home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 6

АНГЛИЧАНЕ И ИХ ПРОТИВНИКИ

1272 – 1485 гг.

От восшествия на престол Эдуарда I до конца Войны Алой и Белой розы

Применение большого лука в такой же мере служит ключом к успехам английских армий в XIV и XV веках, в какой пика (и алебарда. – Ред.) служила швейцарцам. Как ни не похожи эти два оружия и обусловленные этим тактики применявших их народов, оба были взяты на вооружение с одной целью – положить конец господству в войне облаченных в доспехи конников феодального режима. Разумеется, небезынтересный аспект этого периода военной истории заключался в том, что командиры, нашедшие такое отличное применение искусству стрельбы из лука, не имели представления о том, к чему это приведет. Эдуард Черный принц и его отец считали себя цветом рыцарства и пришли бы в ужас, если бы до них дошло, что их собственная тактика в значительной мере делает рыцарскую войну невозможной. Однако дело обстояло именно так; война наподобие большого рыцарского состязания не могла состояться, если одна сторона упорствует, вводя в бой вспомогательные войска, не дающие противнику приблизиться и поломать копья. Однако требования момента заставляли английских командующих отбросить сии неприятные мысли; они сполна использовали то, что имели, и, увидев, что могут таким образом нанести поражение врагу, были довольны.

До последней четверти XIII века нет свидетельств, что большой лук занял место национального оружия англичан. В армиях норманнов и анжуйцев действительно можно было найти лучников, но они не составляли самую многочисленную и самую боеспособную часть войска. По английскую сторону Ла-Манша, как и по другую, роль конников в доспехах все еще не подвергалась сомнению. Вообще-то следует заметить, что теория, приписывающая норманнам введение большого лука, недоказуема. Если верить гобелену из Байе, точность которого в других сюжетах вполне подтверждается всеми современными свидетельствами, оружие лучников Вильгельма нисколько не отличалось от уже известного в Англии и в незначительном количестве применявшегося англичанами в битве при Гастингсе[68]. Это короткий лук, натягивавшийся от груди, а не от уха. Лучники, которые изредка упоминаются в следующем веке, как, например, участвовавшие в «битве Штандартов» (1138) между англичанами и шотландцами, похоже, не играли важной роли в национальных вооруженных силах. Относительно незначительности этого оружия ничто не может быть убедительнее, чем тот факт, что оно вообще не упоминается в Оружейном реестре 1181 года. Поэтому мы можем справедливо заключить, что в царствование Генриха II (р. в 1133 г., правил в 1154 – 1189 гг.) лук не являлся оружием, свойственным какому-либо классу английского общества. Такой же вывод напрашивается относительно предпочтения арбалета Ричардом Львиное Сердце (р. в 1157 г., правил в 1157 – 1199 гг.). Невероятно, чтобы он ввел оружие как новое и превосходящее другие виды, если был знаком с отличным большим луком XIV века. Ясно, что лук должен всегда превосходить арбалет в скорострельности; поэтому Ричард должен был считать, что последний превосходит лук по дальности стрельбы и пробивной силе. Но хорошо установлено, что в Столетнюю войну опытный лучник превосходил арбалетчиков по обоим пунктам. (Неверно. Арбалеты, если у них не отсырели тетивы, как при Креси (1346), значительно превосходили английские луки по дальнобойности и пробивной силе. Но по скорострельности (до 10 – 12 стрел в минуту) английские лучники превосходили, например, генуэзских арбалетчиков на французской службе (3 – 4 стрелы в минуту). – Ред.) Поэтому разумно предположить, что оружием, уступившим место арбалету, был всего лишь старый короткий лук, которым постоянно пользовались еще в саксонские времена.

Как бы то ни было, в царствование Ричарда I Львиное Сердце и Иоанна Безземельного (р. в 1167 г., правил в 1167 – 1216 гг.) арбалетчики продолжали занимать ведущее место среди легких войск. Первый монарх разработал для них тактическую систему, в которой видную роль играл большой, прикрывающий все тело человека щит. Второй задействовал большое число как конных, так и пеших арбалетчиков, среди которых были банды наемников, ставшие проклятием Англии. Похоже, что у баронов, соперничавших с Иоанном Безземельным, очень не хватало вооруженной метательным оружием пехоты, которая могла бы противостоять арбалетчикам Фокса де Броте и его людям. Даже в царствование Генриха III (р. в 1207 г., правил в 1216 – 1272 гг.), в век, когда большой лук начали применять, арбалет все еще считался более действенным оружием. В 1242 году в сражении при Тайебурге вооруженный этим оружием корпус из 700 человек считался цветом английской пехоты.

Проследить подлинное происхождение большого лука нелегко. Есть основания полагать, что он мог быть позаимствован в Южном Уэльсе, где он наверняка был еще в 1150 году[69]. Однако против этого вывода можно сослаться на факт, что в первой половине XIII века он, кажется, был больше известен в северных, нежели в западных графствах Англии. Как национальное оружие он был признан в Оружейном реестре 1252 года, где от всех владельцев земли стоимостью 40 шиллингов или имущества на девять марок требовалось снабдить себя мечом, кинжалом, луком и стрелами. В современных документах часто говорится об обязанности различных феодальных поместий предоставлять королю одного или более лучников, «когда он предпринимает поход против уэльсцев». Любопытно отметить, что даже в 1281 году предпочтение, похоже, все еще отдавалось арбалету, содержание его владельца было значительно выше содержания лучника[70].

Впервые монаршей благосклонностью большой лук удостоил Эдуард I. Этот монарх, как и его внук и правнук, был хорошим командующим, способным находить новые средства ведения войны. В отличие от них он также проявил значительные стратегические способности. Долгий опыт уэльских кампаний имел результатом умелое владение искусством стрельбы из лука, во многом схожее с тем, как им пользовался Вильгельм Завоеватель при Гастингсе. Есть сведения, что луки были впервые испытаны на деле в сражении с князем Ллевелином у Орвинского моста (1282), и в последующем этот опыт повторил лорд Уорвик в другом сражении близ Конвея в 1295 году.

Валлийцы при приближении лорда выстроились лицом к его войску с невероятно длинными копьями, внезапно обратив их в сторону лорда, опершись концами о землю и направив острия вверх, и поломали строй английской конницы. Но лорд предусмотрел их маневр, разместив между всадниками лучников, так что, испытав силу этого серьезного оружия, валлийские копейщики были обращены в беспорядочное бегство.

