home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Путь к костру

19 мая Кошон собрал своих заседателей вместе со всеми докторами и магистрами, присутствующими в городе, и сообщил им то, что выглядело приговором Парижского университета. Все его одобрили. Многие добавили, что доверяют «судьям», иначе говоря, епископу Кошону и инквизитору Леметру.

Жанну предупредили 23 мая. Процесс заканчивался, и у любого, кто знал цену ереси, приговор никаких сомнений не вызывал. Жанна ответила несколькими словами: даже когда она увидит палача, готового разжечь костер, она не скажет ничего другого, кроме того, что говорила.

На следующий день на кладбище Сент-Уэн собралась толпа, чтобы выслушать решение суда. Это место выбрали не из пристрастия к мрачному колориту, а потому, что там была обширная площадь. Тем не менее этот выбор определил всю мизансцену. Там присутствовали судьи, заседатели, но также руанские бюргеры и простонародье, давно не имевшие сведений о деле; эти честные люди стремились увидеть, хоть разок, ту самую Деву, о которой шли такие толки.

Ночью в тюрьму пришли Жан Бопер и еще несколько человек: если Жанна покорится, если она признает свои провинности, то спасет себе жизнь. С нее снимут кандалы. Она сможет прослушать мессу. Кто-то пошел и дальше, забыв о решении Бедфорда, который явно не отказался от мысли отобрать Жанну, если она избежит смертной казни: ее обещали перевести в церковную тюрьму. Жанна очень страдала от неизбежной близости стражников-англичан, по меньшей мере грубых солдат. Она не могла не прислушаться к таким обещаниям.

Председательствовал Генри Бофор. Присутствие кардинала Англии, как его называли, добавляло зрелищу торжественности. На помосте, воздвигнутом на кладбище Сент-Уэн, Кошона окружали три епископа, восемь аббатов, одиннадцать докторов. Гильом Эрар произнес проповедь, потом в последний раз обратился с увещеванием к Деве. Та ответила, что полагается на Бога и папу. Пусть материалы процесса отправят в Рим, и папа вынесет суждение.

Даже если бы не готовился собор — он откроется в Базеле 23 июля 1431 г., — Кошон и инквизитор не могли ей внять. Для чего же судьи в диоцезах, если все должно подниматься до престола преемника Петра? Впрочем, папа был далеко. Суд сделал вид, что требование Жанны обратиться к папе сделано не в правильной и должной форме. Позже отметили, что в момент этого заявления Жанна еще не была осуждена и, следовательно, не признана еретичкой; по закону обращение можно было принять. Но у инквизиции не было иного смысла существования, кроме как вершить суд на месте и в последней инстанции. Правда, Жанна напрасно отказалась от адвоката — для совета ей было достаточно Бога — и поэтому не знала юридических норм, принятых при обращении к папе.

Уже все думали о другом — о костре, неизбежном, если обвиняемая будет упорствовать и не покорится. Вопрос об этом был ей задан трижды. Впустую.

Кошон начал читать приговор. Возможно, Жанна надеялась на божественное вмешательство, которого не произошло. Возможно, она просто вспомнила, что она двадцатилетняя девушка и что ее сожгут заживо. Кошон заканчивал чтение, когда она перебила его. Она изъявляла покорность.

Епископ такого уже не ждал. Он озадаченно обернулся к кардиналу Бофору. Что делать? Бофор объявил, что следует принять отречение Жанны и назначить ей покаяние. Спешно составили краткую формулу отречения. Ее зачитали Жанне, которая громко повторяла ее слова. «Если так угодно нашему Господу», — уточнила она, подписывая импровизированный документ, — возможно, просто поставив крестик. С этого момента бедная девушка уже не понимала, где Добро и где Зло.

Суматоха на помосте дошла до своего предела. На Жанну напал нервный смех. Один английский священник заметил, что она насмехается надо всеми, и резко упрекнул Кошона, что тот позволил себя одурачить. Кардинал велел своему соотечественнику замолчать.

Епископ Бовезийский взял себя в руки. Все-таки накануне на всякий случай подготовили два приговора. Надо было перейти ко второму, избавлявшему Жанну от смертной казни. В качестве покаяния девушку приговаривали к пожизненному заключению на хлебе и воде. Смертный приговор был уже невозможен. Инквизитор Жан Леметр с этим вполне согласился: Бог желает спасения раскаявшегося грешника, а не смерти. Кстати, Леметр увидел первое проявление раскаяния Жанны: во второй половине дня она надела женское платье.

