home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Томас Лиготти

Чистота

Томас Лиготти родился в 1953 г. в Детройте, штат Мичиган. Многие его рассказы публиковались в жанровых журналах и антологиях и вошли в состав сборников «Песни мертвых мечтателей» («Songs of Dead Dreamers»), «Словарь ночи» («Noctuагу»), «Гримскрайб, его жизнь и работы» («Grimscribe: His Life and Works»), «Мучительное воскресение Виктора Франкенштейна» («The Agonizing Resurrection of Victor Frankenstein»), «Фабрика кошмаров» («The Nightmare Factory») и других.

За свои рассказы, новеллы и сборники писатель удостаивался премии имени Брэма Стокера, Британской премии фэнтези и премии International Honor Guild.

Уникальный, индивидуальный стиль Томаса Лиготти прослеживается во всех его произведениях, в том числе и в «Чистоте» — рассказе, который был впервые опубликован в журнале «Weird Tales».

В то время мы жили в съемном доме — не в первом и не в последнем в долгой череде подобных местечек, где обитала наша семья в годы моего детства. Вскоре после переезда в тот самый дом мой отец посвятил нас в свою философию «жизни в арендованном доме». Он объяснил, что иначе жить и невозможно, а любая попытка зажить по-другому была в его интерпретации худшим из заблуждений.

— Мы должны смириться с тем, что у нас нет никакой собственности, — говорил он мне, моей матери и сестре, возвышаясь над нами и активно жестикулируя, в то время как мы все сидели на арендованном диване в арендованной комнате. — Ничто в этом мире нам не принадлежит. Любая вещь — это что-то, что сдается внаем. Даже наши собственные головы заполнены идеями заимствованными, перешедшими от одного поколения к другому. Что бы вы ни думали, как бы вы ни думали, ваши мысли будут такими же, как мысли бессчетного количества других людей. Они уже оставили свои впечатления обо всем на свете, так же как задницы других людей оставили свои отпечатки на диване, на котором вы сейчас сидите. Мы живем в мире, где любая поверхность, любое мнение или чувство — словом, все запятнано телами и мыслями посторонних людей. Вши — вши интеллектуальные и живые, вши других людей — постоянно ползают и по нам, и вокруг нас. От этого невозможно избавиться.

Тем не менее мой отец старательно пытался игнорировать этот факт все то время, когда мы жили в очередном арендованном доме. На этот раз нам досталось особо завшивевшее местечко в плохом районе, который граничил, пожалуй, с еще более плохим районом. Дом наш, ко всему прочему, был домом с привидениями, что, в общем-то, было нормой — во всяком случае, для домов, которые предпочитал арендовать мой отец. Несколько раз в год мы паковали вещи и переезжали из одного дома в другой. При этом расстояние между нашими временными пристанищами всегда было достаточно большим. И каждый раз, когда мы первый раз входили во вновь арендованный дом, отец восклицал, что это действительно местечко, где он мог бы хоть что-нибудь довести до конца. Вскоре после переезда он начинал проводить все больше времени где-то в подвале дома, иногда неделями не поднимаясь наверх. Нам же запрещалось вторгаться в подвальные владения отца — до тех пор, пока он не приглашал нас принять участие в каком-нибудь очередном своем замысле. Чаще всего я был единственным, кто мог поучаствовать в опытах отца, поскольку мои мать и сестра обычно отправлялись на долгие прогулки, о целях которых они мне никогда ничего не рассказывали. Мой отец всегда списывал долгие отлучки жены и дочери на какие-нибудь праздники, скрывая свое безразличие или же доводя до логического конца то отсутствие интереса, которое он проявлял к их прогулкам. Не могу сказать, чтобы я возражал против этого, благо меня предоставляли самому себе. (Меньше всего я скучал по матери и ее, как она говорила, «европейским» сигаретам, отравляющим воздух в нашем доме.) Как и все члены семьи, я был мастером по части выдумывания всяческих способов занять себя в свободное время целиком и полностью, не обращая внимания на то, было ли мое увлечение «арендованным» или же нет.

Однажды вечером (это была поздняя осень) я поднимался в спальню, как раз готовясь к одной из своих проделок, когда внезапно раздался звонок в дверь. Это было крайне необычно для нашей семьи. В то время ни матери, ни сестры не было дома (они как раз отправились на одну из своих долгих прогулок), а отец уже много дней не показывался из подвала. Я подумал, что надо бы открыть дверь, вняв надрывающемуся звонку. Звука звонка я не слышал тех пор, как мы переехали в этот дом, — и даже не мог припомнить, чтобы я слышал его хоть раз в одном из тех домов, в которых провел свои детские годы. (По какой-то причине я всегда думал, что мой отец отключал все дверные звонки в доме, как только мы въезжали в него). Я приближался к двери неохотно и медленно, надеясь, что нарушителю (или нарушителям) нашего спокойствия надоест ждать, и они уйдут. Звонок зазвонил снова. И тут случилось невероятное: мой отец поднялся из своего подвала. Я стоял в тени, на лестнице, и видел, как он, грузный, слегка сутулый, шел через гостиную, на ходу сдирая с себя грязный лабораторный халат. Он забросил халат в угол и подошел к двери. Само собой, я подумал, что отец ожидал гостя, который, возможно, имел какое-то дело в связи с его работой. Однако это было не так — во всяком случае, принимая во внимание то, что я смог подслушать, прячась на верху лестницы.

Судя по голосу, гость был молодым человеком. Отец пригласил его в дом, держась непринужденно и приветливо, — насколько я мог судить, все это было сплошным притворством. Мне стало интересно, как долго мой отец сможет поддерживать такой тон беседы. Это было совсем не в его манере. Он даже пригласил посетителя устроиться в гостиной, где они могли бы поговорить «о деле» — выражение это звучало сверхстранно, особенно из уст моего отца.

— Как я уже говорил, — сказал молодой человек, — я занимаюсь тем, что рассказываю людям об одной очень влиятельной организации.

— «Граждане за веру», — перебил его отец.

— Вы слышали о нашей организации?

— Боюсь, что немного. Но мне кажется, что я поддерживаю ваши основные принципы.

— Тогда, вероятно, вы захотите сделать пожертвование, — поспешно сказал гость.

— В общем-то, да.

— Это чудесно!

— Но только на том условии, что ваши принципы будут проработаны, улучшены и станут представлять собой нечто прямо противоположное тому, что вы имеете в данный момент.

Этим и закончилась попытка моего отца быть непринужденным и приветливым.

— Что?.. — Брови молодого человека поползли вверх, демонстрируя его недоумение.

— Я объяснюсь. У вас в голове засели два принципа — кстати, не исключено, что только они и позволяют вашей голове не развалиться на части. Первый принцип — это принцип наций, стран и, соответственно, шумиха из-за «родного края» и «земли наших предков». Второй — принцип богов. Ни один из ваших принципов не связан с объективной реальностью. Они всего-навсего мусор, засоряющий вашу голову. В одну-единственную фразу — «Граждане за веру» — вы умудрились впихнуть два принципа — или загрязнителя, как я это называю, — из основных трех, которые должны быть уничтожены целиком и полностью до того, как род человеческий сможет хотя бы приблизиться к чистому пониманию мира. Без этого чистого понимания — или чего-то, отдаленно его напоминающего, — все вокруг — сплошная катастрофа и будет оставаться катастрофой и дальше.

— Я так понимаю, вы не собираетесь делать пожертвования? — спросил гость.

Мой отец тут же сунул руку в правый карман брюк и вытащил пачку денег, свернутую трубкой и перевязанную для верности толстой резинкой. Он показал ее молодому человеку:

— Вы получите эти деньги, но только если сможете выкинуть из головы свои никуда не годные принципы.

— Я не согласен с тем, что моя вера — это всего лишь что-то, что находится в моей голове.

В этот момент я подумал, что отец насмехается над гостем исключительно для собственного удовольствия, вероятно, давая себе отдых от работы, занимающей все его время последние несколько дней. Однако буквально тут же я заметил перемену в тоне отца, показавшуюся мне зловещей: он перешел от интонаций иконоборца старых времен, которого из себя разыгрывал, к какому-то странному отчаянию. При этом он был полон симпатии к молодому человеку.

— Прошу меня простить. Я не собирался утверждать, что штука вроде веры существует только в чьей-то голове. Как я могу убеждать вас в этом, когда нечто подобное обитает в этом самом доме?

— Он существует в каждом доме, Он — везде и во всем, — сказал юноша.

— Ну конечно, конечно. Но этого чего-то очень много именно в этом доме!

Я тут же заподозрил, что отец заранее выяснял, есть ли в доме привидения, — еще до того, как арендовать его. Хотя и нечасто. Я уже помогал отцу в небольшом деле по поводу присутствия в доме привидений и того, что это присутствие может означать (во всяком случае, мой отец назвал это именно так — настолько, насколько он вообще любил объяснять свои опыты).

— Подвал? — спросил гость.

— Да, подвал, — ответил отец. — Я могу показать.

— Не в моей голове, а в вашем подвале, — еще раз уточнил молодой человек, стараясь прояснить для себя, что же именно утверждает мой отец.

— Да, да. Давайте, я покажу вам. И после этого сделаю щедрое пожертвование в пользу вашей организации. Что скажете?

Гость ответил не сразу, и, должно быть, потому отец позвал меня. Я поднялся на несколько ступенек выше и немного подождал, а потом стал спускаться по лестнице так, словно и не подслушивал их разговор все это время.

— Это мой сын, — сказал отец гостю, который встал, чтобы пожать мне руку. Молодой человек был худ, одет в костюм из сэконд-хенда — словом, он был в точности таким, каким я его себе представлял, когда подслушивал на лестнице.

— Дэниэл, этому джентльмену и мне надо заняться кое-каким делом. Я хочу, чтобы ты проследил за тем, чтобы нас не беспокоили.

Я сделал вид, что готов выполнить все указания отца.

Отец повернулся к гостю, указывая путь в подвал.

— Мы ненадолго.

Нет сомнений, что мое присутствие — то есть то, что я выглядел нормальным, — повлияло на решение молодого человека спуститься в подвал. Мой отец знал это. Не знал же он того, что я тихо покинул дом, как только за ним закрылась дверь подвала. Впрочем, отца это не беспокоило. Я, пожалуй, остался бы дома, если бы действительно интересовался тем, как далеко продвинулся эксперимент отца — тот самый, участником которого я был на ранних его стадиях. Однако тем вечером я хотел повидаться с подругой, жившей в соседнем районе.

Если быть точным, она жила не в том плохом районе города, где мы снимали дом, а в том районе, который был еще хуже. Ее квартира находилась всего в паре улиц от нас, но ведь есть же разница между теми районами, где напротив дверей и окон жилых домов находятся бары, и теми, в которых не осталось уже ничего, что нужно было бы защищать, или сохранять, или вообще как-то заботиться. Это был просто другой мир — странный мир опасности и уличных беспорядков, мир обшарпанных домов, стоящих очень близко друг к другу, домов выжженных, почти полностью разрушенных, домов с черными провалами вместо дверей и окон… и пустырей, над которыми светила луна — тоже иная, чем во всех других местах на этой земле.

Как-то раз я нашел одинокий дом, ютившийся на краю пустыря, полного теней и битого стекла. И дом этот выглядел такой покосившейся развалюхой, что даже мысль о том, что там может кто-то жить, заставляла мое воображение работать, придумывая какие-то мрачные тайны. Подойдя поближе, я заметил тонкие, уже превратившиеся в тряпки простыни вместо занавесок на окнах. И только под конец увидел мягкий, приглушенный блеск зеркала внутри дома — тогда, когда уже устал приглядываться.

Пока я стоял, рассматривая останки боковой дорожки у дома, одна из простыней слегка отодвинулась и женский голос позвал меня:

— Эй, ты! Да, ты, малыш. Нет ли у тебя при себе деньжат?

— Есть немного, — ответил я, повинуясь этому властному голосу.

— Тогда не мог бы ты мне помочь?

— Чем именно?

— Не мог бы ты зайти в магазин и купить мне немного салями? Той, которая в длинных палках, не в коротких. Я заплачу тебе, когда вернешься.

Когда я вернулся из магазина, она снова окликнула меня из-за освещенной лампой простыни:

— Поосторожнее там, на крыльце. Дверь открыта.

Единственным источником света во всем доме был маленький телевизор на металлической подставке. Он стоял напротив дивана, который, казалось, был почти полностью скрыт тушей негритянки непонятного возраста. В левой руке она держала банку с майонезом, а в правой — недоготовленный хот-дог, который, видимо, был только что извлечен из бумажного пакета, валявшегося здесь же на полу. Негритянка слизнула майонез с пальцев, закрыла банку и пристроила ее опять же на диване, который, похоже, был единственным предметом мебели в комнате. Я протянул ей колбасу, и она сунула мне в руку деньги. Там было ровно столько, сколько я уплатил за салями, — плюс еще один доллар.

Я с трудом верил в то, что действительно нахожусь в одном из домов, на которые заглядывался с того самого времени, как мы переехали в этот район. Ночь была холодной, а дом не отапливался. Телевизор, должно быть, работал на батарейках, потому что я не заметил, чтобы к нему подходил электрический шнур. Мне казалось, что я преодолел какой-то огромный барьер и проник на аванпост чудес, который долгое время был позабыт миром, в место, совершенно оторванное от реальности. Я хотел спросить негритянку, нельзя ли мне будет пристроиться в каком-нибудь углу и никогда больше не покидать этот дом. Но вместо этого поинтересовался, можно ли мне воспользоваться туалетом.

Она молча посмотрела на меня и достала что-то из-под диванных подушек. Это был фонарик. Негритянка протянула его мне:

— Возьми-ка вот это — и будь поаккуратней. Вторая дверь внизу, в холле. Не первая дверь, вторая. И смотри, не свались там.

Я спустился вниз; фонарик освещал всего несколько футов немытых выщербленных досок лестницы. Я открыл вторую дверь — как мне и было сказано — и закрыл ее за собой. Комната, в которой я очутился, была не просто уборной — это был огромный клозет. У дальней стены была здоровая дыра в полу. Я посветил туда фонариком и увидел, что дыра ведет прямо в подвал дома. Там, внизу, валялись осколки фаянсовой раковины и разбитый стульчак, которые, должно быть, провалились в подвал из ванной, что когда-то располагалась в первой комнате — той, мимо которой мне было велено пройти. Поскольку ночь была холодной, а в доме не топили, то запах не был таким уж жутким. Я присел на корточки у края дыры и посветил фонариком вниз — настолько далеко, насколько это позволял его слабый луч. Но все, что я смог разглядеть, это битые бутылки из-под того пойла, которое, должно быть, активно потребляют люди, находящиеся, как говорится, на самом дне общества. Я начал думать о тех вещах, которые могут скрываться в глубине подвала, и совершенно заблудился в своих мыслях.

— Эй, малыш! — услышал я голос негритянки. — Ты в порядке?

Вернувшись в комнату, я увидел, что к негритянке пришли другие гости. Когда они прикрыли лица руками, я сообразил, что все еще держу в руке зажженный фонарик. Я выключил его и вернул женщине, по-прежнему лежащей на диване.

— Спасибо, — сказал я, прокладывая себе путь среди остальных гостей к двери. Перед тем как выйти, я обернулся и спросил, можно ли мне будет зайти к ней еще как-нибудь.

— Как хочешь, — ответила негритянка. — Только принеси мне салями, ладно?

Так я познакомился с Кэнди. Я приходил к ней еще много раз после нашей случайной встречи той ночью. Конечно, я навещал ее не только ночью. Иногда, когда Кэнди была занята собственными делами, я держался подальше, в то время как множество самых разных людей — молодых и старых, черных и белых — приходили и уходили. Иногда же, когда Кэнди была не так уж занята, я пристраивался рядом с ней на диване и мы вместе смотрели телевизор. Порой мы разговаривали, несмотря на то что наши беседы всегда были короткими и поверхностными и заканчивались сразу же, как только разговор доходил до той пропасти, что разделяла наши жизни, которую ни один из нас не мог преодолеть. Например, когда я рассказал ей о «европейских» сигаретах моей матери, Кэнди никак не могла уяснить само слово «европейские» (хотя, возможно, у нее были трудности с каждым словом). Точно так же и я частенько не мог вспомнить ничего из своего собственного небогатого жизненного опыта, что помогло бы мне понять что-то, что Кэнди походя упоминала в разговоре.

Я приходил к ней уже что-то около месяца, когда Кэнди сказала мне (безо всякой связи с происходившим):

— Знаешь, у меня когда-то был малыш — примерно твоего возраста.

— И что же с ним случилось?

— А, его убили, — ответила она так, словно ее ответ все объяснял и не требовал никаких комментариев.

Я никогда больше не спрашивал Кэнди об этом, но не мог и позабыть ее слова — и то, как отстранение она говорила о том убийстве.

Уже после я выяснил, что в районе, где жила Кэнди, действительно были убиты несколько детей. Некоторые из них, похоже, стали жертвами маньяка-убийцы, который орудовал в самых плохих районах города за несколько лет до нашего переезда сюда. (К слову сказать, об этом мне сообщила моя же мать. Она с непередаваемо неискренним видом предупредила меня о «каком-то опасном извращенце», который, по ее словам, режет глотки детям направо и налево в том самом районе, «где живет твоя подруга».)

В тот вечер, покинув наш арендованный дом после того, как мой отец удалился в подвал вместе с нашим посетителем в костюме из сэконд-хенда, я шел по улице, ведущей к дому Кэнди, и думал о том убийце. Казалось, что улицы сжимаются вокруг меня, становясь долгим кошмаром, обладающим гипнотической силой, кошмаром, который заставляет твое воображение воспроизводить массу ужасных образов и событий снова и снова — вне зависимости от твоего желания забыть их. Конечно, это было после того, как я узнал об убитых детях. Хотя мне совсем не хотелось стать жертвой маньяка, но сама возможность такой ситуации только усиливала мое восхищение этими тесно стоящими домами и узкими улочками между ними, где тени накладывались одна на другую и почти целиком накрывали этот плохой район.

Я шел к дому Кэнди, держа руку в кармане куртки. Там у меня было кое-что, сконструированное отцом. Эту штуку можно было применить в том случае, если кто-то решит причинить ущерб моему физическому здоровью, как сказал бы мой изобретательный родитель. У моей сестры было такое же устройство, внешне напоминающее авторучку. (Отец строго-настрого запретил нам говорить кому-либо — даже матери! — об этих приборчиках. Впрочем, наша мать вполне могла за себя постоять — благодаря мелкокалиберному пистолету, приобретенному давным-давно.) Иногда мне очень хотелось показать мое оружие Кэнди, но я все-таки не нарушил слова, данного отцу, — и молчал. В любом случае, у меня было с собой еще кое-что, данное мне отцом, что я собирался показать Кэнди этим вечером. Оно мирно лежало в маленьком бумажном пакете, который болтался в моей руке в такт шагам. По поводу этого предмета мне не поступало никаких указаний молчать или никому его не показывать — хотя, вероятно, отцу просто не могло прийти в голову, что я вообще захочу кому-то это показать.

То, что я нес Кэнди, лежало в низкой широкой баночке и представляло собой, выражаясь языком моего отца, побочный продукт эксперимента — вернее, первой его фазы, которая завершилась незадолго до того, как мы переехали в этот город.

Я помогал ему в этом эксперименте. Я уже говорил, что наш дом (как и все дома моего детства) был домом с привидениями, во всяком случае настолько, насколько это вообще возможно. Эта потусторонняя сила наиболее четко проявляла себя на чердаке дома — я чувствовал это и проводил там много времени (еще до того, как стал постоянно наведываться к Кэнди). В этом странном призрачном присутствии не было ничего необычного для меня с моим-то опытом. Казалось, что эта сила концентрируется вдоль деревянных балок под самой крышей; я даже представлял себе, что кто-нибудь из прежних обитателей нашего дома мог покончить с собой, повесившись на одной из этих балок. Такие предположения не интересовали моего отца; напротив, он всячески отрицал существование привидений или духов и запрещал даже упоминать эти слова.

— На чердаке ничего нет! — объяснял он мне. — Это всего лишь взаимодействие твоего сознания с пространством чердака. Здесь есть ряд силовых полей, как и в любом другом месте. И эти силы, по неизвестным мне пока причинам, проявляются в одних местах более явно, чем в других. Понимаешь? Не чердак населяет привидениями твою голову, а твоя голова населяет чердак привидениями. В некоторых головах этих привидений больше, вне зависимости от того, привидения это, боги или существа из дальнего космоса. Это не имеет отношения к реальности. Тем не менее это индикатор реальных сил, живых и даже созидательных, в которых твой разум видит какое-то там привидение или черт знает что еще. Я хочу, чтобы ты помог мне это доказать. Просто позволь мне использовать вот этот аппарат, чтобы откачать из твоей головы то, что населяет чердак призраками. Откачивание охватит только очень маленькую часть твоего мозга, потому что иначе… впрочем, лучше не думай об этом «иначе». Поверь, ты даже ничего не почувствуешь.

После того как мы закончили, я уже не ощущал никакого призрачного присутствия на чердаке. Отец извлек из моей головы зеленоватую субстанцию и поместил ее в маленькую баночку, которую отдал мне, когда закончил ее исследовать. Это была первая фаза его эксперимента в той области, где мой отец был настоящим Коперником или Галилеем. Тем не менее (как стало ясно теперь) я совсем не разделял его научного фанатизма. И хотя я больше не ощущал призрачного присутствия на чердаке, я никак не мог отделаться от образа человека, повесившегося на одной из деревянных балок чердака и оставившего после себя невидимую связь с потусторонним миром. Потому я был в полном восторге, обнаружив, что ощущение присутствия вернулось ко мне в виде маленькой баночки: когда я сжимал ее в руках, таким образом встраивая ее в свой организм, ощущение чего-то сверхъестественного возвращалось ко мне и было куда более сильным, чем то, которое я испытывал на чердаке.

Именно эту баночку я и нес Кэнди тем осенним вечером.

Когда я вошел в ее дом, там не происходило ничего такого, что могло бы отвлечь меня от моего замысла показать баночку Кэнди. Правда, в другом конце комнаты, прислонившись к стене, сидели два человека, но они, казалось, обращали мало внимания на то, что происходило вокруг, — если не сказать «были в забытьи».

— Ну, что ты принес Кэнди? — поинтересовалась моя подруга, глядя на бумажный пакет, который я держал в руках.

Я присел на диван рядом с ней, и Кэнди наклонилась ко мне.

— Это такая штука… — начал я, за крышку доставая баночку из пакета. И тут же понял, что не знаю, как объяснить ей, что же я принес. Я ни в коем случае не хотел огорчать Кэнди, но не смог сказать ничего, чтобы подготовить ее. — Не открывай ее. Просто держи.

— Похоже на желе, — сказала она, принимая баночку в свои пухлые руки.

К счастью, содержимое баночки не представляло собой ничего страшного, и в мягком свете телевизионного экрана оно выглядело достаточно безобидно. Кэнди осторожно сжала баночку — так, словно понимала, что ее содержимое чрезвычайно ценно. Моя подруга совсем не казалась напуганной, нет, она скорее выглядела даже расслабленной. Я не имел ни малейшего представления о том, как она отреагирует. Я только знал, что хочу поделиться с ней чем-то, чего никогда раньше не было в ее жизни, так же как она поделилась со мной своим домом.

— О господи! — тихо воскликнула она. — Я знала! Я знала, что он не покинул меня! Я знала, что я не одна…

Позже я понял, что то, чему я стал свидетелем, вполне совпадало с утверждениями моего отца. Как моя голова населяла чердак призраками повешенных, точно так же и голова Кэнди создавала свое собственное видение, совершенно непохожее на мое. Казалось, что она готова держать эту баночку целую вечность. Но вечность быстро подошла к концу: у дома Кэнди притормозила машина непонятной марки. Водитель быстро вышел из автомобиля, с треском захлопнув дверцу.

— Кэнди, кажется, сейчас что-то будет, — сказал я.

Мне пришлось дернуть баночку, чтобы забрать ее из рук Кэнди. Наконец она выпустила ее из рук и повернулась к двери. Я, как обычно, направился в одну из задних комнат, а именно в пустую спальню, где я любил сидеть в углу и думать о людях, когда-то спавших в ней. Но на этот раз я не стал сидеть в углу, а принялся наблюдать за тем, что происходило в передней комнате. Та машина снаружи остановилась слишком агрессивно, слишком резко, и водитель в длинном плаще шел к дому так же агрессивно и так же резко. Он распахнул дверь дома и даже не закрыл ее за собой.

— Где белый мальчишка? — спросил он.

— Здесь нет белых, — ответила Кэнди, глядя в телевизор. — Не считая тебя.

Человек подошел к людям, сидящим у стены, и пнул каждого по очереди.

— Если ты подзабыла, я один из тех, кто позволяет тебе проворачивать свои дела.

— Я знаю, кто вы, Мистер-Детектив-Из-Полиции. Вы забрали моего мальчика — и других тоже, я же знаю.

— Заткнись, толстуха. Мне нужен белый мальчишка.

Я достал из кармана ручку и скрутил колпачок, обнажая короткую, толстую иглу, напоминающую острие канцелярской кнопки. Держа ручку так, чтобы никто ее не заметил, я вышел в прихожую.

— Что вам нужно? — спросил я незнакомца в длинном плаще.

— Я пришел, чтобы отвести тебя домой, малыш.

Если я когда-нибудь и осознавал что-то с предельной холодной ясностью, так это то, что если я пойду с этим человеком, то он поведет меня отнюдь не домой.

— Лови! — сказал я — и бросил ему мою баночку.

Он поймал ее обеими руками, и на какую-то секунду его лицо осветилось улыбкой. Я никогда раньше не видел, чтобы улыбка исчезала с лица человека так быстро. Эта волшебная перемена произошла мгновенно. Баночка, казалось, выпрыгнула из его рук на пол. Человек пришел в себя, шагнул вперед и схватил меня. Не думаю, что Кэнди или ее невменяемые посетители заметили, как я уколол обладателя длинного плаща своей перьевой ручкой. Они всего лишь увидели, что человек отпустил меня и тут же свалился на пол бесформенной неподвижной кучей. Очевидно, ручка действовала молниеносно. Один из тех двоих выступил вперед и пнул упавшего — точно так же, как тот недавно пинал его самого.

— Он мертв, Кэнди, — сказал один из посетителей.

— Ты уверен?

Второй мужчина поднялся на ноги и пнул голову лежащего на полу человека.

— Похоже на то.

— Черт меня подери, — пробормотала Кэнди. — Ребята, он ваш. Я не хочу принимать в этом участия.