Правда, первой важной схваткой, в которой лучники, должным образом дополненные конницей, играли главную роль, было сражение при Фолкерке (1298). Его исход изобиловал такими свидетельствами силы стрел, что не мог не послужить уроком для английских командиров. Составлявшие армию Уильяма Уоллеса шотландцы из южной части этой страны были в основном копейщиками, вооружены многофутовыми копьями. В их рядах имелся небольшой отряд конников, несколько сот человек, и известная доля лучников, главным образом выходцев из района реки Этрик-Уотер и Селкерка. Уоллес, избравший отличную позицию позади болота, построил своих копейщиков в четыре больших сосредоточения (или «шилтрона», как называли их шотландцы) круглой формы, готовых к встрече с любых направлений. Легкие войска построились между этими колоннами, а конница оставалась в резерве. Эдуард выступал со своими конниками, поделенными на три отряда; лучники располагались между ними. Передовой английский отряд, тот, что был под командованием лорда Маршала, влез в болото, там застрял и понес жестокие потери от шотландских стрел. Другой отряд, под командованием епископа Даремского, заметив эту задержку, направился к краю болота, дабы обойти позиции Уоллеса с фланга. При приближении английских рыцарей небольшой конный отряд шотландцев развернулся и покинул поле, не вступая в бой. Тогда конники епископа ударили по позициям противника с тыла. Его эскадронам, напавшим на легкие войска шотландцев, удалось их затоптать, ибо лучники Уоллеса были вооружены только малыми луками и не особенно хорошо ими владели. Однако те англичане, что оказались лицом к лицу с копейщиками, встретили жестокий отпор и были в беспорядке отброшены. Посему епископу пришлось ждать подхода короля, который находился во главе пехоты, следовавшей в хвосте остальной конницы.

Приблизившись, Эдуард подтянул своих лучников к шотландским войскам, которые были не в состоянии ответить (так как их легкие войска рассеяны) или атаковать из-за близости английской тяжелой конницы. Сосредоточив огонь из луков на определенных участках колонн, король совершенно смешал ряды шотландцев, а затем внезапно пустил в атаку конницу. Замысел удался; в дрогнувших частях возникли бреши, и рыцари, проникнувшие за линию пик, начали кровавое избиение противника. Урок этого боя очевиден: коннице не одолеть шотландскую тактику, но лучники, дополненные конниками, могут успешно справиться с требуемой задачей.

И таким образом на протяжении двух столетий характерные черты битвы при Фолкерке неоднократно повторялись всякий раз, когда встречались англичане с шотландцами. Халидон-Хилл (1333), Невиллз-Кросс (1346), Хомилдон (1402) и Флодден (1513) – все они были вариациями одной и той же темы. Твердо, но медленно двигавшаяся масса южношотландской пехоты становилась жертвой собственного упорства и мужества, когда шагала в тщетном усилии сблизиться со строем конных рыцарей, осыпаемая с флангов стрелами лучников, которых выставил против нее английский командующий. Лучник мог справедливо хвастаться, что «держал за поясом двенадцать шотландских смертей»; ему было достаточно пустить стрелу в такую легкую цель – большую волнующуюся толпу копейщиков, будучи уверенным, что поразит цель.

[Баннокберн (1314), несомненно, служит достойным внимания исключением из общего правила. Однако исход этой битвы является не результатом отказа от тактики, применявшейся при Фолкерке, а плодом неумелого, абсурдного руководства, какого можно было ожидать от кампании, которую вел Эдуард П. Силы Роберта Брюса, во многом схожие с силами Уоллеса, возможно, составляли 10 тысяч человек и 500 отборных конников. Брюс занял сильную позицию в Новом парке, прикрывая город и замок Стерлинг, которые Эдуард поклялся освободить. Шотландский король расположил силы, готовясь встретить противника на дороге из Фолкерка в Стерлинг, но англичане после обстоятельной разведки днем 23 июня 1324 года решили попытаться под покровом темноты обойти шотландцев с фланга. Поэтому они всю ночь с 23 на 24 июня занимались переправой через реку Баннокберн между деревней Баннокберн и мостом Крук, местности в XIV веке довольно топкой. Насчитывавшая 20 тысяч человек, армия Эдуарда всю ночь переправлялась через речку и к рассвету все еще была неорганизованной массой, скопившейся на равнине под церковью Святого Ниниана (первый местный христианский епископ, живший в 360 – 432 гг. – Ред.). Навести относительный порядок удалось только авангарду под командованием лорда Глостера. Это давало Брюсу блестящую возможность, чем он и поспешил воспользоваться. Развернув свою армию в сторону нового фронта, он пустил ее вниз по склону уступами «шилтронов», поразительно напоминающими обычное швейцарское построение для атаки, и, сокрушая сопротивление противника, ворвался в вязнувшие в болоте ряды англичан. Небольшое число английских лучников заняли позицию на своем правом фланге, но и их смяли и погнали с поля боя конники под командованием маршала Кита – единственный достойный упоминания подвиг, числящийся за шотландским рыцарством.


Военное искусство в Средние века

Рис. 4. Схема сражения при Баннокберне, 1314 г.


Сражение переросло в беспорядочную свалку между копейщиками Брюса и рыцарями Эдуарда. Последние, скованные ограниченным пространством, могли прибегать только к ограниченным, бесполезным атакам, совершенно не способным взломать строй копий. В то же время они несли страшные потери. Задние шеренги не могли принять участие в борьбе и беспомощно стояли, видя, как выкашиваются ряды их товарищей. В конечном счете, то ли от изнеможения, то ли из-за военных хитростей шотландцев, весь английский строй распался и поражение переросло в беспорядочное бегство. Позади лежали заболоченные берега Баннокберна и широкая излучина реки Форт. Сотни людей утонули, пытаясь спастись. Сам король Эдуард избежал пленения, избрав кружной путь, который вывел его за замок Стерлинг, куда комендант замка его не пустил. Никогда раньше и позже английская знать не терпела такого ужасного избиения и английская армия не терпела такого поражения. Его уроки были очевидны. Конница, какой бы храбростью и решимостью она ни обладала, не могла в одиночку одолеть стойких копьеносцев, а лучники без поддержки тяжелых войск бесполезны][71].

Следующий ряд кампаний, в которых английским лучникам пришлось принять участие, был направлен против противника, во всех отношениях отличавшегося от стойких копейщиков Южной Шотландии. Во Франции, больше чем в любой другой европейской стране, чувствовалось всемогущество извращенного до нелепости понимания военного искусства, ходившего под именем рыцарства. Армии Филиппа VI и Иоанна II Валуа состояли из вспыльчивых, недисциплинированных представителей аристократии, воображавших себя самой боеспособной военной силой в мире, но в действительности мало отличавшейся от вооруженной толпы. Система, воспроизводившая на поле боя отличительные свойства феодального общества, представлялась французскому аристократу идеальной формой военной организации. Он твердо верил, что поскольку он стоит неизмеримо выше крестьянина по социальной шкале, то, следовательно, должен в такой же мере превосходить крестьянина и в военном отношении. Посему он был не только склонен презирать пехотинцев всех мастей, но рассматривал ее выступление против него на поле боя как своего рода оскорбление его классовой гордыни. Самомнение французской знати, поколебленное на короткое время в результате битвы при Куртре (1302), вновь утвердилось после кровопролитного реванша у Монс-ан-Певеля и Касселя. Судьба, которая в этих случаях обернулась против храбрых, но плохо обученных горожан Фландрии, была характерна для любого пешего солдата, осмелившегося померяться силами с рыцарями, принадлежавшими к самой агрессивной аристократии в христианском мире. Но спесь ведет к беде, и французской знати еще предстояло столкнуться с пехотой, обладавшей свойствами, о которых она не подозревала.

Против этих высокомерных рыцарей, их наемников и жалкого сборища плохо вооруженных подневольных крестьян, которых они тащили за собой на поле боя, английский лучник выстоять мог. К тому времени он стал почти профессиональным солдатом. Теперь это обычно был не подневольный воин, а доброволец, завербованный одним из баронов или рыцарей, с которым король заключил контракт на поставку солдат. Записавшись на службу из простой жажды войны и приключений или надежды поживиться чужим добром (что чаще), он намного превосходил безликую массу пехоты, сопровождавшую на войне французских аристократов. Правда, историки, возможно, придают этому превосходству слишком большое значение, хотя оно и было реальным. Никакое горячее стремление к борьбе само по себе не объясняет победы англичан в XIV веке. Самоуверенности и бойцовых качеств хватало и у фламандцев при Розебеке (в 1382 г., где французы истребили более половины фламандского войска. – Ред.) или у шотландцев в Фолкерке, тем не менее они не добились успеха. Больше, чем мужество и отвага, одержать победу при Креси или Пуатье помогли английским лучникам отличное вооружение и блестящая тактика.

Большой лук пока что применялся только в наступательных военных действиях и против противника, уступавшего английской армии в коннице. Однако когда Эдуард III вторгся со своими силами во Францию, характер военных действий в корне изменился. Французы неизменно имели превосходство в коннице, и тактику лучников надо было приспосабливать к обороне. Вскоре Эдуард III обнаружил, что атакующий эскадрон представляет собой такую же хорошую цель для стрелы, как и неподвижно стоящая колонна пехоты. Ничто не может так привести в замешательство конницу, как град стрел: они не только сбивают с коней значительную долю всадников, но вносят страшный беспорядок, когда раненые кони мечутся среди других животных, обрекая на неудачу наступательный порыв. Чем ближе расстояние, тем легче цель, больше людей и животных получают ранения; замешательство усиливается, движение продолжает замедляться, пока наконец оно доходит до предела, когда эскадрон больше не способен двигаться. Одолеть строй лучников с большими луками лобовой атакой – дело для конницы почти безнадежное. Однако Франция поняла это только в 1346 году.


Военное искусство в Средние века

Рис. 5. Схема сражения при Креси, 1346 г.


При Креси (1346) король Эдуард III, как обычно, разделил свою примерно 11-тысячную армию (от 14 до 20 тысяч) на три баталии. Правым крылом, расположившимся на склоне холма на полпути между рекой Май и деревней Вадикур, командовал принц Уэльский. Войско состояло из 800 спешенных тяжеловооруженных конников, прикрытых с обоих флангов лучниками, в общей сложности из 2 тысяч человек, плюс около тысячи валлийских копейщиков. Слева от принца, чуть оттянувшись назад, разместился второй корпус под совместным командованием Арундела и Нортгемптона. Он был несколько меньше первого, состоял из примерно 500 тяжеловооруженных конников и 1200 лучников, дислоцированных в таком же порядке. Его правый фланг опирался на левый фланг принца, а левый прикрывался деревней Вадикур. Сам король Эдуард с резервом из 700 тяжеловооруженных конников, 2 тысяч лучников и, возможно, тысячи валлийских копейщиков расположился на возвышенности перед лесом Буа-де-Гранд, позади баталии принца Уэльского.

Ничто так не характеризует отсутствие дисциплины во французской армии, как тот факт, что она заставила начать сражение на день раньше, чем намеревался ее командующий. Увидев английские позиции, Филипп и его маршалы решили отложить боевые действия до следующего утра, поскольку войска с рассвета были на марше. Однако, когда авангарду поступил приказ остановиться, находившиеся во главе колонны титулованные вельможи сочли, что их лишают чести начать сражение, так как видели, что сзади все еще подходят остальные части. Поэтому они продолжали двигаться вперед, а за ними последовали главные силы, и вся армия подошла настолько близко к английским позициям, что сражение стало неизбежным. Подробности этого дня описывались довольно часто; нет необходимости детально описывать неприятности несчастных генуэзцев, которые гибли десятками, будучи заняты обременительной процедурой накручивания своих арбалетов (с утра шел дождь, и арбалеты отсырели). Бесплодные атаки конницы на строй лучников (и спешенных английских рыцарей. – Ред.) вели к большим жертвам, пока вся земля не была завалена трупами людей и лошадей и дальнейшие попытки продвинуться вперед стали немыслимы.

Основной нажим французов, похоже, все время приходился скорее не по лучникам, а по спешенным тяжеловооруженным всадникам, и порой их сильно теснили, но не было случая, чтобы английский строй отступил хотя бы на фут. Французские рыцари гибли перед строем копейщиков, который они были не в состоянии прорвать, и им доставалось не меньше, чем их товарищам в центре. С наступлением ночи французы в беспорядке отступили. Англичане победили, не уступив ни фута. Перед английским строем осталось лежать значительно больше трети французов, из них подавляющее большинство пало от стрел лучников (было убито около 1500 французских рыцарей. Всего французы потеряли около 15 процентов от численности войска. – Ред.).

Креси показало, что лучники, при должной поддержке спешившихся тяжеловооруженных всадников, способны отразить самые решительные атаки конницы. Однако мораль, которую извлекли французы, была совсем другого свойства. Не желая в силу своей классовой спеси приписать победу оружию каких-то там мужиков, они пришли к заключению, что англичане победили благодаря стойкости фаланги спешившихся рыцарей.

Это запало в голову французскому королю Иоанну II Доброму, и в битве при Пуатье (1356) он решил последовать успешному приему английского короля Эдуарда П. Он приказал всей коннице, за исключением двух небольших корпусов – слабая надежда, – укоротить копья, снять шпоры и отправить коней в тыл. Король упустил из виду, что условия наступления и условия обороны совершенно различны. Войска, намеревающиеся прочно закрепиться на определенном участке, придерживаются тактики, прямо противоположной той, какой следуют при атаке на укрепленные позиции. Прием, удачно выбранный Эдуардом III для защиты флангов при Креси, был нелепым и неуместным при штурме холма Мопертюи. Не стойкость, а решительный удар – вот к чему должен был стремиться король. Вообще-то в течение дня не было ничего более пагубного, чем действия короля Иоанна II. Само сражение было абсолютно ненужным, поскольку Черного принца можно было за неделю вынудить голодом к сдаче. [Фактически положение англичан в утро сражения было настолько отчаянным, что принц Эдуард пытался отойти, не вступая в бой, и принял решение сражаться только тогда, когда французы вступили в бой с его арьергардом.] И уж если сражению дано было состояться, было полнейшим безумием выстроить французскую армию в виде гигантского клина, где корпус за корпусом сосредоточивались позади первого, самого короткого по фронту, и устремиться на самый укрепленный участок передовой линии англичан. Однако так было по плану, который вознамерился осуществить король. Подход к плато Мопертюи зарос деревьями и кустарником, его преграждала живая изгородь, за которой расположились английские лучники. Иоанн ввел свой авангард, 500 отборных конников, через брешь в изгороди; следом сразу двинулась масса спешенных конников.


Военное искусство в Средние века

Рис. 6. Схема сражения при Пуатье, 1356 г.


Не приходится говорить, что лучники уничтожили большую часть передового корпуса, а остальные откатились к находившейся у них в тылу баталии. Это сразу вызвало беспорядок, который усилился, когда лучники перенесли огонь на его ряды. Еще до начала рукопашной французы были деморализованы градом стрел. Поймав момент, принц, не теряя времени, спустился с плато и всеми силами тяжеловооруженной конницы ударил по фронту уже ослабленной колонны. В то же время в качестве отвлекающего маневра он послал на левый фланг французов небольшой отряд из 60 тяжеловооруженных всадников и 100 лучников под командованием каптала де Буша. Для людей короля Иоанна это было уже слишком; не дожидаясь дальнейшего нападения, около двух третей из них покинули поле боя. Единственными войсками, оказавшими достойное сопротивление, были отряд немцев во втором корпусе и воины, непосредственно окружавшие монарха. Правда, англичане смогли без труда окружить их и, попеременно пуская в ход луки и копья, уничтожить. После этого король Иоанн II, его сын Филипп и оставшееся окружение были вынуждены сдаться.

Это был блестящий тактический успех принца, обеспечившего победу мастерством в выборе позиции и продуманным использованием лучников. Новый план наступления на английскую армию, план короля Иоанна II, провалился, закончившись еще позорнее, чем беспорядочное отступление феодальных рыцарей его предшественника, Филиппа VI, при Креси. Исход сражения при Пуатье так подействовал на умы французов, что на протяжении всей войны те не предприняли ни одной попытки встретить противника в открытом бою. Ошеломленная ударом по их испытанной военной системе, французская аристократия отреклась от сражений в открытом поле и угрюмо заперлась в своих замках, твердо решив ограничить свои действия незначительными осадами и набегами. Англичане могли разгуливать по стране вдоль и поперек, как это делал в 1373 году Ланкастер, но не могли вытащить противника на бой. Укрывшись за стенами, штурмовать которые захватчикам было недосуг, французы давали им возможности тратить силы на утомительные марши по обезлюдевшей стране. Как бы ни противоречил такой вид войны рыцарским заповедям, обязывавшим благородного рыцаря принимать любой вызов, в целом он неплохо соответствовал велениям времени. Тактика Карла V и Дюгеклена вернула все, что потерял король Иоанн II (французы упорядочили налоговую систему, совершенствовали артиллерию, набрали наемников, и англичане потеряли почти все, что захватили. – Ред.). Англичане обнаружили, что война больше не место для великих подвигов, а скучная и не приносящая славы оккупация, постоянно требующая крови и денег и больше не поддерживаемая за счет запасов противника.

Дюгеклен в своих кампаниях руководствовался не выдержками из турнирных правил, а здравым смыслом. Поле боя у него было для дела, а не для авантюрных приключений. Его целью было беспокоить англичан, дабы выжить их из Франции, и не важно, посредством ли эффектных подвигов или малозаметного тяжелого труда. Если необходимо, он вступал в бой, но в равной мере был готов достичь цели силой и хитростью. Открытым нападениям он предпочитал внезапные атаки ночью, засады и всякого рода военные хитрости. Имея постоянный приток солдат благодаря свободному рекрутированию, ему никогда не приходилось рисковать, что, еще не послужив, солдаты разбегутся. Это освобождало его от необходимости спешить с проведением операций, что было губительным для многих военачальников, командовавших временным войском феодалов. Англичане были лучше оснащены для побед в больших сражениях, чем для участия во множестве мелких беспокоящих стычек. Их сильной стороной была не стратегия, а тактика, и следовавшие одни за другими мелкие осады и позорные отступления положили конец их неосмотрительной попытке удержать силой земли по ту сторону Ла-Манша.

Дюгеклен, правда, лишь расчистил путь для нового появления на сцене французской знати. Запершись в своих замках, тогда как формирования свободных рекрутов отвоевывали обратно страну, они, видимо, «ничего не забыли и ничему не научились». Страх перед ужасными англичанами больше не застилал им глаза, и они снова вернулись к старым рыцарским выкрутасам. Последние годы столетия походили на первые: если Кассель повторился при Розебеке, где возродившиеся феодальные порядки ожидало возмездие, то Никопольское сражение стало более катастрофическим повторением Куртре. (В 1396 г., в ходе Крестового похода, организованного королем Венгрии Сигизмундом против турок, под Никополем на Дунае произошел бой между крестоносцами (всего около 10 тыс., венгры, французы (2,5 тыс., в том числе 1 тыс. рыцарей), поляки, германцы, валахи, итальянцы, англичане) и турками (11 – 12 тыс.). Рано утром французские рыцари, желая добыть славу, первыми вышли из лагеря, не ожидая союзников. Турки (конные лучники), отступая, навели их на стрелы и копья янычар, а затем тяжелая конница турок – сипахи – разгромила французов. По тому же сценарию произошел и разгром остальных сил союзников. В результате захваченная Болгария была турками закреплена, над Венгрией и Сербией нависла турецкая угроза, падение Константинополя стало вопросом времени. – Ред.) Тридцать лет анархии в царствование слабоумного короля Карла VI способствовали далеким от науки реакционным тенденциям в военном деле, сделав Францию жертвой ряда новых английских вторжений (как раз в это время развивалась французская артиллерия, а англичане к концу войны так и остались с чем начинали. – Ред.).

Если бы более поздние кампании не свидетельствовали о том, что английский король Генрих V отличался стратегическим мастерством, мы были бы склонны назвать его бросок к Азенкуру опрометчивым и неоправданным. Похоже, однако, что он раскусил противника и, прежде чем пожертвовать коммуникациями и ринуться в Пикардию, оценил его силы. Быстрота его передвижения с 6 по 24 октября 1415 года[72] показывает: Генрих V ценил время. Близ Сен-Поль-сюр-Тенуаз французы преградили дальнейшее продвижение Генриха V, выставив огромную феодальную армию, в три-четыре раза превосходившую его силы. (По подсчетам честных (даже английских) исследователей, французов было 6 – 10 тыс., англичан 6 – 9 тыс., в том числе 1 тыс. спешенных рыцарей. Рыцарей у французов было больше, зато у англичан до 5 тыс. лучников. – Ред.) Подобно обоим Эдуардам при Креси и Пуатье, король решил принять оборонительный бой. (Англичане наступали по ходу боя, французы контратаковали; английские историки потом сочинили, «как всегда». – Ред.) У него было более 6 тысяч человек, из них приблизительно 5 тысяч лучников. Генрих избрал позицию, какую только можно было желать: по фронту не более 1200 ярдов, оба фланга защищены лесами. Поверхность, по которой предстояло приближаться противнику, представляла собой вспаханные поля, пропитанные шедшими неделю дождями. Король Генрих выстроил армию по старому плану Креси, с обычными тремя баталиями спешенных тяжеловооруженных конников, на флангах слегка выдававшиеся вперед группировки лучников. Центром командовал король; Эдуард, герцог Йоркский, правым флангом и Камойс левым. Лучники оградили передний край рядами заостренных кольев, направленных в сторону противника.


Военное искусство в Средние века

Рис. 7. Схема сражения при Азенкуре, 1415 г. (В исторических энциклопедиях боевой порядок французов показан соответственно их реальной, а не фантастической, как здесь, численности. – Ред.)


Коннетабль Франции Шарль д'Альбре, номинально считавшийся главнокомандующим, был настолько измотан присутствием многочисленных графов и герцогов королевских кровей, что, право, не мог отвечать за руководство сражением. Одержимые странной мыслью, что спешивание конницы имеет какие-то достоинства, в точности повторили действия короля Иоанна II при Пуатье, и основной массе тяжеловооруженной конницы было приказано отправить коней в тыл. Армию построили в три баталии, друг за другом, впереди на флангах два небольших конных отряда. Третья баталия тоже оставила коней на случай преследования. (Очевидно, что была только одна линия, та, что на английской схеме «герцог Орлеанский и д'Альбре». – Ред.) Французы имели сравнительно мало пехоты, главным образом арбалетчиков, да и тех разместили в тылу каждого войска, где от них не было пользы.

