Глава восьмая

Море шумело вдали глухо, как бы печалясь о чем-то. Огромное, мягкое и серебристое, залитое голубым сиянием луны, оно сливалось у края земли с синим южным небом и дремало, отражая в самом себе прозрачнейшую ткань перистых облаков, почти не скрывающих алмазные искры звезд. Постепенно темнея, небо все ниже склонялось над морем, словно желая услышать и понять то, о чем так настойчиво шепчут волны, в тихой дреме вползая на берег.

Далекие, почти у самого горизонта, горы, сплошь заросшие деревьями, уродливо изогнутыми сильными морскими ветрами, тянули вершины в синюю пустыню над ними. Резкие очертания их округлились, окутанные теплом и лаской мягкой южной ночи.

Свежий ветер, наполненный дыханием моря, нес по степи древнюю как мир и такую же прекрасную песню. В ней смешались и сонный плеск волн на берегу, и шелест высохшей травы. Ветер тек широкой ровной волной, но иногда он точно прыгал через что-то невидимое и, рождая сильный порыв, уносил в степные просторы острый запах воды и соли.

Луна взошла. Ее диск был велик и кроваво-красен, она казалась вышедшей из недр этой степи, которая со времен сотворения ее богами так много поглотила человеческого мяса и выпила крови… оттого, верно, и стала такой жирной и щедрой.

Степь тоже дремала, но дремала напряженно и чутко. Казалось, в следующее мгновение все встрепенется и зазвучит в стройной гармонии неизъяснимо сладких звуков. И эти звуки поведают обо всех тайнах мира, разъяснят их уму, а потом погасят его, как призрачный огонек, и увлекут душу за собой, высоко, в темно-синюю бесконечность.

И вот уже возникли эти звуки… У костра в степи запели. Сначала это был сильный и одновременно бархатный, грудной женский голос. Он пропел два-три слова и возник другой, начавший песню сначала, а первый все лился в унисон ему… Третий, четвертый, пятый вступили в том же порядке… И ту же песню, опять сначала, запел хор мужских голосов. Каждый женский голос звучал будто бы отдельно, все они казались чистыми прозрачными ручьями и, точно скатываясь откуда-то сверху, по уступам прыгая и звеня, вливались в темную, густую реку мужских голосов, тонули в ней, вырывались из нее, заглушали ее – и снова один за другим взвивались, такие же сильные и чистые, высоко вверх.

– Слыхал ли ты, чтобы где-нибудь еще так пели? – спросила Сатеник, поднимая голову к Йонарду и улыбаясь тонкими высохшими губами.

– Нет, – честно признался северянин.

– И не услышишь. Мы любим петь. Только те, кто любит жизнь и волю больше себя, могут так петь… – Сатеник замолчала, глядя куда-то в степь сквозь пламя костра. Редкие порывы ветра вырывали из огненных языков мириады ярких брызг, тихо гаснущих на лету. Сгустившаяся мгла отодвигалась, на мгновение приоткрывая слева – бескрайнюю степь, вправо – безмятежное море и прямо, напротив старой Сатеник, фигуру Йонарда Берга. Он полулежал, опираясь на согнутую в локте левую руку, на широкой ладони покоилась его голова со спутанной гривой волос. Крупные черты лица, потемневшего от солнца, в свете пламени костра стали резкими, почти грубыми, точно вытесанными топором в камне. И, словно наделенные собственной волей и разумом, жили своей отдельной жизнью ярко-зеленые глаза Берга. Они мягко тлели в темноте, как глаза зверя, чья логика непостижима для людей.

– Так ты говоришь, что ходишь? Тоже ходишь по свету? Хорошо! Верное дело. Славная доля. Так и надо: иди вперед и ничего не бойся. Иди до тех пор, пока не насмотришься на все это: на весенние ручьи и зелень первых трав, на цветущую алым цветом степь, на желтые листья, гонимые ветром, на серые тучи, лежащие на склонах гор по зиме… а насмотрелся – ложись и умирай. Вот так! Все просто, как эта жизнь вокруг нас. Мой народ живет просто, поэтому нам доступна мудрость… Хочешь, расскажу, что было, что будет и чем дело кончится? – Старуха лукаво, совсем как молоденькая, взглянула на Йонарда.

Германец, почти против воли, подал Сатеник правую руку ладонью вверх. Об этом способе смотреть в будущее он слышал достаточно, чтобы побаиваться.

– Что было, я и сам знаю. Чему быть, того не миновать. Скажи лучше, чем дело-то кончится?

Старуха рассмеялась низким переливчатым смехом:

– Дело? А какое дело-то, Йонард? Их у тебя столько, что не всякий за целую жизнь соберет то, что есть у тебя в твои двадцать с небольшим. Ха!

– Самое важное. – Йонард принял правила игры и улыбнулся старухе.

