home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Питер Кроутер

Бедфордшир[31]

Питер Кроутер живет вместе с женой в Англии (двое их сыновей: один — актер, другой — художник — уже вылетели из гнезда), в окружении горы книг, комиксов, журналов, CD и виниловых альбомов. Сочинял рассказы, стихи, романы, работал для британского телевидения, написал сотни колонок, обзоров, взял десятки интервью, опубликовал около двадцати антологий, освещал как свободный журналист новости музыки и живописи, возглавлял филиал одной из крупнейших в Соединенном Королевстве финансовых организаций, а в 1999 году организовал издательство, получившее впоследствии многочисленные премии, — «PS Publishing». Его последнее детище — «Постскриптумы», новый журнал беллетристики, основанный весной 2004 года.

«Бедфордшир», впервые опубликованный в сборнике «Gathering the Bones», изданный первоначально Денисом Этчинсоном, Рэмси Кэмпбелл и Джеком Данном, — рассказ мощный, не для слабонервных.

Пробьют теперь часы в прихожей пусть,

Чтоб самый грустный час явился в мир.

И детям время отправляться в путь

На деревянный холмик, в Бедфордшир.[32]

Сэмюэль Кликер (1861–1929). Приход Морфея

Воздух наполнен нашими криками.

Но привычка — великая вещь.[33]

Сэмюэль Беккет (1906–1989). В ожидании Годо

(1) 12 июня 2001 года


Дорогой Дневник!

Прошлой ночью я лежал в постели, поглаживая Хелен по спине и читая газету, как всегда с тех пор, как мы поженились. Но прочитал немного, лишь пробежал глазами заголовки. И на этот раз я не повернулся к ней, как обычно, чтобы поцеловать ее на ночь перед тем, как уснуть. Я услышал какое-то движение в соседней комнате: может, это Хелен, которая еще не обрела покоя — ведь ее лишь третью ночь нет со мной. А может, Няня. Я не стал вставать и проверять кто… и, слава богу, в комнату она не вошла.


(2) 16 октября 1943 года


— Заходи, парень! — кричит Мередит, и его голос наполняет гулом весь коридор.

Мальчик входит в комнату старосты и вдыхает запах средства для полировки мебели, табака и поджаривающихся сдобных лепешек.

— Хелливелл сказал, что вы хотите меня видеть, Мередит?

— Вот именно, молодой человек, — отвечает тот. — Вот именно, хочу.

Он просто сияет, глядя на мальчика, глаза его горят. Он поплотнее запахивается в свою мантию старшекурсника и поворачивается лицом к мальчику и спиной к ревущему в камине огню. Пара лепешек, разрезанных пополам, подрумянивается, вися на импровизированном вертеле. Очень тепло — это первое, на что обращает внимание мальчик. Потом на стол. Потом на кожаные ремни.

— Итак, Беллингс, что тебе известно о «дырках»?

— О чем, сэр? Ничего, сэр.

— А об извращениях?

Сильные руки смыкаются у него на спине, мальчик мотает головой.

— Будь умницей, закрой дверь, пожалуйста, — говорит Мередит. Он оборачивается к огню, бросает туда сигарету, вынимает лепешки и кладет их на каминную полку.


(3) 4 декабря 1936 года


— Тебе понравился день рождения, Томас?

Мать выныривает из своего шезлонга и, даже не притворяясь ласковой, ерошит ему волосы. Наклонившись, она смяла газету, которую читала, но ей все равно.

— Ответь же маме, Томми, — уговаривает Няня.

— Няня, мальчика зовут Томас. Будьте любезны так его и называть.

— Да, мэм. — Няня поворачивается к мальчику. Лицо ее бесстрастно, но глаза смеются. Они, кажется, говорят: «Да не обращай внимания, Томми!» — Ответь маме, — повторяет она вслух.

— Да, мама, — говорит он. Отчасти мальчик чувствует себя виноватым за то, что ему и правда было весело сегодня. Кажется, именно чувство вины и помешало ответить сразу.

У камина отец мальчика прикуривает трубку от тонкой восковой свечки и несколько раз резко взмахивает рукой, осаживая пламя. Он глубоко затягивается, и мальчик наблюдает, как дым вытекает из уголков отцовского рта.

— Итак, — произносит отец, откидывая голову назад и позволяя облачку дыма воспарить к потолку, — каково это — быть четырехлетним, а?

Он чувствует, как Няня тихонько поглаживает его по спине, подбадривая.

— Очень хорошо, сэр.

— Значит, очень хорошо? — говорит отец. — Что ты на это скажешь, Эмили?

— Отлично! — восклицает мать, и они оба без всякой видимой причины хохочут. Няня все гладит мальчика по спине.

— Ну что ж, молодой человек, у тебя сегодня был трудный день, — говорит отец. Трубка снова возвращается к нему в рот. — Пора сделать привал. Няня!

Рука Няни ползет вверх и успевает едва заметно погладить плечо мальчика, прежде чем сжать его и повернуть Тома к лестнице.

— Пора в путь, на деревянный холм Бедфордшир, — шепчет она ему на ухо, и ее тихий голос чуть-чуть «потрескивает» от улыбки.

— Я поднимусь попозже, — говорит отец им вслед.

Няня сильнее сжимает мальчику плечо, но это всего лишь на миг, на очень короткий миг, а потом ее пожатие слабеет. Подойдя к лестнице, ведущей наверх, Няня едва заметно притягивает его к себе, как это бывает каждый вечер.

— Все в порядке, Няня, — говорит он ей.

Но на самом деле далеко не все в порядке.


(4) 4 июня 2001 года


— Том?

— Да.

— Это Грэм. Звоню узнать, как Хелен.

— Сравнительно неплохо. Спускалась в парк сегодня днем. Кажется, ей понравилось.

— Хорошо.

— Как Эвелин?

— О, все прекрасно.

— Передавай ей… привет от меня… то есть от нас, ладно?

— Конечно, обязательно передам.

Пауза.

