home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава двадцать седьмая

Конечно, он знал. С детства знал, еще до того, как Ресовцев заинтересовался законами бесконечномерного мироