home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 1

— Мы уже давно все это проходили, — говорит Марк.

— Едва ли, — говорит Энн. — Я хочу услышать всю эту историю, пока здесь нет Николь и Джеммы.

Его мать сидит на его кухонным столом, хлюпает своим кофе, уже высосала чайную ложку дочиста и снова положила ее в сахарницу. Для человека, который считает себя таким благородным, таким культурным, таким ярким представителем среднего класса, его мама слишком невоспитанно вела себя за столом, и это его всегда удивляло — частенько он вообще не мог поверить, что его воспитывала именно она.

— Давай, Марк, расскажи мне, что произошло, с самого начала, пожалуйста, — говорит она. Требует. Он знает этот резкий, серьезный тон голоса — это ее угрожающее «пожалуйста». Таким же тоном с ним бесконечно разговаривали, когда он был ребенком, хотя тогда он по большей части не обращал на нее внимания. Теперь он не знает, почему он по-прежнему не игнорирует ее — вероятно, это еще один признак его возрастающего смятения, непонимания, кого слушаться, кому доверять.

— Ну хорошо, — сдается он, — если тебе от этого станет легче. За исключением всего остального, что случилось в тот день, Лили подслушала, как Николь говорила мне все эти вещи по ее поводу. — Как бы он хотел, чтобы слова Николь растворились в воздухе и медленно исчезли. Как бы он хотел просто щелкнуть пальцами и просто начать все заново, и тогда бы никто не пострадал. Он просто хотел бы получить второй шанс. — Но я тебе уже рассказывал все это.

— Не в деталях, — говорит она. — Один раз в жизни, Марк, попробуй быть немножко более откровенным. Это могло бы принести пользу.

— Окей, — говорит он. — Окей. — Обрадованный тем, что ему наконец выпал шанс объяснить матери, кого нужно в конечном счете винить за то, что стряслось на Рождество. — Лили явно подслушала, как Николь говорила, что ей от нее плохо, ты сама знаешь про все эти истерики и паранойю, ты сама знаешь, что Лили действительно плохо влияет на Джемму, — говорит он. — И она сказала, что больше ни минуты не потерпит, чтобы Лили шаталась по нашему дому. Честно, мам, я в этом не виноват. Я бы позволил Лили оставаться столько, сколько бы ей вздумалось, я бы позволил ей переехать к нам. Она это знала. Фактически я думаю, что именно это она и собиралась сделать. Ты бы видела, сколько одежды и барахла она притащила с собой. Все Рождество я только пытался сохранить мир, честно. Меня надо бы за это наградить одной из этих гуманитарных штук. Нобелевской премией мира. — Он смеется. — Но с Николь хватило. Она под конец вышла из себя с Лил. Она вывалила все это на меня в нашей спальне, и конечно, кто бы это мог услышать, кроме Лили, которая провела большую часть дня в своей комнате и в любом случае нашла бы, к чему придраться.

Он помнит все слишком отчетливо, как Николь почти кричит, несмотря на то, что Джемма уже спит в углу их комнаты: «Я не верю ни одному слову из той чепухи, что она мелет про сексуальные домогательства бойфрендов ее мамы. Это придумано только для того, чтобы привлечь внимание, как и всегда с ней бывает». Он помнит, как затем Николь сказала ему, что она действительно сделала над собой большое усилие, заставила себя провести Рождество с Лили, что она даже не подняла скандал, когда эта девчонка отказалась есть индейку и не стала смотреть с ними телевизор. Но, сказала она, всему есть предел. Она сказала, что ни в коем случае не позволит Лили переехать к ним, сколько бы ни говорила эта глупая девица о том, что ее никто не любит. «А кроме того, что, если нам завести еще одного ребенка, Марк?» Николь в конце концов сказала это — он не забыл этих слов.

Или то, что Николь сказала ему на следующее утро, в день рождественских подарков, постояв на проходе секунду или две, прижав руки к стене, с немигающими глазами, с лицом, искаженным яростью и разочарованием — скрипя зубами, с дрожащей верхней губой. Она просто сказала: «Лили ушла, Марк. Забрала свою сумку и все вещи, я проверила».

Марк рассказывает своей маме о записке, которую утром того дня рождественских подарков Лили оставила на кухонном столе, именно утром того самого дня, и которую нашла Джемма, когда спустилась вниз кушать хлопья, и они с Николь какое-то время были убеждены, что эту записку написала Джемма, потому что почерк был так похож на почерк Джеммы, по крайней мере это был очень детский почерк, подумала Николь, так не могла написать четырнадцатилетняя. Но что он мог знать?

Теперь, недели спустя, он не просто рассказывает своей маме об этом, он решает показать ей саму записку — он идет и достает из переполненного ящика у раковины, где они хранили все инструкции к кухонной технике, и меню из забегаловок, и купоны на Blockbuster Video, грубо сложенный листок светло-голубой бумаги для рисования. Он не знает, почему хранит эту записку, вероятно, потому, что это единственное, что у него есть, написанное рукой Лили, и он думает, что едва ли она напишет ему что-то еще.

— Не надо вырывать, мам, — говорит он, протягивая ей записку. Слова которой теперь навечно отпечатались у него в голове, ему так кажется — «я никогда больше не хочу вас видеть, я вас всех ненавижу». Он повторяет их про себя, глядя, как их читает его мама, глядя, как движутся ее губы, но думает совсем не о том, как выглядит записка. Он медленно понимает, что его мама пытается размазать по губам то, что осталось от помады, отставив наконец чашку с кофе с малиновым отпечатком своего рта.

— Я думала, что она не умеет ни читать, ни писать, — говорит Энн. — Она сделала только одну орфографическую ошибку. Написала — видить, хотя должно было бы — видеть, конечно. Значит, она чему-то научилась в этой специальной школе. Впрочем, ее мать совсем не глупа.

— Мам, дай нам передышку, — говорит он. — Это не экзамен по английскому.

— Но у вас есть будущее, Марк, — говорит она. — По крайней мере надежда.


Глава 12 | Детские шалости | Глава 2