home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


в которой прекрасная юная дева садится на ладью, пасечник морализирует, а Генподрядчик недоумевает


Идеальной красоты, таким образом, больше нет – и где она, решительно неизвестно.

Тогда менеджер говорит Денису Ивановичу:

– Денис, иди искать ее. Пока не найдешь – не взыщи, назад не пущу.

Денис Иванович, дело подневольное, вышел во двор. Все осмотрел – нет. На улицу вышел – даже намеков нет. Тут у него родилось подозрение, что она, скользнув на бычке, с разгону нырнула в мусорный бак и ее успели вывезти.

– Когда надо, – высказался он, – их не дождешься. Клиенты ели-ели – не доели, повар ел-ел – не доел, сын его второгодник ел-ел – не доел, собака его побрезговала. Чем она побрезговала, все налицо, второй месяц как на выставке поп-арта, берите что кому глянулось. А когда не надо, когда, может, надо подождать, чтобы человек собрался с силами, преодолел себя и вылез из мусорного бака – нате пожалуйста, налетают, как ястребы, рвут тело белое, крупитчатое. И где брать ее теперь?

Весь этот монолог произнес он в глаза ясному месяцу, стоя средь дороги, а потом махнул рукой и пошел куда глаза глядят.

Он долго искал, пережил многое и многое переоценил, осознал невозможность возврата и, покинутый на самого себя, поднял наконец свое дело. Он открыл ресторан в традиционном национальном убранстве, назвав его «Старый половой» и напротив дверей поставив в нем, как положено, чучело медведя, держащее в лапах чучело подноса. Медведя он приобрел в краеведческом музее, где его сактировали как побитого молью вследствие халатности; один знакомый Дениса Ивановича смонтировал систему, благодаря которой при каждом открывании входной двери в чреве медведя поднимались звуки «I wanna be kissed by you», а гардеробщик разъяснял интересующимся, что это песня, поемая знаменитой артисткой Мэрилин Монро и означающая (тут он вынимал бумажку и вздевал очки на нос) «Я хочу быть через тебя целуема». Первое время люди толпой тянулись, чтоб только медведя послушать, а потом уже по привычке. Что значит учитывать психологию потребителя.

Напротив медведя повесили на стене рога. Тоже медвежьи. Мужик один работал у Дениса Ивановича, неизвестно, на какой должности числился, но взял его Денис Иванович за необыкновенную ушлость. За нее же потом и выгнал. Так вот, этот мужик, среди прочих приключений, приволок однажды мешок, из которого там и сям торчали… как это называется?.. отрожья, что ли; за ним следом шел разъяренный таксист, который кричал, что он ему всю обивку продрал на потолке и что если ему из соображений самозащиты нравится возить с собой свои рога, то пусть ездит общественным транспортом со сталинскими потолками, особенно троллейбусом, потому что они с ним города-побратимы, а ему, таксисту, пусть доплатит за ремонт потолочных перекрытий и общую дезинфекцию помещения. Денис Иванович, чтоб нейтрализовать этот буйный элемент, взялся сам ему доплатить, а мужик тем временем рассказывал, что эти рога добыл он, когда охотился в Карпатах, и что принадлежат они редкостному карпатскому медведю, который практически нигде не водится, размножается так, будто делает кому-то большое одолжение, и лицензию на отстрел которого дают только тем, кто сдаст макулатуры не менее чем на три экземпляра Красной книги. При этом указанный медведь (он даже привел его латинское название, Ursus carpaticus cornifer, seu ursus Schroederi, чем окончательно покорил Дениса Ивановича, имеющего вкус к точной детали) отличается крайней агрессивностью, особенно в период с марта по июнь, когда у него чешутся недоступные места рогов, и это именно то единственное время в году, когда местные власти дают лицензии на его отстрел. Медведь, изощренно таясь в скалах, подстерег мужика, мужик и ахнуть не успел, как между ними завязалась схватка, описание которой близко напоминало сцену из «Мцыри», но мужик, будучи на волосок от гибели, все-таки победил, благодаря чему эту историю Денису Ивановичу имеет удовольствие рассказывать он, а не медведь, и в качестве трофея вывез с Карпат рога освежеванного им хищника и фотографию, которая, будучи плохого качества, незамедлительно затерялась. Денис Иванович приобрел у него рога, вычтя из их стоимости сумму, пошедшую на таксиста, и распорядился прибить их против медведя, вследствие чего этот холл получил в обиходе название «Медвежьего выгона». Потом мужика выгнали за систематическое соблазнение официанток (при этом Денис Иванович произнес слова о том, что традиции отечественного меценатства, состоящие в оплате временной нетрудоспособности, ему социально чужды), но рога от него остались украшением ресторана.

Этот победитель медведей карпатских швартовался и к Жене Ящурко, но как раз в это время был пресечен. Про нее надо рассказать.

Был один подросток. Однажды, помирившись со своей подругой, собрался в знак этого сводить ее в кино. Он уже в дверях стоял, но мать заставила его поужинать: до ночи, говорит, уходишь. Он быстро сел за макароны по-флотски, глядя на них с недовольством, потому что он их не любил и потому что они были уже вчера. Когда она спросила, чего ты ковыряешься, он высказался о них в том смысле, что они позорят наш флот, и в подтверждение кинул в них вилкой. И так удачно, что макароны брызнули прямо на него и развесились аксельбантами по рубахе. Мать говорит: молодец. Остальное все в стирке. Он: не хрен макаронами-то кормить все время, от них, кроме жира, проку никакого! Мать ему: фигуру, значит, блюдешь? Это правильно. Ну, вот и иди голый теперь. Он скачет по дому в одних джинсах и кричит: дай что-нибудь, не май месяц – голым ходить. Мать говорит: ну, не знаю. Вот я блузку перешивала для тети Лениной дочки, хочешь – надевай. Он: ты чего городишь? Что я, в женском пойду? Мать: ничего другого предложить не могу. Она почти мужская. Пуговицы только на другую сторону. Он постоял секунду и, делать нечего, натесал эту дрянь, приговаривая: чтоб я за Оксанкой донашивал! она же штангист! тяжеловес! Мать говорит: нет, она сейчас занимается шейпингом и очень похудела, я ее видела на той неделе в автобусе. У нее было какое-то разочарование в любви, и она растолстела на время, а сейчас следит за собой; поэтому они и отдали мне блузку. Оксаночка – девушка с хорошим вкусом, я тебе всегда говорила, и учится в юридическом классе, и ты присмотрелся бы к ней. Стой, дай молнию застегну. Подросток, мельком взглянув в зеркало (интенсивно розового цвета, рюши на груди, густая полоска фальшивых пуговиц из перламутра, в карман хотел сигареты сунуть – тоже фальшивый. Почему у них все фальшивое?), говорит: спасибо, нечего мне к ней присматриваться. У меня есть уже. Мать: иди. Видела я, чего у тебя там есть. «Не начинай!» – крикнул он ей, показавшись лицом в комнате. Нацепив ветровку, он застегнул ее до горла. «Блузку заправь, – кричала мать вниз по лестнице. – Сзади торчит».

– Девушка, вы на следующей выходите? – сказала ему старушка в автобусе.

Придав лицу грубости, он обернулся и сказал утробным голосом:

– Какая я вам девушка? Не видно?

Старушка сконфузилась.

– Сейчас ведь не отличишь, – пояснила она окружающим. – Все в брюках ходят. И внучка моя, тоже из брюк не вылезает. А у тебя, сынок, невеста-то есть? – поинтересовалась она с намерением восстановить соседские отношения.

– Даже две, – мстительно сказал подросток и выскочил в дверь, оставив позади скандализованную старушку. Его девушка картинно глядела на часы у кинотеатра. Ему удалось подойти сзади, он закрыл ей глаза руками, она холодно говорила: «Мог бы хоть раз не опоздать… блин, в ухо не целуй, звенит…», покамест он, развернув ее вокруг оси к себе передом, а к искусству задом, не закрыл ей рот поцелуем, а потом, придерживая ее одной рукой за талию, а другой размазывая по себе малиновую помаду, повел девушку под своды помещения.

– Молодой человек, девушку вперед пропускают, – наставительно произнесла тетка-билетер.

Он затормозил, склонился перед ней и, вытягивая руку, сказал: «Проходите, пожалуйста». Его девушка сзади фыркнула. «Бесстыдник», – пробормотала тетка, и он, довольный, проследовал в зал. «Ну, ты чего, охота была… – А что меня все учат! Что меня учат-то все! Что она мне, мать?»

Они устроились. «Девчонки, давайте познакомимся! – сказали сзади, сопровождая речь дружелюбным смехом. – У вас волосы красивые зашибенно! А вы не обернетесь, пожалуйста?» Он обернулся с грозным видом. Двое парней, упиравшиеся в его спинку ногами, немного сконфузились – меньше, чем старушка, внучка которой не вылезала из брюк, – но тут смерклось и экран таинственно осветился. «Постричься надо было, – озабоченно подумал он, трогая завитки, выбившиеся из-под ушей. – На той неделе ведь еще хотел. То одно, то другое».

Кино называлось «Слушая Листа», в нем юноша и девушка, играя за двумя сдвинутыми роялями, любили друг друга; снятая сверху, с точки зрения осветителя, сцена, когда они в послеконцертном мраке ползли навстречу друг другу по скользкой лакированной крышке спарринг-рояля, под звуки «Годов странствий», была полна нежной и лирической грусти; темные силы начинали клубиться вокруг них, вклеивая гнусное слово в щемящий диалог, а они все еще не замечали опасности, упоенные слепым вдохновеньем любви. Девушка была очень хороша: забыв, что не хотел идти на эту мелодраму, он глядел на актрису с одобрением; сцена, когда она выходит к огням рампы и невнятному рокоту зала в концертном фраке своего возлюбленного, смутно напомнила ему о чем-то неприятном. «Слушай, ну убери ты руки… три недели просила, чтоб в кино отвел, дай теперь посмотреть спокойно… что тебе вечно неймется…» Отвлекшись от занятий, он вдруг понял, что уже давно машинально облизывает зудящие губы. Пригибаясь, он пробрался по ряду и из тихого и светлого фойе нырнул в туалет. Тетка-билетер следовала за ним глазами, ища повода поскандалить. В зеркале, вмурованном в кафель, он не нашел ничего патологического, кроме остатков помады на губах, кажется, чуть припухших. «Не целуйся на ветру», – назидательно подумал он в свой адрес. Затем он тщательно умылся, справил нужду и, выходя оттуда, мигнул себе в зеркало. Там он опять увидел на себе помаду – кажется, гуще прежнего; бормоча: «Что за ботва… до дыр их протереть, что ли» – он стер ее снова, посмотрел с вызовом и вернулся в неровно мерцающую темноту зрительного зала. Его приход пресек непристойные предложения, поступавшие от парней сзади; он устроился, обняв девушку за плечи – она тихо плакала над вымыслом, в темноте у нее дрожал подбородок и тушь текла неровными бороздками – и вернулся в курс дела. Пианист уже погиб – в какой момент и от чего конкретно, подросток успел пропустить – и теперь его девушка, не зная об этом и прилагая все усилия, чтобы добраться до него и спасти, подвергалась унижениям со стороны главного злодея, который, будучи уверен в ее покорности, говорил: «Ты будешь любить меня, Роза. Я полагаю, со мной ты быстро забудешь твоего тинэйджера». «Меня зовут не Роза, – говорила она медленным голосом, в котором искушенному зрителю слышится свернутая до упора пружина. – Меня зовут Рейчел». «Я буду называть тебя Роза, – небрежно отвечал он. – Привыкни к этому. По-другому не будет». «Почему бы и нет, – неожиданно произносила она с подкупающей улыбкой. – Я люблю багряные розы». Между ними произошло молчание, в ходе которого ее лицо зримо наливалось порочностью, и она, вразвалку надвигаясь на него, испуская из-под ресниц тусклый огонь разврата, бегающий зайчиками по стенам, протяжно произносила: «Почему же ты не хочешь взять меня за задницу?». Какой-то у нее, судя по всему, был замысел, о котором, однако, подросток узнать не успел, потому что с ужасом ощутил в себе потребность громко повторить это беззастенчивое предложение, и потребность столь неодолимую, что если не исполнить ее немедленно, он может реально лопнуть. Пробормотав что-то недовольной девушке, он, прежней дорогой, глухо проклинаемый чужими ногами, давясь и зажимая себе рот, откуда бурлил и рвался роковой демарш, опрометью выскочил в сортир и, едва захлопнулась дверь, с неописуемым наслажденьем, чуть присев, прокричал в настенный кафель: «Почему ты не хочешь взять меня за задницу!»

