home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Кэрол Эмшвиллер

Убийцы

Перу Кэрол Эмшвиллер принадлежат шесть романов и более сотни рассказов, которые публиковались в многочисленных антологиях и журналах, а также выходили в различных сборниках, самый последний из них "Я живу с тобой" ("I Live with You"). На протяжении своей карьеры, длящейся уже пять десятилетий, Эмшвиллер становилась лауреатом премии "Небьюла", Всемирной премии фэнтези и премии Филиппа Дика. В 2005 году писательница была удостоена Всемирной премии фэнтези за вклад в развитие жанра. В 2007 году вышел ее новый роман "Секретный город" ("The Secret City").

Кэрол Эмшвиллер невольно задается вопросом, не развалится ли наша цивилизация на части прямо завтра. Однако привыкшая к простой жизни — масляным лампам, пешим прогулкам, ручным насосам и стирке с помощью допотопной стиральной доски, — писательница едва ли может сказать, что эта вероятность ее пугает. И хотя Эмшвиллер, конечно же, не мечтает об апокалипсисе, она утверждает, что писать о деградации и разложении так же занятно, как и о будущем, полном различных изобретений и технических новинок.

Рассказ "Убийцы" является своеобразным протестом Эмшвиллер против войны в Ираке. Американцам было сказано, что они сражаются с террористами там, чтобы не пришлось сражаться с ними у себя дома. Писательница размышляет, что же произойдет, если подобная война все-таки развернется на территории Америки.

Многие ушли из-за недостатка воды. Не знаю, где они отыщут место, где дела обстояли бы лучше. Некоторые же из нас чувствуют себя здесь спокойнее, чем в любом другом месте. Да и уже задолго до того, как война закончилась, было трудно собраться и уехать куда-нибудь. Бензина для гражданских не было. А очень скоро его не стало вообще.

После того как разбомбили наш нефтепровод (а для этого было достаточно одного человека с гранатой), мы перебрались выше по склону и прокопали канавы, чтобы вода протекала возле домов. Нам приходится таскать домой воду в ведрах и выносить помои на задний двор. Но вода, но крайней мере, орошает огороды и фруктовые деревья. В теплую погоду мы купаемся в наших ирригационных сооружениях, в прохладную — обтираемся дома, над раковиной, хотя прохладной погоды теперь почти не бывает.

Ко времени переезда выше по склону большинство все равно уже ушло. И разумеется, ушли все сильные мужчины, так что нам, женщинам, пришлось переезжать самостоятельно, причем без лошадей или мулов. Враги угнали их, убили или покалечили, чтобы сделать нашу жизнь еще труднее.

Никакого электричества, хотя кое-кто из женщин считал, что нам удастся устроить коллекторную ловушку на дамбе и вырабатывать ток. До сих пор никто не удосужился ее устроить. Надо сказать, все это тревожит меня совсем не так сильно, как вам могло показаться. Мне всегда нравилось ходить пешком, а дома мы пользовались сальными лампами и свечами, дававшими мягкий уютный свет.

Наш дом и так стоял выше того места, где когда-то находился город. И это было кстати, потому что я не собиралась никуда переезжать. Мне хотелось, чтобы брат мог вернуться в наш прежний дом. И кроме того, я не смогла бы перевезти мать.

За нашим задним двором когда-то располагался Департамент вод и электричества, потом участок Управления лесами, потом пустошь Джона Муира. Теперь город переехал выше нас, и, разумеется, не существует ни Департамента, ни Управления.

Из нашего дома открывается прекрасный вид. Прежде мы часто сидели на крыльце и любовались горами. Теперь, когда все переехали повыше, у всех из дома открывается прекрасный вид.

Город внизу пуст. "Вонз" и "Кмарт" превратились в разграбленные мародерами большие сараи. Здесь у нас только одна маленькая лавчонка, где мы продаем друг другу свои овощи, свое шитье и вязанье. Главным образом носки. В наше время трудно достать носки. До войны мы были столь расточительны, что никто их не штопал, ну а теперь мы не только штопаем, а еще и надставляем переднюю часть и пятку на новых носках, прежде чем надеть их.

