home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


1

Фиона Кэтрин Райан, для друзей и близких просто Финн, ранее проживавшая в Нью-Йорке, а еще раньше — в Колумбусе, штат Огайо, стояла у окна своей крошечной, расположенной прямо над рестораном квартирки на Крауч-Энд-Бродвей, что в самой северной части Лондона. На другой стороне улицы знакомый продавец Эмир уже поднимал железные жалюзи своего табачного магазинчика, готовясь обслуживать самых ранних покупателей — тех, что в ожидании автобуса тоскливо ежились под дождем на краешке мокрого тротуара.

Нет, раз уж она поселилась в Англии, надо говорить не «тротуара», а «панели». И кстати, Бродвей — это совсем не та улица, на которой много театров и магазинов. Здесь места сосредоточения этих заведений обычно называются Хай-стрит. И с акцентом тут говорят вовсе не местные жители, а сама Финн. С грустным вздохом она проглотила остатки чая, заваренного при помощи маленького кипятильника прямо в кружке. Он почему-то отдавал жженым желудем. Был апрель, было семь утра, и на улице шел дождь. А чего еще ждать? Независимо от времени года в Лондоне обязательно что-нибудь шло — не снег, так дождь.

Финн снова вздохнула. Приходилось признать, что в Англии все сложилось совсем не так, как она надеялась. После захватывающих и опасных приключений сначала в Нью-Йорке, а потом в Ливийской пустыне и Карибском море ей хотелось заняться серьезной научной работой и спокойно пожить в атмосфере высокой и даже утонченной культуры. А разве могло быть иначе, если ее взяли на должность консультанта в престижнейший аукционный дом «Мейсон — Годвин» и она переехала в город, считающийся мировым центром культуры и искусств?

Но ни новая работа, ни сам Лондон не оправдали ее ожиданий. Довольно скоро выяснилось, что основная обязанность «консультанта по работе с клиентами», как полностью называлась должность Финн, заключалась в умении хорошо выглядеть в маленьком черном платье и на высоких каблуках в те вечера, когда проводились торги. Кроме этого, она должна была заблаговременно выяснять покупательную способность, алкогольные пристрастия и степень азартности потенциальных покупателей, а также в течение всего рабочего дня снабжать кофе, чаем и печеньем всяких шишек на ровном месте вроде Страшилы Рональда, директора-распорядителя аукционного дома «Мейсон — Годвин».

Что же до утонченной культуры, то Финн с разочарованием обнаружила, что сеть кофеен «Старбакс» в Лондоне не менее популярна, чем в каком-нибудь Сиэтле, забегаловок «Цыплята по-кентуккски» здесь даже больше, чем в самом Кентукки, а по телевизору каждую пятницу идет реалити-шоу, подозрительно смахивающее на «Американского идола». А кроме того, гамбургер с картошкой фри в расположенном прямо под ее квартирой ресторане «Пальчики оближешь», почему-то именовавшем себя «калифорнийским», стоил целых одиннадцать фунтов, что, вместе с чаевыми и налогом с продаж, составляло двадцать пять долларов. А за двухкомнатную конуру на рабочей окраине с электрической плиткой и общей ванной в коридоре она платила больше, чем за свою прелестную квартирку на Манхэттене. Одним словом, жизнь в Лондоне оказалась грабежом среди бела дня.

Испустив еще один тяжелый вздох, Финн натянула плащ, взяла с полки складной зонтик и присоединилась к сиротливой кучке людей, ожидающих под дождем сорок первый автобус. Каждое утро им, как и ей, приходилось преодолевать очень длинный путь до Темзы и Сити.


Примерно два тысячелетия тому назад там, где чуть к западу от портового города Лондиниум сливались в одну две проложенные римлянами дороги, образовалась небольшая деревня, получившая название Мейфэр в честь ежегодного майского праздника, который устраивали на этом месте язычники.

В период между 1720 и 1740 годами деревня была присвоена, поделена и впоследствии застроена семейством Гросвенор и графом Честерфилдом — тем самым, что изобрел пальто с бархатными воротниками и современные мягкие кушетки. А к 1800 году Мейфэр уже стал самым фешенебельным жилым районом Лондона — и вдоль его аккуратно замощенных улиц стена к стене выстроились элегантные особняки.

За двадцатый век этому участку земли пришлось пережить немало перемен, включая и прямые попадания бомб во время Второй мировой войны, и неизбежные крушения фондового рынка, после которых владельцы гордых особняков вынуждены были потесниться и начать сдавать отдельные этажи и даже квартиры, и периоды экономического подъема, приведшие к тому, что недвижимость в Мейфэре стала самой дорогой на планете, а за право платить ренту ее владельцам состязались все: от старинного и неприлично дорогого универмага «Фортнум и Мейсон» до бутиков «Прада» и «Дольче & Габбана».