Его клич отразился от углов, вынырнул из кабинок, как хор погибших душ, и утихнул, провожаемый глубоким вздохом облегчения. В наступившей тишине что-то, звонко щелкнув, ударило в край зеркала, с готовностью покрывшегося черной сеточкой, и со стуком завертелось по полу. Подросток посмотрел: под раковиной кружилась юлой медная заклепка от джинсов. Пока он, словно намереваясь выковырять у себя аппендикс, недоуменно копался в том месте, откуда она слетела, чуть не в глаз ему ударила вторая, звучно срикошетив от кафельной плитки в унитаз, и он с ужасом услышал треск расползающейся джинсовой ткани. Он ахнул, обхватив свои бедра, как при прощании навек, когда сиреневый туман сгущается, не давая запомнить любимое лицо, и уже объявляют: «Отъезжающие, не забудьте билеты у провожающих», – джинсы напрягались, как полиэтиленовый пакет, который порочный четвероклассник наполняет водой, крича в сторону балкона: «Иду, пацаны, чуть-чуть еще!» – и как этот пакет, который, отблескивая заходящим солнцем, с грозным гулом летит на голову случайному человеку, опаздывающему на презентацию, джинсы, плотно налившиеся стихийной силой, обретали под его дрожащими пальцами уверенный и упругий объем. Они тяжко вздрогнули, как конь во сне; с ширинки сорвалась пуговица, за ней вторая.

Вдруг все стихло и остановилось.

Он громко сглотнул; слабыми ногами достиг раковины, сунулся под кран, чувствуя благодетельный холод и запах ржави на воспаленной голове, а потом заглянул в зеркало.

Последние полторы минуты наградили его – непонятно за какие заслуги, но от души – роскошным круглым задом, с ямочками в верхних четвертях, налитым такою силою соблазна, что ему нестерпимо было на себя смотреть; прорвавшиеся на коленях джинсы, удерживая его личностное становление, уползли наверх, обнажив голени до половины. Упершись в него руками, словно в намерении вылезти, и вывернувшись сколько мог, он через левое плечо смотрел на его симметрическую кубатуру, засвидетельствованную джинсами со свирепой пунктуальностью, спрашивая себя, откуда это ему надуло. Обрадовавшись мысли, что он заснул во время сеанса, он ущипнул себя и взвизгнул, почувствовав неожиданную щекотливость. «Полная задница», – откомментировал он эту картину с бессознательной точностью, в отчаянии заглянув себе в лицо, на которое шикарный зад оказал разрушительное действие: глаза выглядели порочными, линия скул – женственной, челка – уложенной с искусной небрежностью; помада, жирно проступившая, как пятно на кентервильском полу, довершала картину кризиса идентичности.

Он выбежал из сортира. «Что ты, бесстыдница, делаешь! – кричала ему тетка-билетер. – Зачем туда ходила! а?» Едва не сшибив с ног бедную вдову, он опрометью вынесся из кинотеатра. По счастью, сумерки уже наступали. Он боялся обгонять одиночных и коллективных мужчин, потому что слишком хорошо представлял себя на их месте, когда, подрагивая затянутым в джинсы крупом, колебался на их линии прицеливания, как тушканчик перед фарами, и потому в каждом подобном случае искал обходных путей, чертыхаясь в грязи и лавируя меж сумеречно белеющего белья, развешанного по детской площадке. К тому же, как мудро говорит Гораций, отправляясь в турне, себя везде возишь с собой, – и внутри него был наблюдатель, которого было не объехать детской площадкой.

– Блин, да чего же они так виляют! – мысленно воскликнул он, дав себе звонкого шлепка по местам частичной моральной вменяемости.

Как ни странно, они отозвались.

– Какие претензии, мил человек? – как бы даже с вызовом осведомились нестройным дуэтом места частичной вменяемости. – Другой бы посовестился – спасибо сказал. Наплевательское просто отношение. Делай после этого людям добро.

– Это добро? Да мать вашу врасперегреб – кто его просил?

– Это, безусловно, добро. Поскольку оно в лучших проявлениях тождественно красоте. А красота, как известно, есть пропорциональность частей в сочетании с приятной окраской. Пропорции, как придешь домой, можешь оценить при помощи циркуля – помнишь, где циркуль-то? Готовальня на подоконнике. Не уколись, главное, а то сидеть будет обидно. Что касается окраски, остается полагаться на твой вкус. А чем на судьбу роптать, лучше бы застраховал удачное приобретение, как юридически грамотные люди.


– Они передергивают, – заметил Генподрядчик. – Это определение красоты оспаривалось всеми приличными людьми. Приличные люди с негодованием выслушивали его от неприличных.

– Я не несу ответственности за речевую стратегию бедер, – заметил греховный пасечник. – Мое дело изложить. За что купил, за то продаю.

– От чего застраховать? – глупо спросил одаренный подросток, пытаясь переварить внезапный экскурс в историю эстетики.

– От глада, мора, потопа, – деловито перечислили бедра, – дурного глаза, лихого человека, от зверей от дубравных, от тридевяти еретиков, от тридевяти еретиц, от стрелы летящей, от сабли стальной, от червей сыпучих, от смолы кипучей, от видимых и невидимых, чтобы волк не кусал, чтобы вор не украл. – Они передохнули и прибавили: – Это стандартный пакет. От пожара тоже можно. От амортизации, выветривания и падения котировок, будьте слова мои крепки на тое дело, крепче ножа булатного. Страхуете восемьдесят процентов объема и двадцать получаете бесплатно. Предложение действительно до тридцать первого декабря.

– Не хватало задницу страховать! – отозвался непримиримый подросток, крепко поддавая правым бортом.

– Как уже опостылел этот ваш правовой нигилизм. Помяните наше слово, он вас до добра не доведет. И они еще борются за звание демократических устоев! – видимо, Страсбургскому суду наябедничали бедра. – Демократию, товарищ, начни с себя! Встал утром, привел себя в порядок – задайся вопросом: все ли я сделал для того, чтобы честно смотреть в глаза идеалам? Не происходит ли, к примеру сказать, в моем организме какой дискриминации?

Он презрительно скривился.

– Но и у нас есть рычаги, – угрожающе сообщили оппоненты. – И мы не упустим их применить. Мы научим тебя любить не своевременность прихода, а походку как таковую. Между углом и эллипсом ты привыкнешь выбирать эллипс, особенно розовый, а учительница английского будет навевать на тебя совершенно иные мысли.

– Это мы посмотрим, насчет английского, – самонадеянно откликнулся он. – Мое дело, какие хочу мысли, такие и навеваю. Будет еще каждая задница мной распоряжаться. Я не ребенок, у меня свой ум есть.

– Ты, баклан, как бы фильтруй базар, – бесцеремонно посоветовали бедра: – какой у тебя ум? Откуда он нарисовался такой красивый? Ты, к примеру, по химии что позавчера получил? А сочинение про Базарова как написал? Напомнить?

– Она реально придирается ко мне. Она с прошлого года меня не любит, я матери когда еще говорил, после родительского собрания. Чего не так в сочинении? Все правильно там было!

– Не сваливай с больной головы. Кто писал, что «Базаров заразился от трупа» и что «смерть от любви – что может быть романтичнее»? Пушкин это писал? Придираются к нему! Скромнее надо быть, дорогой ты наш носитель, и на Базарова не клепать, ему и без тебя проблем хватает – завтра параллельным классам про него писать.

Тщетно он искал, чем возразить их неожиданной осведомленности. Они о нем знали много компрометирующего, а он о них ничего.

– Разум у него, видите ли, – сухо проронили бедра. – Компетентный представитель землян. Наша-де против вашей завсегда брать будет. Дескать, держитесь, гады. А гады между тем держатся уверенно, и в итоге он со своей девушкой в акваланге всплывает на поверхность, но гигантский ракоскорпион, сожравший всю команду, настигает его на идиллическом фоне атоллов, и тут-то разворачивается последняя битва с глубинным злом, после которой они с девушкой, обнявшись, плывут в сторону заходящего солнца. Так это не твоя история, сечешь? Твоя девушка осталась в кино, в плотном кольце заинтересованных подростков, и помириться с ней у тебя не выйдет. Впрочем, расстраиваться не стоит, потому что тебе удалось унести с собою лучшее, что в ней было.

– Почему это лучшее? – насторожился подросток. – Олька, она человек хороший. С ней весело. Хотя, конечно, как психанет иногда. Чего вы думаете, я только за фигуру ее люблю?

– Честно признаться – да, думаем. Ты когда своей Олькой хвастался перед коллегами, спрашивали ли они, как она тонко понимает стихотворение «Они студентами были»? А ты – не разводил ли ты, дорогой, руками, как беззастенчивый рыбак, и не вычерчивал всяких душераздирающих изгибов? Вот не надо было на себе чертить, юный дизайнер. Примета плохая.

Он был подавлен этой софистикой, а они еще философски замечали:

– В конце концов, чего себе не хочешь, то в других не привлекает, – прибавляя голосом базарного торговца: – Вам идет. При стирке не садится. Держать в теплом месте, вдали от детей.

Так, пикируясь с удивительно глумливым тазобедренным поясом (а с другой стороны, если каждому качеству свойственно седалище в человеческом теле, то где и размещаться цинизму, как не в бедрах, подобно тому как селезенка является обителью смеха, желчь – гнева, а печень – склонности жить не по средствам?), – так, повторяем, с грехом пополам добрался он до дому. Мать смотрела, как он, извиваясь и трепеща, выдирается из джинсов, словно бабочка из некондиционной куколки. «Треники мои где?» – кричал он, бегая в одной розовой блузке по дому. «Где оставил, там и ищи», – привычно отвечала она. В тренировочном костюме он несколько успокоился. Шум в ванной выдал его тревожные усилия разделаться с помадой. «Поди открой», – крикнула мать, услышав звонок. Громоздкий мужчина занимал дверной проем. Подросток, с мокрым и бледным лицом, смотрел вопросительно. «Простите, Удильцевы здесь живут?» – неуверенно сказал мужчина. Мать вышла из комнаты. «Этажом выше», – ответила она, вглядываясь в него. «Свет, это ты?» – сказал он, переступая порог. «Валера?» Он шумно присвистнул. «Ба! вот это встреча, ты подумай! Сколько же лет? с самого выпуска?» «Нет, еще у Нины на дне рождения, когда Игорек на трамвайных рельсах валялся…» «Ну, это тоже двадцать лет почти… он, интересно, еще там?.. Слушай, как встретились-то! В общем, так, – решительно сказал мужчина, – оставайся здесь и никуда не уходи. К Удильцеву мне обязательно надо, но буквально через час я буду у тебя… Ты подумай, как встретились! а?» «На что тебе Удильцев? Или тебе Валентина его нужна?» – сказала мать, смеясь. «Да нет, он у нас затеялся организовать детский конноспортивный праздник “Верхом в юность”… по парку когда ходишь, видишь там подростков на конях, по кругу ездят?» «Когда я там ходила в последний раз…» «Ну вот, мне от него нужна кой-какая документация, данные по программе, схемы выездов… А это дочь твоя? Ты глянь, совсем взрослая. Чужие дети, правду говорят, растут быстро. В общем, через час буду!» – крикнул он и исчез.

Подросток еще стоял в коридоре, когда, спешно начистив картошки, мать вышла с кухни и велела идти переодеваться. На тахте лежала в готовности давешняя блузка и плиссированная юбка. По лицу матери читалось, что анекдотического настроения у нее нет. «Ты чего, мам?» – осторожно спросил он. «Ничего», – отчужденно сообщила она и, подумав, закричала: «Муж на пятом десятке нашел молодую девочку себе, работаю за гроши, шью на чужих, так лучше у меня будет очевидная дочь, чем неочевидный сын! Одевайся, я сказала!»

«Чье это?» – угрюмо спросил он с юбкой в руке. «Это тоже Оксаночки». «У ней бедра как абажур!» «Ничего-ничего. Ты надень, а там видно будет». «Где тут перед?» «Вот так. Молнию застегни. Повернись… ну, самый твой размер. Отлично сидит. Как на тебя куплено». Он взялся за блузку. «Тельник-то сними». «Это что?» – завопил он, упреждая ее движение. «Бюстгальтер. Не видел, что ли, никогда? А в кино что показывали? Не дергайся, не у дантиста». Она защелкнула его на спине, как затвор темницы. «Чем его набить, – произнесла она в таксидермических раздумьях. – Вон собачек возьми».

Две одинаковые плюшевые собачки, подаренные ее сослуживцами на прошлый Новый год, в печальной симметрии стояли на серванте, перемежая отражением красных хвостов отражения чешского хрусталя. Он запустил собачек за пазуху и синхронно поерзал ими в поисках верного соотношения. «Вот так они нас обманывают», – с ожесточением сказал он. Пока мать толкла картошку и грела молоко, он перед большим зеркалом разглядывал свою внезапную фигуру. Оксанина юбка, в самом деле, выгодно подавала линию бедер, и собачки сидели на нем как родные. Он попытался найти на голых коленках изображение улыбающегося лица, о котором читал в журнале, и, уверившись, что нашел, от души благословил это завершение дня матерным словцом.

Валерий Иванович пришел с бутылкой «Монастырской избы» и коробкой шоколадных конфет «Есть в светлости осенних вечеров».

