home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 1

— Она изменилась, — говорит Джемма, помахав с заднего сиденья. — У нее черные волосы и лицо похудело.

— Она просто болела, вот и все, — говорит Николь.

— А если люди болеют, у них чернеют волосы? — удивляется Джемма.

— Нет, дорогая, — говорит Николь, смеясь. — Просто она их выкрасила и теперь выглядит по-другому. Люди всегда красят волосы.

— Как мама, — говорит Марк. — И бабушка.

— И папа, когда он был молодым, тоже, — говорит Николь. — Когда он хотел быть похожим на Рода Стюарта.

— Кто такой Род Стюарт? — говорит Джемма.

— Любимый папин поп-певец, — говорит Николь. — Помнишь эту ужасную музыку, которую он всегда ставил в машине, пока я не прекратила этого? Папа его любит. Он так сильно его любит, что, когда слушает эту музыку, иногда даже плачет.

— Заткнись, Николь, — говорит Марк, останавливая машину точно на кромке волнистых желтых линий, почти за спиной у Лили, они заметили ее, стоящую в ожидании у входа на вокзал, на тротуаре, рядом с огромной рождественской елкой. В тот момент, когда они влились в тяжелую, плотную пробку на внутреннем дорожном кольце — последняя суббота перед Рождеством, все едут за покупками, — он понял, что они опоздают, но они опоздали только на четыре минуты, потому что он проскочил два светофора и действительно не ожидал, что поезд прибудет вовремя. Поняв, что Лили не заметила их, он вылезает из машины, а Джемма сидит на заднем сиденье и машет рукой. А Лили все еще чего-то ждет под рождественской елкой, и у нее черные волосы и бледная кожа, которая почти светится на этом темно-зеленом фоне.

И он, и Николь узнали ее без труда, поскольку Ким предупредила его, что Лили перекрасилась в черный и сильно похудела из-за болезни. Хотя он считает, что узнал бы ее в любом случае, по тому, как она стоит, безразлично ссутулившись, засунув руки в карманы и склонив голову. По ее сложению, и это, конечно же, его строение, такое же угловатое. Однако он удивлен тем, насколько она стала бледной, даже на расстоянии она выглядит неимоверно хрупкой. Ему никогда не нравилось, когда женщины или девушки красились в черный, он находил это проявлением крайности, слишком ненадежным, это было слишком, черт возьми, по-панковски. Ему всегда нравились блондинки, и неважно, крашеные они были или натуральные. Загорелые и здоровые блондинки.

— Ты опоздал, — говорит Лили, по мере его приближения поднимая глаза. — Я умираю от холода.

— Ты могла бы подождать в здании вокзала, — говорит он.

— Ты мог бы приехать вовремя, — парирует она, начиная пританцовывать на пятачке.

— Ну ладно, по крайней мере я вообще приехал, — говорит он. — Когда я проехал столько миль, чтобы увидеться с тобой на твой день рождения, ты даже не побеспокоилась остаться дома, ага?

Марк видит Лили в первый раз с тех пор, как прошлым летом он посадил ее на обратный поезд до Ньюбери — внезапно он понимает, что это было почти полгода назад, и теперь он снова чувствует себя так, будто видит ее в первый раз за десять лет. Свою давно потерянную дочь. Своего сумасбродного ребенка, которого, после того как он вычеркнул ее из своей жизни, забрали скитаться бродяги Нового Поколения. Когда он в последний раз видел ее в августе, она была похожа на потаскушку, а теперь она только слегка напоминает шлюху, а еще больше — снова хиппи-бродяжку. На ней маленькая черная юбка, черные плотные колготки, испещренные большими дырками и зацепками, тяжелые немецкие ботинки и мешковатый, в крупную сетку, вязаный джемпер, натянутый поверх сильно изношенной белой майки — сквозь шерстяные нити он видит ее тощие голые руки, бледную, покрытую гусиной кожей плоть.

И теперь он вообще не понимает, что с ней стряслось, и не знает, что ему с ней делать — обнять ее или высказать все, что он думает по поводу ее внешности, по поводу того, что она окончательно сбила его с толку. По поводу того, что она к тому же не побеспокоилась показаться на своем собственном дне рождения, а он под проливным дождем проделал весь этот путь, чтобы увидеть ее, привез ей вполне достойный подарок, за который она его до сих пор так и не поблагодарила.

Когда он был ребенком, мать всегда заставляла его благодарить бабушку или тетю за любой подарок, врученный в честь дня рождения или Рождества. Но он думает, что в любом случае стал бы их благодарить, потому что знал, что это правильно, даже в таком возрасте знал, как нужно вести себя с людьми. В том возрасте, когда, полагает Марк, он должен был бунтовать. Когда должен был грубить всем подряд, несносно себя вести и постоянно сходить с ума.

Вот за это он и был так зол на Лили — она не появилась, когда он приехал, чтобы увидеться с ней — и ему пришлось коротать эти долгие часы с Ким в ее модной гостиной — а после этого она даже не позвонила, чтобы сказать спасибо за компьютер, и спустя все эти недели и месяцы он решил, что ни в коем случае не поедет в Ньюбери забирать ее на Рождество. Достаточно того, что Ким посадила ее на поезд, за который даже не попросила заплатить, предоставив Лили разбираться самостоятельно со всякими встречными извращенцами, которые будут к ней приставать. Теперь он и не думал переживать насчет того, что ее могут поймать, уговорить сойти с поезда в Ипсвише, затащить в комнату в трущобе и изнасиловать.

— Где машина? — говорит Лили, продолжая подпрыгивать на пятачке. — Где моя сестра? Где Николь? Я не хочу стоять тут и говорить с тобой весь день и отморозить себе сиськи.

— Вон там, — говорит Марк, показывая на то место, где припаркована его «Астра», против всяких правил на желтых волнистых полосах в сумерках раннего вечера, освещенная огнями вокзальной рождественской елки и мягко отсвечивающая в темноте металлической поверхностью. Он думает, странно, что они побеспокоились украсить сказочными фонариками станцию, но забыли нарядить елку.

— Где твое пальто? — говорит Марк, уверенный, что она подросла, впрочем, понимая, что нельзя так думать только потому, что она сильно похудела и что этот свитер и футболка слишком куцые и не прикрывают ее голый живот, ее по-прежнему проколотый пупок.

— А оно у меня есть, это пальто? — говорит она, наклоняясь, чтобы поднять свою большую сумку, которую Марк уже узнал.

— Я понесу, — бурчит он, отталкивая Лили от сумки, не в состоянии позволить своей тонкой, бледной, дрожащей дочери, этой жалкой девчонке с черными волосами, с мертвенно белой кожей, одетой в вещи, из которых она давно выросла, самостоятельно тащить сумку в машину, не в этот раз. Сумка, он обнаруживает, на удивление тяжелая, почти такая же тяжелая, как его ящик с инструментами. Он и представить себе не может, что у нее в этой сумке.

— Отвали, — говорит она, пытаясь выхватить у него ручку, вырывая у него сумку. Отпихивая его своим худым телом. Она толкает его, а он чувствует, что она такая же легкая, как и Джемма.

— Это мое, — говорит она. — Не хочу, чтобы ты трогал ее своими грязными лапами.

— Я только собирался отнести сумку в чертову машину, — говорит он, волоча баул по земле, едва найдя силы поднять его, но полный решимости не отпускать ручку. И ему стыдно за то, что его дочь выглядит такой слабой, хотя в данном случае его не в чем обвинять. — Я не собираюсь с ней убегать. Не переживай. Что у тебя там, кстати?

— Барахло, — говорит она.


Глава 10 | Детские шалости | Глава 2