home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Дэн Хаон

Пчелы

Дэн Хаон преподает гуманитарные науки в Оберлине, живет в Кливленд Хейтс, Огайо, с женой и двумя сыновьями. Писатель имеет давний интерес к историям о привидениях и создал их довольно много, включая «Обеспечение финалов» (Fitting Ends) и «Тринадцать окон» (Thirteen Windows), а также «Большой Я» (Big Me) — рассказ, завоевавший в 2001 году второй приз премии имени О. Генри. Это произведение открывает авторский сборник «Среди пропадающего» (Among the Missing), который, в свою очередь, вошел в шорт-лист Национальной книжной премии, а газета «Нью-Йорк Тайме» поместила его в свой список «Значительных книг». Американская библиотечная ассоциация, «Entertainment Weekly» и «The Chicago Tribune» назвали этот сборник в числе десяти лучших книг 2001 года.

Первый роман автора «Ты напоминаешь мне меня» (You Remind Me of Me) был недавно опубликован, сейчас Дэн Хаон работает над следующим, а также над составлением нового сборника рассказов, куда войдут и представленные здесь «Пчелы».

Фрэнки, сынишка Джина, просыпается со страшным криком. Это стало случаться часто, два-три раза в неделю, в разное время — в полночь, в три часа ночи, в пять утра. Резкий, бессмысленный вопль будит Джина подобно острой зубной боли. Хуже этого звука Джин ничего не может вообразить. Так кричит ребенок, умирающий насильственной смертью — если он падает с крыши, или попал в какую-нибудь машину, которая отрывает ему руку, или его терзает доисторическое чудовище. Именно такое приходит Джину в голову каждый раз, когда он вскакивает с постели от этого вопля. И он бежит с бьющимся сердцем в детскую и видит, что Фрэнки сидит в кровати с закрытыми глазами и с разинутым округлившимся ртом, будто поет рождественский гимн. Фрэнки словно в состоянии транса, и если его в этот момент сфотографировать, то, глядя на снимок, можно подумать, будто он приготовился проглотить большую ложку мороженого, а не испускает этот ужасающий звук.

«Фрэнки!» — кричит Джин и хлопает мальчика по щекам. Это срабатывает. Крик внезапно обрывается, Фрэнки, сонно моргая, смотрит на Джина, потом падает на подушку и, немного поворочавшись, затихает. Он, посапывая, засыпает, он всегда снова засыпает. Но Джин даже спустя месяцы не может удержаться от того, чтобы склониться над мальчиком, прижать ухо к его груди и убедиться, что тот и вправду дышит, а сердце бьется. Так происходит каждый раз.

Этому нет никакого объяснения. Утром малыш ничего не помнит, и несколько раз, когда удавалось разбудить его в разгар такого приступа, он был просто сонным и раздраженным. Один раз жена Джина Кэрен трясла мальчика до тех пор, пока он через силу не открыл глаза. «Милый, — сказала она. — Милый, тебе приснился страшный сон?» Но Фрэнки лишь захныкал. «Нет», — ответил он, озадаченный и недовольный оттого, что его разбудили, вот и все.

Они не могут найти закономерность в этих приступах. Это может случиться ночью в любое время, в любой день недели. Вне зависимости от того, что мальчик ест и чем он занимается в течение дня, и это не связано, насколько они могут судить, с каким-либо физическим недугом. Весь день Фрэнки кажется вполне нормальным и веселым.

Несколько раз они водили сына к педиатру, но и врач ничего толком не может сказать. Доктор Бэнерджи говорит, что физически ребенок здоров. Она добавляет, что для его возраста — Фрэнки пять лет — подобные вещи не являются чем-то необычным. И что чаще всего такие нарушения проходят сами собой.

— Не было ли у него какой-либо душевной травмы? — спрашивает доктор. — Чего-нибудь необычного в семье?

— Нет-нет, — уверяют они дуэтом.

И доктор Бэнерджи пожимает плечами.

— Вам, родители, скорее всего, не стоит волноваться, — улыбается она. — Как бы трудно не было, надо просто потерпеть.

Но доктор никогда не слышала этих криков. Наутро после «кошмаров», как их называет Кэрен, Джин чувствует усталость и раздражение. Он работает шофером в «United Parcel Service», службе по доставке посылок, и весь следующий после очередного приступа день, пока он колесит по улицам в фургоне, ему подспудно, неотступно слышится едва различимый, но навязчивый звон. Он останавливается на обочине и прислушивается. Летняя листва шелестит, задевая ветровое стекло, проносятся по шоссе машины. В кронах деревьев цикады выводят свою дрожащую, похожую на звук работающей пароварки трель.

