home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава тринадцатая

ЩЕРБАТАЯ КОРМИЛИЦА

Проснулся он от холода, поежился и сердито подумал, что опять, наверное, дверь не закрыл, вот за ночь всё и выдуло. Он поднял голову и посмотрел на дверь – да, так оно и есть, стоит открытая. И пусть себе стоит, делов-то, подумал он дальше, после пошарил вокруг себя лапами, нагреб тряпья, укрылся им как следует, лег на другой бок и опять заснул.

Правда, спал он недолго. Зато на этот раз он проснулся уже окончательно. Сел и протер глаза, тяжко вздохнул. А что? Годы берут свое, берут, подумал он лениво, взял со стола кувшин, встряхнул его и радостно ощерился – есть кое-что!

Вино было кислющее и терпкое, Рыжий пил его короткими и редкими глотками. Пить натощак, конечно, вредно, думал он при этом, но жить еще вредней. А так, как они живут, лучше совсем не жить…

А где сухарь, вдруг спохватился он, кто взял?! Вот здесь же вот лежал!..

А, да, на месте. Рыжий макал сухарь в вино, размачивал и ел. Доев, допил вино и опять лег. Спешить-то некуда, подумал он, зевая, эти, небось, все еще спят. Когда он уходил от них, там и гульбы еще достойной не было, а только-только разогрелись. Чмар говорил: «Не уходи, сыграй еще, я тебе втрое заплачу». Но он как встал, так и пошел. А Чмар тогда вскочил, хотел его остановить, но тут как раз ввели бойцов, Чмар сразу про него забыл, начал кричать и делать ставки. Вот поэтому он и ушел – он знал, что бойцы им будут интереснее. Бойцы – вот это зрелище, а он, старик, плетет всё об одном и том же. Да и никто ему не верит, потому что они знают, что у Вай Кау на «Тальфаре» весь экипаж как на подбор был только черной масти, а он серый как пожухлая трава, на левом ухе рыжее пятно, а правого и вовсе нет – его ему отрезали на каторге в Тернтерце.

Да, было дело, был Тернтерц, подумал Рыжий, слизывая с губ остатки вина, а попал он туда, конечно же, по глупости. Все побежали, он упал, басуну выронил, стал подбирать ее, вот тут его и заломили – на два года. Потом была амнистия, Чмар выкупил его, привез к себе в Рифлей… А ох как они не хотели его отдавать! То есть других – пожалуйста, бери да выкупай, а на нём они уперлись: «Не дадим!». Да он и сам не очень-то просился на волю. А зачем? Он же в яму на работы не ходил, в бараке он не жил, и столовался вместе с офицерами. То есть не каторга, а рай! А всё она, щербатая кормилица, заступница и надоумица! Рыжий широко оскалился и потянулся, взял басуну, прижал ее к груди и принялся настраивать. Да, старая она, подумал он, щербатая, неплохо бы подклеить деку да поменять струны. Чмар обещал, что будто бы достанет арихальковых. Врет, как всегда! Да и зачем арихальковые струны? А вот если бы достать такие же, какие сейчас здесь, но только новые, вот это было бы хорошо, подумал Рыжий и даже вздохнул. И он же, подумал он дальше, вчера сказал об этом Чмару, но Чмар ничего не ответил, а только сердито оскалился, а все вокруг засмеялись. Р-ра, ну еще бы! Ведь эти струны не простые, а магнитные – все это видели, все это проверяли, и не железные они…

А вы хотите верьте, а хотите нет, сердито подумал Рыжий, но он был там, на том Магнитном Острове, они тогда пять лет… ну, три… ну, год, не меньше, это уже точно, в кромешной тьме, в шторм, в ливень и в туман они шли к нему, гребли, ритм два и два, ритм три и три, сухарь – в вино и в пасть, в вино и в пасть, он с той поры к вину и пристрастился, волны вздымали их, швыряли, и вновь вздымали, вновь швыряли, а Океан там… Р-ра! Вода то черная и вязкая, а то наоборот – как молоко, а то как кровь, а то как зо… Р-ра! Нет, как золото, тут же подумал Рыжий, она была уже потом, это когда они уже наконец увидели Магнитную Звезду, и тогда весь Океан сразу в единый миг окрасился под золото и так горел, и так слепил, что они, чтобы не ослепнуть, все зажмурились и так вслепую и гребли, один только Вай Кау, не жмурился, потому что на нем были очки, а очки – это такие кругляшки из черного стекла, блеск через них не проходил, а только свет, и поэтому Вай Кау и штурвалил, потому что только он один тогда видел, куда нужно плыть, и командовал, а они все остальные гребли, а душно было, жарко, страшно, уключины дымились – так гребли…

