home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Поль Лафарг

Плач по Уру

Впервые мы прочитали этот рассказ в «Politically Inspired», выходящем под редакцией Стивена Эллиота. Перу Поля Лафарга принадлежат также две повести — «Художник отсутствия» («The Artist of the Missing») и «Хауссман, или Оригинальность» («Haussman or The Distinction»), которые мы также рекомендуем вниманию читателей этого сборника. Короткие рассказы Лафарга печатались в «Conjunctions» и «McSweeney's». Кроме того, автор часто сотрудничает с «Village Voice» и «The Believer». Поль Лафарг проживает в Бруклине.

Когда началась война, мы с Джейн лежали в постели. Люди, проезжавшие мимо нашего дома, высовывались из окон машин, и их крики «Война! Война!» неслись сквозь голые ветви деревьев. Последний раз такой подъем наблюдался после того, как женская баскетбольная команда Коммонстока выиграла право сражаться в турнире Северо-Восточного региона, где и проиграла впоследствии, как мне кажется.

Я испытал приступ разочарования. После длительных сомнений в течение всей зимы Джейн наконец-то решила примерить костюм, который я купил ей ко дню рождения, и мы были в самом начале процесса раздевания. Но война есть война, и надо пойти посмотреть, в чем дело, даже если это и не сулит ничего хорошего. Вместе с Джейн мы спустились на первый этаж и уселись на кожаном диване. Диктор новостей демонстрировал карту страны, которая выглядела точно как штат Нью-Йорк.

— Наши войска высадились в портовом городе Нью-Йорке, — сказал он, а потом пояснил, что тот город, конечно, назывался иначе, но военные предпочли употребить это название, поскольку истинное наименование было слишком трудным для запоминания. — Сопротивление оказалось слабее, чем мы ожидали, — сообщил диктор.

— Наши ракеты и снаряды осветили небо над городом, — продолжал военный корреспондент с места событий. — Повсюду царит полнейший хаос. Люди разбегаются в разные стороны.

— Конечно, они разбегаются, — заметила Джейн, подцепляя пальцем бретельку бюстгальтера. — В них же стреляют.

— Те, кто сохранил здравый смысл, остаются в своих домах, — доложил военный корреспондент.

Я почему-то вспомнил свое детство, проведенное в настоящем Нью-Йорке. Однажды посреди ночи я ускользнул из дому и прошел по Бродвею до самого универмага Вулворта. На улицах было полно людей, которых я мог испугаться, если бы встретился с ними днем. Зато ночью они совершенно не казались опасными. Это были просто такие же жители города, как и я сам. Между нами моментально возникла негласная договоренность оставить друг друга в покое. Не думаю, что был счастлив в то время, — иначе зачем бы я отправился на улицу посреди ночи? Но, оглядываясь в прошлое, я нахожу это воспоминание радостным.

— Дамы и господа, сейчас к вам обратится министр, — объявил диктор.

На экране появился министр.

— Разрешите мне дать вам кое-какие разъяснения, — произнес он. — Мы намерены вести эту войну, как если бы это была война.

— Неграмотный повтор, — поморщился я.

— Ш-ш-ш, — остановила меня Джейн.

— Наши действия будут исполнены самого воинственного духа, — продолжал министр. — Мы будем вести себя по-воински.

— Нет такого слова, — возмутился я.

— Ты замолчишь или нет?

— И нас ничто не остановит, — закончил министр. — Вопросы есть?

Я поднял руку:

— Вы умеете разговаривать по-английски?

— Министр тебя не слышит, — сказала Джейн.

На телевидении решили, что мы хотим посмотреть на ракеты и бомбы, и на экране появились ракеты и бомбы. Город исчез из виду — можно было рассмотреть только светящиеся следы снарядов и взрывы.

— Интересно, кто там остался в живых? — спросил я.

— Военный корреспондент утверждал, что все разошлись по домам.

— Так это и есть их дома, — заметил я.

— Больше нет.

Я положил руку ей на поясницу, погладил пониже лопаток.

— Иногда ты бываешь такой прозаичной.

— Что в этом плохого?

— Может, и ничего.

— Я иду в постель, — заявила Джейн.

— В постель или спать?

— Спать.

— Тогда я еще немного посижу здесь.

— Как хочешь.

Джейн ушла наверх. Потолок слегка вздрогнул, когда она сбросила один ботинок, потом то же повторилось со вторым. Я лежал на диване и смотрел, как падают бомбы. Вероятно, я задремал, потому что внезапно мне показалось, что они бомбят Нью-Йорк, но не современный Нью-Йорк, а темный и грязный город, каким он запомнился мне с детства. Как будто наши ракеты, управляемые со спутников, смогли проникнуть в воспоминания и разрушить то, чего уже давно не существовало. Я закричал, а может быть, мне только приснился этот крик. Когда сон закончился, через жалюзи просвечивало солнце, а телевизор продолжал работать.

— Мы разговариваем с экспертом по развалинам, — говорил утренний диктор. — Скажите, какие основные ошибки присущи людям, оставшимся под руинами?

Я стер сон с лица и потрогал щеку, на которой осталась вмятина от рубца на кожаной обивке дивана. Как шрам.

Я преподаю английский язык. Долгие годы я хотел стать университетским профессором, даже выполнил почти все, что для этого необходимо, но в последний момент решил, что не смогу преподавать в университете. В моем представлении преподаватель университета должен быть сродни проповеднику, способному встать посреди толпы верующих и громовым голосом уверенно поведать истину. Когда бы я ни пытался вообразить себя на месте проповедника, мои слушатели постепенно отходили все дальше и дальше, пока я не оставался один посреди пустой площади, и мой слабый голос не мог достичь ушей верующих; мои слова не могли убедить даже меня самого. По этой причине я оставил магистратуру и стал учителем английского языка в различных группах: подготовки для тестирования при поступлении в университет, изучения основ языка для самых маленьких, редактирования текстов и в группе изучения американского разговорного языка для способных иностранных студентов, которая была моей любимой. Мои ученики прожили в этой стране не один год, иногда даже всю свою жизнь, но до сих пор не могли ощутить себя полноправными гражданами. На занятиях мы разыгрывали различные жизненные сценки, в которых эти молодые люди могли почувствовать себя — хотя бы на время занятий — частью нации. Суммарная плата за преподавание во всех группах была все же ниже ставки университетского профессора, но у Джейн была хорошая работа на кладбище, и это нас устраивало.

В первый день после начала войны мне предстояли занятия в группе разговорного американского языка. По первоначальному плану группе предлагалось разыграть сцену между ковбоями и индейцами, что позволяло обратиться к корням американской истории. Моим ученикам это не понравилось. Они хотели играть в войну, и к моему приходу уже разделились на два отряда. Миссис Стародубцева, оптик, встала во главе наступающего отряда, в состав которого кроме нее входили миссис Дайал и Лиза Михаэльс, хорошенькая девушка, работавшая в судебном архиве. Их противниками были миссис Сингх, мисс Барабанович и Георг Поулиадис, специалист по ландшафтам, который, как я подозревал, посещал занятия из-за своей неразделенной страсти к миссис Стародубцевой.

— Мы разобьем вас в пух и прах, — заявила миссис Стародубцева.

Должен признать, она была красавицей, в своем роде конечно.

— Ни за что, — усмехнулся Георг Поулиадис.

— Вот увидите, мы сделали это, — сказала миссис Дайал.

— Увидите, что сделаем, — поправил я.

Атакующему отряду я приказал подождать в холле. Тем, кто должен был защищаться, предложил занять оборонительные позиции позади парт. Мы пользовались помещением младшего класса средней школы, где стояли небольшие парты, привинченные к полу. Они вполне могли сойти за окопы или небольшие постройки, которыми, по моему мнению, могли воспользоваться наши враги.

— Хорошо, дамы, — объявил я. — Атакуйте!

Дверь класса распахнулась настежь, но в первый момент мы никого не увидели. Зато раздался голос миссис Стародубцевой:

— Начинался обстрел!

— Начался, — поправил я.

— Бум! — крикнула Лиза Михаэльс. — Бах!

Вошла миссис Стародубцева.

— Я — бронированная колонна, — проинформировала она защитников. — Вы можете стрелять, но это бесполезным будет.

— Будет бесполезно.

— Пах! — крикнул Георг Поулиадис.

— Георг, вы уже мертвы. Вы были убиты во время обстрела.

— Разве я, по-вашему, выгляжу мертвым?

— Не важно, как вы выглядите. Это представлено.

— Это представление, — сказал я. — Или моделирование.

Вошла миссис Дайал.

— Морская пехота! — объявила она.

— Моторизованная пехота, — выкрикнула Лиза Михаэльс из-за ее спины.

— Снайпер, — объявила мисс Барабанович. — Пехота уничтожено!

— Уничтожена.

— Но не вся, — возразила Лиза. — Одному снайперу со мной не справиться.

— Георг, ляг на пол.

— Да здравствует революция!

— Нет, в самом деле, — сказала миссис Сингх, — я сдаюсь, это слишком глупо.

Но игра продолжалась. По мере того как мои ученики обстреливали и бомбили друг друга, возникла необходимость отметить тех, кто был убит.

— Почему бы вам не снимать обувь с убитых, — предложил я. — А те, кто успел погибнуть во второй раз, могут снять носки.

Участники игры согласились, и вскоре защитники «крепости» остались босыми, обуви лишились также и весьма хорошенькие беленькие ножки Лизы Михаэльс. Только миссис Стародубцева, настаивая на своей неуязвимости, осталась обутой. Миссис Дайал размахивала черной теннисной туфлей и кричала: «Оденьте ее! Оденьте ее!», несмотря на мои неоднократные замечания по поводу глагола.

Георг Поулиадис подкрался к миссис Стародубцевой.

— Я ваш пленник, — объявил он.

Миссис Сингх сидела в дальнем углу класса, скрестив руки на груди.

— Только не говорите, что я должна еще и ползать, — говорила она.

— Все ползают, — возразил Георг. — Для того и война. Когда я был во Вьетнаме, мы все время двигались ползком.

