home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава седьмая

КОГТИ РВАТЬ

Утром Рыжий проснулся от зычного крика:

– Двор-р! Двор-р!

Он подскочил.

– Двор-р! Двор-р! – кричал Брудастый, стоя на пороге. Мимо него стремглав бежали лучшие – на четырех, конечно же, сон, значит, в лапу, весело подумал Рыжий, вскочил и тоже побежал – как все, на четырех – в дверь, через сени, по крыльцу, и вниз во двор.

Во дворе еще было довольно темно, заря еще только-только занималась. Толкаясь и урча, грызясь – не по злобе, а от избытка удали, – лучшие мало-помалу построились в двойную шеренгу и встали на нижние лапы – на стопы. Так они простояли достаточно долго. Но вот, наконец, надсадно заскрипели ворота, и из тягарни медленно выехала волокуша, запряженная тройкой очень рослых и очень крепких в плечах южаков. Эти сразу шли на четырех, яро мотали головами, щерились. Это были княжьи тягуны, тоже такая служба, и тоже почетная, им, как и лучшим, тоже полагались ремни и усиленная, то есть двойная, кормежка. Но все же против лучших тягуны были никто, им в терем ходу не было. Вот о чем тогда успел подумать Рыжий, как вдруг Брудастый рявкнул:

– Стр-рой!

Все сразу замерли, задрали головы. Князь не спеша сошел с крыльца, важно сел в волокушу, глянул на строй, потом на тягунов и зычно скомандовал:

– Порс!

Тягуны сразу взяли в галоп, а лучшие, толкаясь и лягаясь, тотчас погнались вслед за ними – на четырех, ведь так вдвое быстрей – и закричали, заорали, завизжали! Вот так, визжа и топоча, княжий поезд стремительно мчался по заспанным улицам Дымска, а попадавшиеся ему навстречу редкие в такую рань прохожие испуганно жались к заборам.

– Порс! На Гору! – кричали лучшие. – Порс! Порс!

Бег опьянял. Азарт – как на охоте! И Рыжий наддавал и наддавал. Ар-р! Р-ра! Скорей! Он тоже, думал Рыжий, лучший, его, как и их всех, теперь все боятся! Ар-р! Ар-р! Скорей! Налево! Прямо! Порс! Крик, топот, визг, пыль в горле, сушь. Еще! Еще, еще, еще, не отставай! Вверх-вверх-вверх-вверх!..

И вот они, наконец, добежали. На вершине Священной Горы волокуша резко остановилась. Остановились и лучшие, сгрудились, задние налетали на передних, те и другие падали на землю, шутливо перекусывались между собой… А после как-то очень быстро присмирели и построились, встали на нижние и замерли. А тягуны легли и положили головы на лапы. Стало тихо. Князь тяжело, нарочито кряхтя, спрыгнул на землю, подошел к обрыву, сел там и нахмурился. Лучшие, стоявшие поодаль, почтительно молчали. А далеко впереди, за рекой, небо быстро светлело. Рыжий вывалил пересохший язык и, с трудом сдерживая шумное дыхание, покосился налево, а после направо. Вот этот, справа от него, подумал он, это Овчар, Лягаш о нем рассказывал, этот надежен. А слева Бобка, этот так себе, и трусоват, и вороват, но зато языкаст! А дальше вроде бы Клыкан. А за ним, и это сразу понятно, Бесхвостый. А дальше Рыжий уже никого узнать не смог. Ну да ничего, подумал он, дня через три всех будет помнить.

А небо за рекой тем временем становилось все светлей и светлей. Еще совсем немного, и там из-за горизонта покажется Солнце. Правда, здесь, на Священной Горе, вспомнил Рыжий, его называют Светило. Это у них такой обычай – князь каждый день его здесь, на этом самом высоком в городе месте, встречает. Вот и сейчас он, а с ним лучшие и тягуны, сидит и ждет восхода. Но никакого страха, как в Лесу в Час Бдения, тут не бывает. И это правильно, дальше подумал Рыжий, Лягаш это так объяснял, что чего им страшиться, ведь Солнце – это свет и тепло, значит, жизнь, а жизнь – это радость. Вот почему, всегда заканчивал Лягаш, он каждый раз с неодолимым трепетом спешит сюда… А вот и не всегда, тут же подумал Рыжий, сегодня он остался к тереме – стоял в окне второго этажа и наблюдал за тем, как остальные строились, и даже махнул ему лапой, когда Рыжий увидел его. А после Рыжий побежал сюда один. Нет, не один, конечно, а в строю, и теперь смотрит за реку, а небо там все сильней и сильней розовеет, все ждут, никто даже не дышит…

А вот и первый луч!

