home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава седьмая

НА ЮГ

И они шли на юг. По целым дням гребли, а вечером сушили весла, убирали паруса, кормились, потом звучал сигнал «всем-всем шабаш!» – и они отдыхали. А утром был уже другой сигнал – «на банки! порс!» – и они вновь гребли. Ветер дул ровный, попутный, поэтому они гребли вполсилы. Да адмирал от них большего и не требовал. Он говорил:

– Успеется. Всё схвачено. Вот где оно!

И всем желающим показывал ту поддельную карту, которую он еще в первый день дал Рыжему, а уже назавтра взял обратно и теперь, надо не надо, разворачивал и при этом не ленился повторять, что это верная карта, надежная, но о том, как она к нему попала, он не имеет права рассказывать, потому что дал такое слово. И тут же добавлял, что тот, кто дал ему эту карту, лично был на том Континенте, прошел его и вдоль и поперек, провел промеры двадцати с лишним фарватеров, сделал отметки приливов-отливов…

Ну и так далее. И ему верили. И на «Тальфаре» все было спокойно, и ветер был попутный, ровный, и кормежка была сытная, так что чем им было недовольствоваться? И, кстати, не только одни гребцы, но ведь и сам Рыжий в те дни был всем доволен. А что! Он и качку легко переносил, и с экипажем быстро свыкся. Да и что было свыкаться, когда они с почтением и даже с некоторой опаской всякий раз поглядывали на него, когда он с важным видом выходил на ют. А он на них не смотрел! Он смотрел в подзорную трубу на горизонт, потом на облака, потом сверялся с компасом, делал лаговые записи… И только уже после этого он сверху вниз поглядывал на них – и снова уходил в каюту. К которой, кстати, ни один из них не смел даже близко подходить, потому что они четко знали, что он старший офицер, а они черная кость, загребалы, поэтому их место – это кубрик, нары, им ночью нельзя даже огня разводить, им ночью можно только спать.

И они спали! Спал весь «Тальфар», спал и Вай Кау – его гамак был напротив, – и только один Рыжий подолгу лежал с открытыми глазами и с раздражением думал, что ведь уже очень поздно, давно пора было заснуть… Но волны всё толкутся в борт, толкутся – и борт громко, визгливо скрипит, и переборки ему вторят. И палуба скрипит, и такелаж, то есть везде и всё скрипит, стонет, дрожит так, что уже какой тут сон! И это ведь еще элитная галера, а не обычное корыто, думал Рыжий, и это еще ют, а не бак, на котором вообще хоть уши затыкай! Но им это было все равно, нет, это их даже радовало, потому что если корабль скрипит, говорили они, значит, это хорошо, значит, он дышит, а если не скрипит, значит, затаился и собирается сломаться. И это, думал Рыжий, не так глупо, а с точки зрения механики верно, потому что скрип – это признак устойчивой системы с обратной акустической связью… Тьфу, вот навяжется, сердито думал Рыжий и лежал дальше, и смотрел по сторонам и слушал скрип, и думал, что корпус у «Тальфара» не простой, а из баркарасса, а баркарасс – это очень редкое, ценное дерево, оно растет только в Тернтерце. Его еще называют «железная пена». Это потому, что его древесина крепче железа и в то же время легкая как пена. Тернтерц его не продает, у них такой закон, чтобы баркарасс не вывозили на экспорт, и поэтому добыть его можно только при помощи силы. Так все и делают, и поэтому баркарасс очень дорого ценится. Но эти траты не напрасны, потому что «Тальфар» из-за того и легок на ходу, что у него баркарассовый корпус. А то, что корпус скрипит, думал Рыжий, так он что, скрипа не слыхивал? Ведь так же Лес скрипел перед грозой, когда еще и ветра не было, а он уже скрипел, потому что уже чуял, что скоро будет гроза. И поэтому чем он громче скрипел, тем после громче был перестук копыт Небесного Сохатого, и было больше молний, и вот уже, если закрыть глаза, то можно опять увидеть эти всполохи, и вот он уже слышит этот перестук, вот ветер рвет листву, мечет ее, и вот уже по Выселкам забегали, гонят детей по логовам, спешат, и вот уже Вожак вскочил…

Р-ра! Вот оно в чем дело, гневно подумал Рыжий, вот почему он так боится скрипа – это в нем просыпается давным-давно забытый детский страх перед грозой, и вообще, он будто не флаг-штурман, не ганьбэец, а он опять всего лишь безмозглый щенок, и он не в каюте, а в логове, и рядом храпит Хват, а не Вай Кау, а он дрожит и слушает, как наверху ели скрипят всё громче и громче, то есть еще совсем немного – и загрохочет гром! Посыплются молнии! Вспыхнет огонь! И это, он знает, не просто огонь, а это разгневанный Небесный Брат сейчас будет топтать их поселок!..