Что-то скверное давно уже следует по пятам, думает Джин, и вот оно подобралось уже совсем близко.

Когда он вечером возвращается домой, все опять нормально. Они живут в старом доме на окраине Кливленда и иногда после обеда вместе возятся на маленьком огороде, устроенном на заднем дворе, — помидоры, цукини, бобы, огурцы. А Фрэнки тем временем прямо на земле играет в «Лего». Или же они гуляют по окрестностям, Фрэнки — впереди на велосипеде, с которого недавно сняли дополнительные, страховочные колеса. Они устраиваются на диване и вместе смотрят мультики, или играют в настольные игры, или рисуют цветными карандашами. Когда Фрэнки ложится спать, Кэрен садится за кухонный стол заниматься — она учится на курсах медсестер. А Джин отправляется с журналом или романом на веранду покурить, он обещал Кэрен бросить, как только ему исполнится тридцать пять. Сейчас Джину тридцать четыре, а Кэрен — двадцать семь, и ему все чаще приходит в голову, что он не заслуживает такой жизни. «Мне невероятно повезло», — думает он. «Счастливчик», — как обычно говорит его любимая кассирша в супермаркете. «Счастливого вам дня», — улыбается она, вручая Джину чек за оплаченный товар. И как будто делится с ним частичкой своего простого спокойного счастья. Это напоминает Джину, как много лет назад старенькая сиделка в госпитале взяла его за руку и сказала, что молится за него.

Сидя в шезлонге и затягиваясь сигаретой, он, помимо воли, думает о той сиделке. О том, как она, наклонившись, причесала ему волосы, а он смотрел на нее, с ног до головы в гипсе, мучаясь от похмелья и белой горячки.

Когда-то давно он был совсем другим человеком. Пьяницей, чудовищем. В девятнадцать лет Джин женился на девушке, которая от него забеременела, и принялся медленно, но верно разрушать их жизни. В двадцать четыре, угроза для себя и окружающих, он бросил жену и сына в Небраске. Он думал, что тем самым сделал им одолжение, хотя все еще, вспоминая это, чувствовал себя виноватым. Спустя годы, завязав, он даже пытался разыскать их. Ему хотелось признать свою вину, покаяться, пусть поздно, но дать денег на ребенка. Но их нигде было не найти. Мэнди больше не жила в том маленьком городке в штате Небраска, где они встретились и поженились, и неизвестно куда переехала. Ее родители умерли. Похоже, никто не знал, куда она делась.

Кэрен не знала всей этой истории. К счастью, она не проявляла любопытства к прошлому Джина, хотя ей было известно, что он пил и у него бывали тяжелые времена. Она также знала, что он прежде уже был женат, но не вникала в подробности. Например, не знала о еще одном его сыне. Не знала, что однажды ночью он бросил семью, даже не собрав вещи, просто уехал на машине, с фляжкой между колен, как можно дальше на восток. Она не знала и об автомобильной аварии, катастрофе, в которой он едва не погиб. Она не знала, каким отвратительным типом он тогда был.

Она славная, Кэрен. Может быть, немного замкнутая. И, по правде говоря, ему было стыдно — и даже страшно — представить, как она отреагировала бы на правду о его прошлом. Стала бы она по-настоящему доверять ему, узнай всю ту историю? И чем дольше они были вместе, тем меньше он был склонен к откровенности. Джин думал, что сумел избавиться от своего прежнего «я». И когда Кэрен забеременела, незадолго до их свадьбы, он сказал себе, что появился шанс начать все заново, все исправить. Вместе, он и Кэрен, купили дом, и этой осенью Фрэнки пойдет в детский сад. Он описал полный круг, вернулся как раз к той точке, где его прежняя жизнь с Мэнди и их сыном Ди Джеем полностью развалилась на куски. Он смотрит, как Кэрен подходит к двери и обращается к нему через сетку от насекомых. «Думаю, пора спать, любимый», — ласково говорит она, и он отбрасывает прочь эти мысли, эти воспоминания. Джин улыбается ей.