Она тихонько поглаживала протянутую ладонь высохшими, но сильными пальцами, но смотрела не на сплетение загадочных знаков судьбы, жизни и Венеры, а прямо в глаза северянина. Ох, давно никто не смотрел ему прямо в глаза с тех пор, как в них отразилось зарево горящего Рима. Иногда Йонарду казалось, что люди просто боятся смотреть на огонь, который он так долго носил в себе… боятся обгореть, что ли? Глупые. Те костры давно погасли. Роман вкушает сухой хлеб и горький мед чужой милости, старина Одоакр выжимает золото из виноградной лозы в собственном поместье, а Проба… вышла замуж и счастлива, наверное… Что еще может с ней быть? Муж ее, должно быть, писец или звездочет. Ученый человек, никогда не «осквернявший руки» оружием… Богатый, это уж наверняка.

Йонард привычно коснулся рукояти меча, который снял незадолго перед этим. Отблески огня горели на чеканной поверхности ножен. Северянин чуть изменил позу и легко потянул клинок на себя, когда Сатеник остановила его резким повелительным жестом:

– Не буди меча без цели!

– Цель найти нетрудно, – усмехнулся германец.

– Она должна быть достойной.

– Достойной чего? Жизни? Или смерти?

– Цена жизни – смерть, – веско сказала Сатеник, не отводя своего пронзительного взгляда, – цена свободы – холодность сердца. Лишь цену любви никто не знает.

– Цена любви – золото, – криво усмехнулся Йонард.

– Ты хотел бы, чтобы тебя полюбили?

– Меня уже любили. И не один раз.

– Что ты понимаешь в жизни, ребенок! Настоящее чувство не может вместить в себя сердце человека. Кто знает, зачем он живет? Никто не знает. И не спрашивай себя об этом никогда, не надо. Живи как живется, и все тут. Ходи по земле да смотри вокруг себя, и не люби никогда и никого, тогда и тоска не страшна… Но ты не слушай, что я тебе говорю, нет, не слушай! Это я от старости из ума выжила, болтаю невесть что. Одно только верное слово скажу тебе: берегись женщины. Я по глазам твоим вижу, что ждет тебя самое страшное испытание, какое только боги могут послать смертному – испытание любовью. Ты проиграешь его.

То ли от костра, подобравшегося слишком близко, то ли от чего еще, Йонарда бросило в жар. Ему вдруг показалось, что все мысли его, даже самые тайные, видны как на ладони, и не одной Сатеник, всей степи.

– Слушать не хочу больше о женщинах! Расскажи лучше о войнах и сражениях. Ты рассказываешь о древних битвах так, словно сама рубилась там, – глаза Берга полыхнули зеленым огнем.

– Мальчишка. Еще когда твоя мать не знала твоего отца, я уже водила свой род в походы на арохов. И все рода меня знали и слышали обо мне. Я стреляла из лука на четыреста шагов, и лишь немногие мужчины могли со мной соперничать. Посмотри, – старуха провела рукой по правой стороне груди, она была ровной и плоской. – Да, я вскормила своих детей одной грудью. Но им хватило жажды битвы и воли в моем молоке. Все они полегли в жестоких схватках…

Воспоминания затуманили темные глаза Сатеник, похожие на колодцы без дна. Йонард уже подумал было, не собирается ли мудрая и бесстрашная предводительница скфарнов по-бабьи пустить слезу. Нет конечно! Просто огонь угасал. Но кто-то подбросил хвороста, и при свете огня Берг понял, что ошибся.

– Сейчас все мое племя – мои дети, сыновья и дочери. Они – свободный народ, сильный и воинственный. Нас боятся. Нас всегда боялись и будут бояться, а значит – уважать. Хотя ты и сам скоро узнаешь, что уважение и страх могут держаться лишь на острие меча. Но мы уйдем непобежденные. Уйдем к своей судьбе, на колесницах, запряженных четверками золотисто-розовых нисейских коней. Не простые кони, сами Огонь, Вода, Земля и Ветер понесут эти колесницы. А править самой первой будет наш прародитель Скфарн. Он заберет нас с собой в лазурные чертоги своего лунного дворца, и там мы впервые навсегда распряжем коней и построим дома не на колесах, а на земле, ибо только там и есть наш единственный дом. Здесь, в этой степи, дома у скфарнов нет.

Йонард слушал древнее предание, и перед глазами его мчалась рдеющая багровым светом колесница, увлекаемая в иссиня-черную бездну небес золотисто-рыжими конями. Кони, словно каждый из них сам был живым воплощением огня, светились во тьме, рассекая в стремительном беге и время, и пространство. Тысячи золотых искр вспыхивали в гривах, струились вдоль мощных, гибких шей, оседали на длинных волнах хвостов и, не удержавшись там, срывались в бездонную пропасть – стрелы падающих звезд чертили в небе загадочные и таинственные узоры. Тихая и печальная мелодия звездного дождя заставляла сердце тревожиться и грустить о чем-то несбыточном, невозможном и от этого еще более желанном и необходимом.