Р-ра! Нет! Надо опомниться! Рыжий вскочил и сел, и свесил стопы с гамака, прислушался – скрипит. А присмотрелся – и ничего не увидел, в иллюминаторе было темно. Спит Океан, подумал Рыжий… И тут же подумал: нет, что это за глупости, это же так только говорится, что он спит, а на самом деле он просто молчит и тихо, ровно дышит. Потому что кто они ему такие, думал Рыжий, он их даже не замечает, знать не хочет! Они вчера опять трижды бросали лот, стравили весь канат, но, как и в прошлые дни, до дна опять не достали. И не могли достать, и это правильно, это нормально, потому что где это такое видано, чтобы посреди Океана, на сумасшедшей глубине, кому-то удавались замеры лебедочным лотом! А эти опять не верили. Им же все время кажется, что берег уже где-то совсем близко. Им хочется, чтобы это было так, вот поэтому они и говорят, болтают всякое. Их берет страх, потому что уже вон сколько дней они гребут, а берега всё нет и нет. Вот они и сошлись вчера вечером возле грот-мачты, пришлось к ним спуститься. Вай Кау поначалу объяснял им по-хорошему, по-доброму, а после, не сдержавшись, стал кричать и тыкать в карту и доказывать, что им еще пятнадцать дней идти, никак не меньше! А эти опять стали твердить: нет, берег уже близко. И в подтверждение этих своих слов стали ссылаться на всякие свои, как они их называли, мореходные приметы. Приметы, х-ха! Вчера увидели траву – визжали от восторга. А что с того? Трава была и раньше. Но та трава, так говорили они вчера возле грот-мачты, была не та, та простая морская трава, а эта – точно та, речная, и берег, значит, уже совсем близко. И ветер будто не такой уже соленый, как раньше, он теперь, утверждали они – это бриз, а если дует бриз, то берег, значит, совсем рядом. Ну и хорошо, воскликнул тогда Рыжий, если близко, то чего вам волноваться, и развернулся и ушел в каюту, а адмирал еще остался с ними и доказывал, и много еще всякого от них выслушивал и даже с чем-то согласился и кивал, и опять показывал им карту, и когтем прочерчивал курс и снова терпеливо объяснял, объяснял им, скотам… И объяснил, и убедил-таки! А может, и не убедил, – их разве кто поймет? – но зато усмирил, это точно, и они ушли, зашились в кубрике. Вот уже воистину, сердито думал Рыжий, есть мы, а есть они, другие, и они видят то же, что и мы, и слышат, но вот чтобы после все это понять, сообразить, тут у них ничего не получается. Скоты! Вай Кау, вернувшись в каюту, упал в гамак, долго молчал, потом мрачно сказал:

– Сам виноват. Разбаловал! – и приказал задуть огонь и снял очки, и еще долго лежал с открытыми глазами, и свет из них шел не в пример обычному чуть видимый, мерцающий, а после и совсем погас – это, значит, Вай Кау заснул…

Вот и сейчас он спит, подумал Рыжий, а что, ночь, скрип, волны толкутся в борт, толкутся, вот его и укачало. А Океан не спит, он просто затаился, ждет, баюкает, они плывут, плывут и смотрят – ничего не видно; день, два, и вот уже семь дней прошло – и снова ничего, и дальше будет то же самое, и еще семь, и еще семь, и семью семь, а не пятнадцать; лгал адмирал, пятнадцать – это очень мало, а семью семь – это как раз! И, может, только тогда, думал Рыжий, он выйдет, как всегда, на палубу и так же как всегда будет смотреть, смотреть, но ничего не видеть, а после вдруг над самым горизонтом…