Мы перевезли наверх небольшую библиотеку. На самом деле книг в ней далее больше, чем раньше. Мы привезли все книги, какие сумели найти, и наши, и тех, кто ушел. Библиотекарь нам не нужен. Все честно возвращают их на место.

У нас есть маленькая больница, но нет врачей, лишь пара медсестер, слишком старых, чтобы их могли мобилизовать. Им уже за семьдесят, а они все еще работают. Учат новых медсестер. Но вот медикаментов вовсе нет. Только то, что можно приготовить из местных трав. Мы ходили к индейцам-паиутам, чтобы узнать больше про растения. У паиутов тоже есть пара сестер, которые время от времени приходят нам помочь, хотя у них в резервации полно своих забот. Они тоже перевезли резервацию выше в горы и больше не называют ее резервацией.

Теперь у нас город женщин. Полный предметов женского мастерства и искусств… Лоскутное шитье, вязаные свитеры… Женщины выполняют и тяжелую работу. У нас есть прекрасная бригада кровельщиков и плотники…

Многие женщины ушли на войну вместе с мужчинами, но мне пришлось ухаживать за мамой еще до того, как ушел брат. Она была не совсем уж больна, просто была очень жирная и попивала. Ноги у нее выглядели ужасно, сплошь в варикозных венах. Ходить ей было больно, поэтому она и не ходила. Когда началась война, она почувствовала себя немного лучше, потому что всего стало не хватать, хотя домашнего пива было полно. Но ходить она все равно не могла. Или не хотела. Мне кажется, у нее совершенно атрофировались все мышцы. Ухаживать за тем, кто не может ходить, — это мне кажется вполне естественным. Я и делала это с тех пор, как себя помню.

Теперь, когда матери не стало, у меня появилась возможность заняться чем-нибудь. Если бы я была уверена, что война все еще продолжается, то пошла бы сражаться. Однако создается впечатление, что война закончилась. Может быть. Я не знаю наверняка, чем она закончилась и закончилась ли вообще. У нас нет способа выяснить это, но уже довольно давно не происходит ничего такого, что мы заметили бы. Над головой ничего не летает. Даже ничего допотопного. Не то чтобы у нас когда-то происходило нечто такое, о чем стоит упоминать. Если не считать подрыва нашего нефтепровода и краж провизии, никому до нас нет дела.

Однако именно так и шла эта война, без явного начала и без явного конца. Войны теперь не такие, как прежде, когда есть две противостоящие стороны. Враг был среди нас задолго до того, как все началось. В настоящей старомодной войне с нами они бы ни за что не победили, они были слабые, с отсталыми технологиями, однако и отсталые технологии достаточно хороши, если их много. Было непонятно, кому верить, и непонятно до сих пор. Наша сторона поместила всех, кого только возможно, в лагеря для интернированных, практически каждого, у кого были черные глаза и волосы и смуглая кожа, но нельзя же пересажать всех. Потом война тянулась так долго, что мы выработали все свои ресурсы, зато у них ресурсы имеются до сих пор, а саботаж предотвратить невозможно. Они сбежали из лагерей. На самом деле просто ушли. Охранники к тому времени тоже уже ушли.

Многие из этих мужчин скрываются в наших горах. Обе стороны пришли сюда, спасаясь от всего. Они отшельники. Они не верят никому. Некоторые из них продолжают воевать друг с другом и здесь. Это так же скверно, как оставшиеся после войны минные поля. Все эти люди пострадали, физически или душевно. Большинство из нас тоже, наверное, только мы этого не сознаем.

Где-то в горах может оказаться и мой брат. Если он уцелел, то должен прийти сюда. Он любит это место. Здесь он охотился, ставил капканы и рыбачил. Он умеет выживать в одиночку, и я знаю, он сделает все возможное, чтобы вернуться.