— Но… но особых перемен нет, так ведь?

— Перемен?

— Ну да, у Хелен… со здоровьем.

— Нет, все без перемен.

— Да.

— Я думаю, уже недолго.

— Да, наверно.

— А сейчас мне надо идти. Много дел.

— Конечно, конечно.

— Я передам ей, что ты звонил, Грэм.

— Да, пожалуйста. И скажи, что Эви тоже передает привет.

— Обязательно.

— Я еще позвоню через пару дней.

— Хорошо.

— Просто узнать, как она.

— Да. Хорошо.

— Ну, всего доброго, Том.

— Всего доброго.


(5) 7 января 1944 года


Разумеется, после первого же визита в комнату Мередита он понимает, что уже все знает об извращениях… и о «дырках», в общем, тоже, но Мередит весьма настроен развивать мальчика в филологическом смысле.

В один из следующих приходов мальчик понимает, что боль от впивающихся в запястья ремней может быть вполне переносимой. Он обнаруживает, что если лежать тихо, то можно свести боль до минимума. По крайней мере боль в запястьях. Он сосредоточивается на ручке запертой двери. Он неотрывно смотрит на нее со стола, на котором распластан. В этой ручке — его спасение. Тогда, когда он больше не сможет выдерживать эти уроки.

Он уже знает, что впервые слово cunt — та самая «дырка» — появляется в названии лондонской улицы Гроупкантлейн где-то в 1230 году. «Возможно, оно употреблялось и ранее, — сообщает ему Мередит, задыхаясь во время очередного сеанса, — потому что было зафиксировано в среднеанглийском где-то около 1200 года. Вообще-то, — добавляет он, уже кончив, — есть много родственных германских слов: старонорвежское kunta, голландское kunte и даже французское con. Хотя все они, — замечает Мередит, — считаются une terme bas.[34]

Даже в непристойном рассказе Чосера о Мельнике, — продолжает он, — встречается вариант „queynte“. — Он тщательно выговаривает слово. — Там так: „Hir quente abouen hir kne“».

Требуется еще парочка заходов к Мередиту, чтобы узнать, что слово «bugger» происходит от французского Bougre, означающего «болгарин»; что в значении «еретик» это слово употребляется начиная с четырнадцатого столетия, а в значении «содомит» — с шестнадцатого. Этим словом Дан Мичел[35] в 1340 году впервые заклеймил «фальшивых христиан».

«Его применение к сексуальным отношениям, — объясняет Мередит, показывая, как ему больно (все-таки, надо думать, не так, как маленькому мальчику), — возможно, есть всего лишь результат распространения идеи духовного извращения на сферу физического».

Это уж точно.


(6) 4 декабря 1936 года


Отец входит в комнату, и свет из коридора на секунду выхватывает его силуэт. Он просто фигура без лица, но мальчик знает, что это именно он. И знает, что ему нужно. Мальчик весь сжимается и крепко обнимает своего медвежонка.

Отец закрывает за собой дверь, и комната снова погружается во мрак. Скрипят половицы, отец подходит к кровати мальчика.

— Повернитесь-ка на бок, молодой человек, — шепчет он. — У меня для вас еще один подарок на день рождения. — Дыхание отца отдает спиртным и табаком. Мальчик поворачивается на бок и упирается взглядом в дверную ручку.


(7) 6 июня 2001 года


Дорогой Дневник!

Сегодня заходил доктор и прописал Хелен морфий. Мне всегда казалось, что его назначают в виде инъекций, но он дал ей бутылочку с жидкостью, похожей на микстуру от кашля. Она приняла одну дозу в его присутствии, а вторую — на ночь, во время вечернего чая — пара ломтиков хлеба с джемом. Она не захотела, чтобы к ужину что-нибудь готовили. Кажется, ей немного лучше, я имею в виду настроение. А с легкими очень плохо. Как будто она дышит под водой. Доктор говорит, что легкие почти не наполняются. Еще он говорит, что удивлен, как это я справляюсь. Сестра Макмиллан спросила меня, нет ли родственников, которые могли бы помочь, — я знаю, она имела в виду детей. Я просто ответил, что никого нет. Она спросила еще, нет ли у нас конфликтов с соседями. Я ответил, что нет, и поинтересовался, почему она спрашивает об этом. Она только пожала плечами и ответила, что как-то слышала шум, когда мыла Хелен, а я ушел в магазин. Я свалил все на «эти старые дома».


(8) 10 июня 2001 года


— Как он разговаривал?

Грэм кладет трубку и пожимает плечами:

— Отстраненно.

Он садится на диван и смотрит прямо перед собой, в телевизор. В левом верхнем углу — знак «звук выключен», картинка — мужчина, сидящий за письменным столом, о чем-то спорит с женщиной, стоящей рядом. Эвелин хмурится, глядя на экран. Она нажимает на кнопку «выкл.» и спрашивает:

— Так как она?

— Все-таки очень странно, — говорит Грэм, все еще глядя на темный теперь экран… Какую-то частицу его сознания по-преж-нему занимает, все ли еще спорят мужчина и женщина и о чем, собственно, они спорят. — Он разговаривал очень спокойно. Он вообще держался спокойно с тех самых пор, как Хелен поставили диагноз, но не до такой степени.

— Он сказал, как она себя чувствует?

Грэм качает головой:

— Он сказал, что велел сестре Макмиллан больше не приходить к ним.

— Не приходить? Почему?

— И доктору тоже. Видимо, доктор старался навещать ее каждый день, следить за ее состоянием.

— Почему?

Грэм пожимает плечами:

— Почему бы и нет? Женщина умирает. Я думаю, со стороны доктора это простая вежливость…

— Да нет, я не про доктора… Том объяснил, почему он велел им больше не приходить?

— Он сказал… он сказал, что не хочет расстраивать ее еще больше всеми этими визитами.

Эвелин хмурится.

— Осталось недолго. Да, не думаю, чтобы долго.