Он почти положил голову на колени миссис Стародубцевой.

— Пол очень холодный, — пожаловалась Лиза Михаэльс. — Как долго еще будет продолжаться эта война?

К шести часам сражающиеся пришли к выводу, что пора заключить перемирие: каждый получает свою обувь, и атакующие должны купить пиццу на всех к следующему четвергу, когда занятия продолжатся.

— Это ваш долг как победящей стороны, — сказала мисс Барабанович.

— Победившей, Надя, — поправила ее миссис Стародубцева.

— Не указывай, как я должна говорить, — рассердилась мисс Барабанович.

Я поспешил выпроводить всех из класса, опасаясь нового витка сражений. Когда класс опустел, я сел на свое место, за учительский стол, и задумался. Не оказал ли я плохую услугу, позволив своим ученикам играть в эту игру? Но нет, если это помогает им чувствовать себя американцами, значит, все в порядке. Кроме того, разве новые роли не помогли им немного расслабиться? Я вспомнил теннисную туфлю в руках миссис Дайал, вспомнил Лизу Михаэльс на полу, ее босые ножки и коралловые ноготки на изящных пальчиках.

Я пошел домой и попытался немного вздремнуть. Со двора доносился какой-то металлический стук — динк, динк, — и я вышел, чтобы выяснить, в чем дело. Мой сосед Грубер что-то копал на заднем дворе.

— Эй, Грубер, что ты делаешь?

— Просто копаю.

Его дворик был разделен на участки при помощи колышков и веревок.

— Похоже, ты задумал что-то грандиозное.

— Это только начало, — ответил Грубер. — Вернее, даже не начало. Это только подготовка.

— А что это будет?

— Увидишь.

— Хорошо, но не мог бы ты копать потише? Окна моей спальни как раз выходят на эту сторону.

Я показал на окна.

Грубер пообещал копать как можно тише, и я поднялся наверх. Но он возбудил во мне беспокойство. Наверно, и мне надо что-то сделать в связи с началом войны. Я спустился вниз и включил телевизор. Министр уже появился на экране, как будто поджидал меня.

— Наши вооруженные силы проводят политику ограниченного сдерживания, — произнес он.

Журналистка в студии подняла руку и спросила, чем отличается политика ограниченного сдерживания от регулярного сдерживания.

— Ограниченное сдерживание — это сдерживание, которое себя ограничивает, — ответил министр.

Я все еще оставался внизу, когда пришла Джейн. Она плюхнулась на диван и стащила с ног тяжелые ортопедические ботинки, которые начала носить не так давно.

— Я весь день провела на ногах, — сказала она, потирая ступни.

— Дай-ка я сам этим займусь, — предложил я.

Джейн нельзя назвать самой красивой женой на свете. Она большая и мягкая. Ее слишком много, особенно от подбородка до талии, зато брови тоненькие, и это делает ее похожей на ребенка или инопланетянку. Что мне в ней нравится и что в первую очередь привлекло мое внимание к этой женщине, так это ее откровенность. Может, она и не совсем такая, какой я хотел бы ее видеть, но я точно знаю, какая она, по крайней мере, мне так кажется.


— М-м-м… — Джейн прикрыла глаза.

— Трудный день?

— Ты помнишь миссис Аллсоп?

— Ту даму, что торгует садовым инвентарем? Она что, умерла?

— Разбилась насмерть в дорожном происшествии на Восемнадцатом шоссе.

— О господи. Какое время для смерти.

— Что ты имеешь в виду?

— Я хотел сказать, что сейчас идет война.

— Люди не перестанут умирать из-за того, что началась война.

— Я понимаю. — Я сам не мог объяснить свои слова. — Что ты хотела бы на ужин?

— Что-нибудь поплотнее, — ответила Джейн. — Я здорово проголодалась.

— Из китайской кухни?

— Прекрасно. Если только буду знать, что ем.

Джейн не нравится, если я пытаюсь ее чем-то удивить. Однажды я заказал «любовное гнездышко» — корзинку жареной лапши с креветками и цыплятами внутри, а она отказалась это есть. Во-первых, название блюда показалось ей смехотворным, а во-вторых, она хотела видеть, что берет в рот. Пирожки исключались из меню, так же как и все, в чем содержалась хоть какая-то начинка. По мнению Джейн, пирожки с начинкой были блюдом из шпионского арсенала.

— В этих глупостях есть что-то непристойное, — говорила она. — Неудивительно, что тебе нравятся такие вещи.

Когда я начал встречаться с Джейн, я еще не отказался от университетской карьеры. Перейдя в школьные учителя, я, возможно, разочаровал ее. Даже если это и так, Джейн быстро избавилась от своего недовольства. Она занимает должность административного директора городского кладбища; жизнь и смерть в ее руках. Ей не на что жаловаться.

Я заказал цыпленка с орехами кешью и овощами, жаренными в масле.

— Как ты считаешь, война благотворно отразится на твоем бизнесе? — спросил я.

Джейн пожала плечами:

— Наши войска направляются в Вашингтон. Не думаю, что нам придется их хоронить.

