home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


3. Феликс

Знал я Валерия Таранкова давно, еще со студенческих времен. Он приходился дальним родственником какому-то крупному политическому деятелю советской эпохи и имел обширнейшие знакомства в самых разных кругах. Но так уж вышло, что к концу учебы он остался полным сиротой, что его, впрочем, не сильно озаботило. Широкие связи и контакты, огромная квартира на Кутузовском проспекте, дача по Северной дороге и кое-что еще обещали ему неплохую жизнь и обеспеченное будущее.

В ту пору, когда мы вместе учились, наши пути пересекались нечасто — он, как представитель «золотой молодежи», любил шумные пьяные вечеринки, переходящие в утренники, с дикой музыкой, большим количеством веселых девочек, хороших мальчиков и с беспредельным числом всяческих излишеств. Я же от всего этого быстро уставал, а после одного случая, когда ранним утром мне пришлось в одном только купальном халате и пляжных шлепках идти от улицы Бакинских комиссаров до Симферопольского бульвара, совсем отпал от этой компании.

После защиты диплома мы совсем не виделись лет десять, как вдруг от него пришло электронное письмо. Как он на меня вышел — осталось без ответа, ибо я не доставил себе труда кому-нибудь задать этот вопрос. Ко мне обращались по имени-отчеству и просили зайти в вестибюль одной полузакрытой больницы на Ленинском проспекте. С паспортом или удостоверением личности. Немало подивившись такому приглашению, я отправился по указанному адресу. Верх взяло любопытство — с чего бы это я там кому-то вдруг понадобился?

Своего приятеля я поначалу просто не узнал — выглядел он ужасно. В свои тридцать с небольшим лет, он имел облик глубокого старика. Волосы полностью выпали, кожа пожелтела и высохла, морщины глубоко избороздили лицо, а руки сделались худыми и дряблыми. Общее впечатление дряхлости дополнял спортивный костюм, висевший мешком, и огромный живот.

— Что, страшный я стал? — спросил меня Валерий после скупых обоюдных приветствий, — ничего, не так долго еще.

— Ты выписываешься? — глупо спросил я, — когда?

— Выписываешься… — нехорошо усмехнулся он, — тут сами выписывают. Скоро я вообще покину этот мир, но у меня к тебе дело.

— Ну, зачем ты так…

— Перестань! Мне это не надо, а тебе и подавно. У меня — лимфосаркоматоз. Это не лечится, и хватит терять время — до осени проживу, а там уж как Бог даст. Слушай! Вот тебе мое завещание, — он протянул запечатанный конверт, — там еще записка для тебя. Это — заверенная копия, оригинал в другом месте. Проследи, чтобы все было сделано так, как я того хочу. Денег у меня уже нет, вся собственность тоже теперь не моя, и больше за душой ничего не осталось. Нужно только выполнить некоторые обязательные формальности, и я очень хочу быть уверенным, что ты это сделаешь. Так как? На тебя можно рассчитывать?

Что тут было ответить? Ну, естественно, что я согласился.

— Слушай меня, — вполне серьезно сказал мой приятель. — Ты что-нибудь знаешь про ведьм, колдовство, и разные темные учения? Про эзотерику слыхал?

— В смысле, темные учения? — не понял я, стараясь собраться с мыслями. — Ты чего имеешь в виду?

— То самое. Мистикой в разных видах не увлекался? С ведьмами, колдунами не знаком? Про каббалу знаешь?

— Да нет вроде, — удивился я. — Читал только Гоголя, Булгакова и разнообразную фантастику в крупных дозах. Фильмы какие-то смотрел. Вообще-то я настроен сугубо практически. Моя работа с компьютерами приучает к материализму, четкости формулировок и конкретности действий. А что? Что еще за ведьмы?

— Да ничего. Забудь пока. Это очень хорошо, что ты реалист-материалист, значит, я в тебе не ошибся. Тебе пригодится потом. И еще одно. Оставь свои электронные координаты, ты же будешь в отпуске через месяц?