– Ар-р! – сразу крикнул князь.

– Ар-р! – подхватили лучшие. – Ар-р! Ар-р!

И вот он, долгожданный день! Засверкала роса на траве, запиликал кузнечик. Взлетела бабочка, за ней вторая – и закружились в танце все выше и выше. А и действительно, какая красота, восторженно подумал Рыжий. И также, впрочем, и в Лесу, тут же подумал он, когда затаишься и ждешь, пока подгонят дичь, и вот тогда лежишь себе, раскинувшись, дремота тебя одолела, а прямо перед носом, по травинке, ползет букашка…

– Ар-р!

Рыжий вздрогнул, вскинулся. Бобка ехидно захихикал, что-то шепнул Бесхвостому… Но тут же замолчал, ибо князь уже встал, потянулся, посмотрел на лучших, сурово зевнул, а после не спеша вернулся к волокуше, лег поудобнее, лениво приказал:

– Гони.

Тягуны подскочили, рванули, и с места понесли в галоп. Хрип, вой! А следом – лучшие! Р-ра, Рыжий, р-ра! Вниз-вниз-вниз-вниз! Тебя толкают – ты толкай, бей, рви, вперед, еще вперед, всех обойди, всех, всех! Вот так! Еще! Еще! Р-ра! Вдоль по улицам! Через толпу! Костярни, бани, лавки, нищие, базар, налево, за угол, вверх, вверх, в ворота, р-ра, к крыльцу…

А вот возле крыльца Рыжий резко осадил, и даже отскочил назад и посторонился. И это правильно, это по чину, потому что первым на крыльцо всегда всходит князь – и только один, без провожатых. Мало того, пока князь не взойдет на самую верхнюю ступеньку, никто к крыльцу не приближается, все ждут. Но даже и потом взбегать наверх еще нельзя, а можно только подойти к крыльцу, точнее, молча к нему протолкаться, и, наступив стопой на нижнюю ступеньку, задрать голову вверх и снова терпеливо ждать. А князь тем временем проходит через сени, заходит в трапезную, шумно нюхает воздух и морщится, он, кстати, всегда морщится, а повар, он тоже всегда – с испуганным видом суетится перед ним, юлит и утверждает, что кормёжка ему нынче удалась на славу. Но князь его не слушает, проходит дальше и садится во главе стола. Повар несет ему попробовать, князь пробует и снова морщится, гневно зовет Брудастого. Брудастый уже тут, он жадно пробует и хвалит, тогда князь снова пробует и еще пуще морщится, а после говорит всегда одно и то же:

– Ладно. Пусть сами разбираются. Зови.

И вот только тогда Брудастый появляется на верхней ступеньке крыльца, зовет – и все, толкаясь и визжа, скопом бегут наверх. Так они и тогда побежали. И вместе с ними побежал и Рыжий. А что? Так здесь заведено, такой у них обычай, Лягаш, когда рассказывал, смеялся…

Но все бежали – и Рыжий бежал тоже. Его оттирали – и он оттирал. И одному под дых! А этого плечом! И этого тоже! И этого! Так и взбежали они скопом на крыльцо и так же скопом пробежали через сени, через дверь, через порог, через кого-то, и, уже в трапезной, рассыпались – и с двух сторон кинулись к столу. Там Рыжий протиснулся между Клыканом и Левым, схватил из общей мисы кус побольше и сразу стал рвать его, рвать, рвать! Так и соседи похватали, повпивались!…

– Ар-р! – выкрикнул Лягаш.

За столом сразу стало значительно тише. Лягаш сидел при князе, справа. Лягаш вел трапезу, потому что не княжье это дело смотреть за порядком. Князь вообще никуда не смотрел, но только в свою мису, молчал и ел, посапывал. И все молчали, чавкали, вгрызались. И было ведь во что вгрызаться! Свин был порублен щедрыми кусками, поджарен с корочкой. Р-ра, сытно, сочно как, с восторгом думал Рыжий, но все равно старался не спешить, чинно жевал, порой поглядывал на Лягаша. А Лягаш его как будто бы не замечал! Он только один раз кивнул ему, даже едва заметно подмигнул – и сразу отвернулся. Вот и все!

