home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Война за Алон

В стародавние времена было в Махигуле два города-государства — Мейун и Хау, которые соперничали в торговле, науке и искусствах, а еще постоянно ссорились насчет границы, разделявшей их пастбища.

Миф об основании Мейуна гласил, что когда-то, на заре времен, богиня Тарв провела упоительную ночь с неким смертным, пастухом по имени Мей, и в награду одарила его дивной красоты плащом, синим, усеянным звездами, как ночное небо. И сказала она юноше так: если расстелет он плащ, то вся земля, которую плащ покроет, станет местом основания великого города, а сам Мей — властелином того города. Мей решил, что город получается маловат — футов пять в длину и три в ширину, но тем не менее он выбрал место на одном из лугов, принадлежащих его отцу, и расстелил дар богини на траве. И тогда плащ стал расти и разворачиваться, и разворачивался все шире и шире, пока не покрыл все земли меж двух рек, маленького Унона и Алона, который был побольше. И как только Мей обозначил границы своего города, плащ вернулся на плечи владельца. Мей был предприимчив, он основал город и правил им долго и счастливо, а после его смерти город продолжал процветать.

Что касается мифа об основании Хау, то в нем говорилось, что однажды некая дева по имени Хау уснула теплой летней ночью прямо на отцовской пашне. И с небес обратил на нее взор бог Бальт и тотчас овладел ею — все больше по привычке. Хау пришла в ярость — она никакого права первой ночи Бальту предоставлять не собиралась. Оскобленная Хау объявила Бальту, что нажалуется его супруге. Чтобы унять Хау, Бальт пообещал ей, что она родит от него сто сыновей, которым суждено будет основать великий город на том самом месте, где их мать утратила свою девственность. Хау, обнаружив, что беременна в таком масштабе, разъярилась еще пуще и отправилась прямиком к супруге Бальта — богине Тарв. Та не в силах была вернуть Хау утраченное и отобрать приобретенное волею Бальта, но кое-что изменить все-таки было в ее власти. И потому в положенный срок Хау родила не сто сыновей, а сто дочерей. Со временем все сто выросли в весьма предприимчивых девушек и основали город на ферме деда по материнской линии, и правили им долго и мудро, и после смерти их город продолжал процветать.

К несчастью, западная граница фермы, принадлежавшей отцу Хау, шла изогнутой линией, пересекая реку — ту самую реку, на которую пришелся восточный край звездного плаща Тарв.

Целое поколение жители городов, потомки Мея и Хау, обсуждали, какому из них принадлежит этот полумесяц земли, который в ширину едва достигал полумили, а потом не выдержали и обратились к первоисточнику — к богу Бальту и его супруге Тарв, дабы те разрешили их спор. Но и божественная чета не смогла прийти к согласию в этом вопросе — как, впрочем, и во всех других вопросах.

Бальт отвернулся от жителей Хау и не желал ничего слушать. Раз он некогда сказал Хау, что все ее потомки будут владеть этой землей и править этим городом, так тому и быть, а что они все уродились девочками — не его дело.

Тарв, которой была свойственна некоторая честность, тем не менее не испытывала особенно теплых чувств к множившемуся потомству ста незаконнорожденных дочерей своего супруга, а потому сказала, что она одарила Мея звездным плащом до того, как Баль обесчестил Хау, а потому по закону первенства право на эту землю принадлежит Мею, и так тому и быть.

Бальт посоветовался с некоторыми из внучек, и те напомнили, что этот клочок земли к западу от реки некогда был частью фермы их отца, и было это по меньшей мере за сотню лет до того, как Тарв одарила Мея звездным плащом. Несомненно, сказали внучки, то, что плащ чуть-чуть захватил землю отца Хау, произошло случайно, по недосмотру, который жители Хау, так уж и быть, простят потомкам Мея, если те заплатят скромную компенсацию в шестьдесят быков или десять мер золота. Одну десятую золота отольют в форме листа и принесут в качестве покрова на алтарь Великого Бальта в городе Хау. И на том конец спорам.