– У меня один знакомый, – весело прогудел он с порога, – дизайнер по шоколадным плиткам. Сказки Пушкина, утро в сосновом лесу и все такое. Я его спрашиваю: где, Гриш, фантазия у вас? Ну, захочет взрослый человек взрослому человеку, там секретарше чьей-нибудь или мало ли кому, подарить шоколадку, – ну что он купит? «Аленку»? Это же несерьезно. Не можете вы, что ли, разработать несколько картин на разные случаи жизни? Или хоть бы «Взятие снежного городка» поместили, это национально, и подростки узнали бы что-то из отечественной живописи, или «Меншикова в Березове». А то ведь молодежь совершенно безграмотна в этом смысле, не как мы в юности художественные альбомы коллекционировали, Саврасов там, Бидструп… Он говорит: ну, почему только Аленка. Еще есть «Кузя, друг Аленки». Я ему: есть Кузя. Не будем отрицать. И все? Он: нет. Сейчас решено продвинуть линию сюжетов, связанных с этим кругом лиц. Лично я, говорит, выполнил в серии эскизов «Кузькину мать, свекровь Аленки». А трое моих коллег работают над многофигурной композицией «Знакомство с родителями жениха, или Показ Кузькиной матери». Я говорю: с кого писали мать-то? Он: мало ли такого добра. Модель на модели. Так вот, Свет, чтоб нам в жизни такие модели реже встречались!

Они чокнулись.

– Жень, неси картошку, – сказала мать.

– Как она у тебя? – слышал подросток с кухни. – Учится?

– Так. Не очень. Другие интересы.

– А чем собирается заниматься после школы?

– Не знает пока.

– Вот умерла у нас работа по профориентации. Вспомни, когда мы учились, приходили ведь из всяких техникумов, рассказывали, чему у них учат, какие есть в училище традиции, какие кружки, умели увлечь – а теперь молодежь сама себе предоставлена. Ну, согласись? На дискотеки ходит?

– Вот только что из кино.

– С парнями?

– С подругой.

– Ну, с подругой – это еще хорошо. Вот с парнями начнет, тогда держись.

Подросток ушел к себе и завалился на диван. Глухо был слышен разговор об однокурсниках, кто из них полысел, а кто наоборот, хорошо устроился. Заглянула мать: «Выйди к гостю, неприлично». Он вышел.

– Валер, ну ты сыра возьми. Хороший сыр. И селедка на тебя смотрит.

– Свет! вот знал бы я, что так тебя напрягу, – ей-богу, сто раз бы подумал, прежде чем возвращаться! Мне теперь перед тобой неудобно!

– Ну что ты городишь, видимся раз в двадцать лет и будем еще селедку жалеть…

– Женя! – обернулся Валерий Иванович от селедки, сытно блеща глазами. – Ну, расскажи мне: какие у тебя увлечения?

– Какие увлечения, – глухо сказал подросток. – Я ударник.

– Капиталистического труда?

– На барабане, – пояснила мать. – И на тарелках. Такой гром стоит.

– Ну, и где ты на барабанах?

– Нигде. Так, с ребятами.

– С ребятами, – многозначительно заметил Валерий Иванович. – Слушай, а хочешь, я тебя в группу определю?

Подросток прислушался.

– Иришка Хрустальная, – отнесся он к матери, – приходит и говорит: Валерий Иванович, как бы нам группу создать. Мы хотим такой лирический квартет. Только у нас пока не весь состав подобран. Я говорю: Ирин, ну какие проблемы. Я, чем смогу, поддержу. Тренировкам только это мешать не будет? Она: нет, ну Валерий Иванович, вы же меня знаете, меня дома уже ревнуют к секции, что я с ними не бываю никогда, все праздники с девчонками. Я, говорит, на электрогитаре, а еще одна девушка поет. А ударника у них как раз и нет; я спрошу у нее завтра, и если еще не нашли, то тебе сам Бог, так сказать, велел.

Подросток слушал.

– Она уже название придумала, – прибавил Валерий Иванович. – «Розы и Ружья». Это с юмором; в смысле, что мы, дескать, хоть и розы, – она, правду сказать, кровь с молоком – но у нас в случае чего и ружья наготове. Только придется тебе в секцию записаться. Могут не одобрить ударника со стороны. Ты как насчет из пневматики стрелять? – поинтересовался он.

– Легко, – с оттенком пренебрежения отозвался подросток.

– Ну как, Свет, отпустишь в женскую команду? Может, медалей не завоюет, но красивый спорт, да и коллектив хороший, такие девчонки уважительные, никогда никакой дерзости, дни рождения все в секции отмечают, пирогов всегда напекут… Да, глядишь, в самом деле споются, будет квартет – чем черт не шутит?

– Я-то что, – сказала мать. – Лишь бы учебе не вредило.

– Ни в коем случае. Там с этим строго. Всегда держат связь с администрацией школ, с классными руководителями; потому что, правильно, если у человека никакой элементарной ответственности перед обществом, то профессионально учить его стрелять – это абсурд, согласись?

– Конечно, – сказала мать. – Кто из них выйдет. Какие там матери и жены. Вот это я тоже еще не понимаю, женский бокс, что это такое? Девки друг друга бьют. Я этого никогда не смотрю.

– Вот и отлично. Значит, завтра я с Иришкой переговорю и вам звякну – слышишь, Жень? Договорились. Ну что, девчонки, переходим к танцам? – спросил он. – Музыка есть у вас какая или в скукоте сидите?

– Жень, принеси магнитофон.

– У тебя какая музыка? – спросил Валерий Иванович, пока подросток рылся в кассетах. – Что-нибудь есть лиричное, Шарль Азнавур, например?

– Не знаю. Вот есть «Несчастный случай».

Он поставил «Несчастный случай». Валерий Иванович с матерью, церемонно поднявшись от стола, протанцевали медленный танец под «Ночной ларек», а когда звуки смолкли, Валерий Иванович спросил: «Свет, ты не будешь против, если я приглашу твою дочь на танец?». «Что ты меня спрашиваешь, Валер, – отвечала мать. – Она взрослый человек, у нее паспорт есть». «Но она еще не имеет права избирать и быть избранной? – осведомился Валерий Иванович. – Значит, это ограниченная правоспособность. Милая барышня, – с полупоклоном адресовался он к подростку, – не угодно ли вам избрать меня, грешного, на следующий танец».

С потупленным взглядом, разгорающимися щеками и бурно вздымающимися собачками подросток подался навстречу ему. Валерий Иванович, с небольшою улыбкою ободрения, обнял его послушную талию, подросток уткнулся задумчивым лицом ему в грудь, и под песню «48 часов» они совершали лирическое кружение относительно себя, а мать глядела на их тесную пару из-за стола, опершись на ладонь. «Хорошая музыка, – сказал ему на ухо Валерий Иванович. – Мелодичная». «Давайте, Женечка, выпьем за знакомство, – сказал он, когда очарование музыки кончилось. – Вы себе позволяете? Свет, как мы условились, я тебя не спрашиваю». «Не надо бы, – покачала мать головой. – Завтра в школу рано вставать». «Будет тебе. Она взрослая девушка. Видишь, какая она взрослая? И пьет правильно. Только жмуриться надо, когда целуетесь, а когда пьете, не обязательно».

Остальную часть вечера он помнил нечетко, видимо потому, что, вопреки похвалам благожелательного гостя, голова его поплыла от «Монастырской избы», чередовавшейся с кружениями в объятиях, он смеялся над конноспортивными анекдотами Валерия Ивановича, самонадеянно играл с ним в локотки, разливая селедочный соус по скатерти, и порывался показать, как он хорошо играет на ударных и стреляет из пневматики. До постели он, видимо, добрался сам – иначе бы, вероятно, он был раздет в большей степени, чтобы одежда Оксаны, справившейся с разочарованием в любви, дошла до нее в более презентабельном виде – но, во всяком случае, он этого момента не заметил.

Ему снился сон. Будто моется он в ванной, и мочалка ему говорит: «Женя, я полюбила вас навеки и хочу всегда быть с вами. Возьмите меня в край далекий, там я буду мочалкой вам. Не хотите мочалкой – буду на все руки». Он отнекивался, дескать, в краю далеком у меня мочалок – половником черпай, но она настаивала, скользнула ему по пояснице и приросла к копчику, глухо крича оттуда, что она места много не займет, ее можно в штанину заправлять, а ей бытовые неудобства безразличны, лишь бы быть с ним. Потом он встретил завуча, завуч был ему не мил, и он намеревался выразить это жестом и мимикой, но мочалка вдруг начала умильно вилять, и ему, хочешь не хочешь, пришлось изображать теплую привязанность и призыв безобидно порезвиться.

– Вставай, – сказала мать.

Раздирательно зевая, под ненавистные звуки утреннего радио он вышел в ванную, с вялым радушием встретив свое отражение в бюстгальтере. Он чесал во рту зубной щеткой со вкусом сибирского кедра и подумывал освободиться от заночевавших в его составе огненных собачек, с которыми давеча имел такой нежданный успех, тем более что от причиняемой ими тесноты и дискомфорта ему снились удивительные глупости. Он запустил руку в заповедную глубь своего бюстгальтера, мысленно пожелав себе: «Ну, чтоб не в последний раз», и, пошарив, выпростал оттуда грудь. Он посмотрел. Она была круглая, белая, с острым нежно-розовым соском, и, судя по тому, что не улетела вместе с лифчиком, который, расстегнувшись, меланхолически опадал к ногам, как листья осенью, являлась такой же безраздельной собственностью его организма, как и парная к ней, покачивавшаяся левее. Разжевывая с немузыкальным звуком зубную щетку, он смотрел на белые полоски от бретелек, словно он с этим прибором много загорал, и привлек внимание матери, остановившейся в двери с трудноописуемым выражением обычно одинакового лица. «Собачки были китайского производства, я думаю», – сказал он, не зная, стоит ли после этого чистить зубы. «Да нет, наши, – машинально сказала она. – В Кинешме таких делают. Я помню, у них этикетка была на животе. Ты посмотри, там этикетки не осталось?» От обомления он взялся искать, приподнимая и заглядывая, перепачкал себе груди зубной пастой, сказал с остервенением: «На моем бюсте этикеток нет» и полез в ванну отмываться. «Горячую пусти, застудишь», – сказала мать. «Не учи ученого, – отвечал он. – Закрой дверь». «Что за тон! – кричала она снаружи. – Как ты себе позволяешь говорить с матерью!»

Он влез в цивильное, бросив лифчик на стиральной машине – мать закрылась у себя – и выбежал из дому.

«Здорово, Ящур. Ну как, сходил вчера? Все ничего? А фильм как? Нам по волейболу первое место дали. Будешь получать за команду, книжку подарят. После четвертого урока сбор в спортзале. Поесть некогда».

Покамест завуч говорил гулко отдававшиеся слова, а подросток, стараясь не дышать грудью, с переходящим бронзовым вымпелом в руках стоял перед коллективом, представляя его спортивную славу, два порочных четвероклассника, вырвавшиеся из развернутого сравнения с полиэтиленовым пакетом, бежали один за другим с ведром воды. Им приказано было вымыть класс, но, далекие от ответственности, они сначала использовали швабру не по назначению, а теперь утилизовали ведро. С радостными воплями, символизирующими роль масс в истории, они ворвались в спортзал; тот, кто был угрожаемым, юркнул в женскую раздевалку, тот, кому выпало угрожать, споткнулся, и вода из застопоренного ведра, по социальной инерции продолжая движение, красивой блистающей кривизной протянулась в воздухе вдоль безлюдного козла и в полной мере выпала на долю подростка. Общий вздох потряс помещение, подросток молча снял пиджак и, в насквозь мокрой белой рубашке, придававшей ему сходство с Венерой Милосской, комплектно пришедшей на офисное собеседование, вышел из зала с бронзовым вымпелом в руках.

Потом его вызвал классный руководитель.

– Женя, нам с тобой надо серьезно поговорить, – сказала она с озабоченным выражением. – Женя, что с тобой происходит? В твоем возрасте, когда каждый человек решает для себя, кем ему быть, когда происходит какое-то становление, я не вижу в тебе понимания того, что ты скоро выйдешь из школы во взрослую жизнь. К учебе ты стал очень прохладно относиться, учителя жалуются, вот химия… Я сколько раз говорила тебе: подтяни! Но ты разве реагировал? Женя, скажи мне, ты реагировал разве? Я вынуждена была приглашать Светлану Ивановну, чтобы она как-то на тебя воздействовала… Но когда у тебя, извини меня за прямое выражение, грудь… тут уж говорить тебе «подтяни» совсем бессмысленно… Что это, Женя? Конечно, в наше время вы гораздо свободней, чем мы были в свое время, но ведь и свобода должна иметь какие-то пределы, не надо понимать ее извращенно, что, мол, я что хочу, то и делаю. Нет, Женя, это не свобода! Это совершенно другое! А когда тебя награждают перед всем классом, Николай Васильевич говорит речь, а у тебя в этот торжественный момент грудь, то значит, ты хочешь продемонстрировать ну просто наплевательское отношение к школе, я не знаю, как-то унизить людей, которые для тебя же стараются… Женя, подумай, что и кому ты хочешь продемонстрировать! Ты же умный мальчик, подумай серьезно, куда ты идешь!