Йонард не сразу понял, что эти чарующие звуки он слышит в действительности, а не в своем воображении, так увлекла его легенда рода скфарнов. Еще не придя в себя от удивительных видений, то ли наяву пригрезившихся ему, то ли в полудреме, он поймал себя на том, что напряженно прислушивается к нежному перебору серебряных струн и к сильному, широко разносящемуся окрест голосу певца. Он пел-рассказывал, вплетая в мелодию и звуки моря, и дыхание ветра, и звездопад…

Певец рассказывал, что у одного юноши был любимый, неразлучный с ним крылатый конь. Когда юноша летел на своем белоснежном красавце с золотой гривой на свидание с возлюбленной, буйная грива и шелковый хвост коня издавали чудную мелодию. Все живое и неживое, даже солнечный ветер, «взрывающий из-под ног пыль золотую небесных дорог», по которым мчался крылатый, замирало в сладостном забытьи, слушая дивную мелодию. Но злая соперница в черной зависти отрезала коню крылья – и он умер. Велико было горе юноши, потерявшего друга. «И буйная грива, и шелковый хвост коня потемнели, намокли от слез». Но слезами горю не поможешь и мертвого не оживишь. Поэтому в память о своем неразлучном спутнике юноша сделал каркас из дерева, обтянул его шкурой, а конец грифа получившегося инструмента украсил головой коня. Из золотой гривы он сплел струны, а из хвоста сделал смычок… «Лилась над степями мелодия та и вдаль за собою звала. И солнечный ветер взрывал из-под ног пыль золотую небесных дорог…» Чем дольше вслушивался Йонард в слова песни, тем больше голос певца казался ему знакомым. Он силился вспомнить, где и когда его слышал, но точно вязкий туман окутывал память. Берг вопросительно глянул на старую Сатеник, так же неподвижно сидящую на кошме, поджав под себя ноги и глядя в огонь.

– Кто это?

– Певец. Вот уже две недели, как прибились они к нам. Он и девчонка его, Айсиль.

– А откуда они?

– Э, родной! Разве спрашивают у идущего человека, откуда он и куда идет. Нет. Не спрашивай, не ответит. Знаю только, что вышли они на нас со стороны заката. Певец этот, девчонка его Эроном зовет, хотя, сдается мне, при рождении было у него другое имя. Да вряд ли он и сам его помнит. По виду так он не старше тебя, Йонард, а ты загляни ему в глаза. За одну жизнь глаза такими не становятся. Душа его, точно чудесная птица, раз в тысячу лет сгорающая и возрождающаяся из пепла. Ты слышал, какие он песни поет? От хорошей жизни такую не сложишь. «Хочешь петь – пей» – это он так говорит. И сам, похоже, всегда то ли под хмельком, то ли просто навеселе. Я так посмотрю, все, чего бы он не коснулся выпить, хоть кумыс, хоть айран, даже простая вода – все его веселит, да и только. Видела я людей в хмельном угаре, так нет, этот не из тех. В нем самом что-то бродит. Сила такая, что перед ней силы человеческие, что сухой прибрежный тростник, ветром колеблемый.

– Он опасен?

– Очень. Особенно для тех, кто попытается встать рядом с ним.

– Он любит власть? – предположил Йонард.

– Наверняка он и слова такого не знает. Его предназначение – не власть над себе подобными. Она скучна ему, я это вижу.

– Слава?

– Богатство, слава, почитание – все это дым, который клубится над неумением людей ценить и уважать самих себя и рабской их привычкой унижаться.

– Он сам это сказал?

– Я говорила с ним. Он не сказал. Я поняла.

– Ты разожгла мое любопытство. Пожалуй, познакомлюсь с ним.

– Попробуй, – старуха хитро посмотрела на Йонарда. В глазах ее мелькнула насмешка.

Берг не откладывал на завтра то, что нужно было сделать еще вчера. Легко поднявшись и прихватив с собою меч, он направился прямиком туда, где слышались теперь уже совсем другие звуки вперемешку с взрывами хохота. Йонард шел по лагерю скфарнов, меж больших четырехколесных крытых войлоком повозок, мимо походных гэров с округлыми крышами. Несмотря на то, что ось звездной колесницы заметно сместилась далеко за полночь, в кочевом лагере не спали. Люди привыкли высыпаться в седле во время длительных, однообразных и оттого усыпляющих дневных переходов. И тем более лагерь не мог спать сейчас, когда в воздухе носилось ощущение тревоги и боевого азарта. Все знали, что утром будет большой совет рода, на котором старейшины всех племен и мать рода скажут слово своим детям. Они укажут им путь, по которому пойдут все, до последнего человека. И жизнь, и смерть каждого в отдельности будут уже не важны. Они – дети семи богов, их сила в единстве.

