home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава третья

ВВА-ВА-ВА!

Но в гостиницу он больше не вернулся. Адъютант, дожидавшийся Рыжего в холле, важно сказал:

– За мной!

Спустившись по канатному крыльцу, они еще раз перешли через площадь и подошли к распахнутым дверям обер-лоцманской школы. Там на приступочке сидел хмельной стюард в засаленной беляшке. При виде адъютанта он вскочил, неловко отдал честь, начал докладывать…

– Хва! – рявкнул адъютант.

Стюард испуганно присел, посторонился.

– Вот так всегда! – в сердцах воскликнул адъютант. – С утра напьются, как клопы! Прошу!

Рыжий прошел за ним через двойной тамбур и дверь налево в застольную. Там было грязно и накурено. Всклокоченный приземистый толстяк в штабной жилетке стоял возле окна, спиной к вошедшим, и смотрел на рейд. Услышав, что к нему вошли, толстяк спросил, не поворачивая головы:

– Ну, что еще?

И этот тоже пьян, подумал Рыжий, даже еще сильней. Однако на этот раз адъютант как будто ничего не заметил, а только сказал:

– Вот, Сам прислал.

Толстяк лениво повернулся, посмотрел на Рыжего, пожал плечами и спросил:

– Зачем он мне?!

– Ну, – сбился адъютант, – велели привести, я и привел.

– А больше ничего?

– Нет, ничего.

– Тогда гуляй, – мрачно сказал толстяк. – Гуляй, я говорю!

И адъютанту ничего не оставалось, как уйти. А толстяк, шатаясь, подошел к столу и сел, наполовину скрывшись за кувшинами, горшками, мисками, горой костей… и снова соизволил посмотреть на Рыжего. Рыжий молчал. Тостяк, поплевав на лапу, пригладил ею плешь между ушами и принялся насвистывать «Красотку». А после еще строить из костей редут, и то и дело искоса поглядывать на Рыжего. Даже не искоса, а злобно. Потом очень злобно!

Но после адмиральских глаз это было не только не страшно, а даже просто смешно и нелепо. И Рыжий, не дожидаясь особого приглашения, прошел к столу и сел напротив толстяка. Толстяк молчал. Рыжий достал сигару, закурил и пустил дым – конечно, прямо в толстяка! Того всего перекосило, он подскочил, махнул лапой – и все, что было на столе, со звоном-лязгом-грохотом слетело на пол!

– Бейка! Служи! – гневно вскричал толстяк.

Вбежал стюард, засуетился, смел черепки, убрал и вновь накрыл на стол – на этот раз все чистое, горячее и свежее, и до краев. Толстяк сурово наблюдал за ним, молчал, злобно поглядывал на Рыжего, посапывал. Но как только стюард ушел, сразу поднял кувырь дрожащей с похмелья лапой и важно представился:

– Ларкен, флаг-спец.

Рыжий ответил ему в тон:

– Полковник Рыш, картограф, – и отложил дымящую сигару и тоже взялся за кувырь.

– Тогда… за крыс! Береговых! – сказал Ларкен и нагло рассмеялся.

– Береговых, пусть так, – согласно кивнул Рыжий. – И за морских, они потому что чем хуже?!

Ларкен грозно рыкнул, вскочил!..

Но Рыжий как сидел, так и сидел себе, поглядывал на спеца да помаргивал. Вот разве что выпустил когти да уперся коленкой в стол, чтобы чуть что, так сразу же пинать его на спеца!

Но это тогда не понадобилось. Ларкен зло фыркнул, сел. Сказал:

– И все-таки за крыс. За всяких!

– Всяких, – согласился Рыжий.

Они вполсилы чокнулись и кувырнули (но это уже во всю силу, до дна) и принялись закусывать. А закусив, Ларкен резко отставил свою миску, помолчал, потом нервно откашлялся, глянул на Рыжего, а после жадно взялся за кувшин… Однако вначале застыл… А после совсем убрал лапу и сказал усталым голосом:

– Итак, полковник… Как тебя?

– Рыш.

– Рыш! Итак, полковник Рыш, за дело. Давно ты здесь?

– Нет, со вчерашнего.

Ларкен изумленно захлопал глазами, спросил:

– И уже отсидел в Карантине и вышел?

– А я и не сидел, – ответил Рыжий. – Я так: пришел, оформился, меня свезли в гостиницу. Там отдохнул, а утром позвали к адмиралу.

– К Кроту? – уже совсем недоверчиво спросил Ларкен. – Тебя, береговую кры… Гм! Да! Значит, тебя – и к адмиралу, сразу, без конвоя!

– Да, без. А что? Вай Кау ждал меня и беспокоился…

– Ну-ну! Пой, заливай! – громко перебил его Ларкен и засмеялся. – Да вас, волны не нюхавших, чтобы вот так сразу допустили…

И вдруг он замолчал и проморгался, и даже почесал за ухом и так и замер с поднятой лапой… И вдруг вскочил и закричал:

– Ар-ар! Какой я чва! Так ты это тот самый Кронс, трубач и тайнобрат, трактат о Юж… Так это?!

– Да, – нарочито скромным голосом ответил Рыжий.

– Ну вот! – и Ларкен развел лапами. – Надо же! А я как… Да! Прости, приятель! Но ты в таком диком прикиде, что я и не узнал. Прости!.. Бейка, сюда!

Опять вбежал стюард. Ларкен важно сказал:

– Так! Эту дрянь убрать. А принести… Из верхней бочки. Понял? И закусить – чтоб было в масть. Порс! Порс!

Бейка забегал, зашустрил. Ларкен преобразился, просветлел и даже вроде протрезвел. А волновался как! То вскакивал, то вновь садился, напевал, ребра почесывал от нетерпения. Когда же все было готово, Ларкен немедленно налил конечно же по полному, провозгласил:

– За Бурк! – и залпом выпил, и, даже не притронувшись к закуске, опять налил, сказал: – Ты, брат, не представляешь даже, да! Еще за Бурк! И за тебя! За годы юные! За всё!

И началось. О деле больше и полслова не сказали. Ларкен беспрестанно наливал, жадно расспрашивал о Бурке; как там, что нового, по-прежнему ли в городском саду гуляния и жгут ли по ночам потешные огни, а у фонтана Двух Сердец… а правда ли, что за курение обманки… а разве и действительно… а вот я слышал, что… а в это я совсем не верю, но… и многое и многое подобное, то есть такое же пустое. Но Рыжий отвечал как мог серьезно, основательно, правда, Ларкен быстро хмелел и поэтому уже почти не слушал, перебивал и задавал все новые и новые вопросы и уже сам на них же отвечал. А после просто принялся рассказывать – невнятно, сбивчиво, но Рыжий все же понял: Ларкен родился в Бурке, в Бурке вырос, закончил пансион с отличием…

И вдруг Ларкен запнулся, замолчал, смотрел перед собой пустыми черными глазами, а после чуть слышно, но твердо сказал:

– А дальше – грязь, мой друг. Такая грязь, что не представить. Но! – и он вдруг, шатаясь, поднялся, злобно сверкнул глазами, приказал:

– Встать!

Рыжий встал. Ларкен загадочно, по-пьяному прищурился, сказал:

– Грязь, да. Но кое-что… А! Сам увидишь. Двинули!

Они вышли из застольной и, гулко ступая, пошли по длинному темному коридору. Ларкен, для верности держась за стену, шел впереди и объяснял: пять дней тому назад занятия закончились, выпускники разъехались по эскадрам. Штиль в школе, скукота. Вот разве что…

И открыл дверь, и пригласил войти. За дверью была их школьная библиотека. Там оказалось много редких книг по навигации и праву. Рыжий ходил вдоль полок, щелкал языком. Ларкен победно улыбался и быстро, прямо на глазах, трезвел. Налюбовавшись восторженным удивлением гостя, который брал, хватал одну, вторую, третью книгу, флаг-спец важно откашлялся и спросил:

– В карт-класс?

Вошли в карт-класс. Там тоже было очень интересно. Так, например, подобных точных компасов Рыжий раньше нигде не видел. И также в первый раз Рыжий смотрел в девятикратную подзорную трубу, листал «Атлас дальних созвездий», «Тайн-планы всех фарватеров»… А в классе математики он долго вертел линейку со стеклянным бегунком, но после все-таки сообразил, что на ней можно вычислять магнитные склонения, брать синусы и сдвоенный процент минус налог на риск.

– Ну а теперь, – сказал Ларкен, – айда в депешную. Там у нас самое-самое!

Депешная была устроена на верхнем этаже в отдельной башенке без окон. Туда вела двойная бронедверь, она была закрыта на секретные замки, над дверью висел пневморевун.

– Горласт! – сказал о нем Ларкен. – На совесть делали! – и отключил ревун, вставил ключи, одновременно, двумя лапами, ловко их провернул…

И новые друзья вошли в совсем пустую комнату, посреди которой стоял большой овальный стол, накрытый, словно скатертью, ганьбэйским флагом. Входная дверь была уже плотно закрыта, а окон в башенке и вовсе не было… и тем не менее все там было залито каким-то ровным серебристым светом. Рыжий начал с удивлением оглядываться по сторонам, пытаясь отыскать этот загадочный светильник.

Но Ларкен уже сказал:

– Сюда! – и подошел к столу, одним рывком сорвал флаг на пол…

И глазам Рыжего предстал Разумный Треугольник – макет Земли на всю столешницу. Со всех краев, как и положено, там был выкрашенный в синее Бескрайний Океан с отметками глубин, а посреди – неправильный овал самой Земли. Земля была раскрашена, где как, по странам, как на карте: Тернтерц, Даляния, Мэг, Харлистат, Фурляндия. А там, Рыжий скосил глаза, были Равнина и Лес. И вот что главное: здесь, на макете, Земля и вправду была как панцирь огромной черепахи. А вот даже и лапы ее, хвост, а вот и голова – Ганьбэйский мыс, Ганьбэй, и эта голова была обращена на юг. И ведь это не зря, подумал Рыжий, это знак, но им как ни доказывай, что Южный Континент действительно…

Но тут Ларкен перебил его мысли, сказал:

– И вот это и есть искровик. Садись. Сейчас он заработает. Теперь уже совсем мало осталось, подождем.

И они сели, замерли. Рыжий внимательно смотрел на искровик, Ларкен – на Рыжего. Рыжий знал, о чем думал Ларкен: Ларкен, конечно, был уверен, что Рыжий сейчас будет безмерно поражен, подскочит как ошпаренный и завизжит от удивления и станет задавать ему вопросы – беспомощные, глупые. Но знаем мы это, слыхали, самодовольно думал Рыжий, да, несомненно, говорил Сэнтей, на первый взгляд все это очень удивительно, но никакого чуда тут нет. Просто берут двойную желтую жемчужину и разрезают ее пополам, но, конечно, не простым, а особым, тайным способом – а после берешь одну жемчужину себе, а вторую, ее близнеца, отдаешь другому, и этот другой уносит ее куда хочет, жемчужины как будто бы совсем разделены. Но нет! Они же близнецы и поэтому по-прежнему живут одной общей жизнью. Называется это «эффект близнецов». А используется он по всякому. Вот, например, берешь свою жемчужину и опускаешь ее в особенный раствор – жемчужина сразу чернеет… и та, другая, в тот же самый миг чернеет точно так же! А если ты сожжешь свою жемчужину, то и та в то же самое время тогда тоже сгорит. А если ты возьмешь свою и начнешь выстукивать по ней, – вот так вот, когтем: тра-та-та, тра-т-та, т-та-та! – то и другая сразу же начнет…

Но дальше думать было некогда – раздался звон! И сразу еще один звон – это ударил гонг на адмиральской башне: били склянки, четыре пополудни, смена вахты. А на макете засверкали искры! Они по большей части вспыхнули вдоль побережья, в крупных портах, но кое-где сверкал и континент. Вот, скажем, Бурк сверкал, а вон в Фурляндии были видны огни. И дальше Харлистат, и даже Горская Страна там-сям искрили. Все искры были желтые, они мигали, словно заведенные – две с промежутком яркие и сразу же одна едва заметная, после опять две яркие, одна едва заметная, а после опять повторилось. То есть шла стуколка, доклад лазутчиков, дневная перекличка: здесь всё в порядке, и здесь, и здесь…

– Ну, как тебе оно? – спросил Ларкен, самодовольно ухмыляясь.