— Да, — соглашается она, и в этом слове звучит беспомощность и… может быть, некоторый страх: ведь никто из нас не молодеет, вот что она думает.

— Уже половина десятого. Давай посмотрим «Вечерние новости».

— Угу. — Эвелин включает телевизор с пульта.

Тот мужчина все еще сидит за столом и теперь уже препирается с кем-то другим… на этот раз с мужчиной. Эвелин переключает каналы до тех пор, пока не появляется Джереми Паксман. Тогда она включает звук и кладет пульт на колени.


(9) 11 июня 2001 года


Дорогой Дневник!

Прошлой ночью я видел во сне Няню. Она навестила меня. Я шел из гостиной, а она — мне навстречу из кухни. Сначала мне показалось, что она на меня сердится, но нет, она улыбалась. Спросила меня, не надумал ли я попробовать подняться на деревянный холм, в Бедфордшир. Я сказал, что больше не умею туда взбираться, разучился с тех пор, как стал большим, и заплакал. Должно быть, я плакал по-настоящему, потому что наутро моя подушка оказалась влажной. Няня ответила мне: «Глупенький, любой может попасть в Бедфордшир, если очень захочет… только нужно быть готовым пройти долгий-долгий путь. А ты готов, Томас? — спросила она меня. — Ты хочешь попасть в Бедфордшир?» Помню, я во сне собирался попросить ее рассказать мне еще о Бедфордшире, но проснулся.


(10) 22 марта 1937 года


— Няня!

— Что, Томми?

— Расскажи мне о Бедфордшире.

Она втирает мазь с цинком и касторовым маслом в кровоподтеки на его попке.

— Сейчас, милый.

У нее голос какой-то растрескавшийся, как старые половицы на чердаке.

— У тебя все хорошо, Няня? — спрашивает он, очень стараясь, чтобы она по голосу не заметила его беспокойства.

— Просто немного устала, дорогой, — отвечает Няня. — Ну, вот! — она легонько шлепает его по попке, — теперь надевай пижаму и в кроватку.

Он так и делает, слегка морщась, когда садится на кровать.

— Все-таки я не понимаю, как это тебя опять угораздило споткнуться о Хаммерсмита.

Он смотрит на надувного крокодила и заговорщически расширяет глаза, как бы призывая того хранить молчание.

— Просто он вечно валяется на дороге.

— Валяется на дороге? Вряд ли он может быть препятствием для такого большого мальчика, как ты, — отвечает Няня.

Натянув одеяло до подбородка, мальчик просит:

— Расскажи мне еще раз про Бедфордшир, Няня. Ну пожалуйста!

— Хорошо. — Она садится на краешек его кровати и улыбается, глядя, как он поудобнее умащивается в постели. Он достает из-под подушки своего плюшевого мишку, прижимает его к себе и затихает в ожидании. — Бедфордшир — это такое волшебное место, — начинает она, — куда попадают все, когда засыпают. Это такое место, где все… правильно. — Она подчеркивает голосом слово «правильно», видит, как он сначала хмурится, а потом улыбается от этой мысли.

— А еще там мороженое растет на деревьях…

Он хихикает.

— А еще там все время светит солнце… даже ночью… и все играют в разные игры весь день напролет.

— И всю ночь напролет, — добавляет он, — если все время светит солнце.

— И всю ночь, — соглашается Няня. Потом она говорит: — Но главное — там никто никому не делает больно.

Глаза мальчика светятся пониманием. На какой-то краткий миг, встретившись взглядами, эти двое совершенно одинаковы… четырехлетний мальчик из Кенсингтона и двадцатисемилетняя старая дева из Масуэлл-Хилла, а ведь у них все разное: возраст, пол, язык. Маленькая ручка тянется из-под одеяла к руке Няни, и какую-то секунду или даже долю секунды ей кажется, что он сейчас погладит ее по руке и скажет, чтобы не волновалась за него… они с болью старые знакомые. Но эта мысль тут же лопается в ее сознании как мыльный пузырь.

А мальчик говорит:

— А он правда есть, Няня… Бедфордшир?

Она собирается с мыслями и кивает:

— Есть, мой дорогой… конечно, есть… но туда можно попасть, только если очень захочешь. Только когда устанешь, очень-очень сильно, по-настоящему устанешь.

Его глаза на мгновение закрываются, потом опять широко раскрываются. Она берет его руку и укладывает ее обратно под одеяло:

— Кажется, ты очень-очень устал, а?

Он кивает и крепче прижимает к себе медвежонка.

— А медвежонок тоже очень-очень устал?

Он заставляет медвежонка кивнуть головой.

— Ну тогда отправляйтесь-ка вы вдвоем…

— …в Бедфордшир! — договаривает он.

Она встает, наклоняется над ним, целует его в щеку… в теплую мягкую щеку, пахнущую тальком:

— В Бедфордшир!


(11) 8 июня 2001 года


— Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил. Я… долго, очень долго не исповедовался.

— Но вы пришли.

— Да, я пришел.

— Господу не так важно, когда именно его дети обращаются к нему, — важнее, что они в конце концов обращаются. Мы все время от времени сбиваемся с прямого пути. Конечно, хорошо бы не заблуждаться вовсе, но хорошо и вовремя вернуться на путь истинный, если заблуждался. Исповедуйтесь в своих грехах, сын мой.

— Считаются ли мысли грехом, святой отец?

— Если это нечистые мысли и если они приносят вред, то да. Это вредные мысли?

— Только для меня самого.

— Станет ли вам легче, если вы расскажете мне о них?

— Может быть.

— Тогда расскажите.

— Моя жена очень больна. Она умирает.

— Мне очень, очень жаль это слышать, сын мой.

— Я не могу представить себе жизни без нее. Я боюсь, что когда ей… когда ей придет время…

— Уйти?

— Умереть, святой отец. Я вовсе не уверен, что кто-то куда-то уходит, что есть какое-то «потом». Это оскорбляет вас, святой отец?