[Король Генрих некоторое время, находясь в боевой готовности, выжидал противника; он хорошо представлял себе, что единственный шанс на победу – спровоцировать французов на атаку. Наконец он приказал своей небольшой армии продвинуться вперед на расстояние досягаемости стрельбы из больших луков (т. е. перешел в наступление. – Ред.). Это привело к желаемому результату. Пришли в движение два отряда конницы (т. е. французы пытались контратаковать. – Ред.). Английские лучники поправили свои колья и приготовились встретить атакующих. Большинство конников было расстреляно, еще не достигнув частокола, а с теми, кто доскакал, быстро покончили выстрелами в упор. Тем временем передние цепи французских войск, неся огромные потери, под градом английских стрел брели почти целую милю по колено в раскисшей пашне. (Автор только что сообщал, что англичане подошли на расстояние выстрела из лука, т. е. 300 метров, что подтверждается схемами в серьезных источниках. «Брели целую милю по колено под обстрелом» – это, видимо, из истории Первой мировой войны, предельная досягаемость огня станковых пулеметов. – Ред.) Несмотря на это, при первом ударе тяжеловооруженных порядков англичане дрогнули и восстановили положение только после ожесточенного рукопашного боя. Решающий момент наступил, когда король Генрих приказал лучникам отложить свои луки и взяться за топоры и мечи. Измученные боем и длинным переходом по грязи, французские тяжеловооруженные воины не могли тягаться с легче вооруженным противником. Они беспомощно стояли, тогда как проворные йомены «молотили по доспехам, словно кузнецы по наковальням». Первый французский строй был в беспорядке отброшен в сторону подходившей второй баталии. Англичане перестроились и выдвинулись навстречу новой угрозе. Бой был недолгим, ибо и подошедшие были ослаблены и деморализованы, еще не успев нанести удар. Скоро и второй строй поломался и повернул назад, а третий рассеялся, даже не приняв участия в атаке].

(Из этого абзаца видно, что в области сочинения исторических сказок американцы превзошли англичан. На самом деле французы избрали оборонительную тактику и ждали противника. Англичане перешли в наступление только в 14 часов. Поскольку спешенным рыцарям было тяжело двигаться по раскисшему после дождя вспаханному полю, Генрих V приказал сделать остановку для отдыха. Английские лучники, подойдя на дистанцию действительного выстрела (менее 300 метров), быстро соорудили из кольев палисад и начали обстреливать французов. Французские конные отряды рыцарей контратаковали с флангов английских лучников, но, используя палисады, те отразили тяжеловооруженных всадников. Под обстрелом английских лучников французские арбалетчики (которых надо было задействовать раньше, используя большую, чем у лука, дальность стрельбы арбалета) понесли тяжелые потери (т. е. не имели серьезных доспехов) и отступили за линию спешенных рыцарей.

Теперь все английское войско, используя ливень стрел английских лучников, двинулось вперед на главные силы французов и опрокинуло их. Французы потерпели тяжелое поражение. К полю боя спешил к ним на помощь герцог Брабантский, но его рыцари не успели (из-за этого англичане и поспешили с наступлением по грязи). Но следствием его позднего появления стала организованная по приказу английского короля Генриха V резня французских пленных (на всякий случай. Всего французы потеряли 4 тысячи убитыми, включая зарезанных пленных, и 1,5 тысячи пленными, которых оставили на выкуп. – Ред.).

Мало кто из командующих совершал так много грубых ошибок, чем коннетабль, но главный промах состоял в том, что он вообще напал на занимавшую удачную позицию английскую армию. (Выше было сказано в примечании, что он не нападал, а защищался. – Ред.) В данном случае конечно же правильным вариантом было уморить короля голодом; тот со своей армией жил исключительно за счет запасов, добываемых в окрестностях, за пределами своих позиций. Если, однако, планировалось нападение, оно должно было сопровождаться обходным маневром вокруг лесов, и ему должны были предшествовать действия всех имевшихся в армии сил арбалетчиков и лучников, как мы знаем, более многочисленных, чем у англичан. (Насчет арбалетчиков у автора проблески мысли. – Ред.)

Можно было ожидать, что такой день, как при Азенкуре, охладит любовь французской знати к устаревшей тактической системе. Однако феодальные боевые порядки были так тесно связаны с феодальным устройством общества, что они все еще считались идеально подходившими для сражений. (В 1421 г. французы при помощи шотландцев нанесли англичанам поражение при Боже. – Ред.) Следствием фанатичной приверженности старым методам военных действий стали три кровопролитных поражения – при Краване (1423), Вернее (1424) и при Рувре (1429). В каждом из этих случаев французские рыцари, когда конные, когда спешенные, предпринимали отчаянные попытки взломать боевые порядки английских лучников лобовым ударом и во всех случаях терпели поражение.

Подобная неразумная тактика была отвергнута после того, как руководство войсками перешло в руки профессионалов, таких как де Сентрайль, де Виньоль, по прозвищу Ла Гир, и Дюнуа. Правда, это было только началом пути, ведущего к победе французов. Положение Франции было несравнимо хуже, чем во времена Дюгеклена, потому что большая часть провинций к северу от Луары не только была оккупирована англичанами, но смирилась со своей судьбой и не выражала желания примкнуть к национальным силам. Ограниченные военные действия, какие, скажем, в свое время отвоевали земли Аквитании, в 1428 году были бы совершенно недостаточны для спасения Франции. Из них нужно исходить при оценке важности воздействия на события Орлеанской девы (Жанны д'Арк). Ее успехи выражают не новую тактическую систему, а пробуждение народного энтузиазма, из-за которого дальнейшее пребывание англичан во Франции стало невозможным. Меньшая страна не могла угнетать большую, если только население последней не было инертным; как только оно переставало находиться в таком состоянии, все предприятие, несмотря на прежние победы, становилось неосуществимым.

Объясняя изгнание англичан из Франции скорее политическими, чем стратегическими причинами, нельзя забывать, что французские профессиональные военачальники XV века нашли способы свести до минимума превосходство английских военных. (Превосходства, как обнаружили сами англичане, уже и не было, против лучников заговорила французская артиллерия. – Ред.) Когда обнаруживали, что интервенты создавали хорошие оборонительные позиции, то неизменно уклонялись от нападения. Не было смысла превращать войска в изрешеченную стрелами мишень, если успех практически невозможен. Поэтому, как можно увидеть, победы французов во второй четверти столетия в большинстве случаев одерживались при нападениях на английскую армию, когда та была на марше или в положении, из которого нельзя быстро выстроить боевые порядки. Прекрасным примером подобного рода действий служит сражение при Пате (1429); оно было проиграно англичанами, потому что Толбот к началу нападения был не совсем готов. Выжидая, когда на поле боя прибудет вся французская армия и станет развертываться в боевые порядки, он не придал значения появившемуся перед ним какому-то авангарду и стал отходить к селению Пате, где намеревался развернуться в боевой порядок. Но Ла Гир (де Виньоль), не ожидая подхода основных сил, напал на отходившие колонны и вклинился в их ряды «до того, как лучники успели установить палисад из кольев». Преимущество лука над копьем зависело от умения стрелка удерживать противника на расстоянии. Если же, случись такое, конница оказывалась среди своих противников, начиналась обыкновенная рукопашная схватка и здесь брали верх численность и сила. Так и случилось на этот раз. Ла Гиру удалось сблизиться, сражение превратилось в рукопашную схватку, а когда подошли основные силы французов, англичан одолели благодаря численному преимуществу. (При Пате у англичан было 5 тыс. воинов (лучники, пехота, кавалерия). Со стороны французов в бою приняли участие 1500 воинов (в основном конников), устроивших англичанам мясорубку. Англичане потеряли 2500 человек, французы – около 100. – Ред.) Такова обычно бывала тактическая подоплека поражений англичан в XV веке.