– Да, – кивнул Рыжий, – впечатляет. А здесь чего они молчат? – и лапой указал, где именно, и еще даже спросил: – Это Нехилый, да?

Ларкен весь дернулся, застыл, потому что и в самом деле на Нехилом Мысе искр не было. А это опорный форт на Скользком Побережье, и там верфь, шахты, арсенал. И если там что-нибудь случилось, то тогда это большая беда!

Но вот ожил и Нехилый, замигал – но только не желтым, как везде, а красным светом. Депеша была длинная; невидимый стукач дважды сбивался, начинал сначала. Стук был шифрованный, Рыжий не понял в нем ни слова, зато Ларкен, упершись грудью в стол, внимательно следил за бегом искр. Он был так увлечен, что даже не заметил, как Рыжий, дотянувшись до макета, поддел, где надо, когтем, посмотрел… И увидел, что там и в самом деле была спрятана жемчужина, значит, Сэнтей не лгал, вот, значит, как оно устроено. Подумав так, Рыжий хотел было посмотреть еще в одном месте…

Но не успел – стукач закончил передачу, Ларкен вздохнул, повернулся к Рыжему и с раздражением сказал:

– Ну и дела-а-а!

– Что? – спросил Рыжий.

– Так, безделица… – и тут Ларкен вдруг рассмеялся и сказал: – А Крот от желчи лопнет! Облысеет! – и оскалился.

Рыжий спросил:

– А кто ему докладывает? Ты?

– Ха! Если бы! – сказал Ларкен. – Да он и без меня всё уже знает! У него в кабинете такой же стоит. – После чего склонился, поднял с пола флаг, аккуратно прикрыл им уже погасший к тому времени макет, нервно огладил его лапой и сказал: – И ты, я вижу, тоже много знаешь. Вот и о нем даже. Что, небось, братья в Бурке наболтали?!

– Ну, в общем, да, – согласно кивнул Рыжий. – Был в Башне разговор, что есть такая штука. Но как это устроено, не объясняли.

– Не объясняли! Х-ха! – самодовольно перебил его Ларкен. – Вот то-то и оно, что никому из них секрет искровика неизвестен! А почему? Что им мешало его получить? Ведь я же не сразу прибежал сюда, я же вначале… Хва! Об этом хва! – и сам себе махнул лапой и замолчал, щеки надул, задумался… а после вдруг опять заговорил: – Но это что! Тут есть еще одна штуковина, и вот о ней, бьюсь об заклад, ты ни от кого еще не слышал. А любопытно?

– Да.

– Тогда чего стоим? В подвал! Ар-р, порс!

Что ж, порс так порс, они сошли в подвал, в секретную. Там на столах и верстаках были навалены какие-то детали, инструменты. Ларкен важно расхаживал по мастерской и то рассказывал, а то показывал, давал даже потрогать, покрутить. Его прямо распирало от гордости. Ар-р, ну еще бы! Ведь наконец Рыжий молчал, покорно слушал его и поддакивал – всему, чего бы не услышал. Ну а Ларкен уже притворно удивлялся:

– Ар-р! Да ну что вы все?! И ты не понимаешь, что ли? Еще раз повторяю. Вот, скажем, ночь – хоть глаз коли. Или туман… А я все вижу! И от меня тогда никто уже не скроется! Ну, я не сам, конечно, вижу, нет, а вот посредством этого всего, я называю его узнавателем. Вот, подойди сюда, дай мел, я начерчу. Вот воздух – он не пустота, ты же знаешь, что он как вода, но только не такой густой, а если в воду бросить камень… А эхо – ты в горах бывал? Так эхо – это возвращенный звук; звук полетел, ударился о гору и вернулся обратно. А я хочу, чтобы он не просто летел, а летел и ударялся о корабль, то бишь о нашу искомую добычу, и возвращался бы, и сообщал, что он там увидел. И вот я рисую, вот, смотри!