— Но все же, война в какой-то мере повысит интерес к мысли о смерти.

— Смерть не требует повышенного внимания, — заметила Джейн. — Она сама но себе имеет огромное значение.

— А Грубер роет какую-то яму, — сказал я.

— Грубер вечно занимается всякими глупостями, — ответила Джейн. — Помнишь историю с баскетбольной площадкой?

— Это верно.

— Что за несчастье на наши головы.

— Можно сказать, катастрофа.

Принесли еду из китайского ресторанчика, и мы поужинали, сидя перед телевизором.

— Наши войска заняли позиции на западных подступах к Уотертауну, — известил диктор.

Уже не требовалось объяснять, что этот город не был настоящим Уотертауном и имел совершенно другое название. К этому времени мы уже стали понимать язык войны.


На следующее утро я отправился в городской универмаг, чтобы купить кое-какие пособия для занятий в начальной группе. В отделе игрушек я заметил миссис Сингх, она вертела в руках зеленый пластмассовый автомат. Мы пожелали друг другу доброго утра, и миссис Сингх спросила, пригодится ли ей оружие с искровым разрядом.

— Для чего? — удивился я.

— Для самообороны.

Я попытался вспомнить, не говорили ли дикторы телевидения о необходимости покупки оружия с искровым разрядом. Но за эти дни дикторы говорили о необходимости такого количества вещей, что я никак не мог удержать их в памяти.

— Но это всего лишь игрушка, — сказал я миссис Сингх.

— Конечно игрушка. Неужели вы думаете, что я буду покупать настоящее оружие?

— Погодите-ка. Это для наших занятий?

— Миссис Дайал обзавелась превосходным распылителем, который бьет на расстояние в пятьдесят ярдов. — Миссис Сингх отложила автомат и взяла в руки пару оранжевых водяных пистолетов, — Я не уверена, что она им воспользуется, но мы должны быть готовы ко всему.

— Прошу вас, не приносите оружие в класс, — сказал я. — И передайте миссис Дайал, чтобы она тоже не приносила свой распылитель.

Миссис Сингх насмешливо фыркнула:

— Не только она вооружилась. Мы все приобрели средства защиты и нападения.

Все?

— Вам не потребуется оружие на занятиях. Я собираюсь дать другое задание.

— Отлично, — кивнула миссис Сингх и понесла пистолеты к расчетному узлу.

Я пошел следом с набором фигурок для скотоводческой фермы.

— На занятиях не нужно оружие, — повторил я.

— Но ведь так приятно иметь его у себя, не правда ли? До встречи в четверг.

Она помахала мне коробкой с пистолетами и вышла к своей машине. Я расплатился за скотный двор и постарался не думать, что случится, когда подойдет время следующих занятий. Ученики в младшей группе прослышали про наши занятия в четверг и тоже захотели играть в войну. Я объяснил им, что игра в войну не поможет им справиться с тестированием при поступлении в университет, и стал расставлять фигурки животных, при помощи которых собирался иллюстрировать следующую тему. Переубедить группу не удалось.

— Война! Война! — кричали ученики и хлопали крышками привинченных к полу парт.

Такой энтузиазм вызвал у меня тревогу. Большая часть ребят пришла на занятия только по настоянию родителей, и раньше мне ни разу не приходилось замечать в них такой целеустремленности. В итоге я согласился на игру в войну, но с одним условием: вместо звукоподражаний «бух» и «бах» атакующие должны выкрикивать слова из списка, который мы проходили на прошлой неделе, а обороняющиеся будут отвечать словарными определениями этих слов. Все согласились на мои требования, и половина учеников покинула класс, а затем они ворвались, выкрикивая: «Странствующий! Расслабленный! Возмещение!» и другие слова из нашего списка. Поначалу обороняющиеся выкрикивали определения, но, поскольку ответы были гораздо длиннее, атакующие получили убийственное преимущество. Защита свелась к недопустимо коротким фразам, вроде «Никогда» и «Умри, свинья», а вскоре и атакующие перешли на «бах!» и «бум!».

— Слова! Используйте слова! — кричал я им.

Но было слишком поздно. Защитники перешли в контрнаступление, и их противники отступили в холл. Кто-то бросил в противника мелком, все бегали и прыгали по коридорам школы, потом высыпали во двор, выкрикивая односложные слова, совершенно бесполезные для прохождения тестирования. Не знаю, кто из них выиграл в этой игре, но я точно потерпел поражение. Я поехал домой, сбросил ботинки и улегся на диван. Телевизор был включен, — вероятно, кто-то из нас утром забыл его выключить, а может быть, вышло секретное постановление Конгресса, предохраняющее телевизоры от выключения в военное время.

— Наши войска у ворот Сиракуз, — вещал военный корреспондент.

В Сиракузах у меня были родственники — сестра моей бабушки, ее дети и внуки. Однажды летом, еще до того, как отец переехал в Техас, мы ездили к ним в гости. Я помню, как мы с кузенами играли во дворе, помню их полный набор фигурок из «Звездных войн». Мои родители ругались на крыльце. Я открыл для себя, что почти безо всякого усилия могу превратить их слова в совершенно непонятные звуки, и теперь уже был не уверен, что родители ссорились. Я продолжал играть. Маленькие пластмассовые пришельцы гонялись за людьми в зеленой траве. Мои кузены стали оглядываться на громкие возгласы родителей.