Почти перед каждым гэром горел костер. Ленты пламени то прижимались к земле под порывами ночного ветра, то, в моменты затишья, огненными языками возносились к черному провалу неба. Йонард видел лица сидящих перед кострами скфарнов. Со многими из них он уже успел перезнакомиться. Они на диво быстро почувствовали в северянине такую же мятущуюся кочевую душу и приняли его как своего, скфарна, лишь по недоразумению родившегося где-то далеко от их костров, но, мудростью богов, все же нашедшего свой дом и свое племя. У некоторых гэров его окликали, германец, смеясь, отвечал, а иногда сам, заметив приятелей, увесистым хлопком по спинам заставлял оборачиваться. Его смешило, как они моментально узнавали его, несмотря на кромешную тьму уже в двух шагах от очерченного оранжевым светом круга. Скфарны протягивали ему чаши с горячей хорзой, предлагая выпить за встречу. Йонард сначала отказывался, помня об обете, но потом, видя недоумение и обиду приятелей, рассудил так: это – не вино. Это и впрямь было нечто необычное. Йонард пробовал разные вина; пил он мутный арак, сок черного и белого тута… Но здешний напиток вызывал у него стойкое удивление тем, что с него и вправду можно было захмелеть. Обычное кобылье молоко. Чуть закисшее, как могло показаться на вкус. Напиток младенцев. Пить его следовало, лишь сняв с огня, потому как стоило ему остыть, и поднести его ко рту можно было только крепко зажав нос. Йонард на хмель был крепок. Поэтому сначала он выпил за первенца Тарка, потом за новую жену Осира, потом за новую повозку Агима, за лучшего жеребца Импаса, за второго ребенка от второй жены Илоса… и еще за чьих-то родичей вплоть до седьмого племянника внука сестры приемного сына, за победу в прошлогодних скачках, за самый тугой лук и меткий глаз племени, самый острый акинак… Потом начали пить за прародителей скфарнов. Так, переходя от одного круга к другому, Йонард брел сквозь лагерь, попутно узнавая текущие новости.

Под ноги ему почему-то все чаще стали подворачиваться какие-то приблудные, с клочкастой шкурой псы. Сначала ему казалось, что их шныряет под ногами не больше четырех, но потом они каким-то чудом расплодились, как их же собачьи блохи. Причем кусались так же пребольно, как только Берг в очередной раз наступал на хвост или лапу. Он как раз пытался поставить ногу между двух или трех псин, зачем-то сбившихся в кучу, когда у костров начали славить Сатеник. «Этим дело не кончится», – подумал Йонард, подходя, наконец, к костру, где все еще звучал зульд. Как только германец приблизился, чья-то фигура, сидевшая лицом к огню, отложила инструмент в сторону и направилась было во тьму.

– Эй, вы! Трое! – громко сказал Йонард, как ему показалось, достаточно внятно. – Оба ко мне!

Фигура обернулась.

– Я тебя знаю, – нерешительно произнес Йонард. – Только не помню, откуда. Ты – Эрон.

– Да. Эрон – это я, – кивнула фигура и тут же полюбопытствовала: – А кто быстрее добежит до водопоя, верблюд или ишак?

– Ишак, – не раздумывая ни мгновения, ответил Йонард и тут же спросил: – А почему? – И сам же себе ответил: – Потому что верблюд еще в сундуке! Так! Интересно, откуда же все-таки я все это знаю?

Йонард в замешательстве уставился на Эрона.

– Как ты здесь оказался, друг? – улыбаясь, спросил певец, – мне казалось, ты собирался в Кут. Или ты уже был в Куте?

– Я был в Куте? – Йонард смотрел в открытое лицо Эрона с возрастающим ужасом. Он осознал, что ничего не понимает.

– Ну не мог же я всю дорогу быть пьяным?

– Почему? – удивился Эрон.

Этот бредовый диалог прервался самым невероятным образом: прямо перед ними из темноты возник конь с сидящим на нем человеком. Конь едва не налетел на стоявших в темноте Йонарда и Эрона. Всадник качнулся в седле, взмахнул плетью, зажатой в руке, и, выкрикнув лишь одно слово – Скачки! – дернул повод. И мгла сомкнулась за ним уже по другую сторону костра. И тут же загудели голоса, вперемешку с конским ржанием, резкими всхрапами, ударами копыт по каменистой почве. Со всех сторон неслось: «Скачки! Скачки! Во славу Таргатай! Во славу великой матери нашей, Таргатай!»

Берг и певец, до этого бывшие, казалось, одни во всем лагере, сразу оказались среди толпы мужчин и женщин, как молодых, так и уже в летах. Повсюду мелькали конские бока, головы и крутые крупы. Собаки, крутившиеся под ногами, добавляли суеты и гама.

Неожиданно для северянина, Эрон вдруг, точно птица, взмыл на спину ближайшего к нему коня. Это оказался скакун рыжей масти. Его вытянутое тело легко несли крепкие сухие ноги. Певец развернул коня, и Берг увидел высокую гибкую шею с гордо поднятой головой и струящуюся золотыми потоками гриву. «Точь-в-точь солнечный конь из песни», – восхитился Йонард.

Певец сбросил наземь хламиду, в незапамятные времена бывшую роскошным халатом, и остался в штанах из тонкой, но куда более прочной ткани, подпоясанных широким черным поясом. И сам конь, и полуобнаженный всадник в ярком пламени костра казались отлитыми из цельного куска золота. Застыв всего на миг, словно дав полюбоваться собой, Эрон легко тронул повод, и оба, и всадник и конь, исчезли в ночи.

– Сегодня можно выиграть большую награду! – услышал Йонард. Молодой скфарн мотнул головой в сторону, куда унесся Эрон, спеша как на пожар. Вокруг толкались кочевники, торопливо снимая путы с коней. Йонард сам толком не понял, как он очутился верхом на темно-сером коньке, каких в основном и можно увидеть у скфарнов. Такие зверушки, конечно, не идут ни в какое сравнение с благородными нисейскими скакунами, отрадой царей и вельмож, но они обладают бесспорным преимуществом: хороши и в повозку, и под верхового. Таких лошадей зовут здесь баирами. Запряженный в повозку баир может одновременно везти на себе еще и всадника.