И битых три часа, а то и все четыре Рыжий провел в подвале, слушая Ларкена. Но, наконец, флаг-спец устал и проголодался. Они опять пошли в застольную. Там стюард быстро собрал обильный ужин. Ларкен на этот раз уже совсем не закусывал, а только пил и с жаром вспоминал, как он, недоучившийся школяр, однажды разыскал двойную желтую жемчужину и как… неважно, как, но ведь заметил же и ведь сообразил, что это значит, потом еще два года бился, улучшал, испытывал, и, наконец, стакнувшись с тайнобратьями, представил им чертеж искровика, но те, ясное дело, сразу подняли дикий вой и принялись кивать на Равновесие, стращать, что эта штука всё разрушит, поэтому её нужно забыть, а чертежи порвать. И он тогда бежал от них. Сюда, в Ганьбэй. Но ведь и здесь не приняли! Денег, правда, малость отжалели… А как они тряслись за них! И как пугали, что, мол, если вдруг, не приведи Аонахтилла, не заладится, тогда как быть? Но тут как раз заладилось! Потому что это ведь его секретная депеша – да-да, она, а не гонцы и не сигнальные дымы – тогда спасла Мамайс от разорения, и вот только тогда они все поняли, какая это полезная штука, этот его искровик, как это им выгодно… Да нет, не им, а только одному Кроту, тут же вскричал Ларкен, потому что здесь всё ему и всё его. Не веришь? Х-ха! На Башне девять замков, ну и что? Туда есть тайный ход, и Крот, когда захочет, ходит туда и берет оттуда денег столько, сколько ему надо. Смеется, говорит, что капитал должен работать. Он и работает! В Далянии, Фурляндии, Горской Стране, даже у вас, у дикарей – везде все куплено и перекуплено. Да он даже не крот, а паук, а паутина у него крепка и, главное, невидима, и будь ты хоть о девяти умах… А ведь кто плел ту паутину? Вот кто, выкрикивал Ларкен и стучал себе в грудь – и сразу же уже вполне спокойно продолжал, что первый искровик, который спас Мамайс, стучал только на два перехода пути, Крот гневался и требовал еще, еще, и он все улучшал и улучшал конструкцию, а стукачи все волокли и волокли его искровики все дальше, дальше, дальше – и вот уже весь Континент ими опутали, все нити были сведены сюда, и Крот их всех – и страны, и моря – держит вот здесь, у себя в кулаке… А Ларкен как был никем, глупцом и неудачником, так им и остался. А, пропади оно все пропадом, налей, то и дело командовал Ларкен, еще налей, еще! А после вообще:

– Вва-ва! Вва-ва! Зачем мне голова?! – запел Ларкен старинную походную песню. – Мне парус – вва! Мне лапы – вва! Рви – вва! Дуй – вва! – и подскочил и дико закричал, и засвистел, пошел было плясать…

Но почти сразу же упал, закрыл глаза и дико, глупо засмеялся. Рыжий помог Ларкену встать, а после вместе с Бейкой вывел его из застольной, а он не унимался, пел, провел по коридору и завел в каюту и там уложил в гамак – старый моряк и здесь, на берегу, жил по-походному и пуфарей не признавал, – а после еще ждал, пока флаг-спеца укачает и он заснет. Только когда Ларкен затих, Рыжий, устало отдуваясь, вышел из каюты. Следом за ним метнулся Бейка и, забежав вперед, угодливо спросил:

– Вам уже тоже постелить?

– Да, – сказал Рыжий. – Но только не здесь.

– А где?

– Ну, хоть в библиотеке.

– А как стелить? Тоже гамак?

– Нет, – усмехнулся Рыжий. – Я ведь не буян. Пойдем!

Вдвоем они поднялись на второй этаж, вошли в библиотеку. Пока стюард стелил, Рыжий прошел к окну, раскрыл его…

И так и замер. Ночь была темная, безлунная, и ничего нельзя было увидеть, Рыжий только чуял ветер, жаркий и соленый, да слышал гром прибоя, вот и все. А был бы ясный день, подумал Рыжий, что бы тогда ему открылось? В шторм – буруны, в штиль – просто синева до горизонта, то есть опять же почти ничего. А что за горизонтом, то…

Заскрипела дверь! А, пустяки, это стюард ушел, подумал Рыжий. И пусть себе идет. Сейчас он спустится к себе и ляжет, и заснет. И спит Ларкен. Спит весь Ганьбэй – внизу ни огонька…

