home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


9

Спросите какого-нибудь случайного прохожего, например, в Цинциннати, где находится Маривелес, и он, скорее всего, недоуменно пожмет плечами. Это и понятно: Маривелес стоит на самых задворках мира или в преддверии ада — тут мнения расходятся. Это маленький прибрежный городок, выросший у входа в Манильский залив, на краешке заросшего джунглями полуострова. Над небольшой бухтой с хорошей якорной стоянкой возвышается гигантский конус вулкана. Обычно он бережно прикрыт туманом и будто дремлет, но на самом деле терпеливо дожидается своего часа. В этих местах извержения случаются нередко.

В давние времена в бухте Маривелеса останавливались на отдых суда, идущие в Манильский залив, и по слухам именно здесь запасался пресной водой и провизией знаменитый китайский пират Лимахон перед штурмом Манилы в тысяча пятьсот семьдесят пятом году. В годы правления Фердинанда Маркоса Маривелес стал центром так называемой экономической зоны, и старый рыбацкий поселок снесли, чтобы освободить место для новых фабрик, причалов, правительственных зданий, ныне пустых и заброшенных, и даже для атомного реактора, который, впрочем, так никогда и не заработал. Как не заработали ни огромные элеваторы, ни «город пластика» — завод для изготовления полиэтиленовой пленки. Если вспомнить, что главной страстью супруги президента, Имельды Маркос, была дорогая обувь, можно углядеть некоторую иронию в том, что одна из немногих уцелевших в городке фабрик производит фальшивые кроссовки «Найк». В большом мире Маривелес известен только тем, что именно отсюда в годы Второй мировой войны начался печально известный Батаанский марш смерти, и еще тем, что здесь делают теннисные мячи для Уимблдона. По официальным сведениям, в Маривелесе проживает семьдесят пять тысяч человек, но на самом деле его население почти в два раза больше. В основном его составляют безработные, ютящиеся в трущобах на восточной оконечности полуострова, далеко за пределами «экономической зоны». Это многонациональный город иммигрантов, съехавшихся сюда из еще более нищих и обездоленных уголков мира, — город, в котором работы и надежды никогда не хватает на всех. Единственная отрада для местных жителей — это шабу, филиппинская разновидность метамфетамина. Наркотик в огромных количествах производят в подпольных лабораториях тут же, в трущобах на склоне холма.

Со своего места у стойки открытой закусочной Брини Хансон хорошо видел, как у причала в порту допотопный кран грузит тюки на его судно. Портовые сборы в Маниле были чересчур высоки для старушки «Королевы», и им еще повезло, что в Маривелесе нашелся кое-какой груз: вяленые бананы и мука из плодов маниоки, идущая на корм животным, которая будет вонять всю дорогу до Сингапура.

Там они выгрузят вяленые бананы и заберут партию электроники на Мадрас, или Ченнаи, как он сейчас называется, где из привозных деталей собирают все — от автомобильных приемников до говорящих плюшевых медведей. Что будет после этого, можно только гадать.

Хансон отхлебнул пива из горлышка литровой бутылки и окунул кусочек чичарон — зажаренной до хруста свиной шкурки — в острый соус. Потом вилкой зачерпнул риса, смешанного с обжаренными кусочками кальмара, и запил все это еще одним долгим глотком плотного, золотого, как янтарь, пива. Может, в Маривелесе и правда самые продажные городские власти во всех Филиппинах — а это вам не пустяки! — но закуски здесь готовят бесподобно.

Все это утро Хансон провел со своим старым знакомым, доктором Немезио Зобель-Айялой, карантинным врачом порта, специалистом по подпольным абортам, шурином мэра и большим любителем мордиды — иначе говоря, главным местным взяточником. Тех, кто отказывался платить дань Айяле, могли запросто продержать месяц на карантине, запретить им погрузку и выгрузку или даже избить до потери сознания при первой же попытке спуститься на берег.

С Айялой следовало дружить, и потому Хансон, превозмогая отвращение, несколько часов просидел с маленьким хорьком в его вонючем офисе в здании таможни, наблюдая за тем, как тот одну за другой опрокидывает в себя рюмки паршивого бренди «Наполеон Квинс», и слушая бесконечные истории о победах, одержанных им в «Ла Зоне» — здешнем квартале борделей, где в крошечных клетушках, отгороженных друг от друга занавеской, местные женщины и девочки, зачастую совсем малолетки, обслуживали моряков и иностранных рабочих с немногих сохранившихся фабрик.