Англичане задохнулись от ярости. Ведьма их одурачила. На что же тогда были нужны эти судьи, добившиеся ее раскаяния, вместо того чтобы просто-напросто констатировать ее преступления? Если она останется жива, она по-прежнему будет наводить порчу. Когда Жан Бопер и Никола Миди явились в тюрьму, чтобы призвать Жанну к покаянию, на них свирепо накинулись солдаты. Обоих докторов угрожали бросить в Сену, и они сочли благоразумным обратиться в бегство.

Через три дня стало известно, что Жанна снова надела мужскую одежду. Ее голоса выбранили ее. В Сент-Уэне она проявила слабость. Теперь слабость была преодолена.

Был ли мужской костюм оставлен в камере в качестве ловушки? Или его демонстративно вернули Жанне? Несомненно, английские солдаты не были образцами добродетели, и в нем Жанна чувствовала себе лучше, защищенная от их бестактности. Когда-то Уорик ее спас от изнасилования, но ее не могли ежечасно охранять от обычных грубостей.

Тем не менее это второстепенные аспекты дела. Если Жанна вернулась к своим шоссам и жиппону[100], значит, она хотела выразить сожаление об измене, которой стало ее отречение. На следующий день она скажет: она готова вновь надеть свое платье, сделать все, что от нее захотят, но не отречется от своих голосов. В жизни этой простой девушки были моменты, когда все связывалось в логическую цепочку. Чтобы спасти жизнь, она предала свое призвание. Она погубила себя.

И потом, ужасы сменяли друг друга и контрастировали друг с другом. 24 мая, на помосте кладбища Сент-Уэн, Жанна испытала страх смерти. Возможно, она стала жертвой другого ужаса в одиночестве тюрьмы, которая не была церковной тюрьмой, обещанной некоторыми из судей, и которая, по их словам, должна была стать для нее пожизненной. «Она предпочитает умереть, чем жить в оковах», — записали в протоколах те, кто ее допрашивал на следующий день.

Если ей позволят ходить к мессе и не находиться в оковах и если ей дадут надлежащую тюрьму, она будет хорошей и сделает то, чего захочет церковь.

Она очень скоро поняла, что ей предстоит умереть. 28 мая, во время чисто формального допроса, она резюмировала то, в чем была уверена. 29 мая состоялось краткое судебное заседание с целью объявить, что она упорствует в своей ереси. Она повторно впала в грех. Закон предусматривал лишь одно наказание для впавших в ересь повторно, с которым познакомились катары и тамплиеры, — костер. Присутствовало двадцать семь судей; двадцать шесть подали голос за смерть. Один-единственный — юрист — заявил, что надо обратиться к богословам. Глава когорты тех, кто стоял за передачу заключенной в руки светского правосудия, аббат Фекана Жиль де Дюремор, потребовал, чтобы Жанне сначала объяснили смысл наказания. Тома де Курсель выразил пожелание, чтобы ей еще раз сделали увещевание ради спасения ее души, объяснив, что ей более не на что «надеяться для своего смертного тела».

Прежде чем передать осужденную светскому правосудию, Кошон все-таки разрешил ей исповедаться и причаститься, пусть даже не упомянув о такой непоследовательности в окончательном приговоре. Получив отпущение грехов на исповеди, Жанна должна была умереть без публичного отпущения грехов. В этом отчетливо выразится двойственность позиции судей.

30 мая на площади Старого рынка Жанна умерла, призывая своих святых. Её голоса ее не обманули. Она это сказала в свой последний момент, после последней проповеди Никола Миди.

Через восемь дней люди услышали противоположное. Кошон нашел семь судей, утверждавших, что они были свидетелями второго отречения. Мерзавец Луазелёр посмел добавить: она сожалела о том, что «убила и обратила в бегство» столько англичан. Руанские нотарии были людьми скромными, но достойными. Они отказались подписать этот документ.

Бедфорда такой пустяк не смутил: он написал всем христианским государям и всем прелатам, баронам и добрым городам королевства Франции — или того, чем во Франции правил он, — чтобы известить: Жанна умерла, признав, что ее голоса «обманули и разочаровали» ее. Парижский университет поспешил написать то же папе и в Священную коллегию.

Здесь конец делам. Здесь исход означенной женщины, о чем ныне вам сообщаем.

Английское командование решило провести наступление на Эврё, где укрепился Ла Гир. Теперь, когда ведьма была мертва, ланкастерское завоевание могло возобновиться. Но по-настоящему на этот счет никто не заблуждался. «Мы сожгли святую», — сказал один англичанин, присутствовавший 30 мая 1431 г. на площади Старого рынка. Другой англичанин заметил несколькими днями раньше, во время процесса:

Славная женщина. Почему она не англичанка!


Процесс | Столетняя война | Миропомазание в соборе Парижской Богоматери