home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Теодора Госс

Лили, с облаками

Это второй рассказ Теодоры Госс в нашем сборнике, после «Розы о двенадцати лепестках» из антологии прошлого года. «Лили, с облаками» был напечатан в первом номере нового журнала Стива Пасечника «Alchemy», целиком посвященного жанру фэнтези. Госс часто печатается в «Realms of Fantasy». Ее рассказы и стихотворения появляются в таких изданиях, как «Polyphony», «Lady Churchill's Rosebud Wristlet», «Mythic Delirium», и онлайновом журнале «Strange Horizons». Теодора Госс родилась в Венгрии, училась в Гарварде на юриста и некоторое время работала адвокатом международной корпорации в здании над Центральным вокзалом в Нью-Йорке (где, по ее словам, «создавалось впечатление, будто лифты всегда только спускаются — даже когда идут вверх»), прежде чем поняла, что хочет быть писателем. Сейчас она проживает в Бостоне вместе с мужем Кендриком, дочерью Офелией Филиппой и несколькими кошками.

Каблучки Эленор Толливер цокали по мостовой: цок-цок, цок-цок, словно лошадь неслась легким галопом, умей лошадь галопировать в туфлях сорокового размера. Эленор шла, припадая на одну ногу, — довольно странная походка для женщины, купившей только на прошлой неделе бледно-лиловый костюм в дорогущем магазине «Лорд энд Тейлор». Нет, в самом деле, нужно признать, зря она купила эти узкие лодочки, думала Эленор, цокая по Элм-стрит. Левая туфля в особенности сдавливала мозоль, отчего ее походка, как мы уже заметили, напоминала легкий галоп. Но никакого противоречия с внешним обликом здесь не было, ибо Эленор, несмотря на свой бледно-лиловый костюм и подходящую по цвету сумочку, всем своим видом напоминала лошадь.

Во всех Элиотах всегда отмечалось что-то лошадиное. Мужчины крепко сидели в седле, метко стреляли и пили виски. Их женщины заправляли обществом в Эштоне, Северная Каролина. Любой Элиот мог продемонстрировать вам фундамент дома, разрушенного во времена, которые они до сих пор между собой называли Войной. Если внимательно присмотреться, то среди кустов сирени можно было увидеть обрубок колонны. Когда дочь семейства в свои безответственные двадцать лет убежала с негром-шофером, ее имя вымарали чернилами из семейной Библии.[40] Элиотов отличали богатство и респектабельность. По воскресеньям они занимали первые две скамьи в методистской церкви.

Эленор была типичной представительницей клана Элиотов. Хотя ее лицо приближалось по размерам к обувной коробке, его вытянутость подходила к ее типу красоты — угловатой и дорогостоящей. Чарлз Толливер считал себя везунчиком, потому как ему удалось заполучить старшую дочь Элиотов, когда он был всего лишь младшим партнером в юридической конторе ее отца. А вот к младшей, например, он не приблизился бы и на милю, несмотря на все ее приданое.

«Бедняжка Лили», — думала Эленор, цокая мимо скобяной лавки, где дела шли совсем плохо теперь, когда в пятнадцати милях по шоссе открылся новый «Уол-март».[41] Не тянула она на одну из Элиотов, эта ее сестра-неудачница, не угловатая, как все, а круглая, с испуганными карими глазами и фигурой, которую Эленор не в самые свои удачные минуты называла упитанной. Вместо того чтобы учиться в колледже «Душистый вереск»,[42] где получили образование три поколения женщин Элиот, она отправилась в школу искусств, в Нью-Йорк. Там она познакомилась с каким-то художником и, надо полагать, вышла за него замуж. Эленор так и говорила друзьям — «надо полагать». В конце концов, никто из них не был приглашен на бракосочетание сестры с Андрашем Хорватом, и хотя впоследствии Лили написала им письмо, с каких это пор ей можно доверять? Вспомнить хотя бы, как она в девятом классе прожгла школьную форму Эленор, оставив на ней горячий утюг. Художник погиб в авиакатастрофе. Он совершал полет один и скорее всего, как рассказывала Эленор друзьям, был пьян. Эленор тогда предполагала, что Лили переедет обратно в Эштон. Но сестра осталась в Нью-Йорке.

С этой мыслью Эленор подошла к воротам, наполовину сорванным с петель. Сам забор покосился под тяжестью жимолости, пытавшейся через него перелезть. Как это похоже на Лили — вернуться не в дом Эленор, где они с Чарлзом поселились после смерти ее отца, а в эту развалюху с облупленной краской и свисающими с крыши водосточными желобами. Люди могут подумать, будто Эленор отказалась принять сестру. Какая поразительная несправедливость. Она поместила бы Лили в спальню для гостей, где во всех ящичках шкафов лежат лавандовые отдушки. И у них с Джейн была бы общая ванная комната.