Потеря земель, которые во Франции захватил Генрих V, произошла по причине, если судить с военной точки зрения, неспособности чисто оборонительной системы отвечать всем превратностям военных кампаний. Английским командирам, усвоившим традиции Азенкура и Пуатье, не нравились наступательные действия. Привыкнув добиваться успеха, встречая атаки противника на тщательно выбранных позициях, после обстоятельной подготовки, они часто терялись перед лицом командующих противной стороны, которые в принципе воздерживались от нападения на подготовленные позиции и неизменно появлялись там и тогда, где и когда их меньше всего ожидали. В открытом поле или на марше, в лагере или в небольшом городке англичан могло ожидать неожиданное нападение. Они были слишком хорошими солдатами, чтобы впадать в панику, но уже утратили былую уверенность, которой обладали в дни, когда французы все еще упорствовали в применении старой феодальной тактики.

Счастливый случай сохранил для нас на страницах книги Блонделя Reductio Normanniae всеобъемлющее описание катастрофического для англичан сражения при Форминьи 15 апреля 1450 года, предпоследнего крупного сражения англичан, пытавшихся удержать захваченные за Ла-Маншем земли. (При Форминьи (1450), имея 6 – 7 тыс., против 4,5 – 5 тыс. французов, англичане потеряли 3800 человек убитыми и 1200 – 1400 пленными. Французы потеряли 500 – 600 человек. – Ред.) В весьма поучительном повествовании хорошо показана перемена фортуны в последние годы великой войны. Само сражение, хотя и предназначенное решить судьбу всей Нормандии, было не таким уж масштабным. Около 4,5 тысячи англичан, половина из них лучники, остальные по большей части алебардисты да несколько сот тяжеловооруженных рыцарей, было собрано ради отчаянной попытки открыть путь на Кан (англичан было 6 – 7 тыс. – Ред.). В этом городе оказался под угрозой со стороны большого войска во главе с самим французским королем Карлом VII герцог Сомерсет, командующий всеми английскими войсками во Франции. Чтобы собрать боеспособные силы, оголили все нормандские гарнизоны, подобрали все подкрепления из Англии, самое большее 2,5 тысячи человек. Посланной на подмогу английской армии удалось захватить Валонь и форсировать опасные броды через реку Дув и Вир, но недалеко от селения Форминьи англичане лицом к лицу столкнулись с французским корпусом под командованием графа Клермона, одним из тех, что были посланы остановить продвижение англичан. Силы Клермона численно не намного превосходили англичан (французов было меньше. – Ред.). Похоже, насколько можно судить по источникам, они состояли из 600 lances garnis (боевых единиц лучников), т. е. 3 тысяч участников, двух небольших орудий (кулеврин) и некоторого количества местной пехоты.

Наступать нужно было англичанам, которые были вынуждены пробиваться к Кану. Однако Томас Кириэл и Мэтью Гоф, два ветерана, командовавшие идущими на выручку войсками, отказались брать на себя инициативу. Старая предвзятость в пользу оборонительных действий была настолько сильна, что, забыв о цели своего похода, они отошли назад и стали искать позицию, на которой можно встретить атаку войск Клермона. Найдя ручей, окаймленный садами и рощами, что, на их взгляд, прикрывало тыл, они выстроили войска в виде выпуклой позиции, где центр выдавался вперед, а оттянутые назад фланги упирались в ручей. Главную баталию составляли три подразделения лучников, каждое по 700 человек; на его флангах располагались две баталии алебардистов, но не на одной линии с центром, а несколько оттянувшись назад, а эти формирования, в свою очередь, прикрывались с флангов немногочисленной конницей, выстроившейся вплотную перед садами и ручьем. Клермон атаковал не сразу, так что у лучников было время, следуя своему неизменному правилу, оградиться частоколом (палисадом из кольев), а все войско принялось окапываться, и только тогда противник, наконец, начал движение. Исходя из длительного опыта французы весьма неохотно атаковали в лоб строй лучников; прощупав позицию, они предприняли несколько частичных фланговых ударов, которые были отбиты. Незначительные безрезультатные стычки продолжались около трех часов, пока Жиро, начальник королевской артиллерии, подтянул две кулеврины и установил их таким образом, что они вели продольный огонь по английским позициям. Раздраженные обстрелом, часть английских лучников выбежали из-за палисада и при поддержке одного из флангов алебардистов напали на французов, захватили кулеврины и обратили в бегство охранявших их солдат.

Если бы в этот момент все силы Кириэла перешли в наступление, сражение, возможно, было бы выиграно. (Вряд ли. Скорее всего, англичане в рукопашной схватке были бы перебиты быстрее. – Ред.) Но английский командующий строго придерживался своей оборонительной тактики, и, пока он выжидал, не двигаясь, судьба сражения повернулась другой стороной. Напавшие на французов части были, в свою очередь, атакованы одним из фланговых отрядов французских тяжеловооруженных рыцарей, которые спешились, чтобы отбить утраченное орудие; завязался отчаянный бой, в ходе которого англичане изо всех сил старались перетащить орудия на свои позиции, а противник пытался их отбить. В конечном счете французы взяли верх (естественно – бойцы разных весовых категорий. – Ред.) и оттеснили англичан на их позиции. Лучники не могли пустить в ход свои стрелы: скопище участников битвы, в котором перемешались друг и враг, откатывалось в их сторону. Таким образом, два войска сошлись в рукопашной, и началась кровавая схватка. Исход сражения все еще был неопределенным, когда к полю боя прибыли свежие французские силы. В тылу английской позиции появились прибывшие из Сан-Ло графы Ришмон и Лаваль с 1200 тяжеловооруженных всадников. Все войска Кириэла были в деле (6 – 7 тыс. англичан отчаянно дрались с 3500 – 3800 французами. – Ред.), и ему нечем было отбить новую атаку. Его люди отступили к находившемуся позади ручью и были сразу раздроблены на несколько разрозненных частей. Гоф прорвался сквозь ряды французов и с конницей добрался до Байе. Но Кириэл с пехотой был окружен, и вся главная баталия была уничтожена. Несколько сот лучников также сумели бежать, а их командир с несколькими десятками бойцов оказался в плену. (В плен попало 1200 – 1400 англичан. – Ред.) Французы мало кого пощадили, и на следующий день их герольды насчитали на поле боя 4 тысячи трупов англичан (3800. – Ред.). Редко когда армия терпела такую полную катастрофу: небольшое войско Кириэла потеряло четыре пятых личного состава. Сколько потеряли французы, у нас нет возможности установить; их летописцы пишут о гибели двенадцати рыцарей, ни один из них не был заметной фигурой, но больше не упоминают о своих потерях. Один английский летописец саркастически замечает:

«Они объявляют, скольких они убили, но не пишут, сколько их самих было уничтожено. Это было чуть ли не первое сражение, когда они одолели англичан, и я не ставлю им это в упрек; хотя они из малого раздувают большое, все выставляют напоказ и не забывают ни о чем, что служит им во славу». (Это была далеко не первая победа французов, которые потеряли здесь 500-600 человек. – Ред.)