Нет, тут же подумал Рыжий, это для них, других – это магнитный остров, золото, заклятье и слепота, а для него – это его мечта! И Рыжий расстегнул лантер, достал монету и начал ее рассматривать. Но в каюте было темно и ничего нельзя было разобрать, можно было только ощущать подушечками пальцев – вот глаз, он неподвижен, и, как всегда, обращен на юг. И ветер ровный и попутный, дальше подумал Рыжий, «Тальфар» идет уверенно – за день по тридцать, сорок лиг, – и никого вокруг, а только Океан со всех сторон, и ничего не изменяется – так кажется…

А на самом деле Южный Континент к ним всё ближе и ближе! И так Рыжий сказал Вай Кау еще в первый вечер. Тогда, как и сейчас, «Тальфар» лег в дрейф, на баке завалились спать… А Рыжий и Вай Кау сидели здесь, в каюте, за столом, Вай Кау, тяжело сопя, вертел монету так и сяк, да только зря он старался – монета молчала. Тогда он попросил «еще раз почудить», и Рыжий опять показывал, как оживает глаз, и адмирал сверял монету с компасом, и эти показания сходились. А после, подойдя к иллюминатору, они и компас, и монету сверяли с Неподвижной Звездой – и опять все было точно. А выходить на палубу, чтобы проверить это все как следует, Вай Кау запретил, сказал, что другим об этом знать нельзя, им хватит карты. И смеялся.

Так оно с того и повелось – «Тальфар» шел на юг, только на юг при ровном и попутном ветре день, два, четыре, семь, а на все вопросы баковых Рыжий и Вай Кау отвечали кратко: да, конечно, сам посмотри, вот карта, вот наш курс, а как ты еще думал, всё точно! А вечерами, запершись у себя в каюте, они тщательно сверяли лаговые записи и отмечали ветры и течения, прокладывали курс… а после адмирал вводил поправку в вычислениях, потому что зачем их пугать, зачем им знать, как далеко уже ушли? И вместо сорока записывалось двадцать лиг, а вместо тридцати пятнадцать… А утром Вай Кау выходил к грот-мачте и оглашал координаты, курс, а экипаж, еще сидевший у котлов, внимательно его выслушивал, кивал, хватал, обжигаясь, варево – бобовый суп, круто заправленный обманкой с солониной. А после: «К банкам! Порс!» – и вновь они весь день гребли, а вечером ложились в дрейф, и вновь – бобовый суп, шабаш, огня не разводить, скрип переборок, палубы, Рыжий вставал и выходил на ют и там, подняв подзорную трубу, смотрел на Гелту, Эрнь, на Восходящий Дым, Забытую Свечу…

А если небо было чистое, тогда на юге уже можно было рассмотреть и новые, пока еще нечетко различимые созвездия. Им и названий еще не было придумано, но Рыжий узнавал и их, потому что о них было указано в тех засекреченных отчетах… Но все это было, конечно, не то, совсем не то, ведь той – единственной – звезды, которая живет над Океаном, на южном небосклоне пока не было. А может, ее нет совсем, может, все это выдумки для легковерных простаков? Поэтому, сердито думал Рыжий, надо пока что забыть обо всем остальном и просто делать свое дело! После чего он расчехлял квадрант, настраивал его и, повернувшись к северу, брал высоту стояния Неподвижной Звезды. Сперва эта высота была в пятнадцать градусов, потом, на следующую ночь, в четырнадцать, потом в тринадцать… Значит, еще через семь-восемь дней такого курса, думал Рыжий, они достигнут широты экватора, и тогда Неподвижная Звезда окончательно уйдет за горизонт, ее уже больше не будет видно. Конечно, и тогда, на широте экватора, и даже южнее, в небе останется немало хорошо знакомых им звезд, думал Рыжий, но все они, к сожалению, подвижны, и поэтому по ним никак нельзя определять направление сторон света. Всегда на одном месте, точно на севере, в небе стоит только одна Неподвижная Звезда, но они уходят от нее все дальше и дальше, и она опускается над горизонтом все ниже и ниже. А потом, начиная от экватора, когда она вообще исчезнет, направление сторон света можно будет определять только по компасу. А если компас вдруг испортится? Ведь именно поэтому, то есть боясь остаться без ориентиров, очень и очень мало кто решается пересекать экватор. А если говорить совсем откровенно, то дальше на юг идут только те, кто твердо верит в то, что там им непременно встретится магнитный остров, и на него, так считают они, ниже экватора и будут показывать компасы. Но разве может быть магнитным остров, сложенный из золота? Магнитным может быть только железо, но никак не золото! Но дело тут даже не в золоте, подумал тогда Рыжий и опустил голову, потому что смотреть на небо ему больше уже не хотелось, и развернулся и ушел в каюту, лег и думал, что заснет. Но долго он не улежал, вскочил, и вот теперь сидел пень пнем в гамаке, стопы свесил, кругом была непроглядная тьма, и вспоминал, и морщился…

