home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 4

ГЛАВЕНСТВО ФЕОДАЛЬНОЙ КАВАЛЕРИИ

1066 – 1346 гг.

От битвы при Гастингсе до сражений при Моргартене (1315) и Креси

Между вышеописанными боевыми действиями пехоты и возрастанием роли копейщиков и лучников в XIV веке лежит период господства одетых в броню феодальных конников. (Не все так однозначно. Русская стойкая пехота в Ледовом побоище (1242) и при Раковоре (1268) сыграла основную роль в разгроме рыцарского войска. – Ред.) Что касается стратегии и тактики, это было время почти полного застоя; разве что только в осадном деле военное искусство имеет какой-то ощутимый прогресс.

Феодальная организация общества сызмальства делала каждого будущего рыцаря настоящим бойцом, но нельзя сказать, что она делала его мудрым воителем. Если воин хорошо ездил верхом и ловко владел копьем и мечом, то в XII и XIII веках он считался настоящим рыцарем. О том, что дисциплина или тактическое искусство могут иметь для армии не менее важное значение, чем просто личная храбрость, обычный рыцарь имел слабое представление. С трудом собранное, плохо управляемое, готовое разойтись по домам, как только истечет краткий срок службы, феодальное войско представляло собой скопление таких далеких от военной службы свойств, которые редко можно встретить вместе. Предназначенный главным образом защищать границы от мадьяр, викингов или сарацин – словом, врагов, представлявших в X веке реальную угрозу христианству, этот институт был совершенно не приспособлен к наступательным действиям. Когда собирались вместе именитые вассалы, каждый питающий черную зависть к своим собратьям и не признающий никого главнее себя, кроме короля – а часто и король был не в силах держать в руках свою знать, – требовался лидер невиданных способностей, дабы убедить их учредить такую командную иерархию, какая должна существовать в любой армии, если она должна представлять собой нечто большее, чем некую недисциплинированную толпу. Монархи могли попытаться избежать этой опасности, учредив такие должности, как коннетабль и гофмаршал, но такие шаги были всего лишь полумерами. Изначальный порок – неповиновение – продолжал существовать. Всегда существовала возможность того, что в какой-то критической ситуации сражение могло начаться не вовремя, боевые порядки нарушены, планы расстроены из-за своеволия крупного и даже мелкого феодала, не желавшего ничего слушать, кроме того, что подсказывала ему собственная храбрая, но недалекая натура. Если основой командной иерархии являлся скорее светский статус, нежели профессиональная опытность, крупный феодал, приведший самый большой контингент или имевший самый высокий титул, считал себя вправе взять на себя командование сражением. А ветеран, явившийся с небольшим отрядом, редко мог претендовать на то, чтобы повлиять на действия превосходящих его по богатству герцогов и графов.

Когда умение и опыт уступают место одной безрассудной отваге, для тактики и стратегии места не остается. Самонадеянность в сочетании с глупостью придают действиям среднего феодального войска определенный колорит. Столетия и земли могут быть разными, но эпизоды сражений похожи друг на друга: битва при Эль-Мансуре (1250) похожа на таковую при Альжубарроте (1385); сражение при Никополе (1396) напоминает «битву золотых шпор» при Куртре (1302). Когда противник появлялся в поле зрения, ничто не могло удержать западных рыцарей – щит в боевое положение, копье наизготовку, шпоры вонзаются в бока боевого коня, и облаченная в доспехи линия конников с оглушительным шумом мчится вперед, не считаясь с тем, что ждет впереди. Скорее всего, этот неистовый натиск кончается либо ударом о каменную стену, либо беспорядочным падением в канал, либо мучительным барахтаньем в трясине, либо бессмысленным топтанием у палисада из кольев. Противнику, обладавшему знанием азов тактики, было не столь трудно одержать верх над такой армией. Иллюстрацией военных обычаев XIII века может послужить бой при Эль-Мансуре (1250). (На самом деле название Эль-Мансура («Победа») этот населенный пункт получил после битвы. – Ред.) Когда французский авангард увидел перед собой подходящее место для схватки и блестевшие среди пальм копья неверных, рыцарям было невозможно удержаться. Во главе с графом Артуа они ринулись в атаку, несмотря на приказ Людовика IX Святого не вступать в бой. Египтяне отступили, дав своим преследователям возможность запутаться в улицах города, а затем неистово обрушились на них одновременно со всех сторон. За короткое время весь авангард графа Артуа был рассеян и разбит наголову. Тем временем основные силы, узнав об опасном положении товарищей, поспешили им на помощь. Однако, поскольку каждый командир выбирал собственный маршрут и двигался с доступной ему скоростью, французская армия прибыла к полю боя раздробленной на десятки мелких подразделений. Египтяне (в том числе воины-рабы мамелюки) нападали на них и во многих случаях разбивали по частям наголову. Общего сражения не было, а результаты ряда отдельных не связанных между собой боестолкновений были равносильны одному огромному поражению. В мелких стычках и уличных боях западное рыцарство часто терпело поражения, даже когда выступало большими силами и воодушевлялось Крестовыми походами.