Вдруг гулко грохнул гонг на главной Башне. Значит, уже полночь. Во Внешней Гавани на кораблях прошло движение – это сменялись вахты. В Ганьбэе лучшие из лучших кораблей и лучшее оружие, с волнением подумал Рыжий, и лучшие спецы, и значит, только здесь, и то это еще пока что неизвестно, могут рискнуть отправиться за горизонт… Но хочет ли того монета? Ведь Рыжий сам же видел, как адмирал ее испытывал, но все было напрасно, монета не ответила ему и, значит, Южный Континент не для него и вообще не для ганьбэйцев, и, значит… Нет, ничего это не значит, гневно подумал Рыжий, ночь, спать пора, а там что будет, то и будет. И Рыжий, затворив окно, прошел за шкаф и лег там на пуфарь, нащупал когтем сонную артерию, нажал на нее раз, второй…

И заснул. И ему снился сон, и он, наверное, был очень страшный, потому что когда Рыжий проснулся, еще не рассвело, и он был весь в поту и задыхался. Но вот о чем был сон, Рыжий так и не смог вспомнить. И Рыжий продолжал лежать, смотрел на книжные шкафы, обдумывал вчерашнюю беседу с адмиралом, а о Ларкене, он подумал, думать нечего, с Ларкеном все понятно, а вот Вай Кау, этот крот, ох, он хитер и изворотлив! И в то же время странно все это, очень странно! И так, размышляя о разных вещах, Рыжий лежал, лежал… И вдруг вскочил, быстро спустился вниз, в застольную, и, наскоро позавтракав остатками вчерашнего, опять пришел в библиотеку. Не будучи уверенным, с чего ему лучше всего начать, Рыжий решил действовать наобум: открыл первый попавшийся шкаф, взял с нижней полки самый крайний том – в нем, оказалось, были собраны отчеты прошлогодних рейдов, часть пятая, вне плана. Рыжий открыл его на середине и прочел: «На траверзе Малот взят приз. Добыча – жемчуг, кожи. Груз продан, экипаж заложен под проценты. Доход… Расход: при абордаже ранено… Убито… Заплачено наследникам… Итог…» Перелистал, опять прочел: «На рейде Кабакулько. Без выстрелов. Зерно, солонина, железо, вино – согласно уговору. Текст уговора прилагается. Кредит…» А вот еще один, в тисненом переплете, том, в нем деловая переписка. Рыжий открыл его и сразу увидел, что там ничего нельзя прочесть – там были одни шифровки, – но по гербам можно было легко понять, откуда эти шифровки присланы. И вот что еще интересно: их не сожгли после прочтения, а берегут, прошили и пронумеровали. То есть их, если что, всегда можно достать и огласить, где надо…

Гонг! На обед. Ларкена на обеде не было. Бейка сказал:

– Они работают. В секретной.

Рыжий поел, опять ушел в библиотеку. Открыл Устав. В первой главе – «Права» – было записано: «Мы все равны. Перед судьбой». А дальше был чистый лист. А остальные главы, те вообще были вырваны. Рыжий закрыл глаза. А ведь действительно, точнее не сказать, подумал он, мы перед ней все равны, а остальное всё хлипко и шатко. Вот как он перед обедом прочитал: корабль принял груз, дождался ночи, вышел в море; никто не знал, куда он двинется дальше – на север или на юг, – сам капитан этого еще не знал, знал только один купец, хозяин груза, и он приказал, корабль свернул на юг – и сразу из-за острова ему наперерез мчится пиратская галера под черным полосатым флагом, бьет мерный гонг и ему в такт гребцы кричат «вва! вва!», галера приближается, на абордажной палубе уже пошло движение – готовят крючья, лестницы… И вдруг шквал – как будто ниоткуда! – и оба корабля, пиратский и купеческий, идут на дно, все тонут… Почему? Свидетель с берега отметил, что будто бы в это же самое время он видел в море, неподалеку от места катастрофы, Белый Балахон. Сославшись на свидетеля, ликвид-коллегия постановила: галеру «Птичка Лю» считать действительно погибшей, а все расходы перебросить на казну, ибо прямых виновных нет. Р-ра, бред какой-то, Белый Балахон, гневно подумал Рыжий. Но это что! А вот еще одна история, и в ней виновата уже некая Живая Борода. А это уже вот как: она будто всплывает после шторма и тянет свои щупальца, обхватывает корпус и принимается душить в своих объятиях корабль – трещат шпангоуты, вода хлещет в пробоины, падают мачты… Ну, и так далее. И тоже – все расходы на казну! А то еще… Да что перечислять, язык устанет! Вон сколько их стоит, таких томов! И в каждом…