На следующий день он пошел в секцию стрельбы.

Тут мы опустим несколько месяцев, прошедших, то в печали, то в радости, до того момента, как он, пометив маркером в разделе объявлений бренд «Потомственная баба Маня. Аурасъемка и вампиризм. Лечу варикоз, снимаю порчу, запой, демонтирую венец безбрачия (корень копытень)», позвонил к ней в обитую дерматином дверь.

– Проходи, дочка. – Он положил фотографию на клеенчатый стол между магическим шаром и крестовой отверткой. – Да, хорош, хорош. Прямо красавик. Ничего не скажешь. Насчет присушить даю гарантию на полгода, за этот период бесплатные консультации на развал и схождение, а дальше уж сама. Тут ведь как – промоушн, конечно, надо поручать профессионалам, но если у женщины никакой органики, то ей и магией не поможешь. Некоторые так, знаешь, нутром смеются – мужчин просто с ума сводит. Ты, дочка, смеешься нутром?

– Я не смеюсь нутром, – сказал он с ожесточением. – Я по тарелкам выбиваю девять из десяти. За счастьем в личной жизни я хожу в коллектив.

– Тогда чего ж, милая, тебе от бабы Мани?

– В общем, это вот я.

Она посмотрела в фотографию, потом на него, потом снова в нее, как пограничник, перед тем как уронить: «Па-азвольте… почему у вас тут противокозелок не совпадает?» – и вымолвила:

– И давно?

– Это вот на майские. Мы с пацанами на реку выехали. Видите, я в ластах бегу.

– И как это, родной, тебя сподобило?

– Собственно, я и пришел спросить.

Она погрузилась в профессиональное молчание, слюнявя пальцы и листая какое-то, испещренное пожелтелыми закладками, систематическое описание незаметных поначалу, но роковых заблуждений, пока наконец, со вздохом космонавта, уверившегося в худших подозрениях насчет трещины на лобовом стекле, не отложила книги.

– Так, сынок, вспоминай. В террариум не ходил с классом, нет? Что у вас теперь, экскурсий вообще не устраивают? А ботинки никому шнурками не связывал? Точно? Нет такой тяги? Может, в макароны вилкой кидался? Ну вот, – подвела она итог, – кидался, значит. И, конечно, в сентябре. Нельзя этого никогда делать. У них брачный период об эту пору. К ним вообще тогда лучше близко не подходить.

– И что теперь делать? – жалобно сказал он.

Ее морщинистое лицо мигнуло глазом.

– Ты вот что, милок. Это, конечно, дело редкое, но и против него есть способы. Против всего есть способы. Тут в основном такой. Для реверсивного действия, учит наука, надо пнуть ногой свернутый шланг. Очень помогает. Ты, правду сказать, в моей практике первый случай такого рода, все больше иголки в дверной косяк втыкают, но в оккультной литературе такие феномены подробно описаны. Шланг – первое дело, Анни Безант прямо указывает.

– Шланг ногой? И всего делов?

– Ты не беги, молодое твое дело, лишь бы бежать. Тут оговорки есть некоторые. Во-первых, ты этот шланг не должен готовить. Все должно быть случайно. То есть вам где-то надо встретиться. Ты как бы идешь, лежит себе шланг, жрать не просит, и ты эдак его пинаешь. Нельзя мизансцену подстраивать. Того гляди, хуже будет.

– Куда уж.

– Не скажи, – значительно возразила она. – Природа, она бесконечна, электрон вообще за день не выдоишь, и уж чего-чего, а куда хуже – это всегда найдется. Молодость ваша беспечная, а вот гляди, пооботрешься в жизни. Ну, чего я тебя пугаю, ты и так пуганый. Значит, второе. Второе – это то, что встреча твоя судьбоносная с этим дивайсом должна прийтись на те же сроки. То есть если макаронам ты демонстрировал в сентябре, то и шланг пинать надо в сентябре. Не раньше и не позже. И не во время месячных. Вот, собственно, и все.

– В сентябре! – лихорадочно думал он вслух, идя от благодетельной старушки. – Это, блин, почти пять месяцев еще! Еще все лето! А шлангов-то кругом! автобазы, заправки, гаражи! Пожар, в конце, концов, устроить во время экзаменов и дождаться пожарных! Полезное с приятным! Хотя это, наверно, уже мизансцена… это, значит, хуже выйдет… Мужик, остынь, я тебе в дочери гожусь! Какая досада, что лето псу под хвост! Там дачников одних с поливом помидоров – пинай не хочу! Да, главное, способ знать! Лиха беда теперь!

Тут мы снова пропустим несколько месяцев, ничего не рассказывая о летней поре, удовлетворительно отраженной в семейных фотографиях, и начнем с того момента, когда он легко ступал по радугам бензиновых луж на территории автошколы, откликаясь сдержанной улыбкой на реплики: «Красавица, ты не меня ищешь?», а навстречу ему лежал вожделенный шланг. И оставалось только…

И вот он уже…

– Вот дьявол!

Он застыл с занесенной ногой, как гипсовый пионер, играющий в гипсовый футбол, и по спине его, пользуясь готическим слогом, прошел холодок ужаса. «Вот идиот, – судорожно сказал он, глядя вниз на свои привлекательные ноги в чулках и на шпильках. – Одежда, как была, так и останется. Ты тут ночи будешь ждать под передним мостом или в мини-юбке по городу попрешься? Унисекс надо было надевать какой-никакой, унисекс – вот что, подруга!»

И он пошел домой за унисексом. Но, оказавшись дома, он почувствовал себя усталым и не захотел тащиться назад в джинсах, которые не сходятся на бедрах.

«К тому же день рождения в субботу. Неудобно будет перед девчонками. Люди деликатные, конечно, сделают вид, что не замечают, но все равно. Отметим – и в воскресенье пойду пинаться».

В субботу празднично разрумянившаяся Женя, снующая в сиреневом брючном костюме и переднике меж кухней и комнатой, выслушивала последние наставления от матери, тактично уходившей к тете Лене, о том, что в каком порядке и с каким интервалом подавать на стол. Длинная трель известила о приходе коллектива, щебет и гомон влился в прихожую; под потолком вокруг абажура закачались верхушки гладиолусов, сервированные покорными метелками аспарагуса, этого непременного укропа букетов наших; звучали длительные поцелуи. «Давайте за стол сразу, Наташка Ертова звонила, что задерживается минут на сорок, так что без нее начнем. – Кто-нибудь открыл? – Сереж, ты чего моргаешь?» Огромный Сережа из шахматной секции, в чьих широких руках бутылка шампанского выглядела, как младенец в комфортной колыбели с мирным небом над головой, добросовестно пустил пенный удар в сторону дивана под дружный визг и одновременное расступание тесно сбившихся женских тел.

– Дорогая Женечка! – с выражением начала Иришка Хрустальная, держа на ладони бокал шампанского. – Когда ты пришла в нашу команду по стрельбе, ты принесла с собой столько оптимизма, жизнерадостности и весеннего настроения! Я хочу пожелать тебе, чтобы ты всегда оставалась такой, какая ты есть: доброй, веселой, всегда готовой прийти на помощь подругам! Мы все тебя очень любим, и я закончу свой тост словами поэта:

Нет, тучи на небе не вечны,

И сердце ты к тому готовь,

Что надо верить бесконечно

В большую дружбу и любовь!

Здесь собрались все твои друзья, и мы надеемся, что дружба и любовь будут сопровождать тебя по жизни. За тебя, дорогая!

Они поцеловались и чокнулись с растроганной именинницей, и потекло веселое застолье.

Потом, когда горячее было съедено, а перед тортом сделан был перерыв и настал момент утомления и задумчивости, девочки, рассевшись по полу, в полумраке, рассеваемом лиричными свечами, окружили Иришку Хрустальную, сидевшую заложив нога за ногу на табуретке с гитарой.

– Ну, что, – сказала она. – Жень, сегодня все для тебя.

– Ир, а давай «Шалопая судьбы», – попросила Женя, и ее вразброд поддержали.

С надвинувшейся складкой между бровей, Иришка, взяв ре минор, провела большим пальцем по струнам, задав романтичную тональность, и начала перебором наигрывать песню, о происхождении которой она отзывалась со стыдливо-гордыми недомолвками, давая основания самым крайним догадкам:

Я спрячу кручину мою,

Я звуком не выдохну горя,

В пучине свинцовой его утоплю

Восточно-Сибирского моря.

Я помню, в минуту разлуки

Рыдала ты, птичка моя,

Дрожа, твои бледные, тонкие руки

Змеей обнимали меня.

Припев:

Не быть мне любимым сынком,

Счастливым судьбы шалопаем:

Мой друг на меня шел с булатным клинком,

А пес мой набросился с лаем.

Так Господу было угодно:

Нам крест Он тяжелый подал,

Вдвоем нам нести его было удобно,

Но порознь нас Он погнал.

Гремучей змеею меж нами

Навеки пролег эшелон,

И вот одинокий стою над волнами,

Тебя же застлал горизонт.

Припев: Не быть мне, и т.д.

Пока моя кровь не остынет

На северном этом ветру,

Любовь наша будет моею святыней,

Которую я сохраню.

Я верю, когда-нибудь эти

Тебе нашепчу я слова,

И шепотом тихим березовых веток

Ответит могила твоя.

Припев.


Пальцы ее касались струн, вызывая зыбкое звучанье; девочки не глядели друг на друга; бесстрастное лицо Сережи вырисовывалось в углу из сумрака; и в воздухе, напоенном различными духами, носилась тень сожаления о чем-то небывшем и надежд на что-то неясное. Когда волшебство музыки последний раз дрогнуло и растворилось, все впервые вздохнули.

– Иришка, – с чувством сказала Женя, – какая же ты счастливая.

– Да нет, это я так, – рассеянно отозвалась капитан команды, трогая ногтем серебряные струны.

Вот уж гости уходили, по одному и небольшими группами, деля оставшуюся обувь в коридоре; вот уже опоздавшая Наташка Ертова повторяла свой тост в качестве прощания. «Спасибо, Жень. – Вам спасибо, девчонки. – Все было чудесно. Маме спасибо передай. – Сереж, пока!» – кричали они, заглядывая в комнату. Сережа задумчиво сидел за шахматной доской, шевеля фигурами обоих лагерей. Женя носила на кухню тарелки с немного заветрившейся нарезкой и куриными костями в следах помады. «Жень, давай помогу. – Нет, спасибо, все уже», – отозвалась она, снимая передник. «Сереж, а ты хорошо играешь? – Ну, Жень, с кем сравнивать. – А сыграй со мной. Или тебе это несерьезно? – Почему, давай, конечно. – Расставляй тогда. – Тебе белые. – А почему ты мне форы даешь? – Женщин принято вперед пропускать. Ходи».

Она пошла.

«Погоди, а на что играем? – Как на что? Просто так. – Нет, Сереж, так азарта нет. – Ну, давай по червонцу поставим. – Фу, это скучно. Давай на желание. Если выиграешь, я выполняю твое. А если я выигрываю, ты мое».

Она вертела в пальцах коней и слонов, разглядывая их на свет. «Жалко, что они по воздуху не ходят, скажи, Сереж? Вот так вот, опа – и прямо сюда. А тут меня никто не ждал, все спят на вахте и в зубах ковыряют. И все, сдавайтесь, я ваша королева, несите быстро мне знаки почтения и все такое. Скажи, жалко? – Да, – согласился он, – жалко».

Сережа великодушно не воспользовался возможностью поставить ей мат на третьем ходу и приложил все усилия, чтобы полностью загнать именинницу в угол не раньше двадцатого.

Окончательно убедившись, что мечту о знаках почтения придется на какое-то время оставить, она разочарованно вздохнула с жестом, означающим «уговор дороже денег», и поднялась из-за стола, полуопустив взгляд и с ямочками Амура на щеках, готовая рассмотреть и обсудить те желания, что сгустились у победителя, и выражая безмолвную надежду, что их исполнение не возмутит ее души и не затронет чести. «Сереж, ты придумал? Или ты ходы считал? На балкон только кричать не пойду, что я большое солнце, – пожалей девушку…» Сережа встал, покраснел, нагнулся, сгреб ее одной рукой, другой широко смахнул фигуры – они скакали со стола с костяным стуком – и, приподняв именинницу, послушно болтающую ногами, и водрузив ее на шахматную доску, посмотрел секунду в ее заинтересованные глаза и обхватил ее с бурным поцелуем. Некоторое время тянулась неровная тишина, полная нескоординированных шелестящих движений. «Погоди, Сереж». Она заерзала по доске, вытянула из-под себя одинокую черную фигуру, уцелевшую в кадровой ротации, с улыбкой откинула ее и притянула Сережу обратно к своему лицу.