Боевые порядки феодальной армии строились по шаблону. Поскольку было невозможно согласовать действия большого количества мелких частей, недисциплинированных, не привыкших действовать совместно, было принято объединять всю конницу в крупные формирования и бросать их на противника. К такой тонкости, как иметь под рукой резерв, прибегали немногие командующие, но они явно обгоняли свое время. На деле же часто бывало трудно убедить феодального властителя занять место не на передовой позиции и отказать себе в удовольствии сражаться подобно рядовому рыцарю. Когда сходились два неприятельских войска, следовала страшная свалка, которая часто могла продолжаться часами. Иногда, словно сговорившись, обе стороны откатывались в тыл дать отдохнуть коням, а потом возобновляли борьбу, пока одна из сторон не одолевала другую, и та покидала поле боя. Битвы при Бремюле (1119), Бувине (1214) или Беневенто (1266) были не более чем огромными беспорядочными свалками коней и людей на удобной пустоши или на склоне холма. (В битве при Бувине, при некоторой хаотичности, было место и для маневра, и для флангового удара, которым французы решили исход боя в свою пользу, разгромив превосходящие силы коалиции врагов. – Ред.) Самая элементарная предусмотрительность, как, например, направление резерва в ключевой пункт боя, выделение подразделения для обхода противника с фланга или выбор выгодного положения для сражения, считалась чем-то превосходящим пределы военного мастерства. Карла Анжуйского, например, стали называть великим полководцем, потому что при Таглиакоццо (1268) он придержал в засаде отряд рыцарей и направил его в тыл Конрадину, когда гибеллины потеряли строй, преследуя обращенные в бегство главные силы анжуйцев. Симон де Монфор заслужил добрую славу; но если при Льюисе (1264) он держал и использовал резерв, нельзя забывать, что при Эвершеме (1265) он позволил застать себя врасплох и был вынужден вести бой, имея за спиной реку в положении, когда было невозможно отступить. Короче говоря, в тот век похвалы заслуживали скорее чисто ратные подвиги, нежели подлинное военное искусство. Если уделять излишне много внимания летописцам, можно подумать, что достойных военачальников было множество, но если внимательно рассмотреть действия этих восхваляемых до небес индивидуумов, а не считаться с мнением их современников, наша вера в их способности почти во всех случаях будет сильно поколеблена[38].

Если в мелких военных операциях еще как-то разбирались, то более высокая ступень военного искусства – стратегия – вообще не существовала[39]. Нападающая армия вторгалась на противную территорию не столько для удара по важному стратегическому пункту, сколько для того, чтобы выжечь и опустошить неприятельские земли. Поскольку не существовало никакой интендантской службы, запасы даже самых богатых областей скоро исчерпывались, и захватчик уходил, имея целью не больше чем поиски пропитания. Лишь к концу рассматриваемого нами периода встречаются какие-то признаки упорядоченных мероприятий по снабжению армии продовольствием. Но даже они по большей части были вызваны элементарной необходимостью: нападая на бедные невозделанные земли вроде Уэльса или Шотландии, английские короли обнаруживали, что не могут прожить за их счет, и были вынуждены сами содержать войска, дабы те не голодали. Но французская или германская армия, вступив во Фландрию или Ломбардию, или английские войска во Франции полагались, как об этом свидетельствуют все факты, на силу, занимаясь грабежом захваченной территории[40].