Тарв же ни с кем советоваться не стала. Она заявила: мол, в тот день, когда ее уста изрекли, что вся земля, которую покроет плащ, станет территорией города, она имела в виду именно это и ничего другого — не больше, но и не меньше. И если жители Мейуна возжелали украсить алтарь Звездной Тарв в своем городе золотым листом (что они уже сделали), это похвально, но никоим образом не может повлиять на ее решение, основанное на свершившемся факте и подкрепленное божественным правосудием.

И вот тогда-то оба города не выдержали и взялись за оружие, и с того самого времени Бальт и Тарв более не играли никакой роли в описываемых событиях, сколь бы бурно и упрямо ни враждовали их потомки и адепты, жители Мейуна и Хау.

Миновало еще несколько поколений, а раздор кипел, как похлебка на медленном огне. Время от времени жители Хау устраивали вооруженные вылазки на противоположный берег реки, который полагали своей землей. Спорная территория занимала примерно половину длины реки, а река называлась Алон и достигала тридцати ярдов в ширину, сужаясь там, где берега поднимались до пяти футов в высоту. На северной оконечности спорной территории были хорошие запруды, где водилась форель.

Вылазки жителей Хау неизменно встречали яростный отпор со стороны мейунцев. Каждый раз, когда хаунцам удавалось отвоевать себе кусок земли на западном берегу Алона, они возводили на захваченной территории полукруглую стену, начинавшуюся прямо от воды. В таких случаях мейунцы собирали дружину, шли штурмом на укрепления врага и оттесняли хаунцев обратно на противоположный берег, рушили возведенную ими стену и строили свою — на восточном берегу реки, простиравшуюся в глубь суши на полмили.

Однако пастухи-хаунцы привыкли пригонять стада на водопой именно в этом самом месте. А потому они тотчас принимались рушить стену, выстроенную мейунцами. Мейунские воины начинали палить по ним, подстреливая то пастуха, то корову. И тогда вновь вскипала ярость хаунцев, и новый вооруженный отряд выходил за крепостные стены Хау, шел в атаку и отвоевывал у мейунцев часть западного берега реки Алон. Тут вмешивались миротворцы. Совет Отцов города Мейуна собирался на совещание, и Совет Матерей города Хау тоже собирался на совещание, и общими силами они издавали указ, повелевавший воинам прекратить стычки, и посылали парламентеров и дипломатов туда-сюда через реку Алон, и пытались прийти к какому-нибудь решению, и терпели неудачу. Иной раз, впрочем, им удавалось приостановить военные действия, но вскоре находился какой-нибудь хаунский пастух, что перегонял свое стадо на чужой берег, на богатые пастбища, где всегда пас свой скот, а мейунские пастухи ловили его, преграждали ему путь и отводили его стадо в свои загоны, а оскорбленный хаунский пастух со всех ног мчался домой, призывая гнев Бальта на головы дерзновенных воров и обещая вернуть свой скот. Или разгорался спор между двумя рыболовами, удившими форель в тихих заводях Алона повыше брода для скота, — рыболовы начинали перекрикиваться через реку и каждый утверждал, что это его, именно его (мейунская или хаунская) река, и оба спешили по домам, призывая к борьбе с гнусными браконьерами. И все начиналось с самого начала.

Жертв в этих стычках было не так уж много, но все же именно им оба города были обязаны определенным процентом смертности среди молодых мужчин. Наконец Совет Матерей города Хау порешил, что эту кровоточащую рану следует залечить раз и навсегда, и без кровопролития. Как это часто бывает, на решение их натолкнуло научное открытие. В те времена на медных рудниках Хау была изобретена мощная взрывчатка, и Матери придумали, как с ее помощью остановить войну.

Они призвали к себе большой отряд рудокопов. Сутки копали и взрывали рудокопы под бдительной охраной лучников и стражников, и через сутки течение реки Алон изменилось на те самые спорные полторы мили. С помощью взрывчатки рудокопы устроили плотину и вырыли канал, по которому теперь текла вода — дугой вдоль границы, которая их устраивала, на полторы мили к западу от прежнего русла. Новое русло Алона шло по линии развалин — тех самых стен, которые хаунцы когда-то выстроили, а мейунцы разрушили.