То, что лошадь очень сильна, Йонард понял сразу. Под его немалым весом баир даже не переступил ногами, лишь слегка прижал уши, кося на северянина карим глазом.

Как успел заметить северянин, на эти скачки скфарны собрались без упряжи и седел. Видно, по обычаю. Стиснув коленями серые бока баира и накрепко зажав в своем мощном кулаке темную прядь гривы у самой холки, Йонард направил коня туда, где на краю становища, за водоотводной канавкой были слышны крики людей и конское ржание. Туда, к подножью небольшого холма, стекались огненные ручейки зажженных факелов. Пьянящее чувство всеобщего возбуждения захватило и германца. Он, как и все, заорал что-то, размахивая свободной рукой. Меч, до сих пор болтавшийся за спиной, слетел вниз и был подхвачен чьими-то руками.

Старейшины племени сидели в центре широкого круга на принесенных заранее толстых коврах. Ковры эти были ярко окрашены, с четким орнаментом, на каждом – свой, и все лежали прямо на земле. За исключением одного. Он покрывал колесо, снятое с повозки. И на это возвышение взошла и воссела как полновластная правительница на трон предков мать племени скфарнов Сатеник. По обе руки от нее пылали костры. Около них стояли люди с огромными охапками обмотанных войлоком сучьев. Зажигая факелы от пламени костра, они передавали их другим, те в свою очередь обегали стоящих полукругом всадников и отдавали им чадящие от бараньего жира светильники. И было их столь много, что северянину показалось, что степь горит.

Холодный бледный лик луны, поднявшийся уже довольно высоко, заливал серебристым светом близкие холмы, первые вестники предгорий, поднимавшихся где-то в ночи темными громадами.

Йонард, как и все вокруг, получил дымный, пахнущий горелым жиром и бойко трещавший факел. Искры с него летели во все стороны, а когда и что покрупнее, и Берг отвел руку, оберегая коня. Впрочем, серый, кажется, не беспокоился. Видно, в отличие от Йонарда, вполне привык к подобным ночным развлечениям. Пробираясь вперед сквозь толпу, Йонард увидел здесь тех, с кем недавно поднимал чаши. Обильные возлияния всем семи богам и каждому по отдельности, видимо, никак не отразились на боевом духе скфарнов. На одном из скакунов, под стать тому аххору, что увел под собой певец, северянин узрел Танкара. Точнее, сначала он услышал его своеобразное с пришепетыванием: «Шо, так и ехать вдоль по гребню того холма и обратно? И вы так и называете это большие гонки? Дети! Вы ни разу не видели больших гонок гребных лодок в акрской гавани», – втолковывал Танкар кому-то из своих новых приятелей. Те старались внимательно слушать, хотя едва ли им удавалось расслышать хоть слово: гул нарастал. Рыжая грива Танкара топорщилась не хуже конской, за которую он держался. Его приятелями оказались Тарк и Осир. Откуда-то слева вынырнул на гнедом жеребчике Импас, мимо пронесся Агим, держась на спине коня и управляя им одними коленями, потому что обе руки у него были заняты. Одной он сжимал высоко поднятый факел, а другой придерживал поднятый ко рту внушительный бурдюк с аракой. За ним последовали еще трое таких же, мучимых жаждой. И тут над всем этим людским и лошадиным столпотворением, над оставшимися далеко в стороне круглокрышими гэрами на черных повозках, медленно и величаво поплыл звук большого медного гонга. Как по волшебству все вокруг смолкло.

Сквозь просвет между двумя головами лошадей Йонард увидел Сатеник. Она стояла у высокого треножника, сложенного из деревянных шестов и скрепленных кожаными ремнями у самого верха. К этим ремням и был подвешен гонг. Ярко начищенный, он блестел почти как дневное солнце. В руке Сатеник держала короткий меч. Она взмахнула им, и снова чистый звук поплыл над степью… Да полно, Сатеник ли это была? Йонард не верил своим глазам. Статная, величественная, в островерхом головном уборе из тисненой кожи. Поверх платья из тончайшего шелка с искорками золотых нитей надет кожаный панцирь с укрепленными на нем железными пластинами. Йонард удивленно присвистнул; он доподлинно знал, сколько весит такой доспех. Ничего себе, старушка! Запястья Сатеник под длинными широкими рукавами были схвачены тяжелыми золотыми браслетами в виде сплетенных змей… или драконов. Юбка широкими складками лежала на кожаных сапогах. Все женщины племени носили такой наряд. Широкие разрезы по бокам почти до самого пояса позволяли женщинам уверенно чувствовать себя на лошади, как с седлом, так и без. А плотные, такие же, как у мужчин, штаны под этими юбками уменьшали мужской интерес к разрезам. Девушки племени скфарнов просто и без особых затей носили мужскую одежду: длинные, из тонкой беленой шерсти рубахи, штаны из шерсти погрубее и кожаные куртки без рукавов. Только и отличишь по длинной косе да височным кольцам.

