home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Дэвид Григг

Предзакатная песнь

С 1976 no 1985 год Дэвид Григг опубликовал несколько рассказов, первым из которых был представленный ниже. Он появился на страницах антологии "За гранью завтрашнего дня" ("Beyond Tomorrow") в одном ряду с произведениями шести обладателей звания "Мастер" по версии Американской ассоциации писателей-фантастов (SFWA). В 2004 году студия "Telltale Weekly" (mow.telltoleweekly.org) выпустила данный рассказ в виде аудиокниги, текст читал Алекс Уилсон. В том же году Григг включил его в свой сборник "Острова" ("Islands"), доступный для свободного чтения на сайте автора: www.rightword.com.au. Григг неоднократно номинировался на австралийскую премию "Дитмар": один раз за фантастический рассказ, дважды как фэн-писатель и один раз за издание журнала-фэнзина "Фанархист" ("The Fanarchist").

По словам Григга, замысел рассказа возник у него под влиянием фразы из "Трех сестер" Чехова — Тузенбах говорит об одной из сестер: "Уметь играть так роскошно и в то же время осознавать, что тебя никто, никто не понимает!" Это печальная ирония о бесполезной трате таланта заставила Григга задуматься о том, как одаренный человек мог бы пережить гибель мира — или исчезнуть вместе с ним, — если бы однажды наша цивилизация прекратила свое существование. Григг задает вопрос: если культура является признаком цивилизации, то будет ли она уместной без цивилизации?

На поиски кувалды ушло три недели. Он охотился на крыс среди обломков бетона и ржавых железяк на развалинах супермаркета. Солнце уже клонилось к зубчатому городскому горизонту, отбрасывая на ближайшие дома мрачные тени, похожие на гигантские надгробные камни. Край черноты неудержимо наползал на груды щебня, оставшиеся от большого некогда магазина.

Осторожно перебираясь от одной бетонной глыбы к другой и обходя торчавшую искореженную арматуру, он высматривал дыры и укрытия, которые могли бы привести его к крысиным гнездам. Попутно, используя трость-дубинку, он переворачивал небольшие куски бетона в надежде найти банку консервов, оставшуюся незамеченной за долгие годы поисков съестного. На его поясе висели три большие крысы с окровавленными головами, размозженными его тростью. В это время года отъевшиеся грызуны сохраняли сытую медлительность — их можно было застать врасплох и убить ударом в голову, что, несомненно, давало ему преимущество, поскольку его зрение, а значит, и точность в стрельбе из рогатки давно уже были не те, что прежде. Он сделал небольшой перерыв, вдыхая холодеющий воздух. Ночь обещала заморозки, а его кости носили в себе страх холода. Он становился старым.

Ему было шестьдесят пять, и годы хищно обглодали его тело. Упругая плоть юности стала рыхлой и обвисшей. Глаза, запавшие в глазницах, походили на две потускневшие блесны. Ему было шестьдесят пять, и его давно поседевшие волосы обрамляли белым гало загорелое лицо, цвет которого напоминал почерневшую от времени седельную кожу. Свое затянувшееся существование он воспринимал как чудо, потому что ранние годы жизни ничуть не подготовили его к нынешним условиям. Тем не менее он научился сражаться, убивать и убегать, освоив все то, что было необходимо после гибели города. Впрочем, теперь дни уже не казались ему такими отвратительными и отчаянными, как в недалеком прошлом. Он уже почти не боялся, что умрет от голода, хотя в прежние, самые плохие времена ему, как и многим другим, приходилось питаться человечиной.

Его звали Парнелл, и он, несмотря на лишения, продолжал влачить свое существование.

Солнце быстро спускалось к горизонту. Он решил отправиться домой, не дожидаясь полной темноты. Поворачивая голову, Парнелл вдруг уловил краем глаза тусклый металлический блеск. Он пригнулся к куче щебня и высвободил из-под мелких камней молот. Старик взвесил его в руках и для пробы взмахнул им пару раз, оценивая находку. Очень скоро ему пришлось опустить кувалду на землю руки начали дрожать от непривычного напряжения. Но это было не важно: Парнелл знал, что со временем найденный инструмент поможет ему осуществить мечту, которую он вынашивал уже целых три недели. Старик осторожно привязал молот к поясу и торопливо зашагал домой.