После этого хаунцы послали на другой берег, через луга, своих глашатаев, и те пришли в Мейун и весьма вежливо и церемонно объявили его жителям, что с сего дня меж двумя городами вновь воцарился мир, поскольку граница, на которую мейунцы всегда претендовали, а именно восточный берег реки Алон, отныне будет вполне приемлема для жителей Хау, покуда хаунским пастухам позволено будет приводить стада на водопой в привычные для них места на восточном берегу.

Большая часть Мейунского совета жаждала согласиться с этим решением. Они осознали, что хитроумные женщины Хау отобрали у них законную территорию; но, в конце концов, речь шла всего лишь о клочке прибрежных пастбищ не больше двух миль в длину и меньше полумили в ширину, да и права мейунских рыболовов удить в западных заводях никто более не оспаривал. И они уже были почти готовы официально объявить о согласии, но тут воспротивилось упорное меньшинство совета, которое наотрез отказывалось поддаваться на такой гнусный обман. Генерал-кормилец произнес пламенную речь, в которой с нажимом напомнил совету, что каждая пядь этой земли обагрена кровью героических сынов Мея и осенена священным звездным плащом богини Тарв. После такой речи проголосовать за согласие не удалось.

Правда, мейунцы не успели пока изобрести такую мощную взрывчатку, как в Хау, но ведь вернуть реку в прежнее русло всегда гораздо легче, чем пустить ее по руслу искусственному. Толпа энтузиастов-горожан под охраной лучников и стражников перекопала берега Алона и за ночь вернула им прежние очертания.

Никакого сопротивления эти действия не встретили, и обошлось без кровопролития, поскольку Совет города Хау, провозгласив мир, запретил своим стражникам нападать на строителей-мейунцев. Генерал-кормилец, стоя на восточном берегу Алона и не встретив отпора, почуял, что в воздухе пахнет победой, и возгласил: «Вперед, соратники! Сокрушим гнусное хаунское отродье раз и навсегда!» И тогда, по словам летописца, мейунские солдаты и стражники хором издали боевой клич и ринулись по лугам к городу Хау, а за ними толпа горожан, которые явились на берег, чтобы помочь вернуть Алон в прежнее русло.

Они вихрем преодолели эти полмили и ворвались в город, но городская стража была готова к вторжению — как и мирное население, которое сражалось с непрошеными гостями яростнее тигров, защищая свои дома. Кровавая схватка длилась час, генерал-кормилец был убит наповал — ему размозжило голову тяжеленной маслобойкой, которую швырнула из окна какая-то разъяренная домохозяйка, — и мейунское войско в беспорядке отступило к Алону. Там мейунцы сомкнули ряды и до ночи защищали берег реки, но потом хаунцы оттеснили их за Алон и тем пришлось искать спасения в стенах Мейуна. Стражники и мирные жители Хау не предпринимали попыток штурмовать Мейун, но двинулись в обратный путь, опять заложили взрывчатку и копали всю ночь, чтобы вновь пустить реку по избранному ими руслу.

Поскольку технологии уничтожения — это поистине моровое поветрие, заразнее любой чумы, то неудивительно, что вскоре мейунцы тоже научились изготавливать взрывчатку не хуже вражеской. Удивительно лишь то, что ни одна из враждующих сторон так и не стала использовать взрывчатку в качестве оружия. Едва заполучив взрывчатку, мейунцы собрали войско и под предводительством человека в только что изобретенном чине генерал-сапера отправились к плотине, взорвали ее и вернули реку в правильное — разумеется, с их точки зрения — русло. Река потекла прежним путем, а войско во главе с генерал-сапером победоносно вернулось в Мейун.

И тогда из-за стен города Хау вышел отряд, возглавляемый Верховным Инженером, назначенным по указу рассерженного Совета Матерей, и эта высокоученая команда провела весьма хитроумную работу на берегу Алона, в которой было задействовано немало взрычатки и лопат, и они перегородили старое русло и углубили новое, так что Алон радостно зажурчал по новому пути.

Таким образом, оба враждующих города-государства выражали взаимные территориальные претензии по большей части взрывами, и в ходе этого бурного выяснения отношений погибло немало солдат и мирных граждан и еще больше коров. Как известно, любые технологии имеют свойство со временем совершенствоваться, и потому обе стороны постепенно разработали еще более мощную взрывчатку, которую, однако, никогда не использовали в шахтах, дабы избежать кровопролития; нет, эта взрывчатка служила только одной цели, великой и справедливой (мейунской или хаунской): вернуть реку Алон в подобающее русло.