Крупные сражения обычно бывали не часто, что кажется странным, если принять во внимание, что войны продолжались подолгу. За целые годы военных действий происходило лишь несколько не столь значительных боев; в сравнении с современными кампаниями генеральных сражений было на удивление мало. Фридрих II Великий или Наполеон I проводили больше сражений за год, чем средневековый полководец за десять лет. Может создаться впечатление, что противоборствующие армии, не имея решительных целей и не стараясь вступать в контакт друг с другом посредством сторожевых охранений и конных разъездов, могли частенько вообще терять друг друга. Когда они встречались, это обычно случалось либо по топографической необходимости, либо благодаря наличию старой римской дороги, или брода, или моста, где сходились все пути. Ничто не может лучше свидетельствовать о примитивном состоянии военного искусства, как тот факт, что командующие со всей серьезностью посылали и принимали вызовы на бой в назначенном месте и в назначенный день. Без такой предусмотрительности, видимо, существовала опасность, что армии потеряют друг друга и двинутся в расходящихся направлениях. Когда не существовало настоящих географических карт, а географические сведения были скудными и неточными, такое можно представить.

Даже когда оба войска стояли напротив друг друга, порой, чтобы начать бой, требовалось больше умения, чем на то были способны военачальники. Бела IV, король Венгрии, и Оттокар (Пржемысл) II, король Чехии, в 1260 году находились в полной боевой готовности, и оба решили сражаться, но, увидев друг друга, обнаружили, что между ними река Морава. Форсировать водную преграду на виду у противника было далеко не по силам среднему полководцу XIII века[41], как это десятилетием раньше обнаружил Людовик IX Святой в дельте Нила. Поэтому (и это считалось необычным) чехи любезно предложили противнику либо беспрепятственно пересечь Мораву и сражаться по всем правилам на западном берегу, либо дать им такую же возможность и позволить свободно перейти на венгерскую сторону. Бела выбрал первую из двух возможностей, беспрепятственно форсировал реку и на другом берегу сражался в закончившейся для венгров катастрофой битве при Крессенбрунне (1260).

Пехота в XII и XIII веках была абсолютно ничтожной: сопровождавшие армию пехотинцы были не более чем лагерной прислугой или подсобной силой при многочисленных в то время осадах. (Далеко не всегда. При Леньяно в 1176 г. стойкая миланская пехота позволила полностью переломить ход боя, разгромив германское войско (3 – 3,5 тыс. рыцарей) Фридриха Барбароссы, опрокинувшее в начале боя миланских рыцарей, а затем наткнувшееся на ощетинившуюся лесом пик пехоты. Попытки рыцарей прорвать ее ряды были безуспешны. А затем фланговый удар брешианских рыцарей, с одновременной контратакой пехоты, привел к полному разгрому Фридриха Барбароссы, который сам был сбит с лошади и еле спасся. Можно также вспомнить Ледовое побоище 5 апреля 1242 г. При Бувине (1214) именно действия пехоты (коммунальная милиция), сомкнутой колонной атаковавшей во фланг вражеских рыцарей, переломили ход боя. – Ред.) Изредка пехоту использовали в качестве легких войск, начинавших сражения неэффективными отвлекающими действиями. Командующие порой даже оскорблялись, если полагали, что слишком затягивают с началом конной атаки, и обрывали мелкие стычки, наезжая на своих бедных соотечественников. При Бувине граф Булонский не нашел лучшего применения своей пехоте, как строить ее в большой круг, внутри которого укрывались он и его всадники, когда их уставшие кони нуждались в коротком отдыхе[42]. Если крупные отряды пехоты изредка появлялись на поле боя, то потому, что при призыве на войну должны были явиться все вассалы, а не потому, что полагали, будто дополнительные 20 или 100 тысяч плохо вооруженных крестьян или горожан прибавят сил войску[43]. Основной причиной малой боеспособности в большинстве случаев был пестрый характер вооружения. Если пехота была недисциплинированной и не обладала сплоченностью и стойкостью, она бывала смятой решительной атакой конницы, после чего пехотинцев просто рубили.

Немногие успешные действия пехоты к концу данного периода были исключением [и знаменовали начало новой эпохи в военном деле]. Пехота каталонской «Великой компании» на Востоке одержала верх над герцогом Афинским де Бриенном (1311), заманив его со всеми тяжеловооруженными всадниками в болото. [При Куртре же (11 июля 1302) победа осталась за фламандцами, которые стойко встретили атаку французской конницы, а затем отбросили их, загнав в ручей, который граф д'Артуа поспешил перейти, атакуя стойкого противника.]