— А ты откуда знаешь? — удивился я.

— Оттуда. Так вот, пусть с тобой присутствует твой ноутбук. Всегда. И в Интернет выходи каждый день. Мало ли что… но думаю, ты уже отдохнешь, когда это случится… И вскрой вот этот конверт сразу после… Договорились?

— Договорились. Но мне не нравится твой пессимизм, — сказал я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Это не пессимизм, это реальный взгляд. Всегда был реалистом, как и ты, кстати. Ну, все, устал я… пока…


Выйдя из больницы, я решил прогуляться в Нескучном саду, где всегда можно не особо торопясь подумать о жизни. Вся эта история мне очень не понравилась. И неожиданный интерес старого университетского товарища, с которым я был раньше, прямо скажем, в прохладных отношениях, и его явно смертельная болезнь, и мое предполагаемое участие в незнакомой роли душеприказчика. Эти его странные и туманные намеки на какую-то мистику, неконкретные вопросы с непонятным подтекстом, все вместе как-то напрягало. А ведь еще не так давно мир вокруг меня казался тихим спокойным и уютным. И нате вам — какая-то дополнительная головная боль. После этого разговора я уже не чувствовал себя как недавно, все сделалось каким-то безрадостным серым и некомфортным, а жизнь утратила свои краски и яркие блики. И еще снова возникло какое-то противнейшее ощущение, что сзади стоит некто и пристально смотрит мне в спину. Никто сзади, конечно же, не стоял, но ощущение присутствия кого-то темного, мрачного и невероятно сильного, не исчезало. Как будто меня сглазили или чего-то очень нехорошее со мной сделали.

Я шел по парку, судорожно вспоминая, что я помню из случайного и бессистемного чтения мистической и эзотерической литературы. Ведьмы, колдуны, эзотерика, мистика… Мне это всегда представлялось сказками для взрослых, страшными историями призванными пощекотать нервы пресыщенных скучной реальностью обывателей. Хорошо еще, что не верю ни в сглаз, ни в колдовство, ни во всякую бесовщину, ни в черта, ни в Дьявола. В Бога тоже, правда, не верю, но не об этом сейчас речь. Как известно, большинство верующих, не столько Бога любят, сколько Дьявола опасаются, поэтому делают добрые, «богоугодные» дела. В Ад боятся угодить на вечные муки. А поскольку, кроме Данте никто особо художественно эту воображаемую реальность нам с вами не живописал, то страшно до чрезвычайности. Что там будет? Если в Рай не попадем? А ведь не попадем, судя по тому, что необходимо для гарантированного пропуска в эти ворота, где по легенде на фейсконтроле работает уже почти две тысячи лет Святой Петр.

Но — мы уклонились от темы. Так вот, про Дьявола. Я, не религиовед, как одна моя знакомая, и многого об этом персонаже не знаю. Тем более, что личность эта получается сильно загадочная и эклектичная какая-то. Если верить литературе церковной, то Дьявол — средоточие зла, и его (зла) персонификация. Причем особо полновесных аргументов как-то не разглядел. От него — зло. Но простите! Если мы будем читать внимательно Ветхий Завет — основную часть Библии, то зло вовсе не от Дьявола. Да и Дьявола-то там нет. Есть ангел под именем Сатана, и есть какой-то злой дух от Господа. Вероятно, это один и тот же персонаж. Слуга Господа, которого он (Господь) посылает делать всякие нехорошие дела. От своего имени заметьте! То несчастного царя Саула изводить, вся вина которого заключалась в том, что он отказался приносить в жертву побежденного им царя Агага, то над беднягой Иовом издеваться, у которого вообще никаких провинностей перед Богом не было. Ну, да ладно. Это Ветхий Завет, который христиане не очень-то и чтят. А Новый Завет? И там мы Дьявола видим мало. Правда, он искушает Христа в пустыне, но простите — Дьявол искушает Бога? Не понял. Ну, пусть будет так — любой начитанный христианин всегда найдет, что ответить. Про человеческую сущность, и про плоть, и еще про что-нибудь. Но не о том я. Все это к тому, что в Христианской Библии про Дьявола написано мало. И для пытливого ума (которого у меня, видимо, в дефиците) явно недостаточно. Про Дьявола мы узнаем из описаний различных «святых отцов» и «отцов церкви». В Средние Века, да и позднее, это тема богословов интересовала чрезвычайно сильно. Даже «науку» такую выдумали — демонологию. Про демонов, чертей и прочую нечисть.