— Меня не так легко оскорбить. Но скажите… Если вы не верите в загробную жизнь, как же вы верите в Бога?

— Я не говорил, что верю в Бога.

— Значит, не верите?

— Не знаю. Мне кажется, в глубине души я извращенец.

— Кто, простите?

— Извращенец, святой отец. Мне однажды объяснили, что извращенцы — это просто вольнодумцы и нетвердые в вере люди.

— Но ведь вам известно, что есть и другое значение?

— У слова «извращенец»?

— Да.

— Да, я это знаю.

— Скажите мне, зачем вы пришли?

— Я… я точно не знаю. За помощью.

— Тогда исповедуйтесь мне в своих грехах, сын мой, и я сделаю, что смогу. Вы говорили, что боитесь, что ваша жена умрет и?..

— Да. И когда она умрет, я… я думаю, что, может быть, и я не захочу больше жить.

— Смерть приходит к каждому из нас, сын мой, но только когда Бог пожелает этого, а не мы сами. Вы ведь знаете, во всяком случае, должны помнить, что католическая церковь считает самоубийство смертным грехом, за который нет прощения.

— Да. Значит ли это, что, если я совершу этот грех и если какое-то «потом» все-таки есть, нам с ней уже не быть вместе?

— Именно так. Но, может быть, вам стоило бы…

Треск… Стук.

— Вы еще здесь, сын мой?

— Благословите меня, святой отец, ибо я согрешила. Последний раз я была на исповеди две недели назад.

— Скажите мне, в чем вы грешны, дочь моя.


(12) 2 июня 2001 года


Дорогой Дневник!

Я все время вижу сны, и когда сплю, и когда бодрствую. Обрывки прошлого пробиваются сквозь мои мысли и воспроизводятся с замечательной точностью. Все — звуки, ощущения, запахи. Как будто все на свете время собрано в этом доме из-за угасания Хелен и существует здесь, в тишине. Это редко бывают хорошие воспоминания. Не могу отвлечься от мыслей о Няне. Сегодня, когда я утром выходил из комнаты Хелен, мне даже показалось, что вижу ее, секунду или две. Она как будто стояла у стены. Должно быть, так падал свет, и кроме того, я очень устал. Позже, днем, я услышал, что Хелен зовет меня, и когда подошел к лестнице, ведущей наверх, то увидел, что у нее нет конца. Я стоял некоторое время, не в силах пошевелиться, а потом, сморгнув, увидел, что лестница опять стала обыкновенной. Хелен очень слаба. Думаю, ее удерживает здесь только боязнь оставить меня одного. Разумеется, в конце концов и это сопротивление будет подавлено. По-моему, то, что мне предстоит, еще только начинается.


(13) 30 мая 1950 года


— Извините…

Он поднимает взгляд на молодую женщину, стоящую около стола. Они кивают друг другу.

— Извините, я хотела спросить… у вас занято?

— Э-э… — Он смотрит на стул напротив и на потертый грязный портфель на нем, потом обводит взглядом комнату и чувствует, как краска заливает щеки. — А что… все остальные места заняты?

Молодая женщина осматривается и медленно наклоняет голову. Ее губы трогает легкая улыбка:

— Кажется, да. Здесь всегда тесно перед экзаменами.

Он перегибается через стол, берет со стула портфель и ставит его на пол у себя в ногах.

— Я не знал.

— А, так вы новенький?

— Если учесть, что я здесь уже больше семи месяцев, не думаю, что меня можно назвать «новеньким».

Он опять полностью сосредоточивается на книге, лежащей перед ним на столе, и не видит, какую она состроила гримаску.

— Извините, — говорит она. — Я вовсе не хотела вас обидеть. Я хотела сказать, первокурсник.

Не поднимая головы, он бросает:

— Я не обиделся.

— А чем вы занимаетесь?

Он со вздохом поднимает голову. Она, теперь он понимает это, красивая. Такое бледное лицо, нежная розовость щек и губ, и копна светлых волос, коротко подстриженных по моде, — напоминает птичье гнездо. На лице у нее написана искренняя заинтересованность. Он вовсе не желает выглядеть педантом, когда спрашивает:

— В данный момент, — он указывает на книгу, — или вообще здесь, в Королевском колледже? — но по ее ответному взгляду понимает, что именно так и выглядит.

— И то и другое, — говорит она, откидываясь на спинку стула. В уголках ее губ прячется улыбка.

Он не может удержаться, чтобы не улыбнуться в ответ:

— «Семантика: наука о смысле», — говорит он, предъявляя в доказательство книгу. — Автор Мишель Бреаль, 1900 год, перевод миссис Генри Каст. А вообще-то я занимаюсь английской и средневековой историей.

Кивнув и продолжая улыбаться, она благодарит его, и он тут же снова возвращается к своей книге.

— Наверно, это очень увлекательно. Вам нравится заниматься языком?

На какую-то секунду у него в голове все плывет.

«…впервые слово cunt появляется в названии лондонской улицы Гроупкантлейн где-то в 1230 году…»

— Да, — говорит он.

Поняв, что он не собирается больше ничего добавить, она говорит:

— А вы не хотите узнать, чем занимаюсь я?

Он усмехается:

— В данный момент… или вообще здесь, в Королевском колледже?

Ее смех похож на звук от вращения маленькой шпульки для ниток, которую Няня сделала для детской еще тогда, в Кенсингтоне. Он тоже смеется и протягивает руку через стол:

— Томас… Том… Беллингс, — говорит он.

— Хелен, — представляется она, пожимая его руку. Прикосновение ее прохладной руки волнует. — Хелен де Бёвуар Шабон.

Он повторяет ее имя, только имя, без фамилии, перекатывая его во рту, как облатку, которую когда-то положил ему на язык викарий церкви Св. Мартина: «Хел…»


(14) 9 июня 2001 года, 23.47


«…лен».

Она не отвечает.