В последнее время у него странное состояние. Его вымотали несколько месяцев регулярного вскакивания по ночам. Ему трудно снова заснуть после приступов, которые случаются с Фрэнки. Утром, когда Кэрен его будит, он часто какой-то заторможенный, оглушенный — как те, кто участвует в голодовке. Он не слышит будильник. Когда Джин с трудом встает с постели, ему требуется время, чтобы взять себя в руки. Внутри у него все сжимается от раздражения.

Он больше не тот, каким был прежде, и уже давно. Однако все же не может не беспокоиться. Говорят, что после нескольких лет «спокойного плавания» может нахлынуть вторая волна влечения; пройдет пять или семь лет, и все вернется, без предупреждения. Он уже подумывает, не начать ли снова ходить к «Анонимным алкоголикам», хотя не бывал там довольно давно — с тех пор, как повстречал Кэрен.

Не то чтобы он вздрагивал всякий раз, когда проходит мимо винного магазина, или чувствовал себя не в своей тарелке в обществе приятелей, весь вечер довольствуясь содовой и безалкогольным пивом. Нет. Проблема возникает ночью, когда он спит.

Ему стал сниться старший сын, Ди Джей. Возможно, это связано с его тревогой о Фрэнки, но вот уже несколько ночей подряд ему является Ди Джей, в возрасте пяти лет. Во сне Джин пьян и играет в прятки с Ди Джеем на заднем дворе дома в Кливленде, где они живут сейчас. Там растет толстая плакучая ива, и Джин видит, как мальчик появляется из-за нее и бежит по траве, счастливый, беззаботный, как бежал бы Фрэнки. Ди Джей оборачивается через плечо и смеется, и Джин, спотыкаясь, пускается за ним вдогонку, самодовольный, глупый, пьяный папаша. Видение настолько реально, что, даже проснувшись, он все еще чувствует себя пьяным. И избавляется от этого только несколько минут спустя.

Однажды утром, после того как Джин в очередной раз, особенно ярко, увидел все тот же сон, Фрэнки, пробудившись, жалуется на забавное чувство. «Вот здесь», — говорит он, показывая на лоб. Нет, это не головная боль. «Это похоже на пчел! — поясняет малыш. — Жужжащих пчел». Он трет рукой бровь: «Там, внутри головы». Он на минуту задумывается. «Ну, как будто пчелы бьются в окошко, когда залетят в дом и хотят оттуда выбраться». Такое объяснение ему нравится, он стучит себя пальцами по лбу и гудит для наглядности: «З-з-з-з-з-з-з-з».

— Тебе больно? — спрашивает Кэрен.

— Нет, щекотно, — отвечает Фрэнки.

Кэрен с тревогой смотрит на Джина. Она укладывает Фрэнки на кушетку и просит закрыть глаза. Через несколько минут малыш с улыбкой приподнимается и заявляет, что все прошло.

— Милый, ты уверен? — беспокоится Кэрен. Она откидывает назад волосы и прикладывает ладонь ко лбу сына. — Жара нет, — говорит она.

А Фрэнки нетерпеливо вскакивает: ему просто необходимо найти игрушечную машинку, которая закатилась под стул.

Кэрен достает один из своих учебников, и Джин видит, как она озабоченно перелистывает страницы. Она ищет третью главу — «Нервная система», задерживается то на одном, то на другом абзаце, просматривая перечень симптомов.

— Наверное, придется еще раз сводить его к доктору Бэнерджи, — говорит Кэрен.

Джин кивает, вспомнив слова врача про «душевную травму».

— Ты боишься пчел? — спрашивает он Фрэнки. — Они тебе действуют на нервы?

— Нет, — говорит мальчик. — Вовсе нет.

Когда Фрэнки было три года, его ужалила пчела, чуть выше левой брови. Они были все вместе на прогулке и тогда еще не знали, что Фрэнки — «умеренный аллергик» на пчелиные укусы. Спустя несколько минут после укуса лицо у Фрэнки распухло, глаза заплыли. Он стал сам на себя не похож. Джин, наверное, в жизни так не пугался, как в тот раз, когда он, прижимая головку сына к своей груди, думая, что тот умирает, бежал вниз по тропе, к машине, чтобы отвезти малыша к врачу. Сам же Фрэнки был абсолютно спокоен.