Надо бы почитать чего-нибудь про это, про все, а то какой-то досадный пробел в моем образовании. Как соотносится христианская традиция с мистикой и эзотерикой современности, какие сейчас направления, течения. Почему-то меня вдруг резко заинтересовали все эти вопросы, раньше такого не наблюдалось. Мне всегда были как-то параллельны новомодные увлечения некоторых моих современников.

Я тогда так и не решил для себя — какое дело мне предстоит: доброе или не очень. По всем формальным признакам вроде как вполне доброе. Или, говоря старинным языком — «богоугодное». То бишь угодное какому-то богу. Побродив по парку, я несколько успокоился, и мир постепенно снова приобрел свои прежние краски. Я еще раз посмотрел на старые стволы деревьев, на их густые кроны, на пробивающееся сквозь них солнце, повернулся и быстро пошел в направлении станции метро.

А молодое лето тем временем вступало в свои права. На деревьях в парке давно уже густела яркая зелень, и у листьев появляется глубокий малахитовый тон. Свежая поросль еще не покрылась городской пылью, а разнообразная птичья мелочь звонко пела в ветвях. Июньская погода в Москве, как правило, неустойчива и непостоянна. При смене воздушных масс грохочут грозы, поливают ливни, разбрасывается град, а изредка дело доходит до образования смерчей. На моей памяти такое даже случилось как-то однажды…

С Валерием мы потом уже не виделись лично, но часто и долго общались по телефону и через Интернет. Он оказался удивительно интересным и умным собеседником. Собственно тогда-то он и стал мне другом. Странная судьба! Пока он был в полном порядке, и владел хорошим банковским счетом, недвижимостью и кучей друзей, то меня он знать не хотел. А перед смертью, когда все свои средства он израсходовал на безуспешное лечение, и все прежние его друзья вдруг стали безумно заняты и очень связаны неотложными делами, он про меня вспомнил.

Потом я занялся своими делами. Съездил на пару дней в Питер, готовился у отпуску, завершал московские дела.

Я — наблюдатель, не вмешивающийся в происходящие события. Сиди и смотри. Смотри, как уходит твой друг. Уходит в черное ничто, в пустоту и бесконечное небытие. Что ему можно сказать? Ничего. Я не верю в реинкарнацию и в загробную жизнь. Не верю во всесилие Бога и во власть Дьявола. Поэтому не могу посоветовать молиться кому-то. Верю только в то, что смысл жизни в самой жизни. А если жизнь заканчивается, и заканчивается совсем не вовремя? Если не хочу такого конца? Если на моих глазах уходит мой друг, а я только свидетель? Зачем мне это надо? Это вообще кому-то надо? В смерти нет никакого смысла. Уйти, чтобы расчистить место для других? Это что, утешение для уходящего? Не надо ему такого утешения! Да и никому не надо.

Впрочем, отдых на теплом море расслабляет и отвлекает от нехороших мыслей.

В конце одного из отпускных дней, когда, проведя все время на пляже, я подключился вечером к Интернету, то не получил, как обычно, дежурного письма. Написал сам, но Валерий не отозвался. В аське, из которой Валерий последнее время не вылезал, я тоже его не увидел. Запустил скайп — но и там его не оказалось. Немного подождав, набрал номер его мобильника. Долго никто не отвечал, затем откликнулся молодой и слегка недовольный незнакомый женский голос.