— Они всегда так делают, — сказал я, хотя до этого дня родители никогда не ругались между собой.

Мы продолжили игру. В конце лета мой отец уехал в Техас, чтобы работать на огромном ускорителе, который должны были построить посреди чистого поля. Позже я узнал, что проект был заморожен, а дело не пошло дальше рытья котлована, но отец так и не вернулся домой.

Я выключил телевизор и закрыл глаза. Через окно доносилось звяканье лопаты Грубера, хотя он и старался копать как можно тише. Мне подумалось, что моя жизнь течет в неправильном направлении. После отъезда отца Нью-Йорк перестал казаться счастливым городом, поэтому я вместе с Джейн переехал в Коммонсток и занял предложенное место учителя. Каждый раз, когда мне предстояло сделать выбор, существовало два варианта — хороший и плохой, я каждый раз выбирал наиболее благоприятный из них. Так как же случилось, что все обернулось так плохо?

— Мы ожидаем, затаив дыхание, — произнес военный корреспондент с экрана.

Я выключил телевизор.

Джейн застала меня лежащим на диване. Она с неодобрением посмотрела в мою сторону — обычно она занимала диван в конце дня — и села в зеленое кресло, которое мы прозвали Беспокойным креслом.

— Господи, как я устала, — вздохнула она. — Ты купил что-нибудь на ужин?

— Нет, — ответил я. — А ты?

Джейн прикусила губу, как бывало всегда, когда она размышляла. Хорошая тактика: создается впечатление, что она с трудом удерживается от каких-то резких замечаний.

— Я весь день была на работе, — сказала Джейн. — Я весь день работала.

— И что же?

— А у тебя было свободное время. Разве ты не ходил в универмаг?

— Они там покупали оружие, — ответил я.

— Кто это — они?

— Я думаю, все.

Джейн включила телевизор.

— Не делай этого, — попросил я.

— Не указывай, что я должна делать, — бросила она и выключила телевизор.

— Все равно, — продолжал я, — ты слишком много ешь. Посмотри на себя, у тебя даже руки стали слишком большими.

Безбровый лоб Джейн собрался в морщинки, и ее серые глаза стали казаться больше. В следующую минуту я услышал, как ее машина выезжает со двора. Ортопедические ботинки остались там, где она их сбросила, — перед Беспокойным креслом.

Через полчаса Джейн вернулась и привезла жареного цыпленка. Она даже не позаботилась переложить его на тарелку, просто поставила на кухонный стол контейнер, отрывала куски и отправляла в рот. Я заглянул к ней:

— Ты привезла что-нибудь для меня?

— Не-а.

В черном пластиковом контейнере остался лишь скелет цыпленка.

Я выехал на Восемнадцатое шоссе и свернул на север, к Торговому центру на Белой речке, где был книжный магазин Вальдена, работающий до девяти вечера. Я вошел в магазин и стал осматривать полки в поисках книги, которая подтвердила бы, что для меня еще не все потеряно, разве что лишь на пару часов. Но весь отдел художественной литературы был посвящен домашним любимцам и одиноким женщинам Нью-Йорка, а общественно-популярная литература добавляла к этим двум темам еще руководство по уходу за садом. На столе новинок я обнаружил альбом фотографий, посвященных чудесам Месопотамии. Конечно же, ни одно из этих чудес не сохранилось до наших дней, поэтому на фотографиях запечатлелись те каменистые ущелья, пологие холмы и поля, где раньше стояли древние города и цвели сады. Поясняющий текст повествовал об удивительных сооружениях, построенных древними шумерами и жителями Вавилона, — пирамидах, поднимавшихся к самым небесам; о механических солдатах, чьи бронзовые мечи блистали в лучах солнца; о водяных часах, указывающих фазу луны и не нуждающихся в корректировке в течение сотни лет; о серебряных птицах, поющих в садах по ночам. «Секреты механики, благодаря которым стали возможны такие чудеса, безвозвратно утеряны», — сообщала книга. «Утеряны, утеряны, утеряны». Перечисление древних чудес казалось бесконечным. «Утеряны, утеряны, утеряны!» Я положил фотоальбом на место и в конце концов купил календарь с видами Земли, какой она могла быть сфотографирована из различных точек Солнечной системы.

По пути домой я остановился у круглосуточно открытого ресторанчика и заказал себе омлет с сыром и беконом. У стойки бара сидел Георг Поулиадис, потягивал кофе и наблюдал за телевизионной трансляцией баскетбольного матча.

— Добро пожаловать в мое убежище, — сказал мне Георг.

— Спасибо.

— Как дела дома?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты ведь спасаешься?

— Спасаешься — это, пожалуй, слишком сильно сказано, — возразил я.

— Тебе лучше знать, — пожал плечами Георг.