Х-ха, х-ха, гордо подумал Рыжий, вот тут они всегда аж привстают, когда он говорит: «Уключины дымились!» Да, хорошо придумано, красиво, до них, до косарей, доходчиво. А всё она, щербатая кормилица! И хорошо, что он тогда не поскупился. Триста сразу и триста потом, а еще сотню брат подкинул. Брат очень гневался, брат проклинал его, брат поминал отца: «Отец предупреждал!». А вот отец как раз здесь самый виноватый, потому что это отец приучил его к басуне, а после, возвращаясь, требовал: «Сыграй!». Он играл. Отцу нравилось. А после…

Р-ра, опять вспомнил Рыжий, семьсот монет! Он тогда очень поразился и сказал: «Такие деньги!». А мастер улыбнулся и ответил: «Так это же только вам, как лучшему басунщику. А лучшим – лучшее. Вот, вы только послушайте!». И мастер показал их в деле. Они были магнитные и в то же время золотые. А звук какой! Он сразу даже не поверил! Спросил: «Откуда взял?». Мастер только усмехнулся, но ничего не ответил. Только потом уже, когда он внес вторую часть, мастер сказал, что у него была старинная монета, очень странная, по ней ударишь когтем – и она звенит. Тогда он взял ее, расплавил…

С тех пор, конечно, струны сильно износились, с грустью подумал Рыжий, и звук уже не тот, да и сама его история тоже всем очень известна, вчера так и сказали: «Вязнет на зубах». Поэтому он и решил вчера уйти, потому что обиделся…

А так всё хорошо, тут же подумал Рыжий, он своей жизнью доволен! Чего еще желать? Чего желает, то и получает. Вот через час, ну, через два, у них проснутся, и сразу прибежит посыльный лейтенант и позовет придти, а он велит подать тележку – и подадут, и привезут его, посадят рядом с Чмаром…

Но всё-таки пора менять историю, подумал он, а то он всё про Остров да про Остров, которого никто никогда не видел. И не увидит, потому что его нет. И быть его не может! И вообще, про Океан больше не надо. А что-нибудь такое…

А вот про что, тут же подумал Рыжий, не так-то это просто – взял и рассказал! А вот…

Ну, да, тут же подумал он дальше, и давно пора! Ведь же уже который раз ему снится одно и то же, что он, как дикарь, согнувшись в три погибели, все куда-то бежит и бежит, ему кричат: «Наддай! Наддай!» – и он наддает, и видит впереди лося. Так! Хорошо! И Рыжий взял басуну, провел по струнам и сказал:

– Ночь кончилась!..

Нет! Замолчал, подумал и опять сказал, но уже вот как:

– Заканчивалась ночь…

Нет, вновь не так, гневно подумал он, потому что у диких должен быть дикий ритм. Поэтому сперва вот так аккорд, потом вот так. И теперь:

– Заканчивалась длинная, осенняя ночь. Небо на востоке стало понемногу светлеть. Лягаш сказал…

А кто такой Лягаш, подумал Рыжий, и сразу же подумал: нет, так не годится, и отложил басуну, встал и заходил по хижине. И долго так ходил, никак не мог собраться с мыслями. Их было много, разных, непонятных – какой-то лес, какие-то нерыки, князь, чужаки, опять этот Лягаш, а вот уже зимой, на льду, он уже не один, а…

Х-ха! Вот так история, подумал Рыжий и счастливо улыбнулся, запутанная, темная, и непонятно, чем закончится. Ну да это и не важно. А важно… Р-ра! Так, значит, как начнем? И Рыжий… или Бэнг… а может, снова Рыжий, поспешно взял басуну, провел по струнам, и начал нараспев, речитативом:

– Ночь кончилась! Я, Рыжий, рык из Глухих Выселок, сейчас вам расскажу всю свою жизнь!


Глава двенадцатая НИГДЕ И НИКОГДА | Ведьмино отродье |