В самом сердце района, между Клиффорд-стрит и Берлингтон-гарденс, пролегала Корк-стрит — всего один квартал, начинающийся от самой Пикадилли и заканчивающийся у входа в Берлингтонский пассаж, где Джеймс Бонд любил покупать авторучки фирмы «Монблан». Тут же за углом можно было найти и магазинчик, где он приобретал свои знаменитые, изготовленные вручную сигареты «Морланд».

На коротенькой Корк-стрит размещались двадцать три картинные галереи, торгующие всем — от старых голландцев до миниатюрных каракулей Жан-Мишеля Баскиа и изящных граффити Кита Харинга. На улице протяженностью не более двух сотен ярдов сосредоточились произведения всех более или менее значимых художников мира, как мертвых, так и живых; общая рыночная стоимость полотен, несомненно, превышала миллиард долларов (с допуском в несколько миллионов, зависящим от легковерности покупателей). Посредине всего этого, по адресу: Корк-стрит, 26–28, и располагался аукционный дом «Мейсон — Годвин», начавший торговать произведениями искусства еще в 1710 году, то есть за тридцать два года до того, как «Сотбис» продал самую первую небольшую коллекцию книг за жалкие триста фунтов, — факт о котором руководство «Мейсона — Годвина» никогда не забывало упомянуть в разговорах с перспективными клиентами.

Когда-то давно дом 26–28 принадлежал солидной фирме, производящей мебель и предметы интерьера главным образом для заказчиков с титулами, предшествующими имени. В конце концов фирма обанкротилась из-за прискорбной привычки этих титулованных особ оплачивать счета с большим опозданием, а то и не оплачивать вовсе. После чего просторные мастерские и складские помещения разбили на комнаты и квартиры для очень богатых арендаторов, а позже — на множество офисов для гораздо менее богатых. За десять лет до начала Второй мировой войны здание было выкуплено парой кондитеров-гомосексуалистов, которые устроили в нем шоколадную фабрику, производившую, в частности, очень популярные горько-сладкие «Мятные шоколадки Тернер и Таунсенд».

Сладкая парочка и их компания процветали до самого начала войны, быстро выбившей почву из-под ног шоколадного бизнеса. Сахар почти сразу же стал распределяться по карточкам, а у людей появились дела поважнее, чем производство и потребление мятных шоколадок и столь же популярных шоколадных наборов «Хинто-Минто». Дела у «Мейсона — Годвина» во время войны, напротив, заметно пошли в гору. Пользуясь услугами швейцарских посредников, владельцы с одинаковым рвением вели дела и с победителями, и с побежденными, покупали и продавали и в 1946 году, распухнув от денег и непроданных лотов, решили, что пришла пора расширяться, и купили здание на Корк-стрит, делавшей в то время только первые шаги по своему заляпанному краской пути к славе.

Всю эту информацию, за исключением сведений о сексуальных наклонностях Тернера и Таунсенда и о сделках, проведенных в сороковых годах через швейцарских посредников, Финн в первый же день работы почерпнула из специальной ознакомительной брошюры.

Аукционный дом «Мейсон — Годвин», в штате которого уже более сотни лет не имелось ни Мейсона, ни Годвина, был, конечно, не так велик, как «Сотбис» или — боже упаси! — этот выскочка «Кристис», но зато никто не смог бы обвинить его в неразборчивости. Здесь всегда торговали искусством, и только искусством, в отличие от «Сотбис», где не брезговали ничем — от недвижимости до старых наручных часов, или «Кристис», скатившегося до продажи списанного голливудского реквизита: недавно там была выставлена на торги форма капитана Жан-Люка Пикара из первой серии «Звездного пути», особую ценность которой придавали подлинные засохшие пятна пота актера Патрика Стюарта. По утверждению Страшилы Рональда, его компания руководствовалась принципом «Ars gratia artis» — «Искусство ради искусства» — за много десятилетий до того, как мир услышал о существовании местечка под названием Голливуд.