Он встает на колени около ее кровати, стараясь изо всех сил не опираться на край слишком сильно, и снова шепчет, вдыхает мускусный запах болезни… в сладковатый запах пыли на пианино и остановившихся часов:

— Хелен, — снова повторяет он. Он говорит не громче, чем нож режет масло, это скорее намек на звук, чем сам звук, потом протягивает руку к ее лицу. Пальцы у него скрючены, как будто не желают, отказываются касаться ее головы.

Все же дотронувшись до нее, приподняв седую прядь с ее лба, он замечает, что пальцы дрожат.

— Хелен… Пожалуйста, не уходи. Не оставляй меня. Еще не время.

Пальцы опускаются вниз по ее руке, ищут пульс.


(14) 15 февраля 1944


— О! Бьюсь об заклад… это же молодой Беллингс! — восклицает Мередит.

Он тормозит. Он хотел сократить путь до спального корпуса, пробежать задворками, мимо библиотеки, но теперь жалеет, что не пошел через главное здание.

Мередит стоит с Бёргессом-младшим и с Оксли, человеком-горой, самым здоровенным из всех старших в «Лесной роще» в Лето Господне 1944. Они смакуют сигареты «Капстан» — занятие — запрещенное за пределами комнат старших и гостиной.

— Куда направляешься, мальчуган? — спрашивает Бёрджесс-младший.

— К себе в комнату.

— К себе в комнату… что?

— К себе в комнату, сэр.

— Оставь его, Боб, — говорит Оксли. Он единственный из троих не курит. — Давай, беги, парень.

— Никуда он не побежит, — заявляет Мередит, давя окурок носком ботинка. — Тебе ведь вообще не положено быть здесь, а?

Беллингс пожимает плечами. В глазах у него загорается огонек, холодный огонек, который питается постоянным чувством дискомфорта, гнездящимся где-то в спине, нет, ниже спины.

— А я часто делаю то, что не положено, — говорит он и добавляет, взглянув на расплющенную сигарету «Капстан», — как, впрочем, и все мы.

Оксли удивленно приподнимает брови.

Рот Бёрджесса-младшего непроизвольно открывается, он бросает косые взгляды сначала на Мередита, потом — на Оксли, затем — снова на Беллингса.

— Ты ведь наглый извращенец, не так ли, паренек? — говорит Мередит, приподняв сзади мантию и сделав шаг к Беллингсу.

— Наглый — возможно, — отвечает мальчик, — хотя, думаю, у меня есть на то причины.

Он чувствует, что сердце бьется где-то в виске… Странное ощущение, но не лишенное даже некоторой приятности.

— Но что до извращенца, то, что называется «bugger», то это слово можно применить ко мне только в том значении, в каком его использовали в тысяча семисотых годах, в смысле «дружок» или «пользователь», хотя пользователь — это скорее вы, не так ли, Мередит? — но никак не в смысле «еретик», как это было принято в тысяча триста сороковых, не «содомит» — как в тысяча пятьсот пятидесятых, и, уж совершенно точно, не в смысле «зверюга» — кажется, тоже середина тысяча пятисотых.

Все трое уставились на него. Мередит, правда, еще успевает искоса поглядывать то на одного из приятелей, то на другого. Он уже собирается что-то сказать, но мальчик еще не закончил:

— А кроме того, — продолжает он, — вы, помнится, назвали меня «дыркой», после чего продемонстрировали, для чего служат дырки… И эти ваши действия — в сочетании с вашими же весьма подробными пояснениями — доказывают, что извращенец-то как раз вы. — Мальчик делает торопливый вдох и пожимает плечами. — Можно быть либо гайкой, либо болтом, сэр. Быть и тем и другим сразу — невозможно.

Оксли хмурится:

— Уильям! О чем это он?

Мередит передергивает плечами. Он в бешенстве.

— Что ты хочешь всем этим сказать, парень? — спрашивает Оксли.

Беллингс смотрит на них широко раскрытыми глазами. Он переводит взгляд с одного старшего на другого, он успевает с каждым хотя бы на секунду встретиться глазами.

— С вашего позволения, сэр, думаю, мне не следует ничего больше говорить. Возможно, я и так сказал слишком много.

— Вот это точно, — отвечает Мередит и берет с подоконника свою трость. — И сейчас я поработаю над твоей задницей.

Оксли останавливает руку Мередита:

— Если то, что рассказывает этот парень, — правда, Уильям, ты уже над ней изрядно поработал.

Мередит растерянно смеется:

— И вы ему верите?

Он смотрит на Бёрджесса-младшего:

— Боб, неужели ты поверил ему? Этот маленький пе… паршивец пытается оклеветать меня. Ну, мало ему не будет!

— Уильям, — говорит Оксли, еще крепче сжимая руку Мередита, — опусти трость. — Мередит пытается стряхнуть руку Оксли, но безуспешно. — Я сказал, положи трость, Уильям! — Он поворачивается к Беллингсу, — Иди к себе, парень.

Мальчик кивает и уходит, тщательно обойдя троицу старших.

— Это не конец, Беллингс! — кричит Мередит. — Долго ждать тебе не придется.


(15) 9 сентября 1967 года


— Мама. — Он коротко кивает матери.

— Я рада, что ты приехал, Томас, — говорит она, поднося к носу крошечный носовой платочек, обшитый по краям розовым кружевом.

Он оглядывается на гроб:

— Я бы ни за что не пропустил этого.

Хелен дергает его за рукав куртки.

Мать хмурится:

— Я знаю, вы не очень-то ладили…

— Я примирился с ним, — говорит он, находит руку Хелен и сжимает ее в своей.

Его мать кивает и снова подносит платочек к носу:

— Я видела, — говорит она, кивая на покойного, — ты как будто что-то говорил ему, когда наклонялся над гробом?

Он отпускает руку Хелен и достает из кармана шляпную булавку, украшенную жемчужиной.

— Нет, я просто убедился, что он действительно мертв, — отвечает он, показывая булавку матери. — И очень сожалею, что у меня нет времени остаться и удостовериться, что его действительно закопают. И еще я сожалею, что обычай велит положить его в мягкую землю, а не закатать в асфальт, как он того заслуживает.