Потом, оттолкнув его и убежав со смутным смехом, она крутилась перед зеркалом в запертой ванне, озабоченно трогая на прохладной белизне ягодицы круглую зубчатую инкрустацию, напоминающую о традиционном для шахматных наборов изображении ладьи, она же тура, в виде боевой башни, над которой незримо реет прекрасная богиня победы. «Красивый спорт», – задумчиво сказала она, застегивая сиреневые брюки.

На следующее утро он выглянул в окно: там плотно громоздились тучи, гнулись тополя и начинался дождь. «Да ну, куда по такой погоде. Коленки отмерзнут, – подумал он, опять забыв, что идти надо в джинсах. – Успеется. В понедельник после уроков. Сразу».

– Так, сегодня у нас первое октября, – сказала учительница химии. – Кто тут у нас. Ящурко, попросим.

– А я думал, в сентябре тридцать один день, – довольно, впрочем, равнодушно думал он, идя к доске. – И то сказать. В июле тридцать один, в августе тридцать один. Куда уже. – Чего писать?

– Нарисуй-ка мне…

Он удовлетворительно кончил школу, нашел хорошее место в ресторане, забавляясь над ревнивым выражением Сережи, встречавшего его после работы; за заботами и забавами не заметил, как пришло время повестке из военкомата. В назначенный день он встал пораньше, испытывая волнующую ответственность, и оделся с тщательной скромностью, наложив помаду защитного цвета, для действий в джунглях, и использовав минимум украшений, чтоб иметь где обмотаться пулеметной лентой. «Есть такая профессия», – сказала мать, когда он второпях проглаживал зеленую юбку. Он толкнулся в казенную дверь, стал в очередь на медкомиссию, терпеливо подвергаясь непристойным предложениям со стороны соседей, и наконец вошел к терапевту.

Терапевт говорит: раздевайся.

– Совсем? – спрашивает он.

–Лифчик можешь оставить, – сострил терапевт.

Он принял это как разрешение.

Терапевт его взвесил, измерил, обстукал, обшарил и говорит:

– Ну что. Рост сто шестьдесят восемь при весе семьдесят три, мог бы сбросить. Ведешь, небось, малоподвижный образ жизни?

– У меня кость широкая, – щекотливо сказал он.

– Кость, говоришь. Пальцами можешь запястье обхватить? Покажи. Правда твоя, кость широкая. Рожать будет легко, – вторично сострил терапевт. – Перкуторно хрипов нет. Давление в норме. Педикулеза тоже нет. Это хорошо. Нашей армии не нужны вшивые люди. В Смоленске, слыхал, какой педикулез свирепствовал? Страшное дело. На улицу по одному не выходили. Потому что нет профилактической пропаганды. Лимфатические узлы дай-ка пощупаю. Головой не мотай. Знатные узлы. Были б у меня такие узлы, я бы горя не знал. Годен, в общем. К строевой. Можешь не одеваться, вещички забирай и дальше по коридору к отоларингологу.

Отоларинголог слазил в ухо клещами и говорит:

– Серьгами завесятся, евстахиевой трубы не найдешь. Чисто цыгане, ей-богу. Ну-ко ся, братец, сядь в кресло. Проверим твой вестибулярный аппарат.

– Ой, а можно не надо? – забеспокоился подросток. – Я плохо очень переношу. Меня девчонки звали на яхте кататься, так я говорю: нет, девчонки, я с вами, сами знаете, везде, но не туда. Я даже в парке на «Миксере» не катаюсь никогда. И даже не смотрю. И даже когда мне говорят: «Миксер», меня уже мутит. Можно не будем, а?

– Тем более садись. Возможно, у тебя синдром Меньера. Это когда начинается беспричинное головокружение и больного тошнит постоянно, теряется ориентация в пространстве, а всё потому, что не в порядке вестибулярный аппарат. Тебя постоянно не тошнит?

– Нет, кажется. Вчера только думаю: не тошнит ли меня, чего доброго? Но нет, не тошнит. Показалось.

– А с ориентацией у тебя все в порядке?

– Нормальная ориентация. Тут и терапевт тоже сказал. Была бы, говорит, у меня такая ориентация, я бы, может, и не женился никогда.

– Голову нагни к коленкам.

– Уберите тогда вазочку со стола. И острого тут ничего не лежит у вас?

– У нас все острое в предназначенных для этого пазах и ячейках. И не волнуйся ты, это все равно не ко мне, а к невропатологу.

Раскрутил его в кресле и говорит: вставай. Подросток встал, молча всплеснул руками, накренился под критическим углом, задел по касательной шкаф и стол, сняв с них пахучую стружку, и веско упал на колени отоларингологу.

Тот говорит:

– Не залеживайся здесь. Да, так себе аппарат. Годен к строевой. Дальше пошел.

Он к невропатологу; тот ему, не здороваясь, по коленке, коленка исправно подпрыгнула; невропатолог говорит:

– Проверим твой вестибулярный аппарат. В кресло садись.

Подросток говорит:

– Да е-мое! Только что отоларинголог проверял! Мутит еще!

– Это он тебя на синдром Меньера проверял, а здесь про другое. У меня к твоему аппарату свой интерес. Если у тебя эндолимфа, к примеру, плохо движется в каналах? Ты как себя поведешь при военных действиях в ситуации морской болезни? Ты поведешь себя неадекватно и не до конца выполнишь свой долг. Ты должен стоять грудью, а ты будешь чем стоять?

– Да я грудью стану! Можете, между прочим, ее обследовать! Прямо в моем присутствии!

– Грудями заведует хирург, а мне они без надобности. Садись давай.

Он раскрутил, подросток встал, грянулся белым телом в дверь, выпорхнул из нее к реальным людям и блистательной юлой пронесся вдоль оживившейся очереди. Будучи ограничен параметрами коридора, он суммарно продемонстрировал характерное для многонационального советского балета обращение к идейно-значительным темам, правдивость их музыкально-сценического воплощения и широкую разработку мотивов и форм народного танца. Закончив свою импровизацию ярким фуэте, он поклонился аудитории, приветствовавшей его сочную пластику новой серией непристойных предложений, и, поправляя бретельки на круглых плечах, с потупленными глазами вернулся на лоно невропатолога, глядевшего из распахнутой двери.

Невропатолог говорит: да, плохой аппарат. Но нет такого аппарата, который нельзя отладить на действительной военной службе. Жалобы еще есть?

Подросток, замявшись, отвечает: меня, знаете, последние дни очень нервирует необычная задержка месячных. Не знаю даже, что такое.

Невропатолог говорит: это ничего. С кем не бывает. Годен к строевой. Следующий.

Психиатр говорит: психических заболеваний в роду не было? Белых горячек? С гаражей в детстве не падал? Как ты понимаешь пословицу «Где тонко, там и рвется?»

Хирург говорит: дай позвоночник прощупаю. Расстегни. Так. Можешь застегиваться. Искривлений нет.

Окулист говорит: читай. Другим глазом.

Стоматолог: не дергайся, не у хирурга.

Наконец он вошел в белую дверь, стал на ковре перед призывной комиссией и отрапортовал, как научила функциональная тетка перед дверью:

– Товарищ военком, призывник такой-то прибыл.

– Как звать? – спросил военком.

– Женя.

– Фамилия?

– Ящурко.

– Вот полюбуйтесь, – скорбно сказал военком, обращаясь к коллегам и представителям общественных организаций. – Физической подготовки школа не дает. На нормы ГТО забыли уже, когда и сдавали. Ну вот, Женя. Ты готовился к службе? Ты извини меня, мы тут русские люди, я скажу тебе прямо: твои данные хрупкие. Плечи узкие у тебя. Грудь неубедительная.

В другое время он бы, конечно, оскорбился, но сейчас, не зная, насколько повышенные требования к груди бытуют в военном мире, дал себе слово на обратном пути изучить стенды «Памятка призывника». Что касается представителей общественных организаций, то они сочли достаточно оппозиционным ответить на скорбь военкома молчанием.

– Ты, призывник, какого размера сапоги носишь?

– На теплые колготки беру сороковой, – добросовестно ответил он, – но тогда он вот здесь от ноги отстает, видите? А так – тридцать восемь, тридцать девять.

– Ну, что это. Где богатыри. Где с горстью россиян все побеждать. Слезы одни, истинно слезы, какой у нас набор. Егор Иванович? – отнесся он к Егору Ивановичу. Егор Иванович подтвердил. – А как ты, призывник, должен, к примеру, вести себя при сигнале «Вспышка справа»?

Подавленно вскрикнув, он кинулся ничком на ковер, прикрывая голову руками, и с его лифчика сорвалась застежка, разнеся вдребезги на столе у комиссии коллекционную модель американского танка «Абрамс», характерным признаком которого является большой угол наклона верхнего лобового листа, что снижает уязвимость от бронебойных снарядов, и в котором механик-водитель занимает положение полулежа.

– У тебя, призывник, ничтожно мало шансов в очаге поражения, – правдиво оценил увиденное военком. – А военно-патриотическое воспитание? – отнесся он к коллегам, не рассчитывая на сочувствие общественных организаций. – Сейчас, конечно, не то, что десять лет назад. Многие вещи существенно сдвинулись. Вспомните, ведь невозможно было просто высказать о, допустим, патриотизме просто каком-то элементарном! Вот вспомни, Егор Иванович, – апеллировал он лично к Егору Ивановичу, – давно ли это было!

Егор Иванович живо вспомнил, как было, когда ему доводилось высказывать об элементарном патриотизме, и содрогание посетило его черты.

– Ну, слава Богу, теперь все повернулось. Наступило осознание! Но сколько нам выпало за эти годы! Вот скажи, призывник, в чем ты видишь свой долг как солдата?

– Ну, я не знаю. Я за мир вообще.

– А ты думаешь, мы не за мир? – сурово спросил военком. – Но не все в нем еще спокойно! За него надо приложить силы!

Он погрузился в накладные.

– Служи честно, – заключил он. – Честность, как любая девушка, надо беречь смолоду, – скупо пошутил он, давая этим понять, что выдался момент непротокольных напутствий. – Тебе назначено на черноморское побережье. Турецкая граница – это ключ к нашим позициям в регионе.

Тут мы еще раз опустим некоторые подробности, которые каждый может без затруднения представить в полноте. После типовых медицинских эволюций его освободили от действительной службы по урологическим показаниям, и он получил военный билет, где значилась военно-учетная специальность «токарь холодной обработки металла», а через полгода была его свадьба.

В этот светлый и суматошный день, пока Сережа неспешно одолевал украшенные цифрами ступени, пытаясь вспомнить, что у невесты семьдесят один, а что одна целая сорок три сотых («Это у невесты корень квадратный из двух», говорил он, очередной раз запуская руку в кошелек под бескорыстный смех устроительниц блиц-опроса), Женя, крутя локон пальцем, сидела перед своим блистательным отражением в тесной компании свидетельницы.

– Вот знаешь, Наташ, – задумчиво говорила она, – как я рада, что у нас с тобой нормальные отношения. Как вспомню Ольку вот. Главное, обидно, мы с ней почти с детства. Ну, с самого почти. Я платье выбрала за месяц, где-то в этом районе. Она видела, сказала: ну да, хорошо. Тебе типа красное вообще идет, ты же у нас брюнетка. А потом переключились на что-то другое, и про это больше разговора не было. А потом уже с утра, еще когда Сашка ее не приехал, я иду к ней, мать ее просила, мол, девочки, придите пораньше, они дома накрывали, я встречаю сестру ее, она говорит, пойдем дойдем до продуктового, помоги мне воды газированной, бутылок шесть-семь надо взять. Ну, сходили, приходим, на кухню все это ставим, она такая проходит мимо и говорит: здравствуй, Жень. Мы там то, се, сыр порезать, а она идет к матери и говорит: если Женя будет в этом платье, я не поеду вообще никуда. Я хочу, пусть она переоденется. Ты представляешь, я уже завилась, у меня ногти, макияж, все под это платье, что я должна делать? И, главное, она ведь видела его, и хоть бы слово тогда сказала. Можно же было по-человечески: мол, Жень, так и так, надень что-нибудь другое, ну можно же? Вот скажи, разве я не права? Я говорю: Нонна Павловна, ну и что мне делать? Я могу, конечно, уйти, лишь бы Оле было спокойно, но ведь я свидетельница. Она: Жень, не бери в голову, как есть, так и оставайся. Ну, и все. Под вечер только она распсиховалась уже. Сашке говорит: что ты за мужик, не мог ее остановить, испортили мне всю свадьбу, моя свидетельница была красивее меня. Он ей: ну знаешь, Оль, если ты в свою собственную свадьбу, когда ты главная – ну ведь, согласись? – и ты в состоянии еще на кого-то смотреть и думать, что вот она так одета, это мне назло, а что просто для человека это тоже праздник, – если ты на это способна, то уж я вряд ли тебе что-нибудь объясню. Она такая: ну если ты так считаешь, то конечно, так и есть. После этого, конечно, дружбы между нами не было, мы так не встречались, как раньше. Мать ее мне потом, на рынке встретились, говорит: Жень, тебя чего не видно давно, я тебя ничем не обидела? Я ей говорю: Нонна Павловна, вы же знаете, вы мне как вторая мать. Я вот как с родной матерью говорю, так и с вами. Если я Олю не устраиваю, если у нее там какие-то претензии ко мне, что я могу. Я к вам со всей душой, и вы, я знаю, ко мне тоже. Ну что тут. Ну, она тоже, все понимает, что она. Наташ, там что сейчас?