— Говорите, я вас слушаю!.. — сказала женщина.

— Здравствуйте, — вежливо отозвался я. — А Валерия Таранкова можно попросить?

— Нет, нельзя, — ответила трубка. — Он не может ответить. Вы — родственник?

— Я его друг и душеприказчик. Что-то случилось?

— Сегодня, около пяти утра его состояние резко ухудшилось.

— А как сейчас его состояние? — спросил я.

— Состояние тяжелое. Поговорите с доктором…

Пауза. Какие-то приглушенные разговоры, пауза, шелест, наконец, кто-то отвечает. Видимо — «доктор».

— Слушаю… — усталый мужской голос. Негромкий и, казалось, совершенно ко всему безучастный, — говорите…

— Я — друг больного Таранкова. Что с ним?

— Вы не родственник?

— Нет, но официально представляю его интересы, — уточнил я. — У него нет родственников.

— Как вас зовут?

— Воротынцев Феликс Михайлович, — назвался я.

— Правильно. Он сейчас без сознания. Произошло резкое нарушение мозгового кровообращения. Состояние тяжелое и нестабильное.

— Иными словами он умирает? Это — конец?

— Позвоните утром. Меня зовут Михаил Андреевич. Если этот телефон не ответит, запишите еще один, — он продиктовал городской номер. — Записали? Это ординаторская, а я буду на дежурстве.

— Мне готовиться?.. — спросил я неполным вопросом, повесив короткую паузу

— Да, — кратко ответил доктор.

— Звонить как рано? — на всякий случай уточнил я.

— Часов в семь уже можно, — тихо ответил врач.

Всю ночь я не спал, и не по какой-то там высоконравственной причине, а просто потому, что еще утром познакомился на пляже с привлекательной загорелой девушкой без комплексов и ненужных запретов.

А в семь часов, когда я послушно позвонил в Москву, мне объяснили, что надо сделать, куда прийти и чего принести с собой. Иными словами — Валерий умер.

Наскоро упаковав свое немногочисленное барахло, попрощался с хозяевами, щедро переплатив им за неистраченное время, я быстро схватил такси и поехал в Симферополь в аэропорт. Слава богу, в последнее время с покупкой билетов на самолет нет никаких проблем — были бы необходимые деньги.

Уже в воздухе я вскрыл конверт и прочитал его содержимое.

Привет!

Если ты читаешь это письмо, то это значит, что я уже сдал свой последний экзамен. И уже ничем не смогу быть полезен тебе в личной беседе. Ответить на твои вопросы тоже не получится. Поэтому внимательно отнесись ко всему, что прочтешь ниже.

1. Я уже давно понял, что тебе нужно от жизни нечто большее, чем ты имеешь сейчас. И вот тут я смогу помочь. Но условие: сделав один шаг — сделай и второй, не останавливайся на полпути…

2. Для верности, прилагаю справку, что к моменту написания всех этих бумаг я был в полном разуме и ясном сознании, нормальном рассудке и свежей памяти.

3. Кроме обычных дел, положенных по завещанию, ты выполнишь следующее. Когда у тебя будет свободное время (это не к спеху) выбери ночь на полнолуние. Потом войди в первый подъезд дома номер 54 по Большой Полянке в Москве. Поднимись на первую площадку за лифтовой клеткой и протри голыми рукам (это важно!) стену. За побелкой легко откроется зеркало. Очисти его, как сможешь, также протирая руками. Ничего делать больше не нужно, все остальное поймешь и так. Только запомни такие слова — «Темный Портал»

4. Это письмо никому не показывай, а то или меня, или тебя заподозрят в расстройстве рассудочной деятельности. А это уже будет излишним.

Валерий Таранков. Москва, 10 апреля, 20** года.