Эленор улыбнулась, вспомнив о своем успехе в деле эволюции. Джейн родилась с песочными волосами и угловатыми чертами, как у всех Элиотов. Все наперебой твердили, что когда она вырастет, будет такой же привлекательной, как ее мать. В последнем табеле успеваемости из колледжа Святой Екатерины сестра Мишель сделала приписку: «Джейн смышленая девочка и могла бы многого добиться, если бы только проявляла большее рвение». Католики все-таки дают отличное образование девочкам.

Ритм цоканья, видимо, впился в ее подсознание, потому что Эленор повторила его, постучав по двери: тук-тук, тук-тук. Она ждала, теряя терпение, пока кто-нибудь откроет дверь, а тем временем рассматривала ногти с маникюром недельной давности, выкрашенные «Розовой фантазией Шанель».

Особа, открывшая дверь, могла оказаться экономкой или больничной сестрой, но тем не менее протянула руку и голосом, который Эленор позже всем описала как «типично нью-йоркский, знаете ли, хотя я уверена, она очень милая женщина», пригласила Эленор в дом.

— Меня зовут Сара Голдштейн. Лили, вероятно, писала обо мне.

Эленор воздержалась от замечания, что Лили редко писала письма и что даже ее последняя открытка с изображением статуи Свободы была следующего содержания: «Умираю от рака. Возвращаюсь домой 7 июня, в 14:30, аэропорт Шарлотт. Нельзя ли прислать за мной Чарлза? Много багажа. Целую, Лил». Чарлз проговорил об этом ее багаже весь обед, все никак не мог уняться.

— Знаешь, что она привезла? — Он подложил себе на тарелку еще картофельного пюре. За последние два года его талия заметно увеличилась. Если он не перестанет так много есть, то у него будут бедра, как у женщины. И спортом он отказывался заниматься, делая исключение только для гольфа. — Картонные коробки. Черт знает сколько картонных коробок. Кажется, я потянул спину, пока таскал их в машину.

Эленор тогда произнесла: «Чарлз», ведь за столом не говорят «черт». Джейн самодовольно скривилась, потому что все в наше время говорят «черт». Даже у сестры Мишель один раз вырвалось это слово, когда мелок раскрошился о доску.

— Позвольте мне убедиться, что она проснулась, — сказала Сара. Она обошла картонные коробки, разложенные на полу в гостиной, и открыла противоположную дверь. Что-то произнесла, но Эленор не расслышала, после чего снова закрыла дверь. — Ей нужна минутка, чтобы собраться с силами. Перелет ее очень утомил. — Она обвела жестом коробки. — Из-за всего этого нас очень долго не пропускала охрана аэропорта. Можно подумать, мы везли оружие. Не хотите ли чаю?

Эленор ответила, что с удовольствием. А ведь Чарлз даже не упомянул, что Лили приехала не одна. «Впрочем, Чарлз никогда не замечает некрасивых женщин», — подумала Эленор, глядя на задницу Сары, исчезнувшую за другими дверьми, надо полагать кухонными. И зачем только некоторые рядятся в красновато-коричневый цвет?

Эленор обошла гостиную, гулко топоча по деревянному полу. Никакой мебели, одни коробки. Все-таки Лили следовало приехать к ней. Джейн, вероятно, смогла бы одолжить Лили свой телевизор, хотя бы на то время, пока она в школе. Эленор посмотрела в окно на разросшуюся жимолость. А вот в их дворе Чарлз всегда коротко подстригает траву, чтобы практиковаться в гольфе. Когда Джейн исполнилось семь лет, они построили бассейн, чтобы она могла приглашать друзей на вечеринки у воды. Летом вокруг бассейна всегда полно молодежи в купальных костюмах, молодые люди полеживают на шезлонгах и пахнут, как кокосовые орехи. Джейн одна из самых популярных девушек в школе.

Эленор снова посмотрела на коробки. Клейкая лента с одной из них была сорвана и валялась на полу, скомканная в липкий коричневый клубок. Эленор потянулась, чтобы открыть коробку, больше от скуки, чем из любопытства, но тут в комнату вернулась Сара.

— Я поставила чайник. Не сразу разобралась с плитой. Лили очень не хотелось уезжать из той нашей квартиры. По ее словам, она провела там счастливейшие годы своей жизни. Мне лично все равно, но посудомоечной машины действительно не хватает. Там у нас было все — даже тостер для рогаликов. Впрочем, не обращайте на меня внимания, просто я немного соскучилась по Нью-Йорку. Думаю, она уже может вас принять. Входите же. Я принесу чай, когда он будет готов.