Джин откашливается. Ему знакомо то ощущение, о котором говорит Фрэнки, — он сам испытывал эту странную легкую вибрацию в голове. И как раз сейчас он снова ее чувствует. Он трогает бровь кончиками пальцев. «Душевная травма», — проносится у него в мозгу, но думает он не о Фрэнки, а о Ди Джее.

— Ты чего-нибудь боишься? — спрашивает Джин у Фрэнки. — Ну хоть чего-нибудь?

— Знаешь, что страшнее всего? — говорит Фрэнки, выкатив глаза, изображая испуг. — Есть такая тетя, без головы, она ходит по лесу, ищет ее: «Верните… мне… мою… голову…»

— Господи, где ты услышал такую чушь! — восклицает Кэрен.

— Мне папа рассказал, — отвечает Фрэнки. — Когда мы ходили в поход.

Джин краснеет еще до того, как Кэрен бросает на него укоризненный взгляд.

— Прекрасно, — говорит она. — Просто замечательно.

Он старается на нее не смотреть.

— Мы просто рассказывали друг другу страшные истории, — оправдывается он. — Мне казалось, ему будет смешно.

— Боже мой, Джин! И это при его-то кошмарах! О чем ты только думал?

Это плохое воспоминание, из тех, которые Джину обычно удается отогнать. Внезапно перед ним предстает Мэнди, его бывшая жена. Сейчас у Кэрен то же выражение лица, какое было у Мэнди, когда он напивался. «Ну что за идиот! Ты что, спятил?» — сердилась Мэнди. В то время казалось, что Джин ни на что не способен. И когда Мэнди на него орала, у него сводило живот от стыда и немой ярости. «Я стараюсь, — думал он, — я же, черт возьми, стараюсь». Но что бы он ни делал, все было не так. Это чувство крепко в нем засело, и в конце концов, когда стало совсем невмоготу, он ее ударил. «Зачем ты делаешь из меня дерьмо? — стиснув зубы, прохрипел он. — Я тебе не ослиная задница». И когда Мэнди взглянула на него, он ее стукнул так, что она упала со стула.

Он повел тогда Ди Джея на карнавал. Мэнди это не понравилось: была суббота, и Джин слегка выпил. Но в конце-то концов, думал он, Ди Джей ведь и его сын тоже. И у него есть право общаться с собственным сыном. А Мэнди ему не начальник, хотя ей, наверное, этого и хотелось. Ей доставляло удовольствие вынуждать Джина ненавидеть себя.

Особенно ее взбесило, что он повел Ди Джея на «Центрифугу». Потом он понял, что это была ошибка. Но Ди Джей сам умолял пойти туда. Мальчику только что исполнилось четыре года, а Джину — двадцать три, и он казался себе невероятно старым. Ему хотелось немного развлечься.

К тому же никто не предупредил, что нельзя брать Ди Джея на такого рода аттракционы. Когда он провел Ди Джея через турникет, билетер даже улыбнулся, мол, «вот молодой папаша хочет порадовать ребенка». Джин подмигнул Ди Джею и ухмыльнулся, глотнув из фляжки мятного шнапса. Он чувствовал себя хорошим отцом. Как ему хотелось в детстве пойти с собственным папой на карнавал!

Вход в «Центрифугу» был похож на люк, ведущий в большую серебристую летающую тарелку. Оттуда доносился рев «диско», и когда они вошли, музыка загремела еще громче. Это была круглая комната, со стенами, затянутыми чем-то мягким. Джина и Ди Джея поставили спиной к стене и пристегнули по бокам ремнями. От шнапса стало тепло и радостно. Взяв сына за руку, Джин почувствовал, что его прямо распирает от любви. «Приготовься, малыш, — шепнул он, — Похоже, это будет нечто!»

Дверь в «Центрифугу» плотно закрылась со звуком, похожим на тяжелый вздох. А потом стены, к которым они были пристегнуты, начали медленно вращаться. И когда они стали двигаться все быстрее, Джин крепко сжал руку Ди Джея. Через мгновение мягкая подкладка ускользнула куда-то и центробежная сила прижала их к быстро вращающимся стенкам, как железо к магниту. Джин почувствовал, что губы и щеки оттягиваются назад, и от полной беспомощности он рассмеялся.