Но, тут же подумал Рыжий, Лягаш еще в пути предупреждал, что в Дымске он ему помогать уже не будет, а будет так: что сам возьмешь, урвешь, то и твое. И Рыжий брал, хватал. Да и другие тоже не зевали. Все, кроме Лягаша. Он вообще был не такой, как все. Он даже на себя на прежнего не походил, на нем был другой ремень, совсем новый и скрипучий, и шерсть на нем так и блестела – сразу видно, что только из бани. А как он гордо держал голову и как строго посматривал! А как важно ел! И так оно теперь и должно быть, с почтением подумал Рыжий, он же теперь не в Выселках, а на Верху, он воевода, при князе, а все остальные, вместе с Рыжим, просто свора, пусть даже и лучшая… Р-ра, тут же подумал Рыжий, еще принесли! И он опять хватал и рвал, еще хватал, рвал, запивал…

И с непривычки захмелел. А что! В Лесу хмельного не было, они там такого не знали, а здесь браги хватил, еще хватил – и что теперь тебе Лягаш! Ну, воевода он, ну, и при князе, ну и поднимутся они на Верх, начнут судить про подати, дрова, про воровство, пожар… Ар-р, скукота какая, думал Рыжий, кому это надо, лучшим надо только лучшее…

И только он так подумал, как в трапезную вошел Брудастый (а он как водится, давно уже поел, небось, уже переварил), рыкнул, зевнул и зло сказал:

– Хва, засиделись. Порс! Когти рвать!

И Рыжий, как и все, сразу вскочил из-за стола и кинулся в дверь, а дальше через сени, кубарем по лестнице, и – через площадь, в подворотню, и вдоль по улице, вдоль, вдоль! Ар-р! Р-ра! Кружилась голова, кипела кровь, вокруг кричали, он кричал, бежали, он бежал – скорей, скорей, скорей!..

На перекрестке они вдруг остановились, встали на нижние и, тяжело дыша, смотрели друг на друга и молчали. Только глаза у всех лихо блестели. Р-ра, хорошо-то как, подумал Рыжий и оскалился. И тут Клыкан сказал:

– Туда!

Левый:

– И я туда!

Скрипач:

– А мы?

Бобка:

– За мной! – и опять побежал! Скрипач – сразу за ним! И Рыжий тоже! Р-ра, пыль и грязь, прохожие, столбы, заборы, р-ра, р-ра-ра-ра! Рыжий спешил, не отставал, но и не обгонял, потому что, думал, ему еще рано, и он пока бежал вторым. А всего их тогда бежало четверо: Бобка, Скрипач, Храп и Рыжий. Храп – тощий, остроухий, злой, Скрипач – сосед по тюфяку, а Бобка – пьяница, плясун, наглец, каких не сыщешь. Он и сейчас бежал, покрикивал:

– За мной! Не отставай!

Не отставали. И как бежали, так и добежали, грудью на дверь – бабах! – и дверь сразу настежь. И они скопом ввалились в костярню. А там, как и положено в костярне, дым, чад и смрад и толкотня, Рыжий вначале ничего не понял. Но он же вскочил не один, а он же был с лучшими – и они вместе, сворой, пробились через толкотню и кинулись к столу, расселись, посшибав там ранее сидевших, и Храп сразу дико заорал:

– Хозяин!

Подскочил хозяин. Бобка велел ему:

– По миске ежевичной – раз! По охапке ершей, и чтобы сухие были – два! И костей для забавы. Шустри!

Хозяин пошустрил, то есть принес всё это очень быстро, и так же быстро и ловко расставил. Рыжий принюхался к ершам, а еще пуще к ежевичной и даже прищурился от удовольствия. А Бобка толкнул его в бок и сказал:

– Давай, давай! И не забудь, что это – твоя первая костярная.

А и действительно, подумал Рыжий, ведь же примета есть, Лягаш предупреждал: какой будет почин, так после будет всегда! Так что же он тогда, что, духу не хватает, что ли?! И Рыжий шумно пригубил настойку и причмокнул, какая же она, подумал, сладкая! И одним махом её выпил! И резко встал! А его повело! С непривычки! Хозяин глумливо хихикнул! Рыжий тогда ему:

– Р-ра! – крикнул. – Что ты подсунул?! Кислятину! На, сам попробуй! Пей! – и швырнул миской в хозяина! И миска угодила ему в лоб! И разлетелась вдребезги! Хозяин, зашатавшись, устоял. Весь мокрый, онемев от такой дерзости, он поднял лапы вверх и уже открыл пасть, чтобы крикнуть…

Но Рыжий, не теряя времени, сгреб горсть ершей и снова заорал:

– А кто будет закусывать? Не дело не закусывать! На, жри! – и запустил в хозяина ершами! И опять: – Еще бери! Еще! Не жалко! – и снова горсть ершей в хозяина, и снова!