Когда темнота стала почти полной, он добрался до каменного коттеджа, огороженного густыми джунглями неухоженного сада. Войдя в гостиную, он зажег несколько чадивших свечей. Болезненно дрожащий тусклый свет заполнил помещение. Парнелл запер дверь на замок и засов и, обеспечив таким образом безопасность, уселся наконец перед фортепьяно, чей корпус был основательно источен шашелем. Вздохнув, он опустил пальцы на пожелтевшие, потрескавшиеся клавиши, и, когда зазвучали тусклые, ломающиеся звуки, на него накатила привычная печаль. Наверняка в свои лучшие дни это фортепьяно верно служило своему хозяину. Но время не пощадило его. Так что даже если бы Парнелл не опасался привлечь внимание бродяг, шнырявших в темноте снаружи, игра на таком инструменте принесла бы ему больше огорчения, чем удовольствия.

Когда-то музыка царила в его жизни. А теперь он только и делал, что унимал голодное урчание в пустом желудке. Вспомнив о главном событии дня, он взглянул на молот, найденный им среди щебня. Но надежды и сладкие грезы могут подождать. Парнелл должен освежевать убитых крыс. Завтра ему предстоит пойти к Барыжнице.

Барыжница и ее супруг жили в старом трамвайном парке среди сотен одряхлевших вагонов. Почему они избрали для себя такое место? Это оставалось загадкой для всех, кто пользовался их услугами. Однако Барыжница именно здесь открыла свой магазин. Прилавок торговки располагался в единственном трамвае, оставшемся стоять на рельсах в нескольких метрах от ворот. Его краска облупилась, но на боках все еще можно было прочесть умилительные рекламные объявления минувшего века. И если снаружи трамвай предлагал забытые товары и продукты, то внутри Барыжница торговала всяким хламом, ставшим роскошью для умирающего мира. Ассортимент, разложенный на деревянных сиденьях или подвешенный к поручням под потолком, состоял из консервов в банках с колечками для открывания, самодельных сальных свечей, подозрительных на вид и выращенных неизвестно где овощей, потемневших тушек крыс, котов, собак и кроликов, пластиковых ложек, бутылок и плащей из крысиной кожи. Также здесь присутствовали различные предметы, найденные в развалинах давно разграбленных домов и магазинов.

Барыжница, пожилая чернокожая женщина с безобразным телом и отвратительным лицом, издала довольное гоготанье, увидев Парнелла, бредущего к ее трамваю сквозь серебристый туман морозного утра. Она пережила годы кризиса лучше многих мужчин. Потирая руки с сухим шелестом, она приветствовала Парнелла косым взглядом тусклых водянистых глаз.

— У меня есть две свежие крысы, я убил их вчера, — произнес он без колебаний.

— Я дам тебе за них очень хороший товар, мистер Пианист, — сказала Барыжница.

— Тогда это будет первый такой случай за время нашего знакомства. Что ты предлагаешь?

— Настоящее алмазное кольцо! Двадцать четыре карата в золотой оправе. Смотри!

Она показала ему драгоценный камень. Парнелл даже не удосужился улыбнуться в ответ на ее шутку.

— Вечно ты со своими насмешками. Лучше дай мне еды.

Она ощерилась в беззубой ухмылке и предложила ему две морковины и кочан капусты. Кивнув, он отдал ей освежеванные тушки, уложил провиант в сумку и повернулся, чтобы уйти. Но Барыжница, увидев кувалду на его боку, остановила Парнелла криком:

— Эй, Пианист! Мне нравится твой молоток! Я дам тебе за него хороший плащ из меха настоящих кроликов!

Он взглянул на торговку и увидел, что на этот раз она не смеется над ним.

— Когда я закончу одно дело, то, возможно, продам тебе его. Короче, поживем — увидим.

Похоже, ответ Парнелла понравился Барыжнице. Она усмехнулась и вновь остановила его визгливым криком:

— Эй, Пианист, ты слышал о старом Эдмондсе? Эти вандалы прикончили его. Они пришли и сожгли дом с книгами, где жил Эдмондс!

Парнелл едва не задохнулся.

— Что? Они сожгли библиотеку?