Как правило, я не обсуждаю с учениками свою личную жизнь, но Георг выглядел таким всезнающим, словно имел возможность заглянуть ко мне в сердце. Я не мог ему ничего объяснить без того, чтобы не поведать всю историю с самого начала. Итак, пока мой омлет остывал, я рассказал, как бросил занятия в университете и как с того момента все пошло из рук вон плохо. Может, стоило прислушаться к советам моего преподавателя, доктора Глосса, карлика с неправдоподобно густыми бровями, предостерегавшего от преследования ложных целей, но как я тогда мог отличить ложную цель от истинной?

— Ого, — прервал меня Георг. — Когда вы в последний раз занимались сексом?

— Мы были на пути к этому, когда началась война.

— Вот в этом и состоит ваша проблема.

— Ты так думаешь?

Омлет на тарелке затвердел и превратился в нечто неопределенное и явно несъедобное. Я поковырял его вилкой.

— Секс, — повторил Георг, словно открывая величайшую тайну бытия. — Секс является причиной появления детей.

Я спросил Георга о его любви к миссис Стародубцевой.

Он поднес ко рту чашку с кофе.

— Любовь — это слишком сильно сказано, — ответил он.

Я поблагодарил его за совет, расплатился за несъеденный ужин и поехал домой. Джейн уже была в постели. Я погладил ее по плечу и спросил, не хочет ли она заняться любовью. Но она притворилась спящей. Она лежала неподвижно, повернув лицо к будильнику, заведенному, чтобы разбудить нас утром и поставить на ноги.

Несколько следующих дней мы с Джейн ходили друг вокруг друга на цыпочках, то вверх, то вниз. Наша армия овладела Сиракузами и двинулась дальше, на Рим и Трою. Я продолжал преподавание в группе для начинающих и в группе для профессионалов. Никто из учеников больше не проявлял желания поиграть в войну, да я бы им этого и не разрешил. Я усвоил полученный урок. Тем не менее появились признаки того, что этот урок еще не закончен. Однажды в полдень я вошел в магазин садового инвентаря, чтобы выразить свое соболезнование детям миссис Аллсоп. Я не встречался с миссис Аллсоп, если не считать ежегодных визитов в ее магазин за семенами травы для грязной заплатки на заднем дворе, которая, несмотря на все мои усилия, так и оставалась грязной заплаткой. И все же я решил, что было бы неплохо выразить сочувствие ее детям. Настали трудные времена, и я считал, что мы должны сплотиться. Мы должны совершать добрые поступки, дать понять окружающим, что относимся к ним по-доброму и с уважением.

Магазин садового инвентаря оказался закрытым. Возвращаясь к своей машине, я заметил миссис Стародубцеву, стоящую на пороге ее магазинчика оптики. Дама размахивала предметом, смахивающим на игрушечный пистолет.

— Ты ведьма! — кричала миссис Стародубцева. — Я тебя убью!

Слово «убью» она произнесла как «куплю».

Я машинально поправил произношение и спросил, что происходит.

— А вы как думали? Война!

Миссис Стародубцева ретировалась в свой магазинчик и вывесила табличку «Закрыто». В тот день в Коммонстоке оказалось очень много закрытых магазинов. Куда подевались их хозяева? Вскоре я наткнулся на троих учеников из моей группы, стоявших на коленях рядом с кинотеатром. Все они были босиком. Я не стал останавливаться, чтобы спросить, чем они занимаются.

Джейн уже была дома и лежала на диване, прикрыв глаза рукой.

— Все сошли с ума, — сказала она.

Оказалось, что дюжина людей явилась на кладбище и улеглась на автомобильной стоянке. Они утверждали, что убиты, и не желали двигаться с места. Служебный транспорт не мог выехать, и двое похорон пришлось перенести на более позднее время.

— Они были обуты? — спросил я.

— Ты знаешь об этом?

— Мои ученики упоминали о происшествии, — солгал я.

— Они дискредитируют само понятие смерти, — заявила Джейн. — Никакого уважения к тем, у кого действительно есть причина скорбеть.

— Может, у них действительно есть повод для скорби.

Джейн передернуло.

— Извини.

Я погладил ее по руке.

— Мне кажется, что я абсолютно ничего не понимаю.

— Мне тоже.

— Да, но ты к этому привык.

Я не знал, что ей на это ответить, так что предпочел подняться в спальню и лечь. И опять услышал, как работает у себя во дворе Грубер. Я не взглянул, что он делает, просто лежал на спине, смотрел в потолок, на солнечные пятна и тени деревьев с набухшими почками. Может, так и стоит жить: не двигаться, только предполагать, что происходит вокруг, руководствуясь доносящимися извне звуками и изменением освещенности. Конечно, существует еще и проблема пропитания, но, если долго лежать без движения, наверно, можно привыкнуть обходиться без пищи.

Пришел четверг, и вместе с ним занятия в группе разговорного американского языка. Я приехал в школу к четырем часам и стал ждать своих учеников. Никто не пришел. В четверть шестого незнакомый юноша в красной курточке постучал в дверь и спросил, кто заказывал пиццу. Я расплатился и поставил коробку на учительский стол. Может быть, мои ученики зайдут попозже, а может, ее обнаружит кто-нибудь другой, если в школе остался хоть один живой человек.