Я разыскал баночку, которая, к счастью, не разбилась, и уселся на диван рядом с Кэнди. В считанные минуты двое раздели труп до боксерских трусов. Один из мародеров начал стягивать и их, бормоча:

— Они вроде как почти совсем новые…

Однако он тут же остановился, заметив, что было под ними. Мы все видели, что там было, вне всякого сомнения. Мне было интересно, были ли остальные смущены увиденным так же, как я. Я всегда думал о таких вещах, несколько все идеализируя, — это было этакое мифологическое представление, передаваемое из поколения в поколение на протяжении веков. Но то, что предстало нашим глазам, было совсем не похоже на то, что я мог вообразить себе.

— Суньте его в дыру! — крикнула Кэнди, указывая на коридор, ведущий в холл. — Суньте его в эту чертову дыру!

Они оттащили тело в туалет и скинули его в подвал. Труп ударился о дно со звучным шлепком. Когда мужчины вернулись в комнату, Кэнди сказала:

— Теперь избавьтесь от остатков его шмоток, избавьтесь от машины — и избавьте меня от своего присутствия.

Перед тем как покинуть дом Кэнди, один из мужчин вернулся от машины:

— Здесь целая куча денег, Кэнди. Тебе они явно понадобятся, ты же не можешь оставаться здесь.

К моему облегчению, она взяла часть денег. Я поднялся с дивана и поставил баночку на подушку около Кэнди.

— Куда ты пойдешь? — спросил я.

— В городе полно местечек вроде этого. Без отопления, без электричества, без канализации… И без арендной платы. Я не пропаду.

— Я никому ничего не скажу…

— Я знаю, что не скажешь. Счастливо, малыш.

Я попрощался и поплелся домой, поневоле думая о том, что сейчас лежало в подвале дома Кэнди.

Я добрался до дома далеко за полночь. Мои мать и сестра, похоже, уже вернулись: я почуял вонь маминых «европейских» сигарет, едва успев войти. Отец лежал на диване в гостиной, явно измученный долгими днями работы в подвале. Вдобавок он выглядел взволнованным: его глаза были широко открыты, он качал головой, словно выражая отвращение или несогласие — или и то и другое одновременно.

— Безнадежное загрязнение… Просто безнадежное…

Эти слова помогли мне избавиться от мыслей о недавних событиях в доме Кэнди. Ко всему прочему они напомнили мне, что я хотел спросить отца о том, что он говорил тому молодому человеку в костюме из сэконд-хенда, заходившему к нам этим вечером. Однако состояние отца явно не располагало к беседе. Он ни на что не обращал внимания, и меньше всего — на факт моего присутствия. Поскольку я не был готов к противостоянию матери и сестре (я слышал их шаги где-то наверху, они, должно быть, распаковывали покупки после прогулки), то решил воспользоваться случаем и забраться в подвал, куда в обычное время доступ мне был заказан. Я думал, что это поможет мне отвлечься от последних волнующих событий.

Однако даже спускаясь в подвал, я чувствовал, что мои мысли возвращаются к темному подвалу Кэнди. Еще до того, как я достиг конца лестницы, это подземелье окружило меня атмосферой разрушения, краха и жуткого хаоса, и я обнаружил, что полностью захвачен ею. Когда же я увидел, в каком состоянии все было внизу, я страшно перепугался, чего никогда раньше не случалось.

Все было разгромлено. Казалось, что мой отец схватил топор и вдребезги разнес свой аппарат, с помощью которого он собирался осуществить какой-то ему одному ведомый замысел. Изрубленные провода и кабели свешивались с потолка, будто лианы в джунглях. Жирная зеленая масса покрывала весь пол и просачивалась в водосток. Я бродил среди усыпавшего пол битого стекла и изорванных бумаг. Я нагнулся и поднял несколько страниц, варварски выдранных из толстого отцовского блокнота. Причудливые диаграммы и графики были перечеркнуты словами, написанными толстым черным маркером. На каждой странице было слово «ЗАГРЯЗНЕНИЕ», намалеванное поверх записей, словно граффити в общественном туалете. Часто повторялись восклицания вроде «ТОЛЬКО ГРЯЗЬ», «ЗАБИТЫЕ ГРЯЗЬЮ ГОЛОВЫ», «НИЧЕГО НЕ ИСПРАВИТЬ», «НЕТ ЯСНОГО ПОНИМАНИЯ», «НЕВОЗМОЖНАЯ ГРЯЗЬ» и, наконец, «СИЛЫ ЗАГРЯЗНЕННОЙ ВСЕЛЕННОЙ».