— Вот-вот!

— О боже!

Долгую минуту он топтался на месте, пока Барыжница с усмешкой наблюдала за ним. Затем, не в силах больше говорить, Парнелл обиженно махнул рукой и вышел из вагона.

Носить с собой кувалду было неудобно. Если он просовывал металлический боек за пояс, то деревянная рукоятка била его по ноге при каждом шаге. А когда нес инструмент в руке, мышцы начинали болеть уже после нескольких минут, и ему требовался отдых. Парнелл знал, что становился старым. Это скольжение к смерти обретало все большую крутизну, и он постоянно чувствовал, что конец теперь не столь далек, как прежде.

Медленными переходами он добрался до сердца города, пульс которого остановился годы назад. Он проходил мимо ржавых остовов машин, вдоль занесенных пылью трамвайных путей, по улицам с рядами разрушенных зданий. Истерзанные легкие города давным-давно испустили последний вздох: его дымовые трубы обрушились, разбросав по мостовым осколки кирпичей.

В конце концов он оказался на площади перед заколоченными и забаррикадированными дверьми мэрии. Вход с колоннадой был наполовину погребен в высоких кучах щебня. Даже если бы Парнелл был в состоянии выломать дверные запоры, ему прежде пришлось бы разгрести горы мусора, завалившие вход в здание. Но подобные свершения были ему явно не по силам. К счастью, у боковой стены на тротуаре стоял остов грузовика, уткнувшегося носом в дерево, ветви которого оплели кабину.

Парнелл вскарабкался на грузовик и, осторожно забравшись на дерево, но боковой ветви добрался до окна, защищенного декоративной решеткой. Три недели назад он соскоблил грязь со стекла и рассмотрел часть внутреннего коридора. На дальней стене висел пожелтевший указатель. Несмотря на слой пыли, на нем все еще читалось: "Концертный зал". И теперь, при взгляде на эту тусклую надпись, Парнелла вновь захлестнул поток воспоминаний о том, как он здесь играл. Его пальцы забегали по воображаемым клавишам. Музыка разворачивалась волшебной спиралью, а чуть позже невидимая публика в темном зале аплодировала ему — снова и снова…

Когда воспоминания рассеялись, он размахнулся и ударил кувалдой по решетке. Пыль посыпалась струями. В местах крепления прутьев бетон потрескался и откололось несколько кусков. Задача оказалась не такой сложной, как он полагал. И это было здорово, потому что первый же удар ослабил его почти до изнеможения. Он замахнулся еще раз, нанес второй удар, и прутья решетки изогнулись внутрь. Ему каким-то образом удалось найти в себе силы на третий замах. Прогнувшиеся прутья вышли из пазов, и решетка, пробив стекло, упала в коридор.

Триумф смешался с туманом слабости, оставив его почти бездыханным, с дрожащими и непослушными руками. Он долго сидел на ветке, собираясь с силами и духом. Наконец он перелез на подоконник, свесил ноги и спрыгнул на пол. Под подошвами затрещало битое стекло. Парнелл достал из сумки свечу и коробку с несколькими драгоценными спичками. Две недели назад в трамвае Барыжницы эта коробка досталась ему за десять крысиных шкурок. Он зажег свечу, и желтый свет озарил коридор.

Парнелл зашагал вперед, оставляя следы на девственном слое пыли. Ему вспомнились телевизионные новости об астронавтах, чьи следы навеки отпечатались на лунной поверхности. Это сравнение вызвало у него мрачную усмешку. Через некоторое время он добрался до двустворчатой двери, закрытой на засов и висячий замок. Отдохнув немного, он сбил кувалдой замок и шагнул в почти космическую черноту за дверью зала.

Когда его глаза привыкли к свету свечи, заметно потускневшему в огромном пространстве зала, он увидел ряды обитых плюшем сидений. Где-то неподалеку шуршала крыса, а выше, у самого потолка раздался тихий шорох и писк летучих мышей. Перед ним тянулся центральный проход, полого спускавшийся к сцене. Парнелл медленно двинулся вперед, поднимая пыль при каждом шаге. В безмерности зала горевшая свеча казалась лишь маленькой искрой, защищавшей его от темноты. Ее сияние едва пробивалось сквозь клубы поднятой пыли.