Позади автомобильной стоянки, в гуще кустарника, миссис Сингх и мисс Барабанович сидели на спине Лизы Михаэльс.

— Снимай туфли, — сказала миссис Сингх, шлепая Лизу сломанной веткой. — Ты убита. Лиза, разувайся!

Мисс Барабанович сняла с ног Лизы беговые туфли, и женщины встали.

— Мы убили ее, — сказала мне миссис Сингх, помахивая оранжевым водяным пистолетом.

Лиза тоже поднялась и попыталась отряхнуть грязь с блузки. Лицо у нее тоже было в грязи и мокрое от слез.

— Что мне теперь делать?

Она посмотрела на меня.

— То, что делают все убитые люди, — ответила миссис Сингх. — Что хочешь, то и делай.

— Могу я п-получить свои туфли?

— Ни в коем случае.

— Пожалуйста, — попросила Лиза.

Миссис Сингх сунула туфли под мышку.

— Пошли, Надя. Мы только что выиграли битву.

Мисс Барабанович оглянулась на Лизу через плечо.

— Ползи, — прошипела она.

Лиза печально посмотрела на свой испорченный костюм, на грязную блузку. Потом опустилась на четвереньки и поползла прочь. Я не находил слов. Она допустила ошибку? Может, надо ее поправить? В конце концов, идея снимать туфли с побежденных принадлежала мне.

— Лиза, — окликнул я, — хочешь пиццы?

Она не ответила. Должен признаться, я смотрел ей вслед, пока девушка не скрылась из виду.

Война зашла слишком далеко. Может, если бы я сделал заявление, если бы взял на себя ответственность за все происходящее, если бы призвал людей снова надеть обувь и открыть магазины, она закончилась бы? В крайнем случае люди, которые сейчас убивали друг друга, могли бы объединиться против общего врага, то есть меня, человека с двумя ногами, которого можно было убить только дважды, как и всякого другого. Меня убили бы, и на этом все могло закончиться. Пока я шел по городу — а мне захотелось пройти пешком, хотя здание школы отстояло от центра города почти на целую милю, — я пришел к интересному выводу. Какое бы решение я ни принимал в своей жизни, хорошее или плохое, оно толкало меня к этому моменту, и не важно, чем я занимался, я все равно оказался бы здесь. Я расправил плечи и твердой походкой зашагал мимо закрытых жалюзи витрин магазина оптики, мимо магазина садового инвентаря, мимо салона подарков, где продавались куклы и одежда для животных. Все они были закрыты. Как и публичная библиотека, и историческое общество, и даже Первый республиканский банк. Мне пришло на ум, что, даже если бы я мог превратиться в другого человека, я все равно выбрал бы этот путь, потому что, кроме меня, больше некому совершить этот поступок.

Я вышел на небольшую площадь, ограниченную зданиями пресвитерианской церкви, муниципалитета и банка. Два или три десятка человек стояли на коленях перед входом в муниципалитет. Огромное количество полицейских, некоторые даже в шлемах, окружили толпу. Один из полицейских держал мегафон.

— Мы получили приказ разогнать сборище, — объявил он. — Пожалуйста, немедленно разойдитесь.

— Мы не можем, — крикнул кто-то из людей, — Мы мертвы!

Полицейский замолчал.

— Послушайте! — воскликнул я. — Это же полный абсурд! — Несколько человек обернулись в мою сторону, — Ваша игра официально объявляется законченной! Те, кто занимается в моих группах, могут вернуться в школу, и мы выясним, кто победил, при помощи логики. — Те, кто смотрел на меня, отвернулись. — Выслушайте меня!

Но произошло то, чего я всегда боялся: чем больше я говорил, тем дальше от меня оказывались люди. Наконец ко мне подошел полицейский.

— Сэр, мы справимся с этим.

— Я только хотел сказать им…

— Прошу вас, сэр, это наша работа.

Горло у меня перехватило, и я испугался того, что могло произойти, если бы я снова заговорил. Я покинул площадь и свернул на Кленовую улицу. Позади раздались крики. Потом послышался резкий щелчок, и в воздух поднялась струя зеленого дыма. Я не знал, что там происходит, и так и не смог выяснить. Даже «Коммонсток газет» промолчала об этом происшествии, как будто и площадь, и все, кто на ней был, выпали из поля зрения. Если я правильно помню, главной темой номера стала выставка роз в соседнем городке Иствуде, и две полосы занимала статья о росте напряженности в мире.

Я пришел домой и включил телевизор. В новостях показывали Нью-Йорк, поскольку то место, в котором сражались наши войска, стало слишком ужасным. А здесь люди стояли вдоль своих домов и размахивали американскими флагами. Светловолосый парнишка, завидев камеру, прошелся колесом. Босые пятки мелькнули в воздухе.

— Деннис! — позвал его отец. — Деннис, иди сюда!

— Как вы можете видеть, — рассказывал военный корреспондент, — ситуация в городе контролируется.