Несколько таких отчаянных дев Йонард заметил в толпе. Они намеревались наравне с мужчинами принять участие в состязаниях, закон племени это позволял.

Когда последний удар гонга стих, Сатеник подняла меч над головой, и в свете костров он сверкнул, подобно молнии.

– Пусть победит сильнейший, – негромкий голос матери племени Йонард услышал скорее сердцем, чем ухом, – во славу Таргатай!

Рев толпы ответил царице. Факелы взметнулись вверх. Резкий, словно удар окованной железом плети, сигнал гонга хлестнул по нервам людей и животных. Йонард забыл обо всем. Забыл, что еще трех дней не прошло, как он вернулся из опаснейшей вылазки, забыл о женщине, которая пришла с ним и которая смутила его сердце, забыл о леденящей кровь истории про трех прекрасных демонов, рассказанной приятелем… Забыл даже о том, что сегодня, возможно, последняя мирная ночь, а завтра – штурм. Йонард помнил только одно – он должен быть первым! Время замедлило бег. Берг видел, как мало-помалу пригибаются к земле под напором ветра тоненькие языки огня, и снова не спеша выпрямляются, устремляясь в провалы ночи. Как вторят им развевающиеся складки пламенеющего шелка, как медленно, точно во сне, разворачивают всадники коней. Но не это удивило Берга, а то, что он, как ему показалось, оглох, потому как не слышал ни звуков, ни голосов. Он заорал что было сил, и от его крика шарахнулись в стороны несколько всадников, оказавшихся поблизости… вернее, кони всадников. Так как последние орали ничуть не хуже и не тише. Баир под Йонардом встал на дыбы, но северянин удержался на его спине, вцепившись в гриву.

Кто-то пронесся мимо Берга. Он привстал, силясь разглядеть более удачливого соперника… конь! Просто конь, без всадника. Йонард едва успел заметить незадачливого седока, скатившегося прямо под копыта его баира. Конь перемахнул человека, не задев тяжеленными копытами. Баир отлично видел в темноте.

Лавина дико орущих скфарнов с горящими факелами вырвалась на простор степи, постепенно вытягиваясь в длинную огненную реку. Темный ветер дохнул в лицо Йонарда, остудил его и отчасти вернул способность соображать. Баир под ним шел ровным, размашистым ходом. Он так легко нес тяжелого Берга, словно и впрямь был крылатым. Впереди Йонард заметил рыжую шапку волос и мощным посылом рванулся за Танкаром. Промелькнули и остались далеко позади полуголые бронзовые тела полулюдей-полуконей с раскрытыми в диком крике ртами. Йонард на ходу, путаясь в рукавах и перекладывая факел из одной руки в другую, попытался избавиться от рубахи, но тут его чуть не скинули с лошади, ударив в бок. Йонард мгновенно рассвирепел. Не так-то просто было скинуть с коня Берга, сидевшего на нем как кошка на дереве. Хотя некоторые завистники утверждали, на лошади он сидит как сорока на колу… ну и где они теперь. Сильно-сильно позади. Йонард рванул на себе рубаху, и она слетела с него, как сухой лист с голого куста. Тем временем баир Йонарда поравнялся с аххором Танкара. Теперь они шли в безумной скачке бок о бок, если кому-то и удавалось вырваться вперед хотя бы на полкорпуса, то другой в тот же миг догонял товарища. Кони неслись во весь опор, и вскоре Йонард с Танкаром оставили позади основную массу соперников. Впереди горел только один факел. Не сговариваясь, приятели рванули вдогон.

Неожиданно огонь, за которым они гнались, свернул с вытоптанной, выжженной солнцем плотной земли в заросшую густой травой низинку. «Хочет обойти холм и выйти к становищу напрямик, – сообразил Йонард – хитер, змей… и выпить не дурак. По всему видать – наш человек». Прильнув к спине коня, Йонард и Танкар во весь опор неслись за убегавшим от них хитрецом. Кони резали грудью спящие ковыли, залитые сизым туманом, коротавшим ночь в этой укромной ложбинке. Разбуженные бегом коней и светом факелов, из травы взметнулось облако разноцветных мотыльков, которое тут же закружилось вокруг огня, обжигая нежные крылья. Перед ними по траве тянулся широкий след сбитой росы. Огонь впереди казался все ближе и ближе. И вдруг он погас.

– Упал! – не останавливаясь, крикнул Йонард Танкару. Рыжий в ответ согласно мотнул головой. Это было единственное объяснение. Не донести факел было все равно, что проиграть скачку.

Они приблизились к тому месту, где в последний раз видели огонь.

– Осторожно! Не раздавить бы, а то в траве не заметим – крикнул Танкар. Первое предупреждение пришлось как нельзя более кстати. А что касалось второго, оно было излишне. Не заметить даже в самой густой и высокой траве ТАКОЕ… удалось бы лишь слепому от рождения.