Большинство этих мужчин не спускаются к нам, даже когда голодают, мерзнут или болеют. Те, что спускаются, приходят воровать. Они уносят наши помидоры, кукурузу и редис. Вещи тоже пропадают. Кухонные ножи, ложки, рыболовные крючки… И конечно же, вязаные свитеры и носки… Эти ненормальные живут даже выше, чем мы. И наверху по-прежнему холодно.

А они ненормальные. Вот теперь один из них убивает других и сваливает тела на краю деревни. Все погибшие убиты выстрелом в спину деревянным арбалетным болтом. Те красиво выточены и отшлифованы. Надеюсь, убийца не из тех, кто сражался на нашей стороне. Хотя подозреваю, что стороны уже не имеют значения.

Каждый раз, когда появляется очередная жертва, прежде чем тело перенесут в хранилище, я прихожу посмотреть, не мой ли это брат. Не хочу, чтобы мой брат оказался в хранилище. Ни за что. Но все эти люди выглядят так ужасно — грязные, бородатые, — что я каждый раз думаю: узнаю ли его? И каждый раз говорю себе: "Как же я могу его не узнать?" Но мне было всего пятнадцать, когда он ушел. Ему было восемнадцать. Теперь ему должно быть тридцать два. Если он жив.

Все мы несколько встревожены, хотя убивают не нас. Кроме того, в прошлую ночь я видела, как кто-то заглядывал ко мне в окно. Я спала, но услышала шум и проснулась. Увидела на фоне залитого лунным светом неба контур лоскутной шляпы и копну спутанных волос, торчащих из-под нее. Я крикнула: "Клемент!" Я не имела в виду, что это он. Просто была полусонная и в том состоянии решила, что это мой брат. Кто бы то ни был, он поспешно спрыгнул вниз, и я услышала топот убегающих ног. Потом я испугалась. Меня могли бы застрелить во сне.

На следующее утро я увидела следы: судя по всему, кто-то долго топтался у меня за сараем.

Я все еще надеюсь, что это брат, хотя мне бы не хотелось, чтобы он оказался убийцей всех тех несчастных. Но тогда у вас может возникнуть вопрос, отчего он побоялся войти в свой собственный дом. Он, конечно, не знает, что мама умерла. Но я знаю, что он опасается ее. Они никогда не ладили. Когда она напивалась, то обычно кидалась в него чем попало. Если он подходил слишком близко, то хватала его за руку и принималась выкручивать. Потом он стал для нее слишком сильным. Не может же он бояться меня. Или может? Я же его младшая сестренка.

Ко мне мать была добрее. Она беспокоилась, когда не могла до меня дотянуться или я переставала ей помогать. Я могла бы просто уйти и оставить ее в доме, но, пока она не умерла, я даже не задумывалась о такой возможности. Правда не задумывалась. Я ухаживала за ней так долго, что мне казалось, так и должно быть. Все равно я не смогла бы уйти. Она же была моя мать, и, кроме меня, за ней некому было присматривать.

Если в окно заглядывал брат, он должен был понять, что мамы больше нет. Она никогда не вставала с постели. Дом маленький, в один этаж, так что он мог заглянуть во все окна. У нас три крошечные спальни и еще кухня, соединенная с гостиной. Большая кровать матери занимала все пространство от стенки до стенки в самой большой спальне.


Я приклеила фотографии Клемента к магазину и библиотеке, хотя, конечно, это были фотографии из прежних времен. На них у него была остриженная на обычный армейский манер голова. Я пририсовала к одной фотографии всклокоченные волосы. Потом сделала еще один вариант, с лысиной и остатками волос, свисающими по бокам. (У нас в семье мужчины быстро лысели.) Пририсовала к каждой картинке разные типы бород. И вывесила оба изображения.

Лео из магазина сказал:

— Может, он не хочет разговаривать с тобой… и ни с кем другим.

Но это я и без него знала.

— Кажется, он приходил и заглядывал ко мне в окно.

— Ну, вот видишь. Он вошел бы, если бы хотел.

— Ты же был на войне. Как получилось, что ты остался нормальным, а остальные мужчины одичали?