– Сережка фотографии выкупает, – сообщила свидетельница, выглянув в переднюю. – Торгуется. Прижимистый у тебя муж.

– За какую? Где Валька с Толиком меня обнимают на пляже?

– Нет. Где ты с Барсиком целуешься.

– Там стол удачно вышел, скажи? Полная чаша. Я говорю, смотри, мам, как будто специально накрыли, чтоб фотографировать. Она говорит, с заливным я сколько возилась, а оно не вошло. Селедку под шубой надо было подвинуть или убрать вообще. А то через двадцать лет захочешь вспомнить, а памяти никакой не осталось.

К загсу приехал отец. Застигнутый на работе звонком матери, сообщившей, что у Жени сегодня свадьба и что он мог бы поздравить ребенка в такой день, он подошел с букетом лилий для новобрачной, когда все были внутри, и во все время, пока производилась регистрация и насморочно игрался живой Мендельсон на аккордеоне, он, стесняясь войти, ковырял пупсов и гладил ленты на свадебных «Волгах». Дверь ударила, из нее посыпались свидетели и сочувствующие, прочищая путь главной паре; он собрался и пошел навстречу. – Дорогой Женя! – торжественно начал он, обращаясь к жениху, красному от праздничного смущения и в тесном костюме цвета мокрого асфальта. Мать дернула его за рукав, он осекся; «Это Сережа. Вот Женя», – шепнула она, указывая подбородком на улыбающуюся ему невесту, с фатой на блестящих черных кудрях, в пышном белом платье, удачно скрадывающем седьмой месяц беременности. – Дорогая Женя! – прочувствованно сказал он. – Вот уже ты стала совсем большая – а давно ли, кажется, была совсем маленькая! Мы с твоей мамой всегда хотели для тебя счастья, думали ночами об этом, и теперь, когда ты вступаешь в самостоятельную жизнь, я хочу пожелать тебе к твоим прекрасным душевным качествам немного удачи. Пусть все у тебя в жизни сложится хорошо и вы с Сережей будете счастливы, и ваши дети будут для вас радостью, гордостью и опорой… кого ждете-то? – выдохнул он, почувствовав, что можно перейти к неофициальному тону. – Мальчика, – веско прогудел Сережа. – Спасибо, пап, – сказала Женя, приближаясь к его лицу зыбким облаком парфюма и фаты. – Хорошо, что вырвался к нам.

По традиции они возложили цветы к памятнику поэту Кольцову, не отрывая от него серьезных взглядов, а принеся приязни дань негромкому поэту, всей кавалькадой помчались за город, чтобы по другой, не менее красивой традиции перенести невесту на руках через мост. Впереди них на согнутых ногах равномерно бежал спиной вперед человек с кинокамерой. «Сереж, ты меня любишь?» – спрашивала невеста, щекоча ему ухо уместным вопросом. «Я тебя очень люблю», – размеренно отвечал он, вышагивая вдоль чугунной ограды, под которой непонятно в какую сторону текла флегматичная вода. «Нет, Сереж, а как ты меня любишь? Ты меня больше любишь или маму?» «Женек, ну разве это можно сравнивать. Ты сама по себе, а мама сама по себе. Это же совсем разные вещи», – серьезно возражал он. «Да, конечно, – она вытягивала губки, с огоньком в глазах, которого он не видел, не имея возможности отвлекаться, – мама у тебя такие чудесные пирожки печет с яблоками, я так не умею». «Жень, ну причем тут пирожки. Что ты такое говоришь, в самом деле. Как будто я вас за пирожки люблю». «А за что?» Он шумно вздохнул. «А вот расписывались бы в марте, как я хотела, тебе сейчас было бы легче». «Тогда тебе было бы холоднее». «Сереж, какой ты рассудительный».

Потом было веселое гулянье в арендованном детском саду с ненавязчивым, но стойким духом младшей группы. Все было замечательно, свекор со свекровью при общем одобрении учили молодых целоваться, по стенам были развешаны плакаты с задорными стихами, стульев взрослого фасона не хватало, вдоль стола проложили сороковку меж двумя стульями, и когда с одного конца доски вставали, с другого падали, и это занимало внимание в те недолгие моменты, когда тамада почему-либо уставал; незамужние подруги невесты бегали на лестничную площадку к неженатым друзьям жениха, а сосредоточенный Сережа под вечер хотел подраться с кем-то из них или со всеми, но его сумели отвлечь, и он, обиженный, курил на лестнице с неизвестно чьим, взятым за шкирку малиновым пиджаком в большой руке, – в общем, как мы сказали, все было замечательно, и когда мать впоследствии спрашивала у Жени: «Ну, как все прошло, на твой взгляд?» – она неизменно отвечала: «Мам, все было замечательно».

Так вот, Женя работала официанткой. Это было, когда беременность еще не бросалась в глаза и Денис Иванович мог иметь иллюзии на предмет ее кадровой текучести, оформляя её на место человека по фамилии Иванов. Обделив его по паспортной части, природа взамен дала Иванову экзотическую аллергию на названия некоторых блюд, к сожалению, входивших в меню их ресторана. Особенную идиосинкразию Иванов испытывал к пангасиусу в пивном кляре. К характеристике причуд природы следует прибавить, что другие приключения пангасиуса, как то: в духовке, в пароварке и в обществе овощей, оставляли Иванова в дерматологическом отношении равнодушным, но упоминание пивного кляра заставляло его тотчас покрываться рдяными пятнами протеста. В один несчастливый день эта форма захоронения пангасиуса пользовалась у клиентов таким спросом, что Иванов ощутил нестерпимое жжение между лопатками и вынужден был, отступив к стене, незаметно потереться об нее спиной. Все люди, хоть раз впадавшие в удовольствие чесать, где чешется, знают, что остановить его невозможно, и Иванов, не составлявший исключения, остервенел в наслаждении до того, что от колебания стен на него рухнули крутые медвежьи рога, и он замертво упал на пол. Отвезенный товарищами в больницу, он бредил, мечась на узкой больничной койке. В бреду он представлял, как Денис Иванович сеет на поле фасоль, из которой вырастает множество людей во фраках с тортами на подносах и швыряется тортами друг в друга. Судя по его обмолвкам, это зрелище сопровождалось пояснительными надписями, как в немом кино. Лечивший его доктор объяснил это актуализацией популярного архетипа человека во фраке с тортом. Против архетипа он прописал укрепляющую клизму и хвойные ванны. Когда Иванова выпустили, он уволился из ресторана, чтобы найти счастье на других лексических полях, а Женю взяли на его место. Она и познакомила Дениса Ивановича со своим дядей.

Сам по себе дядя был неинтересен, но история его рода за последние пятьдесят лет имела примечательность. Его деревенская бабка в военное лихолетье продавала самогон нацистам; когда они нестройно отступили, а за нее, по оперативному стуку соседей, взялись вернувшиеся органы, которым она доказала на собачке и двух курах, что ее патриотический напиток нанес вражескому потребителю больше вреда, чем деятельность партизанских отрядов по области с 1913 года, – так вот, когда началось наступление по всем фронтам и гулко зазвучали то дальше, то ближе сталинские удары, бабка зарыла остатки нереализованного самогона в надежном месте, пока все не уляжется. Но поскольку, как известно из пособий по истории для поступающих в вузы, все не улеглось еще очень долго, бабка не успела выкопать неликвиды и умерла в одночасье в 1965 году, провожаемая в гроб горячей неприязнью конкурентов, не умевших, как она, дозировать зверобой, и тщетными попытками двух сыновей выпытать топографические указания относительно латентного самогона. Схоронив старушку, они разбили деревню на сравнительно правильные квадраты и поплевали на руки. Когда они перерыли все вплоть до старушкиной могилы и начинали задаваться нечестивым, но притягательным вопросом, не заглянуть ли и под нее, раз уж они все равно тут, – она явилась старшему сыну в тонком сне, бросила на него взгляд, исполненный соболезнования, и указала нужное место, взяв с него зарок, что он честно поделится с младшим. Он дал ей обещание, тут же ночью взял заступ и побежал на нужное место, где и встретился с младшим братом, с которого мудрая старушка той же ночью взяла такое же обещание. Поскольку их заступы делали расстановку сил паритетной, они решили производить работы корпоративно и вскоре, стукаясь лбами, светили фонариком на проступившие из глины бутыли, мутно мерцавшие, как огоньки на болоте. Поскольку свойства самогона, выдерживавшегося более двадцати лет, им не были известны (это очередной повод задуматься, для чего мы проходим в школе бензольное кольцо и тропический климат, который честному человеку никогда не понадобится, а то, что действительно нужно в жизни, остается школьнику неизвестным), они сочли необходимым вскрыть одну бутыль на месте и, сделав это, убили низко пролетавшую птицу и прожгли облако. Поняв, что от долгого небрежения самогон только выиграл, они быстро перетащили его в дом и в торжественной обстановке открыли сезон. Поскольку время, прошедшее вплоть до их смерти, нетрудно себе представить, мы не будем его описывать, чтоб не бередить читателю душу. Оставшийся самогон, чья выдержка перевалила за полвека, достался следующему поколению в лице единственного наследника мужского пола, Жениного дяди. Его жена, говорят, приставала к нему, чтоб он дал ей попробовать родового самогона во всей его силе, неразведенным, до тех пор, пока дядя Паша, не умея отказать, доставил ей такой случай и она вспыхнула и истлела от одной кружки, так что он еле спас марлю на окнах, предохранявшую дом от комаров. Когда он наезжал в гости к двоюродной сестре, прямодушная племянница советовала ему: «Дядь Паш, ну ты посмотрел бы на себя в зеркало-то». На вопрос, зачем это надо, она выражалась уклончиво, а он дарил ей самодельных петушков из паленого сахара на неструганой палке. Это было еще до того, как у него произошел знаменитый разговор с белым слоном, который, однако, настолько всем известен, что излагать его даже тезисно мы сейчас не станем. Дойдя до того, что кто-то рядом с ним говорил эхо-рифмами и вкрадчиво глядел на него из тазика с водой, дядя Паша решил расстаться с основными фондами, и тогда именно Женя сосватала ему покупателя. Она рассказала Денису Ивановичу, какой у ее дяди есть замечательный самогон, чья история вливается в историю его республики, и Денис Иванович загорелся намерением его купить. Он подхватил Женю, они поехали в село, она познакомила его с дядей Пашей, они душевно посидели, условились о цене, и Денис Иванович обещался приехать за самогоном на выходных. Он приехал, расплатился, они присели на дорожку, дядя Паша сказал самогону: «Не забывай», и они расстались.

И вот Денис Иванович, ужасно довольный приобретением, колесит по шоссе, и останавливает его гаишник.

– Старшина Сидорово-Выдрин, – представляется он с отеческой укоризной в голосе. – Документики позвольте.

Тот позволяет ему документики, привычно отмечая, как эта уменьшительно-ласкательная форма призвана исподволь внушать, что с ними очень и очень нечисто. Почему это у вас, к примеру, в паспорте, так называемый Денис Иванович Денисов, ржавых потеков нет от скрепок? А это они у вас из нержавеющей стали? А у кого еще в нашей стране, кроме вас, такие замечательные скрепки? А не хотели ли вы, к примеру, вон тот железнодорожный мост взорвать – или лучше даже, как говорят подростки, подзорвать? А? что? А гексаген почему храните в несоответствующих ГОСТу условиях?

Тем временем Сидорово-Выдрин углубляется в штудирование документов и так долго в нем пребывает, что у Дениса Ивановича, вовлеченного в этот новаторский спектакль, рождается раздражение. Он уже хочет сказать, что, мол, ты, египтолог, заканчивай уже художественную читку, как вдруг старшина с просветленным лицом приподнимается от документов, вынеся из них следующее заключение:

– Значит, нарушаем?

Вместо того чтоб заинтересованно спросить: ты это где там прочел? – Денис Иванович, который очень торопился, на риторический вопрос С.-Выдрина ответил полным риторическим ответом:

– Чего мы нарушаем?

Старшина послал ему еще один родительский укор, который гласил: нет, Денис Иванович, ты не идеальный зритель – прости мою откровенность. Даже хор персидских старейшин, и тот куда тактичней. Вместо того чтоб закружиться в скорбном, но полном хореографической отточенности танце с многоголосыми выкриками:

О-то-то-то-то-той!

Снова, снова нарушили мы!

Заповеданный нам

Уставом предел

Дерзновенно мы преступили! –

вместо этого ты так по-обывательски себя ведешь, что вчуже за тебя неудобно.

– Вы, я думаю, нетрезвы, – уместил он все это в лапидарном прозрении. – Пройдемте-ка по этой прямой, – и, присев на корточки и с удивительной быстротой двигаясь тылом, нарисовал цветным мелком прямую длиной до шестидесяти метров.