Едва ли не на протяжении столетия два города-государства тратили все свои силы и средства на достижение этой грандиозной цели.

К концу этого века пойма реки Алон преобразилась до неузнаваемости — и необратимо. Там, где когда-то спускались к весело журчащей воде изумрудные луга, где плакучие ивы полоскали свои кроны в волнах, где форель резвилась в глубоких тихих заводях, где на мелководье задумчиво стояли коровы, пригнанные на водопой, теперь все было иначе. Теперь там зиял каньон, глубокая расщелина в полмили шириной и почти в двести футов глубиной. Над пропастью угрожающе нависали мрачные стены — все сырая земля, глина да выщербленные бесчисленными взрывами камни. Бесплодные стены, бесплодные берега, на которых никогда уже не вырастет ни травинки, потому что, даже если забыть о непрестанных взрывах, берега эти, иссушенные ветром, вымытые ледяными зимними дождями, то и дело обрушивались вниз камнепадами или оползнями, преграждая путь слабенькому, мутному, илистому ручейку, в который превратилась река Алон, и ручеек подмывал берега, порождая новые оползни и камнепады — и каньон все ширился и щерился, как пасть.

Теперь от ворот Мейуна и Хау до края обрыва было всего несколько сотен ярдов. Оба города обменивались руганью через пропасть, обвиняя друг друга в том, что противоположная сторона лишила их пастбищ, полей, скота и золота.

Поскольку река и спорная территория превратились в мрачную бесплодную пропасть с мутным ручейком на дне, то соперничать, собственно, было уже не из-за чего и взрывать тоже нечего. Но привычка оказалась сильнее.

И война все продолжалась и продолжалась — до той самой страшной ночи, когда добрая половина Мейуна вдруг содрогнулась, затряслась и с грохотом сползла в пропасть Великого Каньона Алон.

Заряд, который расшатал восточную стену каньона, был заложен не Верховным Инженером Хау, но генерал-сапером Мейуна. Однако в глазах перепуганных и разоренных жителей Мейуна виноватыми, конечно же, были хаунцы: ведь не будь их на свете, генерал-сапер не ошибся бы с зарядом. И все же сотни хаунцев кинулись через Алон, огибая его по северному или южному краю, где каньон был уже, — они спешили на помощь тем, кто уцелел после чудовищного оползня, поглотившего половину Мейуна и его обитателей.

Этот всеобщий порыв наконец-то подействовал. Между городами было провозглашено перемирие. Перемирие никто не нарушал, и города подписали мирный договор.

С тех пор соперничество между Мейуном и Хау хотя и не утратило напряженности, но выражается уже не столь взрывообразно и бурно. Поскольку ни пастбищ, ни скота у обоих городов не осталось, они кормятся туризмом — и на его ниве и соперничают. С развалин Мейуна, которые возвышаются над обрывом западного края Великого Каньона, открывается великолепный головокружительный вид, который каждый год привлекает тысячи путешественников. Но останавливается большинство туристов все-таки в Хау — кормят там лучше, да к тому же ехать от Хау до западного края каньона с его потрясающим видом на развалины Старого Мейуна совсем не так далеко.

Каждый город устроил на своей стороне каньона специальную дорожку для туристов, по которой те и спускаются на осликах, дивясь на скалы и причудливые очертания глинистых берегов — спускаются к речушке Алон, которая катит свои воды, вновь обретшие чистоту, по дну каньона. Правда, ни коров, ни форелей здесь уже не увидишь. Туристы устраивают пикник на поросшем травой берегу Алона, а экскурсоводы рассказывают им легенды: хаунцы поражают своих подопечных удивительным преданием о ста дочерях Бальта, а мейунцы вещают о плаще богини Тарв, дивном волшебном плаще, синем со звездами. А потом все они садятся на осликов и медленно поднимаются со дна каньона обратно к солнечному свету.


Черный Пес | Лучшее за год 2005: Мистика, магический реализм, фэнтези | Карен Джой Фаулер Крысиный Король