– Ар-р! – заревел хозяин. – Ар-р! Убью!

И – к кочерге! Схватил ее – и к Рыжему! Эх, радостно подумал Рыжий… Но спохватился, что он не в Лесу, и рвать хозяина, в клочья не стал, а просто резво кинулся под стол, метнулся между лавками к стене и ловко вскарабкался по ней под потолок! А хозяин полез вслед за ним! Рыжий лягнул его стопой, хозяин удержался, тогда Рыжий еще лягнул – и они вместе полетели на пол! Сцепились! Р-ра! Хозяин кровожадно заорал… Но Рыжий тотчас вырвался и бросился в толпу! Визг, вой в костярне, радость, улюлюканье! Ар-ра-ра-ра-р! Скорей! На стол! Под стол! На печь! Под печь! К дровам! К котлам! Окорокам! По головам-по-мискам-лапам-спинам-по-столам! Бац-бряк-бух-шмяк-бабах! На стену! По стене! Под потолок, по потолку! Визжат они, им весело, а он уже запыхался, куда теперь, зачем? И Рыжий растерялся, замер. Тогда Бобка крикнул:

– В печь! Рыжий, в печь! За мной! – и в самом деле прыгнул прямо в печь, в огонь! И тогда Рыжий тоже в огонь! А дальше через огонь! Ар-р! Р-ра! Котлы гремят, дымят, в них мясо, кипяток, вперед, не отставай! Тьма в дымоходе, гарь и теснота, не продыхнуть! А снизу подпирают и кричат:

– Ар-р! Не зевай! Рыжий, скорей, сгорим!

Кто это еще там? Р-ра! Храп и Скрипач! Значит, и они тоже кинулись! Р-ра, весело подумал Рыжий, вот что такое лучшие: в печь – значит, в печь! А снизу кричали:

– Ар-р! Не замай! Скорей! Скорей!

Да только куда еще скорей!? Рыжий и так как мог спешил, полз, щемился, царапался вверх, вверх по дымоходу, вверх…

И выбрался! Р-ра! Ф-фу! Остановился, глубоко вздохнул и отплевался, отряхнулся. Теперь, подумал он, передохнуть бы…

Но Бобка опять заорал:

– Порс! Зашибут! – и кинулся на брюхо, распластался, и так, распластанный, метнулся по коньку, и с этой крыши – на соседнюю! И Храп, Скрипач – за ним! И тогда Рыжий – мах за ними! Мах-мах-мах – и побежали крышами, заборами, и снова крышами, заборами, плетнями, снова крышами! А снизу за ними бежала толпа, швыряла в них камнями, палками, горшками – то есть всем, чем могли, и еще хищно кричали: «Бей лучших! Бей!»

Да только лапы у них были коротки, зубы кривы – не попадали они в них! И не догнали, не взяли, и лучшие, конечно же, ушли, погоню одурачили! И уже можно было не бежать, но все равно бежали – и в скок, и в перетоп, по крышам, ба-ба-бах, ба-бах, под свист и смех… И только в Хлюпкой Слободе они соскочили к кому-то во двор и там через плетень и огород сбежали на пустырь и возле старой полусгнившей лодки попадали в пожухлую траву…

И замерли. Лежали, тяжело дышали. День тогда был холодный, пасмурный, и небо было серое, и дух на пустыре стоял репейный, едкий… Но все равно, счастливо думал Рыжий, как здесь легко, свежо и как свободно, лихо! И это потому, думал он дальше, что он здесь не один, а с лучшими, и он им больше не чужой, вон как они уже смотрели на него – по-свойски. Ведь же какой лихой он учинил почин – миской об голову! Да о такой гульбе еще неделю будут вспоминать, не меньше, думал Рыжий, но не сейчас об этом говорить, сейчас надо лежать и усмирять дыхание и собираться с силами, потому что солнце еще вон где, то есть еще много дня в запасе, до вечера еще немало чего можно сделать…

– Ар-р! – вдруг сказал Бобка.