— Томас! Как ты можешь…

Он наклоняется к ней близко-близко, не обращая внимания на то, что Хелен изо всех сил тянет его за рукав:

— Ты ведь все знала, мама, правда?

Женщина в большой серой шляпе подходит довольно близко к ним, так что он вынужден заставить себя улыбнуться и обнять мать за плечи. Когда женщина, кивнув, отходит от них, полуприкрыв глаза, как бы понимая их горе, он шепчет матери на ухо:

— Ты ведь знала, что он со мной делал, правда? Ты знала, что он…

Ему хочется сказать: «трахал меня в зад»… ему хочется спросить у матери, известно ли ей, что, например, слово fuck, несмотря на удивительно частое употребление, можно отследить в языке только с начала XVI века, и то только благодаря Уильяму Данбару, францисканскому монаху и проповеднику, в то время как гораздо более молодое слово arse… Но вместо этого он говорит:

— Ты ведь знала, что он насиловал меня, правда? И ты позволяла ему это делать.

— Как ты можешь говорить такое…

Он поднимает руку, останавливая ее:

— Я ухожу, но я еще вернусь повидать тебя… Жаль только, что ты меня не увидишь… — Он подносит булавку совсем близко к ее лицу. — И в следующий раз, которого я жду не дождусь, я повторю свой эксперимент.

Он встает и смотрит на Хелен. Она глядит на него с невыразимой печалью. Опять на секунду повернувшись к матери, стиснувшей руки на груди, обтянутой черным платьем, он бросает: «Ну что ж, до свидания», слегка кивает и отворачивается.

— Нам, пожалуй, пора, — говорит он Хелен.

Уходя, он слышит, как мать кричит ему вслед:

— Том…


(16) 8 мая 2001 года


— …ас!

Хелен вынуждена напрягать голос, чтобы пробиться сквозь его горе. И ей это почти удается. Но его нервы слишком истощены, у него слезы наворачиваются, и вот он уже содрогается от рыданий.

— Томас, ради бога, я пока еще здесь, я никуда не ушла.

— Сколько… сколько еще осталось? — спрашивает он, заикаясь от плача.

— О, я еще побуду… еще немно…

— Сколько?

Губы ее собираются в горестную складку, она гладит его по щеке:

— Три месяца. Он сказал, может быть, и шесть, но лучше все-таки рассчитывать на три. — Она слегка пожала плечами. — Мне так жаль, милый!

— А может быть… Мы с кем-нибудь другим могли бы проконсульти… Мы поедем… мы поедем куда-нибудь… в Америку! Они смогут что-нибудь сделать…

— Все зашло слишком далеко, — говорит она тихим низким голосом. — Томми, нам придется быть храбрыми.

Он трясет головой, и слеза срывается со щеки и падает ей на колено.

— Я не могу, — говорит он. — Я не могу быть храбрым.


(17) 10 июня 2001 года


Дорогой Дневник!

Удивительно, но мне удалось немного поспать — каких-нибудь пару часов. Я проснулся внезапно, моя рука обнимала Хелен. Хелен теперь очень холодная, прямо как лед. Мне приснилась Няня — думаю, оттого я и проснулся. Во сне я пытался найти дорогу в свою спальню, которая таинственным образом куда-то подевалась. Няня спросила меня, почему я так настойчиво ищу спальню — устал? Я ответил, что хотел только отыскать свою жену. Ее зовут Хелен, — сказал я ей. Тогда Няня усмехнулась и покачала головой. Так ведь ее там больше нет, — ответила она. А где же она? — спросил я. И Няня указала на лестничную клетку, и я увидел еще один, лишний пролет лестницы. Я пошел по ней, поднимался и поднимался, и конца было не видно. Куда ведет эта лестница? — спросил я Няню. И она ответила мне, что в…


(18) 28 мая 2001 года


— Бедфордшир?

Он поправляет простыню у нее на груди и улыбается ей такой широкой улыбкой, на какую только способен сейчас.

— Это из одного старого детского стишка: «Пробьют теперь часы в прихожей пусть, Чтоб самый грустный час явился в мир. И детям время отправляться в путь — на холмик деревянный, в Бедфордшир».

Ее смех переходит в кашель, она вынуждена сплюнуть. Он обнимает ее за плечи и притягивает к себе.

— Итак, — говорит она, успокоившись, — получается, Бедфордшир — это просто кровать.

Он пожимает плечами:

— Дети понимают это именно так, большинство взрослых — тоже, но я думаю, это все-таки нечто большее. По крайней мере так говорила мне Няня.

— Ты ведь любил ее?

— Она была мне больше матерью, чем родная мать. И она первая привила мне интерес к языку.

Хелен кивает и с минуту рассматривает свои исхудавшие руки, прежде чем спрятать их под простыню, с глаз долой.

— Я рада, что ты решил не ехать на ее похороны — на похороны матери, я имею в виду.

Он хмурится и проводит ладонью по ее волосам:

— Почему?

Она передергивает плечами:

— Я боялась, что снова сделаешь это… ну тот фокус с булавкой. Это было ужасно, Томми. Я понимаю, что ты должен был чувствовать, но это… это было жестоко. И так не похоже на тебя.

Он усмехается:

— Да ничего я не делал этой булавкой. Взял ее с собой, хотел дать ему почувствовать хотя бы частичку той боли, которую он причинил мне на долгие годы… но в конце концов так и не смог ею воспользоваться.

— Но ты ведь ей сказал…

— Просто хотел ее уязвить. Хотел, чтобы она помучилась, как я мучился… каждую ночь, лежа в кроватке, обнимая плюшевого медведя, боясь, что дверь сейчас откроется… — Его голос замирает. — Но стоя над гробом, коснувшись его края, я чувствовал только глубокую печаль… от того, что меня обделили нормальными отношениями с отцом и с матерью тоже. Да и вообще, он ведь уже умер… он все равно ничего не почувствовал бы.