Дальше следовал репортаж о небольших беспорядках, потом камера показала часовых, охраняющих гору ботинок. Министр в своем выступлении перед представителями прессы призвал их к спокойствию.

— Мы провели конфискацию ножных принадлежностей противников, — сказал он, — чтобы лишить их возможности передвигаться в вертикальном положении.

Я не мог вынести его манеру речи. Почему он сказал «ножные принадлежности», если имел в виду обувь? А «передвигаться в вертикальном положении», вместо того чтобы просто ходить? Люди стояли на коленях в центре Манхэттена.

— Сейчас вы видите их на коленях, — продолжал министр. — Но мы не остановимся, пока не поставим их на четвереньки.

Я пожалел, что Джейн нет дома и не с кем обсудить речь министра. Может, на почве общей неприязни к министру мы сошлись бы во мнении. Настал вечер, потом ночь. Я вышел во двор. Грубер работал при электрическом свете. Он закончил копать и теперь изготавливал кирпичи из глины и соломы.

— Привет, Грубер, — окликнул я соседа и подошел к проволочной сетке, разделяющей наши владения. — Ты не видел мою жену?

— Нет, не видел.

— Ты делаешь кирпичи.

— Верно.

Рядом с забором лежала стопка готовых кирпичей. Я взял один и внимательно осмотрел его. На поверхности кирпича отпечатались буквы: ГРУБЕР.

— Эй, да на этом кирпиче написано твое имя!

— На всех кирпичах.

— В самом деле?

— Угу. На это ушла уйма времени.

— А для чего это?

Грубер явно пожалел о том, что принял участие в разговоре.

— Я хочу, чтобы люди узнали обо мне, — сказал он.

— Это здорово. Послушай, ты не мог бы передать моей жене, что я ее ищу, если она придет домой?

— Передам.

— Грубер, а что ты строишь?

— Ты увидишь, — ответил он.

Я увижу, Богом клянусь, я увижу.

Я отправился на поиски Джейн. Улицы Коммонстока опустели, на площади никого не было, только несколько ботинок валялось перед фонтаном. Я поискал Джейн в универмаге и в парке, в Торговом центре на Белой речке и в ресторанчике — убежище Георга Поулиадиса. Потом решил, что она все еще на работе, и поехал на кладбище. В окнах офиса не было света, но ее машина находилась на стоянке. Я припарковался рядом и вышел.

— Джейн! — позвал я и постучал в дверь офиса. — Джейн!

Не получив ответа, я двинулся в глубь кладбища. Стояла прекрасная ночь, на деревьях уже распустились цветы и наполнили воздух своими ароматами. Мои ботинки поскрипывали на засыпанной гравием дорожке. Идти было приятно, и я не останавливался. В голову пришла мысль о том, что я совершил ошибку, выбрав Коммонсток. Слишком близко к Нью-Йорку, всего полтора часа езды на машине. Надо было перебираться в Орегон или Монтану, где природа до сих пор оказывала свое влияние на жизнь людей. «Джейн!» Но теперь не было смысла задумываться над этим. Что выбрал, то и выбрал; позже, если придется, я могу изменить свою жизнь. «Джейн!»

— Я здесь! — внезапно откликнулась она.

Джейн лежала на полоске травы между двумя могилами и смотрела в небо.

— Прекрасная ночь, не правда ли? — сказал я.

— Спокойная, — согласилась она.

Я улегся рядом.

— Я не могла вернуться домой, — продолжала Джейн. — Извини.

— Все в порядке. Я тоже не хотел возвращаться домой.

— Что мы теперь будем делать?

— Георг Поулиадис считает, что нам надо завести детей.

— Георг Поулиадис — подлец, — сказала Джейн. — Помнишь, как он разрисовал листья, чтобы туристы решили, что настала осень?

— Ты права, — согласился я.

— Я могла бы остаться здесь, — сказала Джейн.

— Я тоже.

— И что мы будем делать?

— Не знаю.

Я подумал обо всех людях, которых знал, и о том, чем они занимались. О своих учениках, которые сейчас гонялись друг за другом по улицам с игрушечными ружьями, о Грубере и его кирпичах, о докторе Глоссе, читающем лекции, о моем отце, работающем на ускорителе, который никогда не будет построен, о матери, разговаривающей из своей квартирки по телефону с подругами, о миссис Аллсоп, которая всю жизнь занималась продажей садового инвентаря, а теперь лежит в могиле где-то неподалеку. Мне показалось, что именно сейчас мы свободны, даже если мы не всегда были свободны, и настанет время, когда мы снова лишимся свободы.

— Я не думаю, что мы должны что-то делать, — сказал я и обнял Джейн за плечи.

— М-м-м, — ответила она.

Мы ничего не делали. Ночь продолжалась. Где-то вдалеке, на самом краю кладбища, я услышал трель серебряной птицы, которой мы еще никогда не видели, но обязательно увидим, когда закончится этот год.


Меган Уолен Тернер Младенец в банковском сейфе | Лучшее за год 2005: Мистика, магический реализм, фэнтези | Майк ОДрисколл Молчание падающих звезд