Рыжий сразу поднял голову. Бобка уже стоял на стопах и весело щерился. Тогда встал Храп и следом встал Скрипач. И Рыжий тоже встал, встряхнулся, и они пошли. Сперва шагали чинно, на стопах, а после опять пали на все четыре. Потом прибавили трусцой, потом рысцой, а там еще наддали и уже мчались вскачь. Никто из них не спрашивал, куда они бегут, потому что и так знали, что Бобка зря не потревожит, то есть если он уже позвал, то, значит, дело есть!

А тогда дело было вот какое: какие они были в саже и в копоти после костярни, такие и явились на базар и там пошли толкаться по рядам. Базар, ого, чего там только не было! Подстилки, ухваты, гребенки, горшки, зубочистки, попоны, капканы, сети, удочки. Р-ра, думал Рыжий, сколько же здесь нужно глаз, чтобы все это сразу увидеть! А сколько нужно лап, чтобы все это ощупать, и сколько зубов, чтобы отведать! И Рыжий зашатался, опьянел, и потерял своих из виду… Нет, просто забыв о них, Рыжий поплыл в толпе! Толпа его швыряла и кружила, то прибивала и валила на лотки, то вдруг водоворотила, толкала в балаган, но тут же оттирала и несла – сперва к рыбным рядам, потом к мясным, тряпичным, ленточным, целебным, срамным, леденцовым… И только уже в самом углу, возле забора, вцепившись в столб, он задержался, посмотрел на ближайший лоток – и увидел там лежащие рядком разноцветные ледышки. Это, конечно, были не ледышки, а леденцы, Рыжий о них слыхал, Лягаш рассказывал, что это такое лакомство, когда мед и смола вместе на огне заварены, ну, в общем, блажь щенячья… Но Рыжий все равно не удержался и сунул лапу к леденцам, после чего спросил, как можно вежливей, почем они. Лоточник посмотрел на Рыжего и молча насторожился. Он, наверное, прикидывал, в чем здесь подвох, ведь это был совсем не тот товар, который спрашивают лучшие…

И тут вдруг на весь базар раздался чей-то крик:

– Держи! Держи!

Крик тут же подхватили:

– Держи! Лови! Дави!

Рыжий поспешно оглянулся и увидел: Храп с куропаткой в зубах бежал между рядами, всех расталкивал! А за ним вприпрыжку мчались Бобка и Скрипач, а уже за ними стражники.

– Держи! – кричали все. – Дави! – и жались, кто куда, а стража догоняла Храпа, настигала! И тогда Рыжий, даже не успев подумать, что он делает, лихо кинулся наперерез! И сбил с ног стражника. Второго! Третьего! И – вслед за Скрипачом помчался дальше! Бегом! Бегом! Р-ра! Р-ра!..

Бежали долго. Выбились из сил. Залезли под поваленный забор, разделили добычу и съели. Бобка делил. Начал он с Рыжего, сказал:

– За мысли – это тебе голову. За резвость – лапу. На!

Рыжий взял и съел в один проглот. Ведь что такое куропатка? Один смех! Но не в куропатке было дело, а в его дерзости. Вот мы дерзим, думал Рыжий, лениво облизываясь, и как нам хорошо! И пусть они кричат, визжат и проклинают нас, а мы их не слушаем, потому что они худшие, и их всегда будут бить и обманывать, и обирать. А лучшие будут лежать под забором, переваривать съеденное и отдыхать – всегда! И их здесь никто не найдет, думал Рыжий, укрываясь лапой, а если и найдет, то тронуть не посмеет. Вот так тогда Рыжий лежал и так думал. А потом вдруг взял и задремал. А может, и совсем заснул. А потом Храп вдруг громко рыкнул – на самое ухо, и Рыжий вскочил. Ему было легко и весело, еще бы, ведь он был свой и при своих!

– Айда! – сказал Скрипач.