Она поворачивается в постели так, что может заглянуть ему в глаза:

— Как ты думаешь, куда он попал?

Он пожимает плечами и разглаживает морщинки на покрывале:

— Кто знает?

— Куда попаду я, как ты думаешь, дорогой?

У него начинает щипать глаза.

— Пожалуйста, — его голос звучит не громче, чем шелест переворачиваемых страниц, — давай не будем говорить об этом.

— Но ты веришь, что куда-нибудь я попаду?

Он кивает, поднимается, надеясь создать иллюзию нормальности многословием:

— Я верю, что ты отправишься в Бедфордшир, потому что именно туда попадают люди, когда засыпают… Вот и все, что с тобой случится: ты уснешь.

Она послушно позволяет поцеловать себя в щеку, прикрывает глаза и тихонько стонет.

— И какой он?

— Бедфордшир? Ну, это такое место, где все правильно… где на деревьях растет мороженое, где всегда светит солнце — даже ночью, — прибавляет он, подняв вверх указательный палец, — и все играют дни напролет. Но что самое главное, там никто никому не делает больно. И вообще никакой боли нет.

— Замечательно.

— Все так и будет, дорогая, — говорит он, глядя, как она закрывает глаза.

— Только одно плохо, — сонно произносит она, когда он уже почти доходит до двери.

— Что же плохого может быть в Бедфордшире? — спрашивает он, притворно удивившись.

— Там не будет тебя… — Она не успевает закончить фразы, потому что засыпает.


(19) 10 июня 2001 года


Дорогой Дневник!

Сейчас немного за полночь, 10 июня 2001 года. Хелен умерла пятнадцать минут назад, без четверти двенадцать, 9 июня. Дом тих и молчалив, и все-таки что-то в нем происходит. Я чувствую чье-то присутствие вокруг, какую-то нервную энергию. Я не могу даже приблизительно объяснить, что именно ощущаю. Как будто весь мир остановился. Мне очень хочется избавиться от боли, и в то же время я даже двинуться не в силах. Не хочу ни с кем говорить, никому сообщать. Меня приводит в ужас мысль о том, что люди начнут меня утешать. Что мне делать?


(20) 10 июня 2001 года


— Мистер Бел…

— Доктор, нет никаких причин продолжать все это. Я принял решение…

— Прошу прощения, мистер Бе…

— Я принял решение, и, что гораздо важнее, моя жена приняла решение, мы не хотим больше никаких посещений, ни ваших, ни сестер из местной больницы. Короче говоря, ничьих. Я понятно объяснил, доктор Хенфри?

— Нельзя ли мне переговорить с вашей женой… Может быть, она…

— Моя жена отдыхает, доктор. Она очень больна и очень устала. Я не хочу, чтобы ее беспокоили, ни лично, ни по телефону.

— Боюсь, что мне придется сообщить властям.

— Можете сообщать кому хотите, доктор, но мою жену вы не увидите. Всего доброго.

Он кладет трубку. Наверху какое-то шевеление.

— Иду, иду, дорогая! — кричит он… и вдруг понимает, что этот шум не может исходить от его жены.


(21) 15 июня 2001 года


Дорогой Дневник!

Я решился. Таблеток осталось много, плюс морфий. Этого хватит. Пишу тому, кто найдет дневник: пожалуйста, не думайте обо мне плохо. Нет никого, кто стал бы оплакивать меня, никого, кто остался бы после моего поступка без средств к существованию, нет ни кредиторов, ни должников. Итак, будучи в здравом уме и твердой памяти, находясь в добром здравии — хотя, по правде говоря, здоровье в последнее время несколько пошатнулось, я настоящим заявляю, что решил отказаться от того последнего, чем еще владею. Меня зовет деревянный холм, и очень громко — я должен наконец отозваться.

Прощайте.

Томас Беллингс


(23) 7 июня 2001 года


Пожилой мужчина выходит из-под навеса Черинг-Кросс Роуд, как будто по волшебству появляется прямо из воздуха, и трогает его за плечо.

— Привет, Беллингс, — говорит он.

Беллингс оборачивается. Струи дождя бегут по его лицу.

— Разве… разве мы знакомы?

Отходят такси с пассажирами, тротуары полны прохожих. Барабанит дождь, люди снуют туда-сюда, не обращая никакого внимания на потрепанного старика, закутанного во что-то, напоминающее индейское одеяло. Они не обращают на него внимания, потому что он для них невидим.

— Встречались, — хихикает старик, и это хихиканье тут же переходит в горловой кашель. — Но лицом к лицу — пожалуй, нет, это точно.

Беллингс качает головой:

— Извините, но я…

— Неудивительно, — перебивает старик. — В основном ты всегда был ко мне спиной во время наших коротких свиданий… T^ete 'a derri`eres.[36]

Беллингс морщит лоб. Что-то в этом человеке есть такое… Тот подается вперед, его лицо теперь почти касается лица Беллингса, он говорит:

— Мне было очень приятно с тобой «беседовать», пока меня из-за тебя не… исключили.

Он кладет свою грязную руку на габардиновый плащ Беллингса:

— Скажи-ка мне, а у тебя по-прежнему такая славная задница? И ты по-прежнему так… как бы это выразиться… услужлив?

— Мередит? — Беллингс отшатывается, и тут же позади него на проезжей части раздается резкий гудок.

Старик хохочет, кашляет и сплевывает большой сгусток слизи в ближайшую канаву. Беллингс отводит глаза и пускается бегом к Кембридж-Серкус. Мередит кричит ему вслед:

— Еще не кончено, Беллингс! Уже совсем скоро!

Наконец удается поймать такси, и, забравшись внутрь, он чует запах табака. Он смотрит на надпись на перегородке между ним и водителем: «Просьба не курить» и хмурится. Глядя на струи дождя, стекающие по стеклам, он представляет себе слизь, откашлянную стариком, и червей, копошащихся в ней. И еще он вдруг осознает тот факт, что в продолжение всего разговора ни одной капли дождя на старика не упало.