Похоже, когда он писал эту записку, то еще толком не знал, кому собственно она предназначалось. Не угадывалось ни имени адресата, ни гендерной его принадлежности. Кроме странного и малопонятного письма, в конверте лежал нотариально заверенный ксерокс завещания, и справка, подписанная каким-то врачом и тоже заверенная по всей форме. Никаких материальных средств и собственности Валерий никому не завещал, а только просил своего душеприказчика развеять прах с моста через Москву-реку.

Все похороны похожи.

Отличия только в некоторых деталях и мелочах.

Церемония под дождем — не самое приятное мероприятие, и не лучшая идея. Неожиданно начавшийся ливень быстро промочил нас, пока мы вытаскивали венки и ставили их вдоль «Аллеи памяти» — прохода к крематорию.

Я вообще не люблю похороны, особенно, если там много родственников умершего и близких ему людей. Горе, когда оно искреннее и рядом со мной, плохо сказывается на моем самочувствии. Тут все было иначе. Родственников не было в принципе, по причине их физического отсутствия, а близкими всех пришедших можно было назвать только с очень большой натяжкой. Самым «близким» был, наверное, я, поскольку именно мне выпала невеселая участь быть душеприказчиком умершего.

Мы вытянули гроб из маленького автобуса, поставили его на железную тележку и повезли в только что освободившийся церемониальный зал. Наша немногочисленная компания, прослушала короткую речь распорядителя, и после слов — «наступила минута прощания» — все по очереди подошли к горбу, в последний раз взглянуть в лицо Валерия. В морге его как-то обработали, и лицо стало совсем не похожим на то, что я видел в нашу последнюю встречу. Он помолодел, если это выражение вообще употребимо к покойнику. Морщины разгладились, кожа стала светлой и гладкой, а выражение приобрело никогда не свойственную ему торжественность. Неправду говорят те, кто уверяет, что покойник в горбу выглядит спящим. Он выглядит мертвым, и тут уж ничего не поделаешь.

Когда последний из нас отошел от постамента, гроб закрыли крышкой, вколотили гвоздь с номером, и заиграла патетически скорбная органная музыка. Гроб медленно опустился вниз, и горизонтальная дверь закрылась. Мой друг окончательно исчез из этого мира.

После мы немногословно попрощались и разошлись. Однокашников почти не было, а его сослуживцев я вообще не знал. Поминок не планировалось, и все испытывали явное облегчение оттого, что неприятная, но необходимая процедура наконец-то закончилась. Нас развезли — кого до метро, кого до стоянки личного транспорта, а кого и до дома. Осталось совсем немного — через пару дней мне уже можно было выполнять последнюю волю.

Через несколько дней я снова был в крематории.

Получение праха — уже совсем не торжественное мероприятие. Это скорее напоминает покупку чего-то не очень нужного и малоценного. В небольшом, похожем на магазин помещении, заставленном образцами погребальных урн и колумбарных табличек, я предъявил соответствующие документы и долго объяснял, что урна для праха мне не нужна. Не многие знают, что прах кремированного покойника не ссыпается непосредственно в урну, а помещается сначала в полиуретановую капсулу, которая затем вкладывается в саму урну. Так вот, мне стоило больших трудов убедить тетку, ответственную за выдачу прахов, что нужна именно голая капсула. Без урны. Добившись, наконец желаемого, я сел в поджидавший меня «Фольксваген», и поехал на юг Москвы.