Стремление поднять боеспособность феодального войска вынуждало монархов прибегать к всевозможным средствам и уловкам. Фридрих Барбаросса старался обеспечить соблюдение дисциплины, введя строгий кодекс законов военной службы, которые, если судить по отдельным письменным источникам, не очень-то соблюдались. Например, в 1158 году молодой австрийский аристократ оставил свою позицию и ушел с тысячью воинов, стремясь захватить одни из ворот Милана; самонадеянно нарушив приказ, он погиб. Этот случай был вполне в духе времени и никак не являлся исключением. Если уж такой суровый повелитель, как великий император, не мог добиться повиновения, то для правителей послабее задача была бесперспективной. Большинство монархов доходили до того, что прибегали к использованию других войск, уступающих феодальному войску в боевом духе, но зато более дисциплинированных[44]. Наемники вышли на первый план во второй половине XII века. Чуждые всем поощрениям за доблесть в виде дворянских званий и титулов, по заслугам ненавидимые, они тем не менее были орудием, которое короли, даже самые сильные, были вынуждены находить, использовать и беречь. Когда войны перестали быть не столь крупными пограничными боестолкновениями, продолжались подолгу и далеко от дома большинства феодалов, уже нельзя было полагаться только на формирования своих вассалов. Но не всегда было ясно, как добыть большие средства, необходимые для оплаты наемников. Среди заслуживающих внимания средств была введенная английским королем Генрихом II замена личной явки рыцаря системой денежных взносов за каждого. Тем самым большинство вассалов короля выкупали службу, уплатив две марки за каждого рыцаря[45]. Таким образом, король мог плавать за моря во главе войска наемников, которое с военной точки зрения было куда предпочтительнее феодальных формирований. Каким бы аморальным ни бывал иностранный наемник по причине его алчности и жестокости, можно было, по крайней мере, быть уверенным, что он останется в строю, пока ему платят. Во время войны наемники были необходимы каждому правителю, но узурпатору или тирану их наличие было особенно полезно: только широко используя наемников, можно было держать в узде воинственную знать. Деспотия могла возникнуть только в случаях, когда правитель был способен окружить себя людьми, чьи желания и настроения были чужды интересам страны. Тиран в средневековой Европе, как и в Древней Греции, находил естественную поддержку в лице иностранных наемников. Такой правитель, набирая себе в кортеж «рутьеров», брабантцев и других сопровождающих, невольно копировал Писистрата и Поликрата.

Правда, боеспособность наемника в XIII веке была лишь совершенствованием мастерства и оснащения обычного тяжеловооруженного феодального конника. Как и последний, он был таким же закованным в латы всадником; его возвышение не повлекло за собой каких-либо радикальных перемен в способах ведения войны. Хотя наемник был, как правило, более опытным воином, воевал он по-прежнему по старой схеме, характерной для кавалерийской тактики того времени.

Последний этап истории наемных войск наступил, когда отряды наемников, служившие в какой-либо очень долгой войне, вместо того чтобы по ее завершении разойтись, продолжали держаться вместе и бродили по континенту в поисках государства, которое могло бы купить их услуги. Но век каталонских наемников и итальянских кондотьеров скорее XIV столетие, нежели XIII век, и рассмотрение этого периода нужно отнести к другой главе.

На протяжении всей военной истории этого временного отрезка самой характерной чертой, несомненно, являлось то значение, которое придавалось укреплениям, и доминирующее влияние оборонного аспекта в осадных делах. Если сражений было мало, осад было много и продолжались они достаточно долго. Замок был такой же неотъемлемой частью феодальной структуры, как и закованный в доспехи рыцарь, и точно так же, как титулованный дворянин нагромождал на себя и на своего коня все больше защитной сбруи, он продолжал окружать свое жилище новыми и новыми фортификациями. Окруженный частоколом и земляным валом, простой нормандский замок XI века развертывался в сложную систему замысловатых концентрических сооружений, вроде тех, что были в Куси (Франция) и Карнарвоне (Англия). Стены таких замков соперничали с укреплениями городов, и все земли оказались густо покрыты фортификациями, большими и малыми. Одна особенность характеризует этот период, бывший действительно насыщенным войнами, – это выбор господствующих мест для крепостей. Часто единственная крепость была так хорошо расположена, что держала под контролем всю округу. Лучшим признанием способности стратегической оценки местности Ричарда I Львиное Сердце служит его выбор места для Шато-Гайяра, знаменитого замка, которого одного было достаточно для защиты всей Восточной Нормандии, пока он поддерживался в надлежащем состоянии. (Был взят французами в ходе тяжелых боев в 1203 – 1204 гг., после чего были заняты и Нормандия, и Анжу, и большинство других владений английских королей на французской земле. – Ред.)