(24) 12 июня 2001 года


Он лежит в постели, обхватив Хелен рукой, прижавшись к ней. Она теперь очень холодная. Хотя он настежь открыл окно, вся комната пропахла фрезиями, садовым компостом и использованными чайными пакетиками. И еще чем-то неопределимым.

Дверь в комнату медленно открывается, потом закрывается. Он лежит к двери спиной, но видит, как свет от лампы в коридоре на короткое время заливает комнату.

— Томас!

Это Няня. Но почему «Томас»? Почему так официально?

Он не оборачивается, но слышит какие-то всхлипывания. Они прекращаются, когда он затыкает себе рот простыней.

— Томас! — снова произносит голос Няни, — Хелен ждет тебя.

Он натягивает простыню на голову, затыкает уши. Но все же успевает услышать, что пора начинать взбираться на деревянный холм.

Дверь снова открывается — и закрывается.

Он долго не может уснуть. Всякий раз, как он уже готов отключиться, ему кажется, что это холодное тело, которое он обнимает, подает какие-то сигналы.


(25) 10 июня 2001 года


Дзынь! Дзынь!

Он бросает беглый взгляд на телефон и снова сосредоточивается на пузырьках, стоящих на тумбочке.

Семнадцать маленьких желтеньких таблеток и…

Дзынь! Дзынь!

…полный пузырек беленьких…

Должно хватить.

Дзынь! Дзынь!

Он берет бутылочку с морфием и встряхивает ее. У него мелькает мысль, а что, если…

Дзынь! Дзынь!

Сверху раздается шум:

Бух.

Бум.

Он поднимает голову, будто следя за тем, как шум спускается с потолка…

Бух.

Бум.

Бух.

Бум.

…как он пролетает над его головой по комнате — по его спальне, где все еще лежит Хелен, как вылетает в коридор. Он поворачивается, чтобы бросить взгляд на…

Дзынь! Дз-з-з…

…кухонную дверь. Шум добирается до самой верхней ступеньки лестницы…

Бух.

Бум.

…и медленно начинает спускаться.

Он высыпает таблетки в пластмассовый стаканчик. Руки дрожат. Потом наливает в стаканчик морфий и ставит пустую теперь бутылочку обратно на тумбочку.

Он опрокидывает в себя стаканчик, разжевывает таблетки и…

Бух. Бум.

…с усилием, судорожно проглатывает. Он тянется за газированной водой — Хелен ее любила — и запивает то, что проглотил. Потом…

Бух.

Бум.

…вылизывает пластмассовый стаканчик и делает еще один глоток воды. Не так уж и противно. Терпимо.

На несколько секунд шум останавливается внизу, у начала лестницы, потом снова начинает подниматься.

Бух.

Бум-м-м.

Бух.

Бум-м-м.

Таблетки уже действуют, он поворачивается к кухонной двери, смотрит на ее ручку, вслушивается в звук шагов, раздающийся из коридора: один шаг — нормальный, а второй — как будто ногу приволакивают, как будто…

«Ее левая нога больше не действует. Хелен больше сама не сможет доходить до туалета, мистер Беллингс».

Он пустым взглядом смотрит на участковую медсестру, как всегда испытывая некоторое раздражение от того, что она называет Хелен по имени.

«А почему?» — Он произносит это, как светское «Вот как! Дождь сегодня будет, как вы думаете?» Он и сам удивлен… обыденности своего ответа.

«К сожалению, мышцы атрофируются, — объясняет сестра с профессиональным сочувствием. — Конечная стадия».

«А-а».


(27) 15 июня 2001 года


Кухня то вспыхивает, то гаснет, стены то расширяются, то съеживаются. Он чувствует необыкновенную легкость во всем теле. Глаза полузакрыты.

Бух.

Бум-м-м.

Шкафы распадаются, как карточные домики, остаются лишь белые гладкие стены.

Он смотрит вниз и на мгновение различает силуэт: человек, застывший в позе эмбриона. — Он равнодушно отмечает, что на мужчине такая же куртка, как на нем самом. Потом силуэт темнеет, вовсе превращается в тень, исчезает.

Он смотрит вверх и видит, как очертания тумбочки бледнеют, исчезают ручки на ящиках, цветы, что стояли в вазе…

Бух.

Бум-м-м.

…на кухонном столе. «Фрезии, — думает он, проговаривая про себя это слово, — и гвоздики…» Они просто выпрыгивают из поля зрения, одна за другой.

— Ты ведь был плохим мальчиком, правда, Томми?

Оглянувшись, он обнаруживает в каком-то дюйме от своего лица родное лицо Няни, но тут же видит, что…

Бух.

Бум-м-м.

…что окна исчезли. И задняя дверь открывается прямо в сад.

— Няня?

Няня поднимает руки и прижимает ладони к щекам. Потом, улыбаясь, вцепляется в щеки и оттягивает их. Кожа тянется, как жевательная резинка. Когда Няня отпускает свои щеки, они снова возвращаются на место, но это больше…

Бух.

Бум-м-м.

…не лицо Няни.

— Мере…

Мередит прикладывает палец к губам и качает головой, кивая на дверь, ведущую в коридор. Пятясь назад, Беллингс видит, как медленно открывается дверь.

На его отце ночная рубашка Хелен. Он придерживает подол обеими руками, ногой закрывая за собою кухонную дверь.

— «Курок взведен, — с улыбкой цитирует отец из „Генриха“, — и скоро будет залп!»

Когда дверь закрывается, его силуэт бесследно исчезает.

И дверной ручки тоже нет.

— Ты ведь знаешь, что сейчас будет, правда? — шепчет ему на ухо Мередит.

Появляется стол. Очень знакомые ремни.

— И теперь это надолго, — прибавляет старшеклассник.


Совершенный город | Лучшее за год 2005: Мистика, магический реализм, фэнтези | Адам Корбин Фаско № 0072-JKI