— Мне повезло. Я ни разу не видел настоящего ужаса.

На самом деле он не совсем нормален. Большинство из нас никогда не были замужем. У нас просто не было возможности, потому что все мужчины ушли. Он мог бы жениться на одной из нас, но не женился. Он живет в захламленном сарае за магазином, и от него пахнет, хотя канава проходит прямо у его магазина. И еще он все время брюзжит. К нему надо привыкнуть.

— Если мой брат вдруг появится, скажи ему, что я хожу искать его туда, где он когда-то любил бывать.

— Даже если ты его найдешь, он не захочет вернуться.

— Тогда я пойду охотиться на того психа, который убивает мужчин.


Правда состоит в том, что я не знаю, чем занять время. Я не знаю, как жить, когда заботиться нужно только о себе самой. Я могу идти куда угодно и делать что угодно. Я должна найти того, кто убивает. Больше все равно нечем заняться. Кто лучше меня подходит для такого дела?

Но я могу поймать этого человека прямо здесь, пока он прячется на краю нашего поселка или даже у меня под окном. Может, удастся застукать его в доме. Должно быть, он не просто так заглядывал в окно.

Я собрала вещи и сделала вид, будто ухожу. Из деревни меня не видно. Здесь полно укромных мест, где можно спрятаться. Никто и не догадается, что я никуда не ушла. Рюкзак у меня почти пустой. Там перец. Перец в наши дни очень сложно достать, а свой я сохранила в качестве оружия. В сапоге у меня маленький нож, а большой заткнут за пояс. Живности в ручьях не так много, но рыба еще попадается, хотя и не в таком количестве, как в прежние времена. Я взяла леску и крючки. Использую их сегодня же. Далеко не пойду.


Мне попалась радужная форель. Костер приходится разжигать по старинке: спичек-то больше нет. Я всегда ношу с собой горсть сухих волокон полыни в качестве трута. Жарю рыбу и съедаю ее. С наступлением темноты, когда появляется месяц, я прокрадываюсь обратно в свой дом, словно сама — одна из этих ненормальных.

Дверь широко распахнута. По всему полу рассыпан песок. Неужели он не мог затворить дверь? Теперь песчаные бури и смерчи бывают гораздо чаще, чем прежде. Неужели этот тип, кто бы он ни был, этого не знает? И это еще одна причина, по которой приходится забираться все выше, под деревья — там меньше песка.

Я чую его запах раньше, чем вижу его. Засовываю нож в рукав, чтобы он скользнул прямо в руку.

Я слышу его дыхание. Звук такой, словно он боится дышать. Мужчина, напуганный до такой степени, будет опасен.

Он спрятался в спальне матери, забившись между кроватью и прикроватным столиком. Все, что мне видно, это низко надвинутая шляпа, из-за которой лицо скрыто тенью. Еще я вижу голые колени, горчащие из драных штанов. Лучше видно эти колени, чем лицо.

Я тут же решаю, что мой брат не пошел бы в спальню матери, он был бы в своей комнате. К тому же в этой спальне до сих пор пахнет смертью и болезнью.

Я окликаю его:

— Клемент? — хотя уже знаю, что это не он. — Выходи.

Он стонет.

— Ты болен? — Я догадываюсь, что именно поэтому он и пришел сюда.

Я жалею, что не зажгла лампу заранее. Понадеялась на лунный свет, но сюда луна почти не заглядывает. Все-таки он может оказаться моим братом, грязным, бородатым и свихнувшимся, как и все они.

— Выходи. Идем в большую комнату. Я зажгу лампу. Приготовлю тебе поесть.

— Никаких ламп.

— Почему нет? Здесь только я. И война уже не ведется. Скорее всего, она закончилась.

— Я поклялся сражаться, пока не погибну.

Полагаю, мой брат тоже поклялся.

Я дотрагиваюсь пальцами до ножа.

— Я иду зажечь лампу.

Намеренно поворачиваюсь к нему спиной. Иду в большую комнату, зажигаю лампу с помощью огнива, все время стоя спиной к двери спальни. Я слышу, как он входит. Разворачиваюсь и смотрю.