На сцене огонек его свечи вызвал несколько отблесков от металлических предметов. Вокруг него стояли пюпитры с нотами, за долгие годы прозябания заросшие пылью. В приоткрытом футляре, оставленном в спешке каким-то давно мертвым музыкантом, виднелась все еще блестящая медь валторны. А рядом, прикрытый белым чехлом и увенчанный почерневшим подсвечником, стоял концертный рояль.

Сердце Парнелла забилось тяжело и быстро. Он стер пыль с чехла, дрожащими от волнения руками зажег канделябр от своей тощей свечи и поднял сияющий трезубец над головой, осматривая сцену. Теперь он видел и другие инструменты, оставленные своими хозяевами: там виолончель, тут гобой — давно уже никому не нужные. Поставив подсвечник на пол, он аккуратно стянул с рояля чехол. Желтый свет затанцевал на черной поверхности полированного дерева и заискрился на латуни.

Поначалу его постаревшие руки осмеливались лишь поглаживать инструмент с нараставшей радостью и любовью. Наконец Парнелл сел на табурет, впервые за этот день осознав, как сильно он устал. Увидев ключ, торчавший в замке, он с облегчением вздохнул. Конечно, замок можно было бы и взломать, но это опечалило бы его, потому что он не хотел портить столь прекрасную вещь. Парнелл встал, повергнул ключ в замке, поднял крышку рояля и нежно провел рукой по белым и черным клавишам. Он снова сел на табурет, застенчивым и ироничным жестом откинул с сиденья свой рваный плащ и обратил лицо к залу.

Сегодня вечером ты собрал полный зал, мистер Парнелл. Весь Лондон встал в очередь, чтобы услышать тебя. Радиостанции бросали жребий, разыгрывая право на трансляцию концерта. Вот публика затихла, выжидая. Ты слышишь ее дыхание? Никакого кашля, сопения и шепота. Люди застыли в предвкушении первых звуков, которые сейчас взметнутся из-под твоих пальцев. Музыка уже трепещет в руках. Все готово… Пора!

Диссонанс аккорда разбил тишину, летучие мыши обеспокоенно заметались над давно опустевшими ветхими креслами. Парнелл издал печальный вздох.

Казалось, что инструмент кто-то специально расстроил — ноту за нотой. Тем не менее цель была достигнута. Он все-таки проник сюда и прикоснулся к роялю. Теперь Парнелл постепенно начинал понимать, какие трудности ожидают его в будущем. Он уже ощутил голод и видел, как быстро сгорают свечи. Возможно, ему и удастся найти в зале камертон, но для натяжения струн требуется ключ. И нужно раздобыть провиант на то время, которое он потратит на настройку инструмента. В эти дни ему придется забыть об охоте и сборе полезных предметов. Он должен вернуться к Барыжнице и посмотреть, что торговка предложит в обмен на кувалду. Парнелл уже знал, что не станет брать плащ на меху.

Выбравшись наружу, старик достал из сумки пищу, которую захватил с собой. Он сел на остов грузовика и принялся поедать куски жареной крысы, завернутые в капустные листья. В его голове крутилась мысль, что хорошо бы поймать в сеть несколько летучих мышей, обитающих в концертном зале. Еда из них, без сомнения, окажется неважной, но кожаные крылья можно было бы куда-нибудь пристроить. Впрочем, эта затея выглядела пустой тратой сил, и он тут же отказался от нее.

Над разрушенными зданиями неторопливо поднимался столб черного дыма. День выдался ясный и безоблачный, поэтому дым смотрелся неприятным мазком на фоне чистого голубого неба. Парнелл озадаченно гадал, что там могло бы гореть. Столб был слишком мал для лесного пожара. Но если какое-то здание не сгорело за столько лет от самопроизвольного воспламенения, то, значит, его подожгли люди. Не в силах найти какое-то иное объяснение, он вернулся к насущным делам и вскоре забыл о дыме. Собрав остатки пищи, старик снова залез на дерево и поставил решетку на окно, чтобы сделать свое проникновение в здание менее заметным для случайных прохожих.