Лили изменилась. Она лежала на двуспальной кровати — первом предмете обстановки, который Эленор пока увидела в доме, — натянув одеяло до плеч. Щеки, прежде всегда кругленькие и розовенькие, теперь провисли к подушке желтыми мешочками. Ее плоть словно растаяла — остался лишь маленький острый носик. Даже руки, лежащие поверх одеяла, напоминали растекшиеся лужицы. И она была лысой.

— Элли. — Голос ее звучал как эхо, словно она говорила со дна колодца. — У тебя не найдется сигаретки? А то Сара запрещает мне курить.

Из гостиной до Эленор донесся резкий звук — с картона срывали липкую ленту.

— Она считает, что сигареты вредят моему горлу, но на самом деле они мне помогают, Элли. Без них мне плохо думается.

На тумбочке рядом с кроватью стояли оранжевые пластиковые бутылочки с таблетками — полупустые и полные. Эленор дважды их пересчитала и получила два разных числа.

Значит, вот она какая теперь, Лили. Та самая Лили, которая не умела о себе позаботиться и вечно принимала неправильные решения. Та самая Лили, только сморщенная и некрасивая. Умирающая Лили.

Стула в комнате не было. Эленор присела на край кровати, и он тут же под ней прогнулся.

— Думаю, Сара совершенно права. Посмотри, до чего тебя довело курение.

— Сара всегда права. — Лили раздраженно качнула головой. — Я так разозлилась, когда узнала, что Андраш спал с ней почти с самого первого дня, как мы с ним поженились. Но он говорил, что такого хорошего менеджера, как она, у него никогда не было. Она находила для него галереи и все такое. Отличные галереи. А когда она переехала к нам, то стала вести хозяйство. Она превосходный менеджер. — Ее голосок затих. Она лежала, прижавшись одной щекой к подушке и закрыв глаза, как лист пергамента, который несколько раз свернули, а потом снова разгладили.

Эленор выпрямила спину и положила сумочку на колени. Вот, значит, каков был брак ее сестры с тем великим художником. Бедная, глупая Лили.

— Я не понимаю, почему ты остановилась здесь с этой женщиной, вместо того чтобы вернуться домой к своей семье. — Эленор говорила спокойно, словно обращаясь к лошади, заартачившейся перед барьером. Когда Лили теряла способность здраво мыслить, всегда приходилось прибегать к спокойствию. Как, например, в тот раз, когда она отказалась появиться на балу, устроенном в честь дебютантки Эленор. — Женщина, с которой твой муж… хм. Будь это мой дом, я сразу выставила бы ее за порог.

Лили открыла глаза и опустила руку на колено Эленор.

— Элли, дело обстояло по-другому. Поначалу я злилась, но потом поняла, что все это не имеет значения. Я сама пригласила ее переехать к нам. Она ютилась в крохотной квартирке в Бруклине, а у нас был целый огромный этаж. Она занималась уборкой и оплачивала счета. Она и кухню взяла бы на себя, но мне самой хотелось готовить. Знаешь ли, им обоим нравилась моя стряпня. Даже когда у меня что-то подгорало, они не сердились.

Элли накрыла своей наманикюренной рукой руку Лили. Под ладонью оказалось что-то холодное и дряблое.

— А после того, как она переехала, он продолжал с ней спать? — Лучше сразу узнать такие вещи, как бы неприятны они ни были.

Лили убрала свою руку из-под чужой ладони, словно та перегрелась.

— Зато он рисовал меня. Спал с ней, а рисовал меня. Ее он никогда не рисовал, ни разу. Такие чудесные картины. Элли, ты обязательно должна посмотреть картины.

— Ромашковый чай, — объявила Сара, открывая дверь. — Не помешала?

— Сара, ты обязательно должна показать Элли картины. — Лили снова замотала головой из стороны в сторону.

— Эй, нужно успокоиться, — сказала Сара, — иначе весь твой сон насмарку. Я положила в чай чуточку меда, — обратилась она к Эленор, передавая ей глиняную кружку, разрисованную желтыми пчелами.

— Видишь, я же говорила, что она отличный менеджер, — произнесла Лили. — Не знаю, что бы я делала без нее после смерти Андраша. Деньги ведь кончились, знаешь ли. Она распродала его картины по всем стоящим галереям и оплатила мое лечение. — Лили подняла руку, но потом уронила ее, и та безжизненно свесилась с кровати. Тогда Сара взяла ее руку, положила на одеяло и погладила. Лили закрыла глаза. Без этих карих пятнышек она выглядела неестественно бесцветной, словно уже превратилась в труп.

— Думаю, нам следует сейчас ее оставить, — тихо сказала Сара, — Она устала. Может быть, завтра утром у нее будет больше сил.

Эленор последовала за ней из спальни, ломая голову, что мог увидеть Андраш Хорват в этой женщине с ее красновато-коричневым задом и седыми волосами, которые выглядели так, словно их остриг мужской мастер. «Выбирая женщин, художники проявляют довольно своеобразный вкус», — подумала она.