Денис Иванович прошел. Постоял на конечной точке, подышал там свободным от автоинспекции воздухом и бисерным шагом прошел обратно.

– Получилось, – с некоторым удивлением констатировал старшина. – Но я бы из чисто методологической добросовестности предположил здесь долю случая. А вот попробуйте-ка параболу.

Он очень похоже набросал параболу и широким жестом приглашающего за стол сельского дворянина вызвал Дениса Ивановича к новому старту.

– Ну, хорошо, Денис Иванович, – сказал он с невольным уважением, когда тот сделал параболу, как ребенка. – А вот с этим как вы справитесь?

По произнесении этой пошлой фразы сказочного антагониста, сардонически отсылающего Ивана – Коровьего сына зайцев стеречь, он, крякнув и извинившись: «Суставы», вновь опустился на асфальт с коробкой мелков и выбрал из нее тревожно-фиолетовый, меж тем как Денис Иванович, не заботясь, что он стоит у человека над душой, придирчиво наблюдал его работу.

– Это у тебя чего будет? – не вытерпел он наконец.

– Гиперболический синус, – с естественной досадой мастера, отрываемого интервьюерами среди работы, ответил старшина.

– Слушай, у меня с гиперболическими функциями не очень хорошо, – смутился Денис Иванович. – Нельзя без этого? Я бы деньгами…

– Не скромничайте, Денис Иванович, – покачал головой Сидорово-Выдрин, лучше знавший скрытые резервы клиента, – тут до вас люди куда меньших способностей проходили гипоциклоиду, правда, со второго раза, но потом благодарили со слезами на глазах, что я подарил им это забытое ощущение детства…

– Эй, эй, ты куда гнешь-то его? Гиперболический синус не туда загибается!

– Виноват, – признал Сидорово-Выдрин, отступив на два шага и поглядев на получившийся синус прищуренным глазом. – Сейчас все будет.

Когда все стало, Денис Иванович, укрепив прану, пустился по синусу, и хотя под конец он немного растерялся и чуть не утратил равновесия, ему удалось дойти без больших потерь.

Старшина смотрел на него с нескрываемым одобрением.

– В целом неплохо, – отметил он. – Был досадный сбой в исполнении двойного тулупа: ощутимый прогиб поясницы и пальцами было тронуто земли, но, в общем, я должен сказать, что ребята растут на глазах, и надеюсь, на следующих этапах они порадуют нас новыми зажигательными танцами.

Он шагнул в сторону, намереваясь воплотить в оранжевом цвете зависимость максимального напряжения цикла от числа циклов до разрушения, известную также как кривая усталости, но споткнулся о какого-то мальчика, который укусил его за ногу. Оглянувшись, увлеченный старшина увидел, что проезжая часть полна разноцветными детьми, набежавшими, чтобы продолжить его серию рисунков в рамках одобренной муниципальными органами акции «Детские рисунки в борьбе за мир». Созидательное настроение пропало из старшины, он гадливо шагал среди ползающих детей, выбирая ноги, как аист из клубничного варенья, и смотрел на их немудрящие эскизы скептическим зрением.

– Старшина, – спросил его Денис Иванович, – у тебя дети есть?

– Есть, – рассеянно ответил старшина. – Вон тот и вот этот еще.

– Который на КамАЗе рисует «Помой меня, я весь чешусь»?

– Да. Весь в мать.

Они остановились возле девочки в бантах, изображавшей в масштабе один к сорока трем крокодила терроризма, готовящегося проглотить мир.

– В качестве завершения этой части программы, Денис Иванович, – устало сказал старшина. – Пройдите по крокодилу терроризма.

Денис Иванович удовлетворительно прошел по крокодилу, провожаемый проклятиями девочки на него и его род, и они вернулись к машине.

Отношения снова стали официальными.

– Так, – зафиксировал этот факт старшина. – Аптечку вашу покажите, пожалуйста, Денис Иванович.

– Одну минуту, – холодно сказал Денис Иванович, немного затронутый способностью старшины забыть все, что между ними было. – Пожалуйте, смотрите.

– Это, значит, бинт у вас.

– Не без этого.

– В какую общую длину?

– Сто двадцать метров.

– Не мало ли этого? – покачал головой старшина. – А если у вас будет фонтанировать кровь из крупных артерий?

– Если у меня будет фонтанировать кровь из крупных артерий, – Денис Иванович честно попытался представить эту феерическую картину, – я не успею столько наложить на себя.

– Я вынужден проверить его длину, – решил старшина. – Поймите меня правильно, Денис Иванович, это моя работа. Пусть она не всегда проста, но в конечном счете направлена на пользу людей, и я ее люблю.

– Свою работу надо любить, – обобщенно заметил Денис Иванович. – Иначе это ведет к многочисленным неврозам.

– Ну, значит, вы меня понимаете. Будем мерить.

Они разворошили бинт и начали мерить. Через некоторое время они заметили, что мерить им нечем.

– Ну, тут можно как, – раздумчиво сказал Денис Иванович. – У меня в талии ровно метр. Я, правда, в последнее время не следил за собой… ну, может, метр пять, не больше. Закрепить булавкой и наматывать. Ровно сто двадцать раз. Только медленно, а то голова закружится. Мне ехать еще.

Старшина подумал.

– Нет, – решил он. – Метр или метр пять. На сто витков это дает погрешность в пять метров. Мы не можем так рисковать. К тому же поправка на собственную толщину бинта, благодаря которой каждый следующий оборот будет несколько больше предыдущего… Нет. Мерить надо на плоскости.

Он положил край бинта на землю и придавил его носком.

– Разматывайте, Денис Иванович.

Тот с концом бинта пошел вдоль шоссе. Белая марля между двумя людьми, странно сведенными судьбой, а теперь начинающими медленно расходиться на ее незримом поводке, выгибалась парусом в сторону щетинистых полей и беспорядочно плескалась, как гуси-лебеди в лесной заводи.

– Придавливайте камушками его! – кричал старшина. – Через каждые десять-пятнадцать метров!

Но Денис Иванович отмотал за пределы слышимости.

Произнося всякие слова, старшина, предельно вытянувшись относительно носка на бинте, подобрал в радиусе, очерченном его послушным телом, горстку щебенки, высыпал ее на подотчетный хвост бинта и пошел в сторону Дениса Ивановича. Выяснилось, что насчет десяти-пятнадцати метров тот догадался самостоятельно. Длинный бинт, способный в случае чего остановить фонтанирующую кровь Дениса Ивановича, вился, придавленный где монтировкой, где ботинком, вдоль поворота трассы, как мировой змей, и проезжавшие мимо совершали много нарушений, будучи увлечены этим зрелищем.

– Теперь так, – распорядительно сказал Сидорово-Выдрин. – У меня шаг – метр пятнадцать, это точно. Это стандартный правоохранительный шаг. Я пойду вдоль бинта. Если в нем действительно сто двадцать метров, как вы заверяете, это будет сто четыре и три десятых шага. Чтобы не было претензий с вашей стороны, я готов засчитать сто четыре.

И он двинулся вдоль бинта. Денис Иванович постоял, глядя на его уверенную фигуру, а потом, опомнившись, побежал вдогонку. Сидорово-Выдрина он застал на том конце. «Сто пять, – сказал тот и позволил себе человеческую улыбку. – Умрите, Денис Иванович, лучше не обмотаетесь». И Денис Иванович ответил ему той же улыбкой. «Пойду, – заторопился он. – Там ботинок мой». Он убежал, вернулся с ботинком, на ходу сматывая посеревший бинт, и стал на исходную.

– Это у вас йод. Не выветрился? Нет, – ответил старшина самому себе. – Это у вас от головы, а тут от ног. Вы хорошо экипированы. А от угревой сыпи у вас… хорошо, вижу. Сердечно-сосудистые и урология хорошо представлены, – сделал он вывод, – но отсутствие каких бы то ни было гинекологических средств вызывает у меня обоснованное беспокойство.

– Вот молоток есть, – предложил Денис Иванович, чувствуя свою слабину, но желая загладить ее предупредительностью, и не остановился перед тем, чтобы показать молоток.

Старшина молоток отверг.

– Не поможет, – сказал он. – А, кстати, слоновость? Чем вы боретесь в пути со слоновостью?

– Это как? – осторожно спросил Денис Иванович.

Гаишник показал.

Денис Иванович, сказав в сердце, что он ждал от слоновости большего, отодвинулся от Сидорово-Выдрина, поскольку тот занял на шоссе много места, и признался, что таких помех в пути он не предвидел.

– Как же так? – всплеснул Сидорово-Выдрин чудовищными руками. – С такой, признаться, беспечностью… а ведь болезнь-то, она ждать не будет! Она не скажет: «Денис Иванович сейчас в пути, так я подожду, пока он заедет в какой-нибудь мотель или придорожное кафе»! Нет, не скажет она такого! Она коварна и нагрянет! А фантомные боли – их, я надеюсь, вы предусмотрели?

Но по лицу Дениса Ивановича угадывалось, что, укладываясь в дорогу, он наплевательски отнесся к перспективе фантомных болей.

Лицо старшины сделалось горьким и официальным. Не вдаваясь в ненужные более разговоры, он достал блокнот учета придорожных преступлений и, одновременно записывая в нем свои слова для недоверчивого потомства, отчеканил:

– За отсутствие средств борьбы с фантомными болями…

– Это тост? – шаблонно пошутил Денис Иванович, не сумевший реабилитироваться после молотка, и сник, поняв свою несостоятельность.

– …я вынужден вас, Денис Иванович, наказать. Я не позволю вам отсюда ехать, а вашу машину мы эвакуируем.

Денис Иванович, не поверив, что он это слышал, просил повторить.

– Вы это слышали, – резюмировал Сидорово-Выдрин. – Сейчас придет эвакуатор. Я сделаю такие распоряжения. – И достает телефон.

Тогда тот: ну, коли на то пошло, и я хочу сделать один звонок.

– Это ваше право, – замечает старшина. – Мы же в свободной стране. Здесь каждый вправе звонить, сколько считает нужным как человек и гражданин.

И вот один, поднеся руку козырьком ко лбу, в ожидании смотрит на запад, а другой с изумленьем глядит на восток.

И вот замаячила черная точка с той стороны, куда глядели глаза старшины, все ближе и ближе, и вот уж в ней различимы черты эвакуатора, – а с той стороны, куда, до боли напрягая очи, глядит Денис Иванович, ничего не видно.

И вот подъехали. Черный крюк, подобный крюкам в мясном ряду, на которых готовятся повиснуть, радушно позируя шумливой толпе малых голландцев, распахнутые до позвоночника свиные туши, – живописный крюк увесисто покачивался то килевой, то бортовой качкой, и когда эвакуатор тормознул и дал задний ход, из него выказались два заинтересованных лица работников эвакуационной службы.

– В эвакуацию, значит, – откомментировали они свое появление, адресуясь к Денису Ивановичу как стороне, нуждающейся в сострадании. – Дан, значит, ей приказ в другую сторону. Ну, провожай, солдат, зазнобу. Старшина, отзынь на сторону, кубатурой работу застишь.

– Мужики! – вдруг решившись на что-то, былинно сказал Денис Иванович. – Значит, не ехать мне больше?

– Не ехать, – охотно согласились люди эвакуатора.

– А как же, мужики, – ведь часу не прошло, выходил я из дому, думая: эх, поеду я… по воле вольной поеду! Так как же, мужики?

– Все под Богом ходим, – оформили общий тезис люди эвакуатора. – Ты гороскоп читал на сегодня, может, тебе там предписано дома сидеть, цветы поливать? А ты зачем-то поехал. Зря.

– Дозвольте же, мужики, на прощанье сигаретку выкурить!

– Отчего ж, – посовещались люди эвакуатора, уловив безмолвное согласие старшины. – На прощанье-то. Выкури, конечно.

И Денис Иванович, в неловких пальцах ероша спичку, то ломающуюся, то гаснущую на ветру, с ужасной медленностью засмолил наконец сигаретку и поднял от ладоней отчаянно-веселые глаза.

– А что, мужики! – публично произнес он. – Ведь жить-то хорошо?

– Как подумаешь, так, конечно, хорошо, – решили мужики. – Мы с этим спорить не будем. Чего ж плохого, как подумаешь.

– А через двести-то лет, глядишь, и еще лучше будет?

– Не исключено, – ответили мужики, не найдя в его смелых прогнозах основания для дискуссии. – То есть очень даже может быть. Сволочь всякую повыведут, и останутся на земле исключительно люди, живущие честным трудом. Ну, и кассиры еще кое-где. Для отчетности.

И тут старшина, ахнув, заметил то, что своими утопическими фантазиями пытался скрыть от них в последние пять минут Денис Иванович, – движущуюся от горизонта точку, которая, увеличиваясь, приобретала казенно-красный цвет и периодически испускала трель, какою дочери Ахелоевы сверлят в неистовстве просторы мирового океана.