За благородным георгианским фасадом здания на Корк-стрит располагалась небольшая и элегантная приемная, украшенная антикварной мебелью и периодически сменяющимися полотнами живописцев-академиков девятнадцатого века, довольно заурядными и крайне респектабельными. Весь вид приемной наглядно демонстрировал потенциальным покупателям и продавцам, что аукционному дому «Мейсон — Годвин» глубоко чужды любые проявления легкомыслия и к делу торговли искусством он относится со всей возможной ответственностью. Сразу за приемной начиналась большая галерея с белыми стенами и тщательно продуманным освещением, где выставлялись предназначенные для аукциона лоты. Количество присутствующих в ней охранников не оставляло у клиентов ни малейших сомнений в том, что у «Мейсона — Годвина» и они, и их товар находятся в абсолютной безопасности. Галерея заканчивалась у входа в огромный зал, где когда-то размещались производственные помещения фабрики Тернера и Таунсенда. Иногда Финн казалось, что от его стен еще исходит слабый аромат шоколада и мяты. Именно здесь проходили торги, и некоторые остряки в офисе любовно называли зал «нашим монетным двором». Вдоль левой стены располагались телефонные кабинки для тех участников аукциона, которые предпочитали торговаться заочно; вдоль правой — грузовые лифты и служебные помещения, а напротив входа — возвышение для аукциониста и огромный экран у него за спиной. Вся середина зала была занята тремястами пятьюдесятью очень удобными креслами, предназначенными для тех, кто в дни торгов поднимал маленькие таблички с номерами и повышал цены, а заодно и комиссионные аукционного дома «Мейсон — Годвин».

Весь второй этаж здания был поделен между исследовательским отделом, тщательно проверяющим происхождение и авторство выставляемых на аукцион произведений, и десятком крошечных офисов, в которых такие же, как Финн, молодые женщины-консультанты постоянно висели на телефонах, проверяя, получили ли будущие участники торгов каталоги и хорошо ли устроились в отелях те, кто специально ради аукциона приехал в Лондон. Иногда консультантам доводилось мельком увидеть какое-нибудь произведение, принесенное владельцем для оценки, и либо с первого взгляда отклонить его, либо тут же отправить к экспертам на третий этаж. Там работали небожители, получившие образование в Тринити-колледже в Кембридже или Сент-Эдмунд-Холле в Оксфорде и носившие удивительные имена вроде Филоды, Феликса, Алистера и даже одной Джемаймы. На гораздо более скромных четвертом, пятом и шестом этажах занимались чисткой, реставрацией, окантовкой и хранением сокровищ, принадлежащих самому аукционному дому.

Очень скоро Финн поняла, что на работу ее приняли только ради того, чтобы доставить удовольствие американским клиентам, которые неуютно чувствовали себя в Лондоне и с облегчением вздыхали, услышав знакомый тягучий акцент уроженки Среднего Запада. Кроме того, у нее имелось и еще одно достоинство, высоко ценимое в отделе по работе с клиентами: Финн была замечательно красива. Ее зеленые ирландские глаза, точеная фигурка и длинные рыжие волосы, похоже, значили для руководства дома гораздо больше, чем диплом бакалавра антропологии, степень магистра истории искусств, полученная в Университете Нью-Йорка, и тот факт, что целый год она изучала живопись и скульптуру во Флоренции. В итоге Финн оказалась просто изящной деталью хорошо отлаженного механизма, состригающего двадцать процентов аукционной стоимости картины с продавца и еще двадцать процентов полученной суммы — с ее покупателя.

Так, например, небольшой Жан Дюбюффе — два на три фута, холст, эмаль, масло — ушел с молотка за сто одиннадцать тысяч долларов, но, после того как «Мейсон — Годвин» прибавил свои комиссионные, обошелся покупателю в сто сорок тысяч, а затем еще двадцать восемь тысяч были удержаны с продавца, поскольку его двадцать процентов рассчитывались уже от всей полученной за картину суммы. Таким образом «Мейсон — Годвин», фактически только за то, что свел продавца и покупателя, получил пятьдесят шесть тысяч долларов чистой прибыли, или, иначе говоря, почти половину продажной стоимости картины. И это не считая весьма существенного дохода, получаемого от продажи каталогов предстоящих аукционов. Кроме того, немалые суммы поступали в кассу аукционного дома от «особых» клиентов, получавших каталог вне очереди. «Особыми» автоматически становились все обращавшиеся с такой просьбой и готовые расстаться с кругленькой суммой, ради того чтобы получить каталог на две недели раньше прочих участников торгов.

Основа успеха любого аукционного дома заключается в умении незаметно и тонко убедить потенциального продавца в том, что некое произведение искусства ему больше не требуется, а покупателя — в том, что тот должен завладеть им любой ценой. Разумеется, чем выше окажется эта цена — тем лучше.

Если по завершении сделки у обеих сторон складывалось впечатление, что все их желания и требования были удовлетворены, то иногда через некоторое время их удавалось поменять местами: продавец становился покупателем, а покупатель — продавцом. Такие игры могли продолжаться сколь угодно долго, и одно и то же произведение всплывало на аукционах по нескольку раз, регулярно меняя хозяев и оставляя в копилке «Мейсон — Годвин» солидные комиссионные.