Мораль Форминьи ясна: когда французы наловчились в военном деле и в каждом сражении больше не совершали грубых ошибок, неразумное применение англичанами оборонительной тактики Эдуарда III и Генриха V могло привести только к губительным последствиям. Если нельзя было найти какой-либо способ противостоять превосходящим (превосходящим и технически) силам и осмотрительным маневрам дисциплинированных регулярных войск Карла VII, англичане из-за своей малочисленности (при Форминьи англичан было больше, чем французов. – Ред.) были обречены на поражение. Возможно, осознание этого факта побудило Толбота отказаться от старой тактики и в своем последнем сражении прибегнуть к способу, прямо противоположному тому, что применялся в течение Столетней войны. Описания сражения при Кастийоне (1453) вызывают в памяти военные действия скорее швейцарской, нежели английской армии. Этот бой представлял собой отчаянную попытку баталии спешенных тяжеловооруженных воинов и алебардистов, прикрытых с фланга лучниками, взять приступом укрепленный лагерь, поддержанный артиллерией. Англичане, как и швейцарцы при Ла-Бикокке, нашли, что задача для них слишком трудна, и еще больше усугубили положение доблестью и упорством, пытаясь добиться невозможного.

Изгнание англичан из их континентальных владений не поставило в долговременном плане под сомнение возможности лука. (Каменный топор тоже некоторое время успешно сохранял свои позиции, когда появились бронзовые топоры. – Ред.) Как метательное оружие он все еще сохранял превосходство над неуклюжим арбалетом с его сложным механизмом. Вряд ли лук уступал недавно изобретенному легкому огнестрельному оружию и аркебузам, которые достигли более или менее высокой эффективности только к концу столетия. Вся Европа высказывалась в пользу большого лука. Карл Смелый, герцог Бургундский, считал трехтысячный корпус английских лучников цветом своей пехоты. (Всех их изрубили в куски при Муртене в 1476 г. швейцарцы и их союзники. – Ред.) Французский король Карл V в 1368 году приказал, обучая стрельбе из лука простой народ, сделать лучников костяком нового народного ополчения.

Найдется немного периодов, которые представляли бы для исследователя ряд интересных военных проблем, чем годы великого противоборства, в котором национальное оружие и национальная тактика англичан были направлены против таких же англичан. Однако Войне Алой и Белой розы не повезло с историками. (В этой войне мало что интересного для всех, кроме самих англичан. – Ред.) Недостаточность точных сведений о многих боях удивительна, если принять во внимание наличие богатого материала, относящегося к истории предыдущих периодов. Скудные хроники Уильяма Вустера, Уоркуорта, Фабиана, продолжателя «Кройлендских хроник» и автора «Прибытия короля Эдуарда IV», да безграмотные обобщения Уэтамстеда недостаточно восполняются более поздними трудами Графтона и Холла. Если даже сопоставить все это, все равно не удастся вникнуть в подробности большинства сражений. Ни в едином случае невозможно точно воссоздать боевые порядки армий Йорков или сторонников Ланкастеров. Правда, в архивах сохранилось достаточно документов, чтобы сожалеть о скудости источников информации.

Что многие английские военачальники обладали значительным тактическим мастерством и пониманием стратегии, становится очевидным при рассмотрении особенностей военных кампаний. Эти боевые действия не имеют между собой шаблонного сходства, как если бы они исходили из приверженности одному виду наступления или обороны. Каждое сражение по-своему индивидуально, носит отпечаток особенностей применявшейся тактики. Яростные уличные схватки, известные как первое сражение у Сент-Олбанс (1455), не имеют ничего общего с беспорядочной перестрелкой у Хеджли-Мур (1464). Штурмы укрепленных позиций в Нортгемптоне (1460) и Тьюксбери (1471) не имеют сходства с генеральными сражениями при Тоутоне (1461) и Барнете (1471). Превосходство в тактике, приведшее к победе при Блор-Хит (1459), контрастирует с превосходством в вооружении, послужившим победе на Эджкотт-Филд (1469).

Видной особенностью войны явилось блестящее военное руководство короля Эдуарда IV. Он проявил себя искусным полководцем, когда ему еще не было и девятнадцати; при Нортгемптоне (1460) он обошел с фланга позицию ланкастерцев, расположенную на высоком берегу и укрепленную глубокими траншеями, прикрывавшую армию короля Генриха VI. Годом позже (1461) он спас положение, казавшееся безвыходным, совершив бросок из Глостера в Лондон, бросок в суровую февральскую погоду по раскисшим дорогам графств южного Мидленда. Это основанное на холодном расчете решение, несмотря на все опасности попасть в столицу, дало ему корону и в решающий момент войны склонило чашу весов в его пользу. Если, утвердившись на троне, он из-за беспечности и самонадеянности и поставил себя под угрозу, то он же опять и был первым, кто подал сигнал тревоги. Его решительные действия весной 1470 года, когда кругом царила измена, явились блестящим примером приносящей удачу немедленной реакции[73]. Его талантом была отмечена и последняя военная кампания, включавшая сражения при Барнете и Тьюксбери.

Совершить переход из Йорка в Лондон, без больших потерь прокладывая путь сквозь сонм врагов, было искусным маневром, если к тому же принять во внимание измену некоторых враждебно настроенных командиров. При Барнете, обратив случайное явление – туман – в свою пользу, Эдуард IV показал, что владеет тактикой не меньше, чем стратегией. Непредвиденное обстоятельство, когда и та и другая армия обходят с фланга друг друга, само по себе не дает преимущества одной стороне; оно лишь служит проверкой способностей обоих командующих. Но благодаря предусмотрительности Эдуарда IV, оставившего резерв, потери на левом фланге не были такими уж серьезными, тогда как аналогичные потери на левом фланге Уорвика обернулись для него катастрофой. Сам же Уорвик, если изучить всю его карьеру, скорее оставляет впечатление мастера закулисных политических махинаций, нежели крупного военного деятеля, каким его обычно считают.

После победы в Барнетской битве вторая половина кампании началась с броска Эдуарда IV, чтобы перехватить королеву Маргариту (жена разбитого при Нортгемптоне (1460) и взятого в плен Генриха VI; в 1464 г. бежала во Францию, высадилась при поддержке французского короля Людовика XI в Англии, но была разбита. – Ред.) до того, как она свяжется со сторонниками в Южном Уэльсе. Противники Ланкастеров, двигаясь на север, не могли миновать Тьюксбери, первой доступной для них переправы через Северн. Ложная атака ланкастерцев на Чиппинг-Содбери была неплохо рассчитана, но Эдуард свел их замысел на нет быстрым продвижением. Обе армии изготовились к важнейшему броску, но король, хотя ему предстояло покрыть большее расстояние и передвигаться по труднодоступной голой холмистой местности – Готсуолдскому плато, обогнал противника. Люди с изумлением говорили о тридцати двух милях, какие его армия преодолела за день, не останавливаясь на еду и двигаясь по такой безводной местности, что люди могли утолить жажду только один раз за двенадцать часов[74]. К вечеру король был в пяти милях от ланкастерцев, которые в полном изнеможении остановились в городке Тьюксбери. Поскольку они не смогли переправиться в ту ночь, то были вынуждены сражаться на следующий день, ибо более опасно было подвергнуться нападению, когда половина была бы уже по ту сторону Северна, а другая все еще на глостерской стороне, нежели повернуть навстречу королю.