– Грузи ее! – завопил он, кидаясь к конфискованной зазнобе Дениса Ивановича. – Давай не стой, заводи живей крюк-то! Подавай, подавай на меня!

– Э, нет! – прогремел оживший Денис Иванович, бросаясь к ним тигриным скоком. – Ярильцын! – одновременно кричал он высунувшемуся из пожарной машины лицу с эпическими усами. – Вовремя! Не жалей ресурсов, рассчитаемся!

– Не впервой, – с удовольствием отвечал Ярильцын. – Концы разбухтовать, – отдал он распоряжение по персоналу. – С огнетушителей шпильку. Лестницу не шевели пока, нечего ей. И не сепети, успеем.

– Успели-таки, – успокоенно сказал Денис Иванович. – Каждый раз, понимаешь, так, – обратился он к бесцельно волнующемуся Сидорово-Выдрину, – всю душу вымотают, их дожидаючись. Я думаю, может, они за ближайшим холмом стерегут для эффекта? Все-таки американский кинематограф портит вкус, особенно людям с высокой двигательной активностью.

– Это чего! – кричал, не слыша его, Сидорово-Выдрин.

– Давай отойдем, – тронул его Денис Иванович за рукав. – С обочины посмотрим.

Люди эвакуатора поняли неладное, и уши синхронно прижались у них к головам, а зубы сверкнули и скрылись. Они прыгнули в кабину и развернулись поперек шоссе, очевидно намереваясь зайти к пожарной машине со стороны крюйт-камеры.

– На детонацию рассчитывают, – отметил Денис Иванович. – Ну, это вряд ли. Против Ярильцына они не в авантаже. Если только скоростью возьмут.

Меж тем машина Ярильцына, ничего решительного не предпринимая, медленно пятилась к придорожным кустам, очевидно рискуя левым бортом.

– Еще в детстве, – оживленно говорил старшине Денис Иванович, – когда я книжки про индейцев читал… Буссенара всякого, Верную Руку – друга индейцев… всегда было интересно: если встретятся эвакуатор и пожарная машина – кто победит? И ведь вырос, а который раз смотрю – насмотреться не могу. Может, поставим по червончику? – предложил он.

–Я не при деньгах, – сухо откликнулся старшина.

–Только заступил, что ли? Ладно, давай так посмотрим. С незаинтересованным наслаждением.

Первый выброс крюка был впустую – Ярильцын сманеврировал с неожиданной юркостью, сопровождаемый аплодисментами коллег и одобрительными выкриками Дениса Ивановича – и когда на эвакуаторе меняли галс, из пыльных кустов, в которые задом подавала пожарная машина, вдруг ударила, настигнув эвакуатор, радужная струя, оперативно поддержанная двумя огнетушителями с крыши.

– Молодец какой, – отметил Денис Иванович. – Игрок со шлангом в секрете – это новация. Хотя я последнее время за их изысками не слежу, а Ярильцын, надо сказать, специальную литературу почитывает. В каком-нибудь ведомственном журнале нашел. Хотя нечто подобное, если я не ошибаюсь, предпринял в свое время капитан Блад при острове Лас-Паломас.

– Нет, там было как раз прямо наоборот, – произнес оживившийся старшина. – Там как: дон Мигель в форте запер ему пушками пролив, а он с «Арабеллы» и «Сан-Фелипе» посылал шлюпки с людьми в прибрежные кусты…

– Погоди! – Денис Иванович схватил его за руку. – Гляди!

Эвакуатор заметался в перекрестных струях, и тогда его взяли в клещи вторым шлангом, ударившим в лоб. Вопль поражения поднялся над эвакуатором вместе с идиллической радугой в дробящихся брызгах. Колеса просели и лопнули, из них потянулась ядовитая повилика, оплетая оси. Лобовое стекло оплыло ряской, руль булькнул и пошел концентрическими кругами, борта рассыпались и свесились безвольными космами ивы. Наконец крюк затрепетал и ударил кверху высоким стволом сосны, отрясающим с подножья черную омертвелую кору. Люди эвакуатора синхронно выпрыгнули высоко вверх, свиваясь спиралью, в какой-то неуловимый момент превратились в огненных саламандр и, сверкнув оранжевыми пятнами на маслянистом теле, штопором ушли в землю.

– Каждый раз забываю кинокамеру взять, – сказал Денис Иванович. – Как все-таки красива природа, захочешь потом пересказать – не получится.

И, насвистывая «Смерть Ермака», он пошел расплачиваться с Ярильцыным. В наступившей тишине старшина рассеянно подошел сорвать белый цветок повилики. Со стороны Дениса Ивановича доносилось: «Две недели назад это было дешевле. – А срочность? Вы нас со второй степени сорвали… горельцы стукнут теперь… премии не будет как минимум месяц… если только на той неделе военторг будет гореть, так там отличиться… А новаторское исполнение работ? – Да, твое исполнение я оценил, ты это где выкопал? Неужели сам дошел? – В реферативном журнале “Пожар и пожаротушение”. Довели, конечно, с ребятами до ума. Эти теоретики, они же на боковой ветер поправки не вводят. – Ладно, двести пятьдесят я накину тебе за конструктивную мысль, а насчет твоей ангажированности на пожарах – этого, извини, в нашем уговоре не было. Я общественных бедствий не спонсирую. – Ну, хорошо. Давайте, я разменяю… Бывайте, Денис Иванович. – Счастливо. До встречи…» Старшина вставил повилику в петлицу.

– Поехали, – сказал подошедший Денис Иванович. – Дело есть.

Лишенный рычагов вменения, Сидорово-Выдрин не возражал.

– Я думаю, – говорил по дороге Денис Иванович, – тебе не хватает общественной востребованности. Поэтому ту сомнительную власть, которая тебе отведена, ты используешь с какой-то, извини меня, судорожностью, унижающей в конечном счете обе стороны. Сюда вот заедем, – остановил он на городской окраине перед угрюмым магазином «Домашний рыболов». Дверь магазина, обычно украшенная тетрадным листом с карандашной надписью «Мотыля нет», теперь предлагала когорте домашних рыболовов «Мотыль круглосуточно».

– Заходи, – скомандовал Денис Иванович. В тихом помещении, пахнущем курительными палочками, сидел с задумчивым лицом седоволосый импозантный мужчина, пишущий карандашом в блокноте; старшина успел прочесть через его плечо: «коих движение подобно раку на гончарном круге». – Иван Сергеич, – обратился Денис Иванович к человеку, публично размышляющему о раках, – соорудите нам, голубчик, чаю, если не трудно. – Тот прижал руку к груди жестом, означающим, что желание его сердца будет исполнено, и вышел. Денис Иванович принялся звонить. «Инесса Александровна, добрый день. Да, богатым не буду… Теперь уж поздновато – возраст иных ценностей… Петруша как? С Митральным в четыре руки?.. Прекрасно. Смею сказать, это отличный шанс. Пожелайте ему от меня… Инесса Александровна, у меня просьба к вам. Вы не могли бы сейчас сорваться с лона семьи, буквально на двадцать минут… да, материал… ну, я же все время думаю о нашем тогдашнем разговоре… Да, прямо к Ивану Сергеичу, я сейчас здесь». Иван Сергеич вошел с загроможденным подносом хохломского письма.

– Я в нем леску вымачивал, – сообщил он старшине, ставя заварочный чайник. – Так что если будет привкус, это ничего. Это от ней. Одна чистая экология.

Денис Иванович звонил уже Армаде Петровне и еще кому-то.

– Налегай, – сказал он, оторвавшись от телефона. – Здесь по-простому, но от души. Каждый сам себя обслуживает. Сушки вот, варенье. Будь как дома.

Инесса Александровна прибыла скоропостижно.

– Здравствуйте, мальчики, – сказала она, сразу обозначив расстановку сил. – А это материал? – адресовалась она к Денису Ивановичу, имея в виду глодавшего сушку Сидорово-Выдрина, как будто способность быть материалом компенсировала атрофию речевой способности. – Да, экстерьер неплох. Вас не затруднит… да, вот так приподнимитесь, спасибо. Еще шаг бы посмотреть. Какой шаг у мальчика, Денис Иванович?

– Метр пятнадцать, – отчитался Денис Иванович в параметрах материала. – Стандартный.

– Плюс пять-шесть на отработку носка… хорошо. Вас не затруднит пробежать по комнате. У окна остановитесь. Дальше не надо, спасибо. А вскочить с места… да, вот так.

Сидорово-Выдрин, оторопевший, беспрекословно выполнял все эти эволюции, забыв поставить чашку с чаем.

– Еще па, если можно. – Он выполнил па. – Спасибо. Кусочек сахару киньте ему, пожалуйста, – распорядилась Инесса Александровна. Иван Сергеевич, подбежав, булькнул рафинад в чашку, и старшина смотрел, как он беззвучно разрушается на дне. – Ну что. Очень, очень неплохо. С завтрашнего дня ежедневные тренировки…

– У меня дежурство завтра, – попытался встрять ценимый как материал, но пренебрегаемый как личность Сидорово-Выдрин, однако не был услышан.

– …и через два месяца, – непоколебимо продолжала Инесса Александровна, – я его выпущу в «Щелкунчике» на район со вторым составом. До Дроссельмейера он у нас дорастет в одночасье, это я вам ручаюсь.

– Инесса Александровна, я ваш должник.

– Денис Иванович, оставьте, это я ваша должница. Вы который раз меня выручаете? Когда у нас на майских все мыши из массовки уехали картошку сажать, кто нас спас? Кто снова подал руку чудесному искусству Гофмана?

– Ну, вы же знаете, Инесса Александровна, я всегда, чем могу…

И тут появилась Армада Петровна.

– Армада Петровна, – предупредительно сказал Денис Иванович, – как вы кстати. Вот посмотрите. Вот у него глаз. Видите, какой верный глаз? Я лично могу засвидетельствовать все достоинства этого глаза, проявленные на пленере. Муха не проскочит неотраженной.

– Художник – это всего лишь глаз, – с сосредоточенной силой мысли выразила Армада Петровна. – Но, черт возьми, какой глаз!

– А вот рука, – продолжал Денис Иванович расфасовывать Сидорово-Выдрина. – Вы видите, что она не дрогнет? Я видел это.

– Прекрасно, – сказала Армада Петровна. – Но хочется видеть на практике. – Она достала из сумочки ватманский лист и кусок угля и протянула Сидорово-Выдрину. – Будьте любезны. Буквально на ходу. Как сможете.

Сидорово-Выдрин с сомнением принял весь этот лаконизм изобразительных средств и, бормоча: «Ну, если только как смогу», воспроизвел по памяти, приладив ватман на коленке, известную картину Альбрехта Альтдорфера «Битва Александра с Дарием», причем задача осложнялась тем, что Денис Иванович, горя желанием показать товар лицом, заглядывал ему через плечо, дыша в угольную крошку, и вообще всячески стоял над душой.

– Вот тут, помнится, – говорил он, тыча в баталию пальцем, – дивизион еще влево скакал. С победными криками. И вот здесь у вас в латинской надписи две орфографические ошибки и одна фактическая.

Старшина исправил.

– Ну, что же, – сказала Армада Петровна, ознакомившись с дипломным проектом. – Удовлетворительно раскрыта тема победы Запада над Востоком. Рисунок, конечно, надо ставить, но первое впечатление – с человеком имеет смысл работать. Значит, так. Сегодня, конечно, поздно уже…

Но тут, чуя свою опасность, зашевелилась Инесса Александровна.

– Простите, – сказала она с наружным спокойствием, за которым обычно следуют демарши вроде бросания денег кульками в камин, криков «В Пассаж!» и тому подобных. – Гармонически развитая личность – это, конечно, похвально, но есть еще такое понятие, как порядок очереди. Мы уже в течение получаса муссируем этот вопрос, и достигнута принципиальная договоренность…

И в знак договоренности она наложила руку на Сидорово-Выдрина как взятого в разработку.

– Позвольте, – нервно сказала Армада Петровна, не намеренная жертвовать новым Альтдорфером ради нового Дроссельмейера. – Тут у нас, я полагаю, гораздо более рельефный задел.

И она, со своей стороны, крепко взялась за рельефный задел.

Они потянули.

– Эй, эй, – тревожно сказал старшина.

– У него двое детей, – предупредил Денис Иванович. – Один по КамАЗам рисует, весь в мать.

–Эти способности переходят по наследству, – победно откликнулась Армада Петровна, форсируя притяжение.

И тут от дверей прозвучал новый голос, который можно было бы назвать голосом Командора, не будь он колоратурным сопрано:

– Кто это так хрустально сказал «Эй, эй»? Вы не могли бы интонировать «Я так безропотна, так простодушна»?

– Нет! – выкрикнули единым фронтом Армада Петровна с Инессой Александровной.

И тогда…

…………………………………………………

…………………………………………………

– Это и есть ответ на вопрос, почему побеждает владеющий шлангом? – спросил Генподрядчик.

– Да, – ответил пасечник.


где происходит то, чего и следовало ожидать | Овидий в изгнании | служащая в своем роде новым вступлением, способным удовлетворить тех, кому не понравилось первое