И вдруг подумал: а что он сжимает в горсти? Монету, которая из золота, и в то же время магнитная. Так что же тогда получается, что эта сказка для других – на самом деле истинная правда?! И Рыжий еще крепче сжал монету…

И вдруг почувствовал: глаз на монете шелохнулся! Потом еще, еще… и сдвинулся, ушел на четверть к западу. Не может того быть! Рыжий поспешно разжал лапу! Но в каюте было слишком темно, чтобы можно было что-то рассмотреть. Тогда Рыжий спрыгнул с гамака, прошел к столу, зажег фонарь, поднес монету к компасу…

И убедился, что отклонение было и в самом деле довольно заметное – на четверть к западу, никак не меньше. Было темно, волны толклись в борт, толклись, корабль весь скрипел – от киля и до клотика, а Океан был совершенно спокоен. Так и в Лесу, тут же подумал Рыжий, грозы еще не видно, а скрип уже стоит, и ветер рвет листву, и Хват уже кричит: «Сынок, домой!» Только какое там, Хват разве его дозовется?! Он еще мал, он глуп, и ему кажется, что, может, погремит да и уйдет, ну, рядом пронесет и там пожжет, а их не тронет. Это потом уже, когда он, повзрослев, начнет соображать…

Хотя что тут соображать, гневно подумал Рыжий, когда надо просто вспомнить «Казенные Дела», том пятый! И Рыжий посмотрел на адмирала. Тот лежал с закрытыми глазами и делал вид, будто спит. Рыжий окликнул:

– Кау! – а потом еще раз, уже громче: – Кау!

Вай Кау вскинулся… и снова лег, и опять засопел, а глаз вообще не открывал. Что это с ним, подумал Рыжий, чего это он вдруг так затаился?

Но вот адмирал, заворочался, пошарил возле себя лапой, нашел очки, надел их, потом неспешно повернулся к свету и недовольно спросил:

– Ну, чего тебе?

– Монета! – сразу сказал Рыжий. – Она сменила показание. Ушла на четверть к западу и, я думаю, это не зря. Так что надо бы и нам, как и она, тоже на четверть…

– Хва! – перебил его Вай Кау.

Рыжий замолчал. Вай Кау медленно, очень старательно, вытер лапу об лапу, а после снял очки и стал смотреть…

Но совсем не на монету, а на фонарь, стоявший на столе. В адмиральских глазах ярко и очень отчетливо отражалось желтое пламя фонаря. Р-ра, вот так да, подумал Рыжий, Вай Кау смотрит на огонь – и не через очки, – и не отводит глаз, не щурится. А ведь раньше он терпеть не мог яркого света, а тут смотрит себе и смотрит!

Но вот наконец Вай Кау зажмурился, надел очки, медленно лег на спину и задумался. Думал он довольно долго, а потом сказал:

– На четверть к западу. Значит, такое здесь магнитное склонение. В этих местах магнитное склонение на четверть к западу.

– А компас тогда почему не отклоняется? – сердито сказал Рыжий.

– Р-ра! Компас! – фыркнул адмирал. – Мало ли, что он тебе покажет. Ведь что такое компас? Простая деревянная коробочка, а в ней магнитная иголочка. Ха-ха!

Рыжий молчал.

– Вот то-то же! – насмешливо сказал Вай Кау. – Ночь непробудная, а ты такой шум поднял. Нет, чтобы сил набираться. Задуй огонь!

Рыжий задул. В каюте опять стало темно. Вай Кау, было слышно, лег. Рыжий, откашлявшись, настойчиво сказал:

– Глаз не просто повернул к западу, а это он нас предупредил, чтобы мы тоже сменили курс.

– Сменили! – передразнил Вай Кау. – Мы! Кончай болтать, я спать хочу! – и снова заворочался, и замер.