Перейдя в гостиную, Сара сказала:

— Я рада, что вы пришли навестить Лили сегодня. Думаю, она недолго протянет. Может быть, и мужа захотите привести? Лили говорила, у вас есть еще и дочь?

Элли закивала, барабаня ногтями по кружке. Что обычно принято говорить любовнице зятя?

— Наверное, я приведу Джейн. Свою дочь, Джейн. — Разумеется, она не собиралась приводить Джейн. Да и Чарлз никогда не любил визиты к больным. Он даже родную мать не навестил в доме для престарелых перед ее смертью.

Сара разглядывала гостью несколько секунд, затем посмотрела в окно, туда, где жимолость перелезла через забор.

— Лили хотела, чтобы вы взглянули на картины. — Наклонившись, она открыла первую попавшуюся картонную коробку. Многие из них теперь были распечатаны. Из коробки она извлекла холст без рамы.

На картине была изображена Лили. Но такая Лили, какой она никогда не была в реальной жизни. Лили удлиненная и белая, как лист бумаги. Лили с незабудками вместо глаз. А на следующем холсте у Лили были рога: коротенькие гнутые спиральки, похожие на морские раковины. На другой картине Лили держала в левой руке гранат. Лили, с бабочками, закрывшими всю голову. Цветок лилии, который тоже, вероятно, был Лили. Голубая, как небо, Лили, с облаками, проплывающими над ее грудью. Бесконечные Лили, все разные и все — Эленор вовремя прикусила язык, пока с него не сорвалось это слово, — красивые.

Сара показала на картину с облаками:

— Разумеется, у него были всевозможные сюжеты, но перед смертью он рисовал только Лили. Эту картину он нарисовал на большом холсте, с солнцем вместо левого глаза. Я подарила ее Гуггенхайму.[43]

— Подарила? Вы подарили картину?

Лили что-то говорила насчет нехватки денег. «Интересно, — внезапно подумала Эленор, — во сколько оцениваются работы Андраша Хорвата?»

Сара уставилась на Эленор и продолжала на нее смотреть, пока та не начала переминаться с ноги на ногу.

— Андраш завещал свои работы мне. Точно так, как завещал мне Лили. Он знал, что я позабочусь обо всем. — Она опустила картины на пол. — Андраш многое подмечал. Как-то раз он рассказал, что его прадед был женат на ведьме, или женщине, которая жила на дереве, что-то в этом роде. Там, на его родине. — Она улыбнулась и пожала плечами. — Черт возьми, я сама ничего не знаю. Но вы можете увидеть это в его картинах. Если он рисовал камень, то камень был похож на змею, и каждый раз, когда вы потом станете смотреть на этот камень, он будет вам казаться змеей, потому что Андраш прав. Это действительно змея, хотя в то же время это камень. И тогда, возможно, каждый камень начнет вам казаться змеей, или цветком, или куском хлеба. Иногда я думаю, что он поэтому и погиб. Он летел на самолете. Что, если в тот момент он что-то увидел — в самом деле увидел? Ему было наплевать, что он мог разбиться. Если как следует об этом подумать, то становится страшно. Возможно, с искусством всегда так. — Сара снова повернулась к окну. — Он и людей видел тоже. Меня он видел отлично. Однажды он сказал: «Я никогда не стану тебя рисовать, Сара. Мне не нужно тебя рисовать, потому что ты в точности такая, как есть». Но Лили он видел лучше, чем кто-либо другой на земле.

Цок-цок, выстукивали по мостовой каблучки Эленор. Она цокала домой, потому что скоро предстояло кормить Чарлза обедом. Она приготовит ему пюре. С какой стати ей думать о его весе? Мужчины всегда выглядят солиднее с небольшим брюшком. Она приготовит пюре и горошек и поинтересуется у Джейн, как дела в школе, и Джейн напустит на себя самодовольный вид, а потом, возможно, они все сыграют в «Монополию».

Неужели действительно так поздно, половина шестого? Эленор посмотрела на небо и увидела вдруг Лили, с облаками, проплывающими над ее грудью. Вместо левого глаза у нее было солнце. Эленор попыталась представить Лили с обвисшей желтой кожей и лысой головой, утонувшей в подушке. Но голова у Лили была закрыта бабочками, а в левой руке она держала гранат.

Цок-цок, продолжали стучать каблучки, быстрее и быстрее, и наконец, несмотря на мозоль, Элли перешла на настоящий галоп, проносясь по миру, где царствовала Лили, одна бесконечная Лили. Элли размахивала сумкой, как маятником, а из ее перманента, сделанного только на прошлой неделе, на мостовую сыпались шпильки.


предыдущая глава | Лучшее за год 2005: Мистика, магический реализм, фэнтези | Карен Трэвисс Человек, который ничего не делал