Зобель-Айяла поспевал всюду. Он не только был сутенером половины девушек в «Ла Зоне», но и занимал в Маривелесе пост инспектора здравоохранения и неплохо зарабатывал, сбывая выделяемые правительством антибиотики перекупщикам.

У доктора были грандиозные планы, большинство которых он связывал с переездом в Америку, но Хансон считал, что, скорее всего, этот скользкий сукин сын в один прекрасный день всплывет где-нибудь у причалов брюхом вверх, с горлом, перерезанным конкурентами из бандитских группировок «Куратонг» или «Пентагон», вкладывающих немалые деньги в производство и распространение шабу.

Хансон доел все, что оставалось на тарелке, допил пиво, бросил на прилавок несколько мятых купюр и медленно сполз со старомодного высокого стула. Удовлетворенно рыгнув, он вышел на улицу и по усыпанной обломками кораллов дороге направился в порт. Солнце жгло немилосердно, и скоро он почувствовал, как выпитое пиво начинает просачиваться через поры. Из-под ободка старой капитанской фуражки пот ручейками стекал за ворот.

Свет, льющийся с неба и отражающийся от мелкой ряби моря, был таким ярким, что даже в темных очках Хансону приходилось щуриться. Он знал, что в этой части мира подобная погода может в любую минуту без всякого предупреждения смениться черным муссоном и тогда за одно мгновение бухта превратится в кипящий котел, а «Королеву» будет швырять на швартовых концах, как мячик на резинке. Но сейчас ему казалось, что он находится внутри раскаленной духовки.

Вкусная еда и несколько минут приятного одиночества после утра, проведенного в обществе местного коррупционера, ненадолго примирили его с действительностью, но теперь, шагая мимо полуразвалившихся складов и лавок шипчандлеров, торгующих всякой дрянью, Хансон опять помрачнел. В нос била вонь от старых гниющих канатов, пропитанных дегтем свай и дохлой рыбы, плавающей вперемешку с мусором в грязной воде у кромки причалов, и Хансон знал, что так пахнет его собственное будущее. Бесконечные переходы туда и обратно по опасным, кишащим мелями и пиратами водам, бесконечные одинаковые грузы и порты. Человек не должен так жить. Если что-то не изменится совсем скоро…

Хансон уже видел, как краны с поворотными стрелами грузят на его судно застропленные двухсотфунтовые тюки с мукой. На палубе распоряжался Элайша Санторо, старший помощник, а под его началом работал Конг и несколько местных поденщиков. Поденщики были одеты в бахаги — подобие набедренных повязок, а Эли — в джинсы и футболку. Формы на «Королеве» отродясь не водилось, и единственным напоминанием о ней служила потускневшая золотая косичка на фуражке у капитана.

Подойдя ближе к «Королеве», он нахмурился. Вяленые бананы должны были подвезти только на следующий день, но на причале у борта судна откуда-то появился штабель деревянных ящиков. Рядом стоял четырехтонный грузовик «мицубиси». Да и в любом случае вяленые бананы перевозят в мешках, а не в ящиках. Еще более странным ему показалось то, что Зобель-Айяла ни слова не сказал о новом грузе, а уж он-то узнал бы о нем в первую очередь, потому что лично подписывал разрешения на вывоз.

Завидев капитана, с пассажирского сиденья грузовика спрыгнул мужчина и остановился у ящиков. Хансон уже различал на них знакомую эмблему фирмы «Слазенгер» — вытянувшуюся в прыжке черную пантеру. Мужчина из грузовика шагнул ему навстречу. На вид ему было лет сорок. Он уже располнел и несколько обрюзг, но отлично скроенный белоснежный костюм успешно скрывал намечающийся живот. Маленькие руки и ноги. На ногах — сверкающие лакированные туфли, на розовых, пухлых пальцах — чересчур много золотых колец.