В колеблющемся свете факелов, оборотив к ним жуткую, похоже, изрядно порубленную морду, стояло чудовище. Глаза его то вспыхивали зеленым, то гасли. Мощное, состоящее, казалось, из одних литых мышц тело казалось ужасающе тощим, но даже теперь ребра не выступали из плотного панциря шкуры. Зато сама шкура была точно сначала снята со зверя, затем разрезана на куски, кое-как сшита и натянута назад, да еще, похоже, задом наперед. В это верилось легче, чем в то, что чудовище могло выжить, когда его рубили на части. Страшный зверь был покрыт не шерстью, а шрамами и рубцами с запекшейся кровью. Ужасающие челюсти, усеянные множеством острейших зубов, каждый величиной с большой палец руки, зловеще щелкнули. Будто всего остального было мало! Конь Йонарда шатнулся прочь и осел на задние ноги. Создание, своим видом отдаленно напоминающее собаку, низко опустило морду к чему-то влажно поблескивающему, лежащему между передними лапами, и испустило душераздирающий вой. Йонард слышал, и не один раз, как воют собаки, как воют волки, как воют впавшие в безумие люди… и всегда этому была какая-то причина. Почему взвыло это исчадье Таната, Берг сообразить не успел. Его баир, похоже, обладал некоторым опытом в делах подобного рода и собственным мнением на счет всяких вылезающих из травы чудовищ. Он ударил в землю копытами, всхрапнул и в несколько мощных махов вынес Йонарда из низины.

– Хрофт! – выругался Берг, с немалым трудом подчиняя коня своей воле. Он огляделся, пытаясь сообразить, в какой стороне осталось страшное видение. Слева и справа к нему приближались два огонька, казавшиеся в темноте слабыми и безопасными. В мгновение ока северянин слетел с коня и погасил факел, сунув его в траву. Крепко стоя обеими ногами на земле, он пригнулся и потянул из голенища широкий нож.

«Интересно, – как-то отстраненно подумал он, – кто же был тот, кого чудовище собралось пожрать в той балке?»

Додумать интересную мысль Берг не успел. Правый огонек очень быстро приближался. Йонард пригнулся, чуть присев и расставив руки, выдвинув правое плечо чуть вперед. Он был готов. Позвать на помощь Танкара как-то не пришло в голову. Не из бравады. Скорее из опасения выдать себя голосом раньше времени. Быстро густеющий утренний туман, который не мог пробить уходящий уже лунный свет, изменял очертания предметов, скрадывал звук шагов, застилал белесой пеленой окрестности. В двух шагах можно было разминуться. Но того, кто выехал прямо на Берга из тумана, не увидеть было так же невозможно, как и то чудовище в траве.

– Ты, Эрон? – обрадовался Йонард, выпрямляясь.

– А кого ты здесь поджидал? Гонки прошли правее, – знакомая усмешка в голосе певца окончательно уверила Йонарда, что он не ошибся.

– Ты видел?.. – не сдержался Йонард, шагнув к певцу, но договорить не успел. Слова застряли в горле. Потому что в тот миг, когда он повернулся к Эрону, глаза того мигнули зеленым пламенем. Зажав в руке потухший факел, он смотрел на певца, не в силах сообразить, что же ему следует предпринять. Эрон сам помог ему. Подъехав поближе, он зажег факел берга от своего.

– Ты спрашиваешь, не видел ли я огромного, страшно израненного боевого пса, единственного выжившего из всей своры и, после долгой голодовки, поймавшего, в конце концов, свою первую добычу.

Йонард молча кивнул, сглатывая набежавшую слюну.

– Откуда ты…

– Видел, видел, – коротким кивком подтвердил Эрон, – и поэтому, чтобы не мешать ему, свернул вон в ту ложбинку. А поднимаясь из нее, заметил два огня, которые стояли на месте и не двигались. Довольно странно для больших гонок во славу Таргатай. – Эрон улыбнулся. – Кто с тобой?

– Танкар! – обретя, наконец, голос, зычно крикнул Йонард.

Через мгновение Танкар собственной персоной вылетел прямо на них из тумана.

– Ну конечно, мог бы и сам догадаться. Где Йонард, там и Танкар, а уж где Танкар, там без Йонарда не обойдется.

Танкар тоже был под сильным впечатлением. И сообразив, что их теперь трое, возбужденно размахивая факелом, заорал:

– Скорее! Мы ешо догоним его!

– Кого? – поперхнулся Йонард, – этого… это… эту жуть?

– Чудовище, – подтвердил рыжий, – вы же его видели? Такое невозможно не заметить. Давайте его поймаем! Это ж какое удивление оно мне устроило, мама дорогая!

Йонард с Эроном переглянулись.

– Ну вы даете, горячие еверские парни, – сказал Берг, трогая с места своего баира.

– Гляньте-ка наверх, – указал Эрон в сторону от холма. По его гребню, уже пройдя половину пути до вершины, двигалась живая огненная лента… Очень быстро двигалась.

– Хрофт! Что же мы здесь торчим, как три жерди посреди поля?! – рявкнул Йонард и, сжав баира коленями, послал его вверх по склону.

Берг гнал своего баира наперерез всадникам, мчащимся по самому по краю холма.

Трое верховых, окруженных желто-алым сиянием, разбили туман и выметнулись наверх, успев увернуться, чтобы не быть накрытыми катящейся лавиной огня, ора и конского топота.