Ехал я долго — попал в какую-то пробку, и подумать было о чем. И о предстоящих действиях, и о том, что все скоро кончится, и о дорожном движении в Москве. Вот передо мной какая-то разудалая «Мазда» с девушкой за рулем перескочила через разделительную линию и залетела на встречную полосу. Выезд на встречную всегда считался довольно-таки опасным маневром, как для жизни, здоровья, так и для благосостояния, особенно в последнее время. Стоя в вечных московских пробках, я давно уже убедился, что среди тех, кто так лихо въезжает в поток, почти две трети — молодые женщины или начинающие неопытные водители. Но лично у меня, такие девушки за рулем всегда ассоциировались с на редкость бестолковым и хаотичном броуновским движением. Едет, будто бы плывет по улице. Сама в коротенькой юбчонке, да еще и на высоких каблучках. Красотища — глаз не оторвешь! Едет такая, и думает наверно по ходу событий: «Ой, какой миленький магазинчик! Может надо зайти?» А то остановится прямо посреди дороги и решает важную проблему бытия: «Ой! А ведь я не сказала маме, что Мурзик останкинскую колбасу не ест! Надо срочно позвонить!» Звонит, естественно продолжая стоять на прежнем месте, не обращая особого внимания на недовольства прохожих или сигналы других водителей. И ладно бы сидела какая-нибудь амазонка-эмансипуха, супервумен или просто крепкая спортсменка. Так нет же! Совсем даже напротив! Едет этакая дюймовочка, прет прямо по тротуару, устрашая мирных пеших граждан и ничего, нормально все! На ее с утра скрупулезно отредактированном личике, эмоций и мыслей — ноль, одно только очарование. Вот и сейчас: сама — метр с кепкой, головка с кулачок, своими лапками испуганно держится за руль, перескакивает через бордюр и начинает нахально выпихивать меня с моей полосы. Так и тянет открыть ей оконце, нагнуться прямо к ее кукольной мордашке и гаркнуть во всю глотку: «Деточка, ведь же Москва, столица нашей родины! Здесь тебя могут и на х… послать не подумав! Ясно тебе?». Но, врожденный такт, учтивость и природная вежливость не позволяют мне этой маленькой слабости. Это вообще-то что? Новая генерация водителей, неудачное стечение обстоятельств или что-то еще? Наверное, я не понимаю чего-то важного и нужного в нашей современной жизни.

Но все-таки езда через всю Москву лучше, чем что-либо иное отвлекает от безрадостных мыслей.

Пересыпать прах их капсулы в пакет решил в Битцевском лесопарке. Во-первых, лес, природа, действуют на меня умиротворяющие, а во-вторых, в глубине парка в рабочий день всегда мало народа. Это на выходные туда придут всякие «отдыхающие» с их вонючими шашлыками, запрещенными кострами и пивом. Потом они оставят после себя мусор и уйдут, немелодично бренча на гитарах, горланя пьяными голосами чужие песни и пугая своим диковатым видом случайных пенсионеров. Но это — в субботу, а сегодня там сравнительно тихо, и есть места за оврагами, где вообще никого нет.

Я вышел из машины и совершил небольшую прогулку вглубь леса. Перешел по разрушенному мостику маленькую речку, поднялся на высокий склон и углубился в светлый липовый лес. Никем не потревоженный, не торопясь нашел подходящее место — вокруг высокие липы, недалеко раскидистый дуб… Вскрыв охотничьим ножом черный контейнер, переместил содержимое в заготовленный для этой цели пакет. Пустую распоротую капсулу я выкинул потом в мусорный бак у выхода из парка.


В тот же день, где-то в начале третьего, на одном из московских мостов можно было видеть странную картину. Человек, одетый во все черное, сначала прошел по одной стороне моста, потом по другой, но до конца не дошел — остановился посередине. Немного постоял, посмотрел на реку, на толпящиеся вдалеке дома района Марьинский Парк (где там парк?), на какой-то проплывающий внизу катер — и перегнулся через парапет. Несколько минут он смотрел на загаженную воду внизу, затем раскрыл свою сумку, вынул оттуда полиэтиленовый пакет с чем-то сыпучим, и быстрым движением высыпал это в реку. Порыв ветра подхватил сероватый неоднородный по консистенции порошок и разнес его вдоль широкой водной ленты.


2.  Ольга | Завещатель | 4.  Ольга