Соломенная шляпа, белоснежная, как и костюм, сидела у него на голове с несколько нарочитой небрежностью. Так обычно носят головные уборы мужчины, скрывающие лысину. Глаза прятались за темными очками «Фенди» в кожаной оправе. Такие больше подошли бы женщине. Незнакомец был гладко выбрит и источал легкий аромат дорогого одеколона. Полные губы приветливо улыбались. Зубы напоминали идеально отполированный жемчуг. Роста мужчина был невысокого, но при всей своей миниатюрности и элегантности почему-то производил впечатление человека очень опасного.

— Капитан Хансон? — справился он.

В голосе слышался аристократический испанский акцент.

— Да.

— Меня зовут Ласло Арагас. — Улыбка стала еще шире. — Друзья называют меня Ласси.

Хансон кивнул. Попробуй назвать такого «Ласси», и запросто заработаешь вязальную спицу в глаз.

— Чем могу быть полезен вам, мистер Арагас?

— Правильнее будет сказать, чем мы будем полезны друг другу, капитан Хансон.

— И чем мы будем полезны друг другу, мистер Арагас?

— У меня есть груз, который требуется доставить в Сингапур, — объяснил незнакомец, — а вы, как я понимаю, идете как раз туда.

— Какой груз? — поинтересовался Хансон.

Арагас обвел сверкающей кольцами рукой штабель ящиков:

— Мячи, капитан. Мне надо отправить эти мячи в Сингапур.

— Теннисные мячи.

— Совершенно верно. Особые теннисные мячи — «ультра-вис» для Уимблдона.

Имелись как минимум три причины, по которым это утверждение не могло быть правдой. Во-первых, мячи для Уимблдона действительно делали в Маривелесе, но отправляли их всегда с пятнадцатого терминала в Маниле. Во-вторых, их упаковывали в картонные коробки по шестьдесят тубусов в каждой, потом коробки связывали по десять и помещали в контейнеры, а не в деревянные ящики. И в-третьих, «Слазенгер» ни при каких условиях не отправит свои драгоценные мячи на ржавом корыте вроде «Королевы Батавии».

— Ясно, — кивнул Хансон.

— Вам правда ясно, капитан?

— Полагаю, что ясно, — медленно ответил он.

— И что именно вам ясно?

— Что на причале стоят деревянные ящики с эмблемой «Слазенгер».

— С теннисными мячами внутри, — подсказал мужчина в белом.

— Если вы в этом уверены…

— Абсолютно уверен, — улыбнулся мистер Арагас.

— А доктору Зобель-Айяле известно об этих мячах? — без всякого выражения спросил Хансон.

Арагас захохотал. Его смех был похож на лай очень злой собаки.

— Эта толстая задница? Он не станет вмешиваться, если не хочет нажить на нее неприятностей.

— Ну хорошо, а я здесь при чем? — осторожно поинтересовался Хансон.

Если Арагас действует в обход Айялы, без проблем не обойдется.

— Мне нужен перевозчик. И вы оказались здесь очень кстати.

— Но ваши теннисные мячи не включены в мой коносамент.

— И не надо. Пусть этот маленький договор останется между нами.

— Зобель-Айяле это не понравится.

— Зобель-Айяла сделает так, как ему скажут.

— Может, и так, мистер Арагас, но мне ведь еще придется сюда вернуться. У вас с ним, возможно, какие-то особые отношения, но моей заднице неприятности тоже ни к чему.

— Это не ваша забота, капитан, — отрезал Арагас, перестав улыбаться. — Ваша забота — как можно скорее погрузить мои мячи.

— И что я скажу про эту партию своему агенту в Сингапуре?

— Ничего.

— В каком смысле?

— На траверзе Сентосы у вас сломается двигатель. Ремонт займет пару часов. К вам подойдет катер, и вы сгрузите мячи на него.

Остров Сентоса, бывшая рыбацкая деревня, а ныне дорогой курорт, располагался перед самым входом в гавань Сингапура.

— А таможня? А пограничники?

— О них уже позаботились.

Понятно — опять мордида. За последние четыреста лет филиппинцы успели превратить этот способ решения проблем в высокое искусство.

— А что за все это буду иметь я?

— Вот что. — Арагас выудил из внутреннего кармана пиджака неизменный конверт. Довольно толстый. — Евро, если не возражаете. — Когда-то все расчеты велись в американских долларах, но времена меняются. — Двадцать пять тысяч.