В этот вечер Барыжница была не в настроении. Она жирной жабой сидела в вагоне на панели управления и грелась в лучах заходящего солнца. Торговка приветствовала Парнелла без энтузиазма. Ее тощий супруг стоял на крыше трамвая и, опираясь на старый дробовик, с меланхолическим видом смотрел на горизонт. Он напрочь игнорировал и жену, и очередного покупателя.

Парнелл торговался с женщиной почти целый час. Поначалу она вновь предложила ему меховой плащ, но в обмен на кувалду старик потребовал ключ для настройки рояля, связку свечей, спички и приличное количество съестного. Такие товары стоили недешево. В конце концов Парнелл пошел на компромисс и принял ее предложение, которое включало в себя все перечисленные им предметы, за исключением провианта. Барыжница повесила кувалду на видное место и, отдав старику заказанные вещи, зло покосилась на него.

— А ты, Пианист, оказывается, чокнутый, — сказала она. — Ты знаешь об этом?

Парнелл устало прислонился к двери вагона и, прижав к груди свечи, печально согласился с ней: Наверное, ты права.

— Конечно права, — ответила Барыжница, решительно кивнув. — Ты чокнутый.

— Действительно, — попытался отшутиться он. — Торговаться с тобой — это чистое безумие.

Однако женщина по-прежнему смотрела на него с брезгливым сожалением. И тут он вспомнил о пожаре.

— Этим утром на южной стороне что-то горело. Ты не знаешь, что там произошло?

Барыжница усмехнулась и подмигнула ему:

— Конечно знаю. Разве я не рассказывала тебе о вандалах? Они захватили уже почти весь город. На прошлой неделе спалили старого Эдмондса. А теперь то здание с картинами. Вот тоже чокнутые чудики.

Она прошлась по вагону, перекладывая товары с места на место. Сердце Парнелла дрогнуло.

— Ты говоришь о картинной галерее?

— Да, так говорили. Хромой Джек сегодня вернулся из южных районов. Это он рассказал мне о пожаре. Но я никак не пойму, почему вандалам не нравятся картинки и книжки.

Гнев, опаливший нутро старика, быстро превратился в пепел печали. В период кризиса погибло множество сокровищ культуры. И вот теперь уничтожаются остатки цивилизации.

— Зачем они это делают? — возмутился он, опускаясь на сиденье, — ему нужно было успокоиться и унять нервную дрожь. — Какой смысл в их поступках?

— А кого это волнует? — ответила женщина. — Человека книжкой не накормишь и картинкой не обогреешь. Конечно, вандалы чокнутые, что сжигают дома, но кого это волнует в наши дни?

— Верно, — произнес старик. — Совершенно верно.

Слова, которые всплывали в его уме, ничего бы не значили для Барыжницы. Оставалось лишь скрыть свою печаль от чужих глаз. Сжав зубы, он устало сложил покупки в сумку и вышел из трамвая. Торговка смотрела ему вслед с брезгливым недовольством. Ее муж сидел на крыше вагона и, баюкая на руках дробовик, неотрывно вглядывался в темневший горизонт.


Утром следующего дня Парнелл снова охотился на крыс среди руин на западной окраине Лондона. После нескольких часов ему улыбнулась удача: он забрел на заросший задний двор одного из коттеджей и увидел там несколько кроличьих нор. Старику удалось поймать двух зазевавшихся кроликов, прежде чем другие разбежались. Остаток утра он провел у себя, свежуя и поджаривая тушки, засаливая шкурки и готовясь к походу в центр. После обеда Парнелл вновь пробрался в концертный зал и начал работу по настройке рояля. Будь он профессиональным настройщиком, дело двигалось бы куда скорее. Парнелл уже пробовал и ошибался, прислушивался к каждой струне, сравнивал ее звучание с другой, уже настроенной, затем использовал камертон и снова подтягивал колки ржавым ключом.

Измеряя время количеством сгоревших свечей, он ежедневно уходил домой до наступления темноты. Дни походили один на другой. На какой-то стадии настройки он почти перестал доверять своему слуху и делал долгие паузы, прежде чем возобновить работу. Каждый раз, когда он выходил из зала, чтобы перекусить или освежить восприятие звуков, на горизонте в том или ином районе города поднимались столбы дыма.