Сшитая из кусков ткани шляпа, длинные жидкие волосы свисают из-под нее. Я не могу определить, смуглый он от природы или же просто обветренный, загорелый и грязный. Борода лопатой, в ней седые волоски. Глаза черные, как всегда бывают черны у врагов. Брови густые, как у них. У него сломан передний зуб. В наши дни в этом нет ничего необычного. Лечить некому. Под загаром кожа у него с прозеленью, под глазами залегли темные круги. Если он считает, что здоров, то много он понимает.

— Ты враг. И ты уже полутруп.

Стул стоит прямо рядом с ним, но он криво оседает на пол. В конце концов распластывается по старому линолеуму. Если он считает, что все еще дерется на войне, то убить его стоит прямо сейчас, пока есть возможность. Он выглядит так отвратительно, пахнет так скверно, что я готова убить его только за это. После смерти матери я была уверена, что с вонью и беспорядком в доме покончено.

— Спрячь меня. Только на одну ночь. Я уйду утром.

— Ты ненормальный? — Я опускаюсь на колени рядом с ним. — Это же ты убиваешь людей. Стоит прикончить тебя прямо сейчас.

Он пытается привалиться к стене. Мне не хочется трогать его, но я хватаю его за рубаху на груди, чтобы помочь, и гнилая ткань расползается.

— От тебя ужасно воняет. И откуда мне знать, что ты не убьешь меня? Ты же убиваешь других.

— У меня нет оружия.

— Раздевайся.

— Что?

— Сними с себя всю эту грязь. Я сожгу тряпки. И принесу тебе таз, чтобы помыться.

А заодно узнаю, нет ли у него оружия.

У него нет сил, чтобы раздеться. Мне противно прикасаться к нему, но я делаю это. Я привыкла. Мать была омерзительна, когда умирала. Под конец я всюду разбрасывала сосновую хвою, но та не особенно помогала. Тогда я думала, что в последний раз делаю подобную работу. Думала, что уже свободна. Ну ладно, в самый последний раз. Я мою его и одеваю в старые вещи брата, и… что теперь? Если я его убью, весь наш поселок будет мне признателен.

Хорошо еще, что хоть его тело совершенно не похоже на тело матери, оно мускулистое, сильное, заросшее волосами. Приятная перемена. Если б он не вонял так, мне бы даже понравился. Да чего там, он мне и так нравится.

Все это время он наполовину спит.

Я сжигаю его одежду в маленькой печке. Вымыв его, я кормлю его жидкой похлебкой с разбитым в нее яйцом, хотя и не перестаю думать: "К чему тратить на него яйца?" Он окончательно отключается, покончив с похлебкой. Снова соскальзывает по стене на пол, так что состояние больше похоже на обморок, чем на сон.

Я решаю побрить его и остричь ему волосы. Он ничего не заметит. Если бы он был в сознании, я бы спросила, хочет ли он оставить усы или эспаньолку, но я рада, что он не может ответить. Я развлекаюсь разными видами причесок, разными баками, усами, которые делаются все меньше и меньше, пока не исчезают вовсе. И волосы тоже. Я состригла больше, чем собиралась, хотя какая разница, он все равно покойник.

Не слишком привлекательный вышел мужчина, после того как я состригла волосы и бороду, хотя в процессе, в некоторые моменты он выглядел неплохо, лучше, чем когда я закончила. Закончила я бритьем. Тоже не слишком удачно. Остались порезы. Там, где я сбрила бороду, кожа у него бледная. Лоб, где он был закрыт шляпой, тоже бледный. Только выжженная солнцем полоса пересекает лицо ниже уровня глаз. Мне правится его мужественность, несмотря на то что он уродлив. Мне плевать на его сломанный зуб. Что до зубов, тут все мы в одинаковом положении.

Я засыпаю на кухонном столе в разгар размышлений на тему, каким способом его лучше убить. И еще думаю о том, как сильно все мы переменились: в прежние времена мне и в голову не пришли бы подобные мысли.