Гонг! На этот раз к ужину. И вот, наконец, пришел Ларкен, мрачно кивнул, ел только хлеб, пил только воду и ни в какие разговоры не вступал, поужинал и сразу же ушел в секретную. Вот чва, как будто он кому-то нужен, рассерженно подумал Рыжий и заказал шипучего и мятных леденцов, и сахарных орешков, и сигар, и теперь сидел себе, закинув стопы на столешницу, пускал дым кольцами, поглядывал на Бейку да покашливал. Бравый стюард стоял в дверях, вздыхал – и подойти не мог, и жаль было уйти; Бейка сказал, что господин не разрешает побираться, узнает – загрызет. И в разговоры Бейка тоже не вступал, потому что и этого спец тоже не одобрит.

А спец не появлялся, он работал. Он и назавтра молчал как стена – за завтраком и за обедом. А перед ужином Рыжий, призвав к себе стюарда, сказал, что он, полковник Рыш, отныне будут столоваться прямо у себя в библиотеке.

– А если спец… – начал было стюард…

Но Рыжий перебил его:

– А если спецу будет скучно, так ты поставь напротив него зеркало!

– Но…

– Я сказал! Пшел вон!

Бейка поспешно вышел. Ларкен не объявлялся. И не объявится, думал Рыжий, Ларкена корчит, да! Похоже, он предположил, что Рыжий здесь для того, чтобы его подсидеть – Вай Кау, мол, решил списать Ларкена вчистую, ну а Рыжего, как перспективного, поставить вместо него. Вот оттого-то Ларкен и молчит, не вылезает из секретной, чтобы доказать, что он еще чего-то стоит. Не пьет и даже не поет. Посмешище! Но с другой стороны, думал Рыжий, разве это плохо? Что, разве лучше, если бы он здесь пьянствовал и безобразничал? Так что сидит в подвале – и прекрасно, вон тишина какая – благодать! И Рыжий, развалившись на пуфаре, читал теперь одни только «Казенные Дела» ликвид-коллегии! Бред несусветный, чушь, конечно же, а вот читал, потому что чуял след. Правда, какой, пока еще не знал. Листал, читал обрывки фраз, зевал. Так прошел день, второй. И не было адмиральского адъютанта, и молчал стук-тумбарь. Порой, когда голова у Рыжего начинала уже совсем идти кругом от всей этой несусветной лжи и этих диких, жутких суеверий, Рыжий закладывал страницу и вставал, и, подойдя к окну, смотрел на рейд, на стоящие там корабли. Бейка сказал, что Хинт командует сорокадвухвесельной галерой под желтым парусом и с бронзовым тараном на три зуба. Такой галеры видно не было, и Рыжий опять открывал «Казенные Дела» – уже второй, третий, четвертый том, – читал о Липком Якоре, Подводной Птице, Гиблом Ветре и так далее. Читал, читал, зевая до икоты… Только однажды он насторожился – это когда в отчете о Магнитном Острове ему почудилось, что там есть доля правды: первых пятнадцать дней пути штурман описывал довольно точно – и в расстояниях не лгал, и в направлениях ветров, течениях, склонениях иглы… а после, как всегда, всё пошло вкривь и вкось. А жаль, сердито думал Рыжий, вот если бы встретиться с тем штурманом да как следует расспросить его… Но только с тех пор прошло уже двести лет, как того штурмана зашили в парусину. И Рыжий вновь читал, читал… Но того, что он искал, всё не было и не было. А время шло! И вдруг…


Глава вторая ВАЙ КАУ, АДМИРАЛ-ПРОТЕКТОР | Ведьмино отродье | Глава четвертая ВСЕЦЕЛО РАДИ ВАС