И вот наступил день, когда он закончил работу. Проверив инструмент по гаммам и простым упражнениям, Парнелл уверился в настройке. И тогда он понял, что страшится последнего испытания. Он боялся сесть за рояль и сыграть большое произведение. Его руки все еще помнили любимые композиции, но в сердце жил нелепый страх — страх того, что он будет сбиваться с ритма или исковеркает музыку неверными нотами. Все это время он тренировал руки. Его пальцы были сильными и гибкими благодаря упорным сражениям со старым фортепьяно, стоявшим дома. Однако он не был уверен, что они сохранили былую сноровку. Ведь прошло столько времени.

Парнелл выбрался наружу и уселся на ржавом остове грузовика. Он ощущал себя никчемным и немощным стариком. Был ранний вечер, и он впервые за эти дни не видел столбов дыма, поднимавшихся к синему небу. Доев последние куски крольчатины, Парнелл понял, что завтра снова придется идти на охоту. Он посмеялся над собой, старым дураком, затем хлебнул веды из бутылки и поспешил обратно в зал, поднимая за собой шлейф пыли.

Убрав пюпитры с одной стороны сцены, Парнелл освободил пространство вокруг рояля. Он тщательно вытер пыль с полированной поверхности, провел фланелью по латунным буквам и поднял крышку. Оставалось лишь зажечь канделябр и сесть на табурет. Писк летучих мышей заменил восторженные аплодисменты. Старик слегка повернул голову к пустым сиденьям, изъеденным молью, и начал играть.

Первой была соната Бетховена для фортепьяно, опус № 109. Музыка лилась и расцветала; она слетала со струи прекрасного инструмента, пока его руки взмывали вверх и опускались, помня то, в чем сомневался разум. Наслаждаясь звуками, Парнелл понял, что не утратил мастерство, — нечто бесценное сохранилось внутри него, проспав все эти годы мук и горестных терзаний. Он сплетал из музыки ажурную паутину движения и света, бросая ее в темноту, обволакивая себя и мир божественной гармонией. И, продолжая играть, он плакал от тоски и счастья.

Соната закончилось. Старик начал другую, затем еще одну. На смену Бетховену Моцарт и Шопен восстали из небытия. Их музыка звучала через века — порывы радости, печали и томления. Парнелл ослеп от слез. Он был глух и бесчувствен ко всему, кроме музыки. Он строил вокруг себя прекрасный замок из звуков.

Наконец старик остановился. Его руки болели и пульсировали от долгой игры. Он перевел взгляд и вздрогнул. Прямо перед ним стоял вандал. На его плече покоилась кувалда, которую Парнелл оставил у Барыжницы. На ней виднелась запекшаяся кровь.

Вандал стоял и смотрел на него с презрительной насмешкой, лаская рукоятку молота. Его куртку из грубо обработанной кожи украшали ржавые металлические безделушки. На шее болталась дюжина ожерелий и цепочек, а на голой волосатой груди, мягко ударяясь друг о друга, звенели кресты и свастики, рыбки и звездочки. Тело было таким же грязным, как и сальные, криво постриженные волосы. На лбу виднелся выжженный V-образный шрам. От парня ужасно воняло.

Парнелл потерял дар речи. Сердце трепыхалось в груди, словно рыба, выброшенная на берег. Вандал издал хриплый смех, наслаждаясь испугом музыканта.

— Да, дед, бацаешь ты клево! Скажи, а как ты поешь?

Голос Парнелла был тихим шелестом.

— Я не умею петь.

Вандал покачал головой в насмешливой печали:

— Это очень плохо, старина. Но обещаю тебе, что ты запоешь реально хорошо, когда я займусь твоим обучением. Реально хорошо и громко, понял?

Он отложил кувалду и вытащил из-за пояса длинный нож. Лезвие поймало свет свечей и отбросило на сцену свирепые отблески. Парнелл почувствовал слабость и тошноту, но, как бы странно это ни звучало, гнев вернулся к нему, несмотря на страх.

— Зачем? — спросил он дрожащим голосом. — Зачем ты хочешь убить меня? Что плохого я тебе сделал?

Глаза вандала сузились в насмешке.

— Зачем? А почему бы и нет?

Его нож еще раз сверкнул в глазах Парнелла желтоватым отблеском. Старик уже не мог молчать.