Сильной стороной средневековой крепости была исключительная прочность ее фортификаций. По стенам толщиной от 5 до 10 метров немощная осадная «артиллерия» того времени – камнеметы, катапульты и стенобитные машины – действовала без ощутимых результатов. Нормандская крепость, массивная и высокая, без деревянных частей, которые можно поджечь, и без расположенных у земли проходов, которые можно пробить, была способна пассивно обороняться очень долго. Даже малочисленный гарнизон мог держаться, пока не кончалось продовольствие (а также стрелы и метательные снаряды. – Ред.). Самым успешным средством против такой твердыни было, пожалуй, минирование[46]; но если замок был обнесен глубоким рвом или возведен прямо на скале, минирование было бесполезно. Оставалось трудоемкое средство разрушения нижней части стены путем приближения под укрытием навеса, иначе «крамбола», как его тогда называли. Если была возможность заполнить ров и приблизить навес вплотную к подножию укрепления, то с простой нормандской крепостью можно было что-то сделать. До изобретения бастионов не существовало средств, благодаря которым метательные средства осажденных могли должным образом контролировать участки непосредственно под стенами. Если защитники крепости показывались над стенами – когда бывало необходимо поразить находившихся перпендикулярно под ними, – они сразу становились открыты лучникам и арбалетчикам, которые действуя из-за щитов прикрывали наступление передовых отрядов осаждавших. Что-то надо было делать и для разрушения нижних частей стен, но процесс этот всегда был длительным, трудоемким и стоил многих человеческих жизней. Хороший командир, если его не поджимало время, практически всегда предпочитал уморить гарнизон голодом.

Успех – пускай неполный и достигавшийся с трудом – такого рода наступательных действий толкал к усовершенствованиям и оборонявшуюся сторону. Ров порой подкреплялся частоколом; иногда прямо за стенами крепости на подходящих для этого местах строились небольшие отдельно стоявшие форты. Но самыми распространенными средствами были стены в виде сегментов окружности (как в Шато-Гайяре) и выдававшиеся из стен большие башни, прикрывавшие с флангов большие отрезки стен, считавшихся слабым местом в нормандской системе фортификации. Кроме того, на стенах строили хорды – протянувшиеся вдоль верха этих стен выступавшие на несколько футов и поддерживавшиеся встроенными балками деревянные галереи с продолговатыми отверстиями в полу, сквозь которые просматривалась и простреливалась земля у подножия стен. Таким образом, осаждавшие, как бы близко они ни прижимались к стенам укрепления, больше не могли выйти из радиуса действия метательных средств оборонявшихся. Недостатком такой галереи было то обстоятельство, что, будучи деревянной, она подвергалась риску быть подожженной зажигательными средствами, метавшимися катапультами осаждавших. Поэтому вскоре деревянные хорды уступили место каменным.

Более важным было использование фланговых (угловых) башен[47], еще одно важное усовершенствование оборонявшейся стороны. Это давало возможность вести перекрестный огонь с флангов по местам, выбранным для наступления осаждавшими. Эти башни также давали возможность отрезать захваченную часть стены от сообщения с остальными укреплениями. Путем закрытия окованных железом башенных дверей с обеих сторон бреши противник оказывался изолированным на захваченном участке стены и не мог продвинуться ни вправо, ни влево, не штурмуя башню. Это усовершенствование обороны снова лишало наступление силы. Единственным орудием, возможно способным заставить сдаться хорошо защищенное укрепление, оставался голод, и посему крепости больше осаждали, нежели брали штурмом. Осаждавшие, соорудив линию осадных сооружений и укрепленный лагерь, ждали, когда голод сделает свое дело[48]. Заметим, что, укрепив свои позиции, он получил преимущества обороняющейся стороны, отбивающей атаки идущих на помощь войск. От других средств, таких как попытки поджечь здания внутри обложенного города, отрезать водоснабжение или взять его ночным штурмом, было мало пользы.