Утром он выглядит несколько лучше, достаточно хорошо, чтобы я помогла ему доковылять сначала до отхожего места, затем обратно, в комнату брата. Он все время ощупывает свое лицо и голову. Я останавливаюсь перед зеркалом в прихожей и позволяю ему взглянуть. Он потрясен. У него вид ощипанной курицы или мокрой кошки.

Я говорю:

— Извини.

Мне жаль… жаль любого, кто вздумает у меня стричься. Но он должен быть признателен, что я не перерезала ему глотку.

Он таращится на свое отражение, затем произносит:

— Спасибо. — И так искренне, что я понимаю: я замаскировала его наилучшим образом. Он же сказал: "Спрячь меня", я и спрятала. Никто теперь не примет его за одного из тех одичавших мужиков.

Я укладываю его на подушки в спальне брата и приношу ему чай с молоком. С виду ему настолько лучше, что я задумываюсь… Если он не помрет сам собой, я придумаю, что делать с ним дальше.

— Как тебя зовут?

Он не отвечает. А мог бы и сказать. Тогда я могла бы как-нибудь его называть.

— Скажи, как тебя звать.

Он задумывается, потом отвечает:

— Джол.

— Пусть будет просто Джо.

Я ему не верю. Но если у него сохранилась капля здравого смысла, он должен понимать, что я единственная, кто может его спасти. Хотя ни у кого в наши дни не осталось здравого смысла.

— Война надоела всем давным-давно. — Я с грохотом опускаю чашку на стол, и чай выплескивается. — Неужели ты не заметил?

— Я поклялся сражаться, пока не умру.

— Могу поспорить, ты уже даже не знаешь, кто с кем воюет. Если вообще когда-нибудь знал.

— Это вы свели с ума весь мир. Не мы. Это все вы и ваша неуемная жадность.

Я не злилась так с тех пор, когда брат еще был дома.

— Мир сошел с ума сам по себе, и ты это знаешь. Кроме того, все уже закончилось. И наше участие в войне тоже. Ты ненормальный! — Это не те слова, какие следует говорить сумасшедшим, однако я все равно продолжаю: — Все вы, одиночки, ненормальные. От вас ничего, кроме неприятностей.

Он проглатывает все это. Может быть, у него просто нет сил, чтобы спорить.

— Я пойду добуду нам кролика. Если ты по-прежнему хочешь доставлять другим неприятности, лучше, чтобы тебя здесь не было, когда я вернусь.

Я ухожу. Он остается наедине с моим запасом перца и кухонным ножом. И я предполагаю, что его арбалет где-то неподалеку. Должна же я дать ему шанс показать, кто он на самом деле.


Я обхожу свои силки. Они находятся ниже по склону. Я расставила их вокруг города. Это призрачный город. Только я брожу по нему время от времени… обычно в прохладные дни. Которых почти не бывает. Сегодня, должно быть, больше ста десяти градусов. Теперь в нашей долине зима похожа на лето в Долине Смерти.

Все, что попадается в силки, — крысы. Мы их готовим и называем крольчатиной, хотя всем давно наплевать, как это называется.

Я обнаружила двух больших черных, размером с кошку. Этих мы любим больше, чем мелких коричневых, на них гораздо больше мяса. Такое впечатление, будто крысы становятся крупнее и крупнее. Мои капканы сломали им шеи. Мне не придется их убивать. Я привязываю крыс к поясу за хвосты, потом брожу по городу в надежде отыскать что-нибудь, еще не унесенное другими. Нахожу четвертак. Подбираю его, хотя от него никакой пользы. Может, кто-нибудь из паиутов превратит его в украшение. Я намеренно не возвращаюсь домой до самого вечера, пока не выпиваю всю воду, какую взяла с собой.

Прежде чем войти, я обхожу вокруг сарая и дома, высматривая арбалет и болты, ищу, отойдя дальше, за кустами, однако ничего не нахожу.