Опять стало тихо. Только корпус продолжал скрипеть да с той стороны в него плюхались волны. Океан живой, опять подумал Рыжий, он их баюкает, он затаился, а ветер здесь, в этих местах приходит непонятно откуда, он будто прямо в парусах рождается – и сразу рвет, и бьет, и волны поднимаются такие страшные, что если кто после них и уцелеет, а потом о них расскажет, то никто ему не поверит! А зря, потому что это чистая правда, такая же, как то, что глаз на монете отклонился к западу не просто так, а для того, чтобы указать им новый курс и одновременно с тем предупредить об опасности старого. Потому что очень даже запросто в самое ближайшее время может случиться такое, что если они и дальше будут двигаться строго на юг, то им несдобровать, Океан их утопит. И вообще, да кого это Рыжий слушает?! Да он же Крот! Слепой! Но спорить с ним не надо, это только напрасно тратить время, а просто надо утром самому выйти к грот-мачте, достать монету и показать ее им всем, а после все как есть, начистоту им вывалить! Пусть тогда смотрят и соображают, и, может, он их убедит, что надо менять курс…

Нет-нет, тут же подумал Рыжий, глупее и придумать нельзя, потому что с тем, кто приносит на корабль порчу… ну, или Тварь, а что это не Тварь, он ни за что им не докажет, тут и Вай Кау ему не поможет… Так вот, с тем, кто приносит на корабль порчу, обычно поступают так: берется длинная доска и кладется на фальшборт таким образом, чтобы один ее конец лежал на палубе, а второй выступал над водой. И вот тебя ставят на эту доску, и ты идешь по ней, а глаза у тебя завязаны и лапы скручены, и груз на груди, и ты идешь себе, идешь по этой доске, переступаешь по ней за фальшборт, потом ступаешь еще раз, другой, и тут доска под тобой вдруг кувыркается, и ты… Ну, понятно! И это у них называется «сходить на корм». Таким даже мешков не шьют, потому что акулье брюхо – это ведь тоже крепкий и надежный мешок!

А адмирал не спит, опять подумал Рыжий, а затаился и о чем-то напряженно думает. И почему это он вдруг решил, что это обычное магнитное склонение? А почему снимал очки и на огонь смотрел так, как будто он его не видел? Но, главное, монета! Причем здесь склонение? Спросить у него, что ли? Да только это ничего не даст, он же такой, что если сразу чего-нибудь не скажет, то и потом от него ничего уже не добьешься!

И так всю ночь Вай Кау пролежал и промолчал, а Рыжий просидел, время от времени ощупывая монету и чувствуя, что глаз на ней все больше отклоняется к западу.

А после рассвело, пропели боцманские дудки, а адмирал по-прежнему лежал в своем гамаке и вставать даже не думал. Пришел стюард, накрыл на стол и вышел. Только после этого Вай Кау медленно и явно нехотя спустился с гамака, подсел к столу, выпил бокал гур-ни, заел сухариком, а остальное резко отодвинул, чуть не сбросил. Рыжий хотел было сказать о том, что глаз на монете теперь отклонился еще больше к западу, и что, может, им бы тоже сменить курс… Но адмирал мрачно прервал его:

– Пусть так! Плевать я хотел на глаза! – а после встал, сказал: – Пошли!

Они пошли и вышли на шкафут. Вай Кау встал возле грот-мачты и, повернувшись к экипажу, начал объявлять:

– Вчера мы прошли пятнадцать лиг. Негусто. Поэтому сегодня будем грести так: замах за третью линию, ритм два и два. А курс, как обычно, на юг!

Р-ра, удивился Рыжий, за три линии! Да так только на абордаж идти, такого ритма больше чем полсклянки не выдержишь, а целый день это просто невозможно, сейчас они ему все это выскажут!

Но они ничего не успели сказать. Они даже вскочить не успели, они только побросали ложки и начали между собой переглядываться…

А адмирал уже хлопнул себя лапой по лбу, засмеялся и сказал:

– Ар-р! Да! Совсем забыл! Да и в уставе так положено – всем по трудам! Поэтому немедля вам сейчас питья двойную порцию! И по накрутышу обманки! По два накрутыша! По три! Вот так годится? А?

И эти сразу дружно закричали:

– В-ва!

Значит, насмешливо подумал Рыжий, они уже купились на подачку, на накрутыши. Вот где действительно безмозглое зверье!