Число и прочность крепостей в Западной Европе объясняют явную тщетность многих кампаний того периода. Страну нельзя было быстро завоевать, когда каждую область охраняли три-четыре замка или обнесенных стенами города; прежде чем взять любой из них, требовалась многомесячная осада. Кампании имели тенденцию превращаться либо в грабительские набеги, либо в длительные осады какой-либо крепости. Изобретение пороха было первым преимуществом, оказавшимся в руках наступающей стороны за три столетия. Однако и артиллерия еще долгие годы давала весьма незначительный эффект. Взятие Константинополя (1453) Мехмедом II было, пожалуй, первым событием европейского значения, в котором артиллерия играла главную роль.

Прежде чем перейти к рассмотрению новых видов боевой мощи, положивших конец превосходству феодальной кавалерии, было бы неплохо бросить взгляд на такие интересные военные кампании, как Крестовые походы. Принимая во внимание их необычный, особый характер, можно было бы ожидать от них больше результатов, чем проследить на деле. Сталкиваясь с непривычной для них тактикой, западное рыцарство неизменно приходило в замешательство. В сражениях вроде Дорилейского (1097) их спасла от катастрофы только неукротимая энергия; потерпев поражение тактически, они выпутались из беды единственно благодаря отчаянным усилиям. (В битве при Дорилее турки-сельджуки опрокинули конницу колонны Боэмунда (все крестоносное войско из-за большой численности двигалось двумя колоннами), затем сумели ворваться в вагенбург из повозок, обороняемый пехотой, где устроили резню. Но вторая колонна крестоносцев, колонна Готфрида, находившаяся в нескольких километрах, пришла на помощь, атаковала турок, расположив в центре боевого порядка пехоту и на флангах конницу, и обратила их в бегство. – Ред.) В довольно спорных случаях, как, например, в Антиохии (1098), они имели такое же превосходство над восточной конницей, какое до этого демонстрировали, как правило, византийцы. Но после недолгого знакомства с западной тактикой турки и сарацины отказались от крупных сражений. Они обычно действовали большими группами легкой кавалерии, быстро перемещавшейся с места на место, отрезая обозы и нападая на отдельные части. В XII веке крестоносцам редко представлялась возможность ввязаться в решительные сражения, которых они так жаждали. Мусульманские предводители были готовы сражаться только тогда, когда превосходство было безраздельно на их стороне; обычно же они уклонялись от боя. (Однако в 1187 г. Салах-ад-Дин разбил крестоносцев при Тивериадском озере, после чего взял Иерусалим. – Ред.) На Востоке, как и в Европе, война была войной осад; считавшиеся по европейским меркам XIII века огромными, армии оказывались прикованными к стенам второсортной крепости вроде Акры и, отчаявшись взять ее штурмом, были вынуждены прибегать к длительному процессу осадных работ, чтобы взять гарнизон измором. С другой стороны, ничто, кроме всеобъемлющего преимущества обороны, не могло продлить существования «Королевства Иерусалимского» и других владений крестоносцев, когда они превратились в цепь изолированных крепостей, усеявших побережье Леванта от Антиохии до Акры и Яффы.

Если и говорить о каких-либо изменениях, внесенных крестоносцами в способы ведения в Европе войны благодаря опыту, обретенному на Востоке, то они, за исключением усовершенствований в фортификации, не имели большого значения. Греческий огонь, если его состав был действительно установлен, кажется, мало применялся на Западе; конные лучники, скопированные с конницы турецких султанов и других мусульманских правителей, не отличались большими военными успехами; сабли, мавританские копья, булавы всадников[49] и кое-какое другое оружие вряд ли заслуживают упоминания. В целом военные достижения крестоносцев были на удивление невелики. Европейский мир полностью игнорировал их опыт. Когда через 150 лет западная армия снова оказалась перед лицом восточного противника, она совершила при Никополе (в 1396 г.) на Дунае точно такую же ошибку, которая привела к проигрышу сражения у Эль-Мансуры в дельте Нила.


ВООРУЖЕНИЕ, ОРГАНИЗАЦИЯ И ТАКТИКА ВИЗАНТИЙСКИХ ВОЙСК | Военное искусство в Средние века | Глава 5 ШВЕЙЦАРЦЫ 1315 – 1515 гг. От сражения при Моргартене до сражения при Мариньяно