Он все еще здесь. Спит. И оружия, какое бросалось бы в глаза, при нем нет, однако я проверяю кухонные ножи. Самого большого, длинного как мачете, не хватает. К тому же он может притворяться, что болен сильнее, чем на самом деле.

Враг он или нет, мне нравится, что в доме мужчина. Я наблюдаю за ним, спящим. У него такие длинные ресницы. Мне нравятся волоски у него на пальцах. Одного взгляда на его руки мне достаточно, чтобы подумать о том, как мало осталось вокруг мужчин. На самом деле всего четверо. Его предплечья… Наши никогда не становятся такими мускулистыми, сколько бы мы ни пилили и ни рубили. Даже у моего брата не было таких мускулов. Мне нравится, что ему уже снова пора бриться. Мне нравятся даже его кустистые брови.

Но надо разделать крыс.

Когда я начинаю громыхать посудой в части большой комнаты, отведенной под кухню, он просыпается и ковыляет к столу. По дороге снова останавливается у зеркала и долго изучает свое отражение. Как будто успел забыть, как выглядит под всеми своими волосами. Потом он садится и наблюдает, как я тушу крыс с диким луком и репой. Для густоты я добавляю желудевой муки, которую выменяла у паиутов.

Проходит какое-то время, пока готовится мясо. Я завариваю индейский чай и сажусь напротив него. Оказываясь так близко, я смотрю ему в глаза и теряю контроль над собой. Мне приходится встать и повернуться к нему спиной. Я делаю вид, будто кушанье требуется помешивать. Чтобы скрыть свои чувства, я спрашиваю:

— Где твой арбалет? И где мой нож? Я не дам тебе еды, пока ты не скажешь.

Я говорю с ним гораздо суровее, чем собиралась.

— Под кроватью. И то и другое.

Я иду проверить, они лежат там, еще и несколько арбалетных болтов. Я возвращаюсь и кладу арбалет на стол. Это прекрасна сделанная вещь. Старые металлические детали и старая гайка, снятые с чего-то другого, начищены до блеска и смазаны маслом. Деревянные части покрыты резьбой, словно произведение искусства. Оружие в отличном состоянии. Я отнесу его на городское собрание как доказательство того, что разыскала убийцу и расправилась с ним. Но стоит ли? К тому же они могут потребовать тело.

— Я не стану никого убивать. Пока.

— Ага. Но ты же поклялся.

— Я могу воевать в каком-нибудь другом месте.

— Ну, разумеется.

После еды я убираю то, что осталось, в старую завинчивающуюся жестянку, несу к ирригационной канаве и опускаю во влажную прохладную грязь, чтобы мясо не портилось.

Не знаю, может, перед сном как-нибудь забаррикадировать дверь в мою комнату? Жалко, что нет собаки, но мы с матерью давным-давно съели пса. Хотя теперь он уже умер бы от старости. Но все равно с собакой было бы здорово. Я бы чувствовала себя в безопасности. Пес был славный, только быстро старел. Мы подумали, что лучше съедим его сами, чем его поймает кто-нибудь другой. Это было еще до того, как начали есть крыс.

Я устала, поэтому заснула не сразу. Я продолжала твердить себе, что, если бы он собирался залезть ко мне в комнату, я бы уже догадалась. Но я все равно приставляю к двери стул так, чтобы он упал, если что. По крайней мере, услышу, что он идет.


Спать я не могла главным образом из-за того, что, несмотря на самые благие намерения, я думала о том, как оставить его при себе. Попытаться. Мне нравится мысль, что он будет рядом, хотя и страшновато. Я строю планы.

Вполне логично, что любой, кто идет к нашему поселку по склону, сначала наткнется на мой дом. Например, какой-нибудь незнакомец с севера. И вполне логично, что я приведу его на городское собрание, чтобы он мог рассказать свои новости.

Но вот какие новости? Утром (стул не упал) мы придумываем кое-что вместе. Город Карсон так же пуст и заселен крысами, как и наш город. (Неплохая наживка, учитывая, что так оно и есть.) Я вспоминаю, что был такой планер (кажется, его называли "Паутинный кондор"), который летал на пропеллере, соединенном с велосипедом, и не нуждался в бензине. Далеко такой не летает, иначе он долетел бы до нас. Джо может сказать, что видел велопланер.