А адмирал уже командовал:

– А теперь к веслам! Порс!

И они порснули. Гребли, как угорелые. Замах – за третью линию, ритм – два и два. А ветер, как всегда, был ровный и попутный. Рыжий стоял на юте, возле румпеля, смотрел на горизонт и ничего там не видел. А глаз на волшебной монете, он чувствовал, продолжал отклоняться все дальше и дальше к западу. А солнце поднялось уже в самый зенит, а курс был по-прежнему строго на юг. Гребцы гребли, кричали «В-ва! В-ва!», ритм был два и два, гребцы давно уже запарились и сбросили бушлаты, но все равно очень взмокли и поэтому между рядами опять несли вино и сухари, «Седой Тальфар» шел споро, не рыскал, форштевень лихо резал волны…

А глаз отклонился еще больше, уже точно к западу, и только тогда застыл. Была жара, ни ветерка, на горизонте пусто. А этим подали теперь уже накрутыши, они гребли и дымили – и смрадный, душный чад густо висел над палубой.

И вдруг…

Сперва Рыжий подумал, что это ему только показалось, но он все-таки навел подзорную трубу…

И опустил, лапы дрожали. Немного постоял и успокоился, опять навел…

И убедился, что ошибки не было, а это и в самом деле большая стая птиц летела с юга. И Рыжий сразу вспомнил, как Сэнтей сердито говорил, что это ничего не значит, потому что у птиц нет разума, а есть только один слепой инстинкт, что Беррик Лу это прекрасно показал и доказал, что птицы, закончившие свой жизненный путь на Земле, улетают на юг, в Океан, и там гибнут в черных штормовых волнах, а вместо них из белой океанской пены рождаются совсем другие птицы, вот почему птицы, улетающие от нас осенью, покрыты черным оперением, а прилетающие весной – напротив белые, а так, во всем остальном, это одна и та же порода, один вид. Но если это даже так и Беррик прав, подумал Рыжий, глядя в небо, то разве не достойно нашего внимания такое удивительное место, где смерть одних приводит к рождению других?

И вдруг со стороны раздался многоголосый очень громкий крик:

– Ар-ра-ра-ра! Ар-ра! Ар! Ар!

Это кричали гребцы, они тоже смотрели на птиц, потому что теперь уже и им они были прекрасно видны, и их восторгу не было предела. Р-ра, ну еще бы! Ведь летят птицы – знак близкой земли – и их несчетное множество. Правда, они были не белые, а черные, и отчего это, подумал Рыжий, он вдруг решил, что они будут обязательно белые? И как высоко они летели! А как плотно – как черная туча. И что-то кричали…

А с палубы неслось восторженное:

– Гуси! Это гуси! Ар-ра! Гуси летят! Там – континент! Земля! Ар-ра!

И вот уже весь экипаж стоял, задрав головы, и кричал. Один только адмирал молчал, но тоже смотрел вверх. А вот он даже взялся за очки, чуть сдвинул их, чтобы лучше рассмотреть – конечно, так ведь оно лучше, потому что в темных очках разве чего увидишь, подумал Рыжий. А адмирал уже опять прикрыл глаза очками, усмехнулся, сел на бухту каната и стал смотреть на гребцов. А гребцы по-прежнему смотрели на небо. А в небе черной непроглядной тучей летели птицы. И это были совсем не гуси – Рыжий смотрел в подзорную трубу и поэтому мог рассмотреть их подробно. Гусь, думал Рыжий, он какой? Гусь, первое… Да что и объяснять! Где это видано, сердито думал Рыжий, чтобы у гусей были такие клювы и такие шеи? А лапы! Вон, у вожака, он впереди, когти на лапах как шпоры. А как вожак летит! Да он и не летит – парит, то есть совсем не машет крыльями, они просто расправлены, только чуть-чуть изогнуты – и ветер на них перья рвет и загибает, треплет, треплет. Там, в вышине, должно быть, очень сильный ветер, думал Рыжий, там уже, может, даже шторм, а птицам все равно – они летят густой грозовой тучей все ближе и ближе к солнцу, и вот уже вожак коснулся его клювом, и вот уже закрыл его, а вслед за ним – другие; сколько их! Какая тень от них! Такая, будто уже ночь!..


Глава шестая ИДТИ, А НЕ БЕЖАТЬ | Ведьмино отродье | Глава восьмая МРАК