В дальнем конце подвала я заметил странную штуку, больше всего похожую на гибрид королевского трона и электрического стула. К нему был привязан молодой человек в одежде из сэконд-хенда. Ремни охватывали все его тело — руки, ноги, даже голову. Глаза молодого человека были открыты, но взгляд его не фокусировался на чем-то конкретном. Я заметил, что зеленое желе вытекало из открытого контейнера размером с термос, стоящего рядом со стулом. На контейнере была бирка с надписью «результат очистки». Все призраки, привидения, нечисть и духи, обитавшие в голове молодого человека, теперь плыли в канализацию. Похоже, мой отец извлек все это в процессе очистки. Должно быть, они потеряли свои свойства, выдохлись вне контейнера, поскольку я не чувствовал никакого призрачного присутствия — ни враждебного, ни дружелюбного, — которое исходило бы от зеленого желе.

Я не знал, был ли молодой человек жив — в любом смысле этого слова. Пожалуй, он мог быть живым. Как бы то ни было, его состояние подсказывало, что моей семье стоило начать подыскивать дом для переезда.

— Что там случилось? — спросила моя сестра с другого конца подвала. Она сидела на лестнице. — Похоже, еще один папочкин проект зашел в тупик.

— Похоже на то, — сказал я, возвращаясь к лестнице.

— Как ты думаешь, у этого парня было много денег?

— Не знаю. Может быть. Он собирал пожертвования для какой-то организации.

— Вот и славно. Мы с мамой вернулись без копейки, хотя вроде бы ни на что особо не тратились.

— Куда вы ездили? — Я присел на ступеньку рядом с ней.

— Ты же знаешь, что мне нельзя об этом говорить.

— Но я не могу не спросить.

Немного помолчав, она прошептала:

— Дэниэл, ты знаешь, что такое гермафродит?

Я старался никак не выдать своей реакции на вопрос сестры, даже несмотря на то, что он вызвал у меня массу воспоминаний и эмоций. Вот что смутило меня в теле детектива: я всегда полагал (во всяком случае, воображал), что разделение половых органов у мужчин и женщин было строгим и однозначным. А у детектива, как я уже говорил, было и то и то… В общем, все было перемешано.

Спасибо тебе, Элиза.

Несмотря на то что мать запрещала ей о чем-либо мне говорить, сестра всегда находила способ рассказать мне — пусть и полунамеками — о том, что они делали.

— Почему ты об этом спрашиваешь? — прошептал я. — Ты что, видела кого-то такого, когда была с мамой?

— Вовсе нет, — ответила она.

— Ты должна сказать мне, Элиза! Мама… Мама говорила обо мне… Говорила обо мне с тем человеком?

— Я не знаю. Я не знаю, правда, — сказала Элиза и пошла вверх по лестнице.

Дойдя до верхней ступеньки, она остановилась и спросила:

— Когда все это закончится, Дэниэл? Между тобой и мамой? Каждый раз, когда я заговариваю о тебе, она просто молчит как рыба. Это же бессмыслица!

— Это силы загрязненной вселенной, — сказал я патетически.

— Что-что? — переспросила сестра.

— Ничто из того, что заставляет человека совершать какие-либо поступки, не имеет смысла, если ты это еще не заметила. Причина всего — в наших головах, как любит говорить папа.

— Что бы это ни означало, тебе лучше помалкивать о том, что я тебе рассказала. Я больше ничего не собираюсь тебе говорить, — закончила она и пошла на второй этаж.

Я последовал за сестрой в гостиную. Отец уже сидел на диване рядом с матерью. Та открывала многочисленные коробки и вытаскивала из сумок разные вещи, видимо, показывая, что именно они с Элизой приобрели за время своей прогулки. Я устроился на стуле напротив них.

— Привет, малыш, — сказала моя мать.

— Привет, мам, — ответил я и обратился к отцу: — Пап, можно я кое-что спрошу?

Он по-прежнему выглядел так, будто был слегка не в себе.

— Папа?..

— Твой отец очень устал, солнышко.

— Знаю, знаю. Я просто хотел кое-что у него спросить. Пап, когда ты говорил с тем парнем, ты что-то сказал про три… Ну, ты назвал их принципами.

— Страны, божества, — сказал отец, словно выныривая из своей депрессии. — То, что мешает ясному постижению мира.

— Ага. Но есть же еще третий принцип. Ты никогда не говорил о нем.

Но отец уже замолчал и смотрел в пол безнадежным взглядом. Мать же почему-то улыбалась. Она-то уж точно слышала обо всем этом не один раз.

— Третий принцип? — переспросила она, выпуская сигаретный дым в мою сторону. — Что ж, третий принцип — это семья, дорогуша.


Бенджамин Розенбаум Долина Великанов | Лучшее за год 2005: Мистика, магический реализм, фэнтези | Морин Ф. Макхью Приношение мертвым