Значит, примерно тридцать три тысячи долларов или около того, в зависимости от ежедневно меняющегося курса. Но это не важно. Важно то, что теперь уже невозможно изображать неведение. Никто не стал бы платить такие деньги за перевозку сотни ящиков с теннисными мячами.

Вся ситуация выглядела довольно паршиво. Если Арагас не боится действовать в обход Айялы, значит, у него очень серьезные связи. Стало быть, в случае отказа не миновать серьезных неприятностей. С другой стороны, если взять конверт и сделать, как он говорит, можно запросто закончить жизнь в тюрьме Чанги — перспектива тоже не слишком радостная.

Иными словами, он влип, и, похоже, серьезно. Выхода не видно, и дергаться бесполезно. Хансон и не стал. Он взял у Арагаса конверт, согнул его пополам и засунул в задний карман.

— Вот и хорошо, — похвалил его Арагас, точно капитан был псом, освоившим несложный трюк. — Буду признателен, если погрузите ящики как можно быстрее. Сами знаете, здесь полно воришек.

В порту и правда тащили все, что не приколочено, но Хансон почему-то был твердо уверен, что к ящикам Арагаса никто даже близко не подойдет.

— Не проблема, — кивнул он.

С борта судна, облокотившись на поручни, на них смотрел Элайша Санторо. Старшему помощнику вся эта история совсем не понравится.

— Хорошо, — улыбнулся Арагас. — Рад, что мы с вами достигли взаимопонимания. На борту постарайтесь разместить ящики так, чтобы их можно было быстренько выгрузить. Я вернусь вечером, часов в семь.

— Вернетесь? — удивился Хансон.

— А разве я не сказал? Я буду сопровождать груз до Сингапура.

Он приложил два пальца к шляпе и забрался в грузовик. Двигатель сразу же заработал, машина тронулась с места и скоро скрылась из виду. Хансон смотрел ей вслед. Конверт в заднем кармане брюк мешал ему, будто опухоль.

Эли Санторо спустился по трапу и подошел к капитану. Пару минут он рассматривал ящики, а потом поинтересовался:

— Что это, новый груз?

Это был даже не вопрос — Эли видел Арагаса и видел конверт. Парень был еще молод, но далеко не глуп.

— Что-то в этом роде, — буркнул Хансон.

— У нас проблемы?

— Похоже на то.

Элайша Санторо, как и все на борту «Королевы Батавии», был изгоем. Ему едва исполнилось двадцать восемь лет. Три года из них он отслужил в ВМС США, потом закончил Академию торгового флота, два года проработал в береговой охране на острове Гуам и там во время самого обычного барбекю на базе умудрился потерять глаз. После этого его карьере пришел конец: Элайша лишился лицензии штурмана и шанса когда-нибудь стать капитаном. В двадцать пять лет он остался без денег, без работы, без надежды, с неясным и безрадостным будущим.

Хансон встретился с Санторо, когда тот зарабатывал себе на жизнь, перегоняя яхты из Гонконга. После двух распитых в баре бутылок пива и знакомства с его послужным списком Хансон решил, что парень пригодится ему даже с повязкой на глазу. За прошедшие с тех пор три года он ни разу не пожалел о своем решении.

— И что будем делать?

— Мы попали и так и этак, — вздохнул Хансон. — Поднимай эти мячи на судно. Пристрой ящики так, чтобы в случае чего их можно было быстро сбросить за борт.

— Как думаешь, что там на самом деле?

— Не интересуюсь и тебе не советую, — хмуро бросил капитан. — И кстати, этот тип в белом плывет вместе с нами, так что поосторожнее.

— У нас тут еще одна проблема, — признался Санторо.

— Что еще? — простонал Хансон.

День явно не задался.

Помощник протянул ему листок желтоватой бумаги. Как и все на «Королеве», Эли выполнял сразу несколько обязанностей: работал штурманом, рулевым, а еще и радистом.

— Радиограмма из компании, — объяснил он. — У нашей «Королевы» новый владелец. Будет ждать нас в Сингапуре.


предыдущая глава | Призрак Рембрандта | cледующая глава