И тут Ди Джей закричал: «Нет! Нет! Останови! Останови это!» Вопли были ужасные, и Джин еще крепче сжал руку сына. «Все в порядке, — прокричал он, с напускной веселостью, стараясь перекрыть громовую музыку. — Все о'кей! Я здесь, рядом!» Но мальчик в ответ заплакал еще громче. Его крик будто хлыстом гнал Джина по кругу, многократно отражаясь от крутящихся стенок трека. Когда «Центрифуга» наконец остановилась, контролер пристально посмотрел на Ди Джея, который громко всхлипывал. Джин ловил хмурые, осуждающие взгляды других посетителей.

Он чувствовал себя отвратительно. Он ведь был так счастлив, думая, что вот, наконец они вдвоем, отец и сын, вместе переживают незабываемое приключение. А теперь его сердце переполнено разочарованием. Ди Джей не перестал плакать, даже когда они ушли с аттракциона и гуляли по лужайке, даже когда Джин пытался его отвлечь, соблазняя сладкой ватой и игрушечными зверушками, набитыми конфетами.

«Я хочу домой, — хныкал Ди Джей. — Хочу к маме! Хочу к мамочке!» Джину было больно это слышать. Он скрипнул зубами. «Отлично, — процедил он. — Пойдем домой к твоей мамочке, маленькая плакса. Клянусь богом, никогда больше с тобой никуда не пойду». И он слегка встряхнул Ди Джея. «Господи, ну что случилось? Посмотри, над тобой уже смеются. Видишь? Они говорят: „Поглядите на этого большого мальчика — он ревет, как девчонка“».

Воспоминание наплывает неожиданно. Он совсем забыл об этом случае, а теперь все снова возвращается. Те давние крики были чем-то похожи на вопли Фрэнки посреди ночи и так же внезапно, без предупреждения, возникли в его памяти. А на следующий день воспоминание о том крике встает перед ним с такой ясностью, что приходится припарковать служебный грузовик на обочине. Он закрывает лицо руками. Какой ужас! Он тогда, должно быть, показался своему сыну настоящим чудовищем.

Сидя в фургоне, Джин думает о том, что хорошо бы найти способ связаться с ними — с Мэнди и Ди Джеем. Он хотел бы признаться, как был виноват, и дать им денег. Он сидит, прижав пальцы ко лбу, а мимо проезжают машины, и из дома, напротив которого остановился Джин, выглядывает какой-то старик в надежде, что ему привезли посылку.

«Где они могут быть?» — недоумевает Джин. Он пытается представить себе город, дом, но видит лишь пустоту. Вообще-то, Мэнди есть Мэнди — она должна бы уже отыскать его, чтобы потребовать алименты на ребенка. Ей доставило бы удовольствие выставить Джина этаким отцом-паразитом; она обратилась бы в какую-нибудь контору, чтобы привлечь его к ответу.

Сейчас, в фургоне, на обочине дороги, ему внезапно приходит в голову, что они мертвы. Он вспоминает ту аварию, в которую попал на выезде из Де-Мойна.[39] Если бы он в тот раз убился, они никогда об этом не узнали бы. Он вспоминает, как очнулся в госпитале и старушка-сиделка сказала: «Вам очень повезло, молодой человек. Вы должны были бы умереть».

«Может быть, они умерли, — думает Джин. — Мэнди и Ди Джей». Эта мысль пронзает его как молния. Конечно, в этом все дело. Вот почему они ни разу не связались с ним. В этом нет сомнения.

Он понятия не имеет, что делать с этим озарением. Это смешно, похоже на самоистязание, паранойю, но именно сейчас, со всеми их страхами по поводу Фрэнки, Джин оказывается во власти еще и этих переживаний.

Он возвращается с работы, и Кэрен смотрит на него с тревогой.

— Что случилось? — спрашивает она, и Джин пожимает плечами. — Ты выглядишь ужасно.

— Ничего, — отвечает он.

Но ее взгляд остается подозрительным. Она качает головой.

— Я сегодня снова водила Фрэнки к врачу, — сообщает Кэрен через минуту.

Джин садится рядом с ней за стол, на котором разложены ее учебники и тетрадки.

— Ты, наверное, считаешь меня чересчур нервной мамашей, — говорит она. — Я думаю, что слишком поглощена всякими болезнями, в этом все дело.

Джин качает головой.

— Нет, вовсе нет, — отвечает он и чувствует, как пересохло в горле. — Ты права. Лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

— Мда-а, — задумчиво тянет Кэрен. — По-моему, доктор Бэнерджи меня уже просто ненавидит.

— Ну уж нет, — протестует Джин. — Никто не может тебя ненавидеть.