И они, опять все четверо, бегом отправились к реке. Там они тоже не скучали – бросали в воду палку и с криком плавали за ней, прямо в воде дрались из-за нее, а после плыли к берегу, опять дрались, кто первый ее вынесет, тот выиграл. Два раза первым был Скрипач, три Храп, а остальные Рыжий. Потом, когда это наскучило, они подкрались к рыбакам и обкусили им сеть, перевернули лодку и сбежали. Потом, когда опомнились, было уже совсем темно. Тогда они голодные и мокрые, продрогшие до самых костей, бегом, и как можно быстрей, вернулись в терем…

И, оказалось, что успели в самый раз. Все были уже в сборе, волновались, сидели по углам и сдержанно переговаривались. И Рыжий со своими тоже сел и, потому что в первый раз, помалкивал. Все ждали, и он с ними ждал. Но вот пришел дежурный и сказал, что князь уже лег спать, а Лягаша нет совсем, он, говорят, ушел в Хвостов, к Урвану. Все сразу оживились, повставали и пересели к камельку. Раздали миски. Глянули на дверь…

И снова в самый раз! Дверь широко раскрылась, Рвач и Клыкан внесли бурдюк. Шипучее! Из лавки выкрали – так об этом скупо, но и не без гордости, сказал Рвач. А Клыкан тут же добавил, что не без драки это было, и пригласил подставлять. Все сразу полезли к нему с мисками. И это было хоть и с шумом, но и без лишней толкотни. И, так же шумно перечокавшись, все выпили – за Рвача и Клыкана, конечно. Потом, сразу за этим, выпили сперва отдельно за Клыкана, потом, тоже сразу, отдельно за Рвача. Потом опять за них двоих и за их сегодняшнюю удачу. А после за их удачу в будущем… И уже только после этого как-то сам по себе получился небольшой перерыв – заговорили каждый о своем, и все громче и громче. А Рыжий, тот пока помалкивал, ибо, как он понимал, ему это не срок. Да и зачем ему было встревать самому, думал он, когда Храп уже начал рассказывать о нем – с показом! Вот, говорил он, это Рыжий, – все смотрите! – за миску, р-раз! А хозяин тогда на него! И Рыжий тогда его… Ар-р, ар-р! Визг, гогот, лучшие хохочут! Кричат:

– Налить ему! Еще налить!

И Рыжий взял налитое, пошел по тюфякам и начал чокаться с ними – с каждым отдельно, и с каждым лично пил, потом еще брал, наливал и пил, и еще брал, конечно. И кровь кипела, в голове звонило, и еще смех почему-то душил! Но стопы не держали, Рыжий сел…

А тут Клыкан вскочил, потребовал:

– Частухи!

Бобка манерно выбежал на середину, пошел вприсядку – медленно, а после все быстрей, быстрей – и наконец запел! Все подхватили и затопали, а те, кто похмельней, тоже пустились в пляс. Крик, гогот, пыль столбом! И Рыжий бы тоже выскочил, но стопы его уже совсем не слушались. А жаль, думал он, очень жаль, вон веселятся как! Огонь, и тот пустился в пляс!

И вдруг все смолкло! Плясуны застыли! В пороге стоял князь – насупленный, всклокоченный.

– Так! – мрачно сказал он. – Опять! А я предупреждал! Поэтому… Рвача на цепь! Клыкана в яму. А тебя… – и тут князь указал на Бобку и задумался, нахмурился еще сильней…

Но Бобка, он на то и Бобка! Скуля и весь дрожа, Бобка подполз к князю на брюхе и заглянул ему в глаза, услужливо чихнул. Все захихикали. Князь тяжело вздохнул, переступил через лежащего, прошел к огню и сел. Ему налили миску, подали. Он взял ее не глядя и так же не глядя выпил. Ему еще налили, и он взял еще, еще выпил, тяжко вздохнул… и разрешил:

– Валяй.

И вновь все разом ожило! Бобка пошел вприсядку, заорал! А следом – Пестрый. И Овчар. Борзой. Друган. Хоп! Хоп! Гуляй, пляши! Что наша жизнь, пели они, ремень! Пройдет зима – и опять на Границу! В бой! В кровь! Ар-р! Ар-р! Князь, не грусти! Ар-р! Тряхни стариной! Й-эх, пузо мое! Косопузо-йо! Пузо, пузо! Косопузо! Косо! Пу! Зо! Йо! Топ! Топ! Перетоп! Все плывет! Все летит! В тарарам! Рам! Тарам!..

И – сон. Под топот, свист, под гиканье. Р-ра! Хорошо-то как! Вольготно! Смело! Во сне опять пришел Вожак, рычал, стращал. А Рыжий крикнул ему: «Порс! Проваливай!» Вот так! Он – лучший, друг огня, он сыт и пьян, ар-ра-ра-ра!


Глава шестая СТРАХ | Ведьмино отродье | Глава восьмая СОЛНЦЕВОРОТ