По ровной степи «крылатые кони солнечных дорог», аххоры, не знали себе равных в беге, но по холмам, крутым подъемам и спускам темно-серый баир шел и быстрее и легче, и скоро вырвался вперед. Так они и летели: по сторонам два рыжих пожара – аххоры, а в центре, словно припорошенный пеплом, баир. Тугое полотно воздуха рвалось со слышимым свистом, взъерошивая гривы коней и поднимая дыбом волосы всадников, земля летела под ноги с пугающей, и в то же время возбуждающей стремительностью. Азарт скачки снова захватил Берга и, повинуясь внезапному порыву, он закричал на всю степь: «Таргатай!!!» Звучное эхо из сотен голосов скфарнов подхватило крик Йонарда, как ураган – беспомощную птицу; со всех сторон неслось: «Гатай! Гатай! Гатай!»…

– Хрофт! – изумленно выругался Йонард, – вот что значит пить араку по скфарнски, не разбавляя.

Впрочем, германец почему-то был уверен, что бог его племени не обиделся, потому как привык, что Йонард поминает его обычно перед замахом двуручника. А здесь, в пьянящей неистовой скачке, имя покровительницы рода Сатеник само слетало с губ, словно он тоже был одним из ее сыновей.

Он мчался по утренней степи и во все горло орал самую воинственную из всех песен одиннадцатого легиона, а навстречу ему вставало юное, умытое солнце. Приятели не отставали. Так, втроем, словно связанные, они и влетели на всех махах в лагерь кочевников. И почти одновременно остановились, подняв коней на дыбы, перед Сатеник и вождями племен. Вслед за ними в лагерь ворвалась и остальная толпа, тотчас заполнив собой все свободное пространство между крайними гэрами лагеря, возвышением, покрытым ковром и, как только сейчас заметил Йонард, лошадиной шкурой, черной, как уголь, пригвожденной к земле четырьмя акинаками. Йонард мгновенно сообразил, что это такое. Знак войны! Род Сатеник принял решение идти на Акру. И выбирал воинов, достойных принять участие в походе. Каждый, кто считал себя мужчиной, должен был, неся в руке горящий факел, подойти к шкуре, наступить на нее одной ногой, крикнуть громко, чтобы все слышали, свое имя, а затем, отступив, воткнуть факел в землю. Следующий поступит так же, и так до тех пор, пока медлительным не придется перескакивать через плотное огненное кольцо вокруг лошадиной шкуры. А это уже считалось в племени не слишком почетным, на такого горе-воина мать племени ласково не посмотрит.

Все происходило именно так, как представлял себе германец. Их факелы: его, рыжего Танкара и, что было удивительно, Эрона-певца, уже давно были воткнуты в землю. Они отошли в сторону, опередив скфарнов, сгоняющих табун на отдых, и стали наблюдать за другими, жаждущими битвы, славы и богатой добычи. Йонард уже знал, что лишь десятую часть племени отпустила Сатеник в этот поход. И значит, каждый, кто пойдет с ними под стены Акры, должен стоить десятерых. Северянин видел, как наступили на шкуру Инпас и Агим, Нингир, Акхит и Тарк. Все они выдержали испытующий взгляд черных, как ночное небо, проницательных глаз Сатеник. А некоторые, и юные, и зрелые, и в годах скфарны с густыми шапками волос и неухоженных бород, слабели перед этими глазами даже до дрожи в коленях, способных сдавить лошадь так, что она садилась… Наверное, в этот миг сама Таргатай смотрела на скфарнов глазами Сатеник. Некоторых короткий, отстраняющий взмах сухой властной руки выталкивал за грань невидимого круга, назад, к гэрам. В свои двадцать с небольшим, Йонард был уже опытным воином и понимал, что эти люди могли и не дрогнуть в схватке, и лечь на поле брани, уложив рядом с собой не одного врага. Но на то Сатеник и мать рода, что должна заботиться обо всех своих детях. Чтобы не остались без защитника и добытчика жены, маленькие дети, старики. Отец новорожденного, приятель Йонарда, Илос отошел к гэрам, туда же отправился и молодой всадник, почти мальчишка… Увидев слезы обиды и разочарования на его совсем еще детском лице, Сатеник поманила его, улыбнулась мягко:

– Ты – последний в своем роду мужчина, Кенем. Прежде чем идти в бой, ты должен дать жизнь троим воинам-скфарнам, – донеслось до германца.

– Хорошо, мать Сатеник, – заносчиво крикнул тот, – прямо сейчас и начну. У меня есть невеста!..

Вслед юноше полетел беззлобный смех.

Когда же, наконец, определилось, кто идет в поход, а кто остается, Сатеник вновь взошла на колесо и ударила акинаком в гонг. Тревожные длинные звуки поплыли над степью, будоража и выгоняя из низин остатки утреннего тумана. Солнце было уже высоко. Род Сатеник был истинно велик и не оскудел пока героями. Один из вождей племен подошел к женщине и протянул большую чашу, которая горела в лучах солнца, как яркий костер, потому что была отлита из чистого золота. Чаша была невероятно тяжела, но Сатеник подняла ее одной рукой, высоко, так, чтобы видели все. И осушила ее всю во славу Таргатай.

Поход на Акру начался.