Страшила Рональд хвастался, что один тернеровский восход прошел через его руки одиннадцать раз и принес фирме больше миллиона фунтов комиссионных. Иными словами, все это очень походило на обычное мошенничество. За год работы Финн успела убедиться, что в этом мире художники и их творения всего лишь товар вроде апельсинового сока или сахарной свеклы, а торговля произведениями искусства — дело ничуть не более честное, достойное и полезное, чем спекуляция акциями или земельными участками.


На неуклюжем двухэтажном автобусе Финн добралась до метро, спустилась под землю, доехала до станции «Грин-парк» и опять вышла наверх под серый моросящий дождь. На Альбермарл-стрит она купила пончик с черникой и самый большой пластиковый стаканчик кофе и, бережно прижимая свой завтрак к груди, зигзагами добежала до скромно прикрытого маркизой входа в «Мейсон — Годвин». Перед сверкающей стеклом и медью дверью Финн тщательно стряхнула все до одной капельки дождя со своего зонта и только после этого решилась вступить на черный с красным узором восточный ковер, украшающий паркет приемной.

Уже пробило восемь, и Финн Райан, проведя битый час в различных видах лондонского транспорта, душного и набитого потеющими людьми, пребывала не в самом радужном расположении духа. Ее настроение ничуть не улучшилось, когда, войдя в приемную, она первым делом обнаружила Страшилу Рональда. Он стоял у резного секретера эпохи Людовика XV и болтал с Уродиной Дорис — цербером, бдительно охраняющим вход в священные пределы «Мейсона — Годвина».

На самом деле Страшила Рональд носил звучное имя Рональд Адриан Де Паней-Коттрелл, хотя гораздо чаще его называли Ронни, а иногда — разумеется, только за глаза — Леди Рон. По утверждению самого Ронни, он был связан туманными родственными узами с самой королевой. Говорил он с несколько преувеличенным оксфордским акцентом, имел какую-то научную степень, о которой, впрочем, предпочитал не распространяться, редеющие черные волосы, мокрые губы и темные умные глаза, ни на чем надолго не задерживающиеся. У него было худое, долговязое, какое-то расхлябанное тело, и больше всего он напоминал бы клоуна из цирка, если бы не дорогие туфли из телячьей кожи от «Крокетта и Джонса», еще более дорогой костюм в тончайшую полоску от «Андерсона и Шеппарда» и темно-синий шелковый галстук от «Деже и Скиннера» с рисунком из крошечных коронок, вероятно тоже намекающих на его высокое происхождение, в которое Финн нисколько не верила.

Дорис и Ронни обернулись и посмотрели на нее с выражением брезгливого неодобрения, словно она бестактно прервала интимную и крайне важную беседу. Финн немедленно смутилась, чего они, разумеется, и добивались, и тут же рассердилась и на них, и на саму себя. Весь этот британский аристократический снобизм уже начинал здорово действовать ей на нервы.

— А-а, мисс Райан, — слегка приподняв бровь, приветствовал ее Ронни. — Прибыли на службу, я вижу.

Он говорил таким тоном, словно Финн опоздала по крайней мере на полчаса, что совершенно не соответствовало истине.

— Да, мистер Де Паней-Коттрелл, — столь же ледяным голосом откликнулась она, особенно напирая на слово «мистер», так как отлично знала, что Ронни всей душой жаждет услышать обращение «ваша светлость», или «барон», или «милорд», или на худой конец «сэр». Перебьется, твердо решила она про себя.

— Служащие нашей компании обычно завтракают дома, мисс Райан. В нашей компании не приветствуются крошки на рабочих столах наших служащих.

Чтобы успокоиться, Финн мысленно подсчитала, сколько раз Ронни употребил слово «наш» в двух коротких предложениях.

— Но только не в том случае, если ваш служащий живет в часе езды от вашей компании, — холодно парировала она.

— В Тутинге, кажется? Или в Стипни? — иронично выгнул бровь Ронни.

— В Крауч-Энде.

— В Крауч-Энде. Ну разумеется.

Сам-то Ронни, естественно, обитал на фешенебельной Чейни-Уок, в том самом доме, где когда-то проживали американский живописец Джеймс Мак-Нейл Уистлер и его знаменитая мамаша.

— Разумеется, — подтвердила Финн и, одарив директора самой фальшивой из своих улыбок, поспешила к лестнице.

С нее было достаточно: она опасалась, что от этого обмена любезностями в ее остывающем кофе скисли сливки.

— И никаких крошек, мисс Райан! — крикнул Ронни ей вслед.

— Ни единой! — заверила его Финн, даже не обернувшись.

Она уже поднялась на площадку и, буркнув себе под нос: «Придурок!» — поспешно свернула в коридор.


Пол Кристофер «Призрак Рембрандта» | Призрак Рембрандта | cледующая глава