— И вообще все, что вы делаете… уничтожаете скульптуры, книги и картины… — Вопреки испугу, Парнелл начал возбуждаться. — Это ведь единственное, что осталось нам в наследие от нашей культуры, от цивилизации и величия прошлого. Неужели вы не понимаете? Вы просто варвары…

Ему пришлось замолчать, когда вандал замахнулся ножом. Лицо выродка потеряло следы веселья.

— Ты прикольный со своим музоном и беспонтовыми терками, но в твоих словах — куча дерьма. Знаешь, что твоя гребаная культура дала моему поколению? Она дала нам грязь, бои без правил и пожирание друг друга. Ты сейчас такой милый и приятный дед. Но ты был уже в годах, когда начались убийства и голод. А я и мое племя… мы были тогда малыми детьми. Знаешь, что нам досталось? Нам приходилось прятаться и убегать, чтобы не стать пищей для вас. Мы ели грязь и дерьмо, пытаясь выжить, мужик! Вот как обернулась для нас твоя чертова культура! И не пори мне тут чушь о величии человека, потому что никогда он не был великим!

Вандал склонился над жертвой, выдыхая мерзкий смрад в лицо старика. Не услышав ответа, он отступил на шаг и посмотрел на Парнелла.

— А ты сидишь здесь в темноте да наяриваешь свою музыку. Тебе хочется вернуть все назад — таким, каким оно было! Но я и мое племя… мы хотим увериться, что жизнь не пойдет но старым путям! И теперь скажи мне, дед, что хорошего дает эта музыка? Твоя культура?

Мысли Парнелла разбежались. В конце концов он ответил просто:

— Она приносит людям удовольствие. Вот, пожалуй, и все.

Лицо вандала вновь скривилось в усмешке:

— Понимаешь, дед, твоя смерть тоже принесет мне удовольствие. Но сначала я возьму эту колотушку и раздолбаю в хлам твой музыкальный ящик, чтобы и ты мог напоследок порадоваться вместе со мной. Надеюсь, ты не против?

Повернувшись к роялю и взвесив в руках кувалду, вандал занес ее над безмолвными струнами. Что-то щелкнуло внутри Парнелла. Он вскочил на ноги и схватил вандала за руки. Тот от удивления даже выронил молот. Парнелл протянул к его лицу шишковатые скрюченные пальцы. Вандал взмахнул волосатым кулаком, нанес старику удар в челюсть, едва не свалив его наземь. Но руки Парнелла были уже на горле выродка. Пальцы музыканта, ставшие твердыми, как железо, после десятилетних упражнений на тугой клавиатуре, впились в молодую и крепкую плоть. Лицо парня потемнело от прилива крови. Он тщетно пытался оторвать руки Парнелла от своего горла, но пальцы старика сомкнулись в смертельной хватке. Их питала энергия гнева.

Какое-то время, казавшееся им обоим бесконечным, они сжимали друг друга в объятиях. Затем вандал рухнул на сцену. Упав на врага, Парнелл продолжал выдавливать жизнь из него, пока тот не испустил дух. Чуть позже старик издал придушенный крик и, перегнувшись через край сцены, исторг из себя струю рвоты. В течение нескольких минут он так и стоял на четвереньках, словно животное. Через некоторое время ему удалось повернуться и с сожалением посмотреть на тело молодого человека. До Парнелла донеслись приглушенные крики и вопли других вандалов. Их толпа грабила здание мэрии и поджигала его. Но в концертном зале стояла тишина, нарушаемая лишь писком летучих мышей.

Парнелл подполз к тому месту, где лежала кувалда. Он встал, используя молот как костыль. Затем он поднял кувалду над головой и опустил на струны рояля. От удара содрогнулось все его тело. Струны лопнули с яростным визгом, и дерево расщепилось на острые обломки, наполнив воздух громким и скрипящим стоном. Канделябр покатился по полу и погас, погрузив зал в непроглядную тьму.

На некоторое время здесь воцарилось полное безмолвие.


Дейл Бейли Конец света, каким мы его знаем | Апокалипсис. Антология | Джон Лэнган Эпизод седьмой: Последняя битва со Сворой в Королевстве Пурпурных Цветов