Он говорит:

— А как насчет эпидемии новой болезни, которую переносят блохи?

— Сюда она еще не добралась.

Он говорит:

— И как насчет того, что в Рино нашли склад боеприпасов, гак что можно почистить старые ружья, чтобы использовать их?

Я рассказываю ему о Клементе, чтобы он потом пересказал это остальным. Скажу, что это еще одна причина, по которой Джо пришел сначала именно ко мне: рассказать о брате. Наверное, я придумала эти новости, потому что понимала, что брат погиб. Иначе не стала бы о нем упоминать. Я, конечно, продолжала считать, что он бродит по горам среди этих ненормальных, но едва ли по-настоящему верила в это. Я всего лишь надеялась.

Один раз он берет меня за руку и пожимает, говорит, как он мне благодарен. Мне снова приходится встать и повернуться к нему спиной. Я мою тарелки, медленно. Я настолько взволнована, что едва помню, на что похоже прикосновение его руки. Сильная и теплая. Это точно.


На наших городских собраниях происходит много хорошего. Мы обмениваемся новостями. Мы учреждаем всевозможные комитеты помощи. В некотором смысле мы заботимся друг о друге гораздо больше, чем до войны. Раньше народ приносил с собой мясо оленей, диких баранов и делился со всеми, вот только дичи становится все меньше и меньше, а горных львов все больше. Они пожирают дичь, а мы не очень-то умеем убивать горных львов. Могу поспорить, Джо сможет, со своим арбалетом.

Так что я привожу его на собрание. Представляю его. Они толпятся вокруг, задают вопросы о своих любимых городах, о местах, где у них когда-то жили родственники. Он отлично выдумывает ответы на ходу. Я задаюсь вопросом: не был ли он офицером? Или просто хорошо играет?

Я восхищаюсь им все больше и больше, и я вижу, что все остальные женщины тоже. Он может заполучить любую из нас. Я переживаю, что он уйдет от меня, а только мне известно, кто он на самом деле. Та, кому он в конце концов достанется, должна быть очень осторожна.

И выглядит он очень недурно, пусть и с жуткой стрижкой. Голубая рабочая рубашка моего брата прекрасно подчеркивает его загар. Она ему великовата, но это обычное дело.

Женщины ходили проверять птичьи гнезда и наварили большущий котел супа из маленьких птичек. Я была рада, что приготовили это, а не кое-что другое.

На наши встречи приходит одна из женщин паиутов, чтобы потом пересказать новости в резервации. Она красивая, более чем красивая, не такая, как все, ошеломляющая. Я могла бы предвидеть это. По первому его взгляду на нее стало ясно… Они оба пристально поглядели друг на друга, а затем, очень поспешно, отвели глаза.

Потом он сидит, пьет чай с несколькими женщинами, включая и эту индианку. Все они теснятся вокруг него, однако я вижу, как он пересаживается, чтобы быть ближе к ней. Столы маленькие, но сейчас уже девять стульев втиснуты за его стол. Я не вижу, что происходит, зато вижу, как ее плечо касается его плеча. И лица их так близко друг к другу, не понимаю, как они вообще что-либо видят.

Я потихоньку выскальзываю наружу и бегу домой. Жалею, что не сохранила его вонючие, расползающиеся в руках тряпки. Жалею, что не оставила его засаленные всклокоченные волосы, которые состригла. Их я тоже сожгла. Но я нахожу старую шляпу. Шляпа помогает им поверить мне. Я приношу арбалет. Он тоже помогает, настолько, что он пытается сбежать.


Они вздернули Джо в хранилище. Я попросила их не рассказывать мне никаких подробностей. Не желаю знать, когда и его пустят в дело.


Октавия Батлер Звуки речи | Апокалипсис. Антология | Нил Баррет-младший Летучий цирк Сладкой Джинни