В результате военачальники Маргариты расположили свои силы на поднимающейся в сторону города местности, удобной позиции, где сзади поднимался склон холма, а фланги хорошо прикрывали заросли кустарника и крутые берега. Однако Эдуард не торопился брать силой боевые порядки противника; вместо открытой атаки он подтянул орудие и лучников, сосредоточив огонь на одном из флангов противника. Командовавший там Сомерсет в конце концов так разозлился, что покинул свою господствующую позицию, дабы отогнать стрелявших. Его атака какое-то время была успешной, но оставила роковую брешь в позиции ланкастерцев. В центре не позаботились о том, чтобы закрыть эту брешь[75], и Эдуард получил возможность ввести в нее свою главную баталию и тем самым занял эту позицию и загнал противника в мешок в Тьюксбери, где большинство в конечном счете вынуждено было сдаться. Сразу бросается в глаза, что в данном случае тактика короля в точности совпадала с той, что принесла победу Вильгельму Завоевателю в битве при Гастингсе. Он повторил маневр, объединив артиллерию с лучниками, и поставил противника в положение, когда тому приходилось либо отступать, либо наступать, чтобы избежать обстрела йоркистов.

Разумеется, король Эдуард не был единственным полководцем, проявившим себя в эту войну. Учитывая маневр у Блор-Хит, следует воздать должное полководческим способностям лорда Солсбери. Находясь во главе уступающих противнику сил, он некоторое время отступал под нажимом частей лорда Одли, пока длительное отступление не привело того к беспечности, и тогда он внезапно повернул свои силы, когда силы противника были разделены водной преградой, и нанес сокрушительное поражение обеим половинам ланкастерской армии. Боевые действия перед Тоутоном, похоже, тоже в значительной мере продемонстрировали инициативу и боеготовность обеих сторон. Клиффорд предпринял успешную попытку разгромить лагерь и обратить в бегство соединение Фитцуолтера; но, с другой стороны, Фалконбридж довольно скоро напал на одержавшего победу Клиффорда, когда тот возвращался к главным силам, и загладил утреннее катастрофическое поражение йоркистов своим успехом после полудня.

Все тот же Фалконбридж в крупном сражении на следующий день показал пример своего рода тактической хитрости, которая решила исход боя, когда обе стороны использовали одинаковые средства. Из-за вьюги, дувшей в лицо ланкастерцам, противоборствующие силы едва различали друг друга; имея это в виду, он приказал своим воинам продвинуться лишь на дальность стрельбы и там остановиться, сделав залп из луков. Ланкастерцы, увидев сыпавшиеся на них стрелы, естественно, заключили, что противник находится в пределах досягаемости, и ответили непрерывной стрельбой, но, поскольку они стреляли против сильного ветра, их стрелы не долетали до йоркистов на 60 ярдов. Полчаса такой стрельбы почти полностью исчерпали запасы стрел, так что алебардисты и тяжеловооруженные всадники Уорвика и короля Эдуарда могли продвигаться вперед без ощутимого ущерба от ланкастерских лучников. Подобная военная хитрость была возможна, если противники были отлично осведомлены о вооружении и способах военных действий другой стороны.

Что англичанам в XV веке было известно, что на континенте широко практиковалось спешивание крупных частей тяжеловооруженных рыцарей, тому есть достаточно свидетельств. Как пишут, потери ланкастерцев у Нортгемптона были чрезмерными, «потому что рыцари отослали своих коней в тыл» и не могли спастись от преследования. Подобным же образом мы узнаем, что Уорвик спешился, чтобы возглавить атаку у Тоутона, и опять – с определенной достоверностью – у Барнета. Этот обычай объясняет значительность алебарды в рыцарском оснащении XV века: этим оружием всадники пользовались именно в пешем бою. Примеров такого применения больше чем надо; однако мы отметим один случай, который больше других произвел впечатление на летописцев сражения на Эджкотт-Филд. Сэр Уильям Герберт «геройски проявил себя в этом сражении, когда, спешившись, с алебардой в руках вместе с главными силами дважды прошел сквозь боевые порядки противника и вернулся, избежав смертельных ранений». Схватка, в ходе которой был совершен этот подвиг, была отмечена попыткой вновь выставить копейщиков против совместных сил лучников и конников. Йоркистам отчаянно не хватало легких войск, лучников в порыве раздражения отвел лорд Стаффорд, так что Пемброк и его североуэльские войска остались незащищенными. Последовал естественный результат: несмотря на сильную позицию королевских солдат, мятежники «стрельбой из луков скоро вынудили их спуститься с холма на равнину», где их, беспорядочно отступавших, затоптала конница северян.

На протяжении всей войны обе стороны, как правило, применяли артиллерию. Ее применение было решающим в сражениях при Тьюксбери и на Луз-Коут-Филд (1470). Мы также читаем о ней в описаниях сражений у Барнета и Нортгемптона, а также осад северных крепостей в 1462 – 1463 гг. Ее эффективность, как считалось, намного превосходила эффективность легкого огнестрельного оружия, о котором весьма мало упоминается[76]. Большой лук по-прежнему сохранял превосходство над аркебузой, и ему еще предстояло одержать верх в известных сражениях, особенно во Флодденском, где обе стороны повторили старые маневры Фолкерка, и шотландские копейщики еще раз были расстреляны чеширскими и ланкаширскими лучниками. Оказывается, что даже в царствие Эдуарда VI возглавляемые Кетом мятежники беглой стрельбой из луков разгромили посланный против них правительством отряд германских аркебузиров. Лук, как национальное оружие, не полностью вышел из употребления даже во времена королевы Елизаветы.

Непосредственное влияние английской системы военных действий на общее развитие европейской военной науки заканчивается с окончательной утратой владений во Франции в 1450 – 1453 годах. (Кроме Кале – его вернули в 1598 г. (временно отвоевывался французами в 1558 г., захвачен испанцами в 1595 г.). – Ред.) С этого времени возможности контактов, ранее весьма частых, стали редкими и незначительными. Война Алой и Белой розы удерживала английских солдат дома, а после ее окончания миролюбивая политика Генриха VII вела к тому же. Генрих VIII оказывал влияние на политику континента скорее посредством дипломатии и субсидий, нежели редкими отправками войск, а во второй половине столетия особенности английской армии XIV и XV веков растворились в общем потоке перемен в искусстве ведения войн.


ПРИЧИНЫ СНИЖЕНИЯ ШВЕЙЦАРСКОГО ВЛИЯНИЯ В ВОЕННОМ ДЕЛЕ | Военное искусство в Средние века | Глава 7 ЗАКЛЮЧЕНИЕ