Ему стоит больших усилий нежно улыбнуться. Хороший муж, он целует ей ладонь, запястье.

— Постарайся не беспокоиться, — просит он, хотя у самого нервы на пределе. Он слышит, как Фрэнки отдает кому-то команды на заднем дворе.

— С кем он там разговаривает? — спрашивает Джин.

— Наверное, с Бубой, — отвечает Кэрен, не глядя. Буба — это воображаемый приятель Фрэнки.

Джин кивает. Он подходит к окну и выглядывает на улицу. Фрэнки целится в кого-то, изображая большим и указательным пальцами пистолет. «Я попал в него, попал!» — кричит Фрэнки, и Джин видит, как сын прячется за дерево. Фрэнки совсем не похож на Ди Джея, но, когда его голова показывается среди свисающих ветвей ивы, какая-то вспышка, что-то неясное заставляет Джина невольно вздрогнуть. Он стискивает зубы.

— Этот раздел сводит меня с ума, — жалуется Кэрен. — Я нервничаю всякий раз, когда читаю про «наихудший сценарий». Это странно: чем больше узнаешь, тем меньше в чем-то уверен.

— Что сказала доктор на этот раз? — спрашивает Джин. Он стоит, неудобно согнувшись, все еще глядя на Фрэнки, и ему кажется, что в углу двора кружатся и скачут какие-то темные пятна. — С ним, похоже, все в порядке?

— Да, насколько они могут судить, — пожимает плечами Кэрен и качает головой, глядя в учебник. — Он вроде бы здоров.

Джин кладет ладонь ей сзади на шею, и Кэрен откидывает голову, повинуясь движениям его пальцев.

«Я никогда не верила, что со мной может случиться что-то на самом деле ужасное», — сказала она однажды, вскоре после их свадьбы. Это его испугало. «Не говори так», — прошептал он. А Кэрен рассмеялась: «Какой же ты суеверный. Это очень мило».

Он никак не может уснуть. Неожиданное предположение, что Мэнди и Ди Джей мертвы, прочно засело в его мозгу. Он шевелит ногами под одеялом, стараясь устроиться поудобнее. Он прислушивается к мягкому стуку старой электрической пишущей машинки, на которой Кэрен печатает домашнее задание для курсов: буквы выстреливают с таким звуком, словно трещат насекомые. Когда Кэрен наконец подходит к кровати, он закрывает глаза, притворяясь спящим. Но в мозгу все те же отрывочные, быстро меняющиеся образы: его бывшая жена и сын, как череда фотоснимков, которых у него не было, которые он не хранил. «Они мертвы, — твердо, отчетливо заявляет ему внутренний голос. — Они погибли при пожаре. Сгорели заживо». Голос, который это говорит, не похож на его собственный. И внезапно Джину видится горящее жилище. Это трейлер, где-то в окрестностях маленького городка. Черный дым валит из открытой двери. Пластиковые окна покоробились и уже начинают плавиться, а дым вздымается в небо, как из старого паровоза. Внутри ничего не видно, только потрескивающие языки оранжевого пламени, но он уверен, что они там, в трейлере. На мгновение он даже видит дрожащее, выглядывающее из окна лицо Ди Джея, его рот неестественно широко открыт, округлен, как будто он поет.

Джин открывает глаза. Кэрен ровно дышит рядом, она спит. Он осторожно выбирается из постели и бесцельно слоняется в пижаме по дому. Они не мертвы, старается он убедить сам себя. Останавливается возле холодильника и пьет молоко прямо из бумажного пакета. Это старый прием, еще из тех времен, когда он выходил из запоя и вкус молока слегка уменьшал тягу к алкоголю. Но сейчас это не помогает. Сон, видение страшно его испугало. Он садится на диван, в накинутой на плечи парке, уставившись в телевизор. Идет какая-то научная передача — ученая дама исследует мумию. Мумию ребенка. Это череп, но не совсем гладкий — кусочек кожи над глазницами неплохо сохранился с древних времен. Губы оттянуты, и видны маленькие, неровные, как у грызуна, зубки. Глядя на экран, он опять не может не думать о Ди Джее и быстро, по своей обычной привычке, оборачивается через плечо.


Нина Кирики Хоффман Потерянный | Лучшее за год 2005: Мистика, магический реализм, фэнтези | Глен Хиршберг Пляшущие Человечки