меня с Расторопино. С районным отделом.

— Одну минуту.

Очень скоро телефон на столе председателя ОГПУ залился бравурной трелью.

— Дзержинский у аппарата, — резко начал Феликс Эдмундович. — У вас находится задержанные в утренней облаве?

— Так точно, — раздалось из трубки.

— И эта женщина, у которой Згурская скрывалась? Да — да, Надежда Акимовна. Попросите у нее извинения и отпустите. И вот еще что — отвезите ее домой. Да. Хорошо. Доложите по исполнении. — Дзержинский опустил трубку на рычаг. — Работа у нас такая. Много врагов притаилось вокруг, бороться с ними приходится жестко, подчас жестоко. Но ведь любовь к ближнему — не преступление. Если за это карать, из кого мы нового, социалистического человека создавать будем?

— Няню отпустят? — восхищенно переспросила девочка, смаргивая слезы.

— Конечно. ОГПУ не борется с нянями, оно стоит за справедливость. Надеюсь, вы понимаете это.

— Понимаю! — горячо подтвердила Ольга.

— В таком случае, хорошо бы, если б вы помогли нам найти маму и Петра Федоровича. Этим вы даже не нам помогаете, а их самих от гибели спасаете.

— Я бы с радостью, да только мне ничего не известно.

Дзержинский сделал несколько глотков, пристально разглядывая маленькую собеседницу: «Похоже, она не врет. Наивная, искренняя душа. Что же с ней делать? Отвезти обратно в Расторопино и установить наблюдение, ожидая, когда Згурская или хотя бы этот Судаков за ней пожалуют? Но сколько времени на это уйдет? Неделя, месяц, год? А у нас лишнего часа нет. Надо как — то привлечь внимание Згурской, вытащить ее из убежища. Но как? Не поместишь же в газетах объявление: «Задержана девочка. Звать Ольга Згурская. Желающим забрать — просьба явиться на Лубянку». Н — да, в газетах о таком не написать, это не приезд коронованной особы. Хотя…»

Глаза Дзержинского блеснули и он поспешил опустить их.

— Скажите, Ольга Владимировна, вам нравится жить в Советском Союзе?

— Нравится, — без запинки ответила девочка. — Кончено, здесь тяжело, но мы строим замечательное счастливое будущее, где не станет места угнетению человека человеком, где всякий будет получать по труду!

— А вот ответьте мне. Правда ли, что ваша крестная — великая княгиня Ольга Константиновна — нынешняя королева — регентша Греции?

— Мама рассказала мне об этом совсем недавно.

— Могли бы вы написать ей открытое письмо, в котором честно рассказать, что собой представляет новая Россия? Что здесь не живут исчадия ада, что мы хотим не гибели, а возрождения страны?

— Могла бы, — подумав с полминуты, кивнула Ольга. — А зачем?

— Мы разместим это письмо в «Правде», и Ольга Константиновна поймет, что не стоит пугаться торговать и поддерживать дипломатические отношения ее страны с Советским Союзом. И к ее голосу прислушаются многие.

— Хорошо. Я напишу.

— Только уж постарайтесь. Возможно, что такое письмо захотят перепечатать многие газеты.

— Я постараюсь.

— Вот и ладно. А пока ни о чем не беспокойтесь. Мы вас поселим в тихом месте. А когда найдем Татьяну Михайловну, надеюсь, вы нам поможете все объяснить, чтобы избежать ненужного кровопролития. Подождите пока в приемной, я распоряжусь.

Он вызвал секретаря:

— Будьте любезны, отвезите девочку на одну из наших конспиративных квартир. Позаботьтесь, чтобы была горячая вода, достойные условия и хорошее питание. Разумеется, круглосуточный надзор.

— Есть! Разрешите идти?

— Нет, постой. SR–77 докладывал, что у него появился контакт в «Пари трибюн».

— Так точно.

— Пусть использует свой контакт. Завтра в «Правде» должно появиться открытое письмо Ольги Згурской к королеве Греции. Пусть сделает все, чтобы послезавтра это письмо напечатали на страницах «Пари трибюн», а желательно и в других французских газетах.


ГЛАВА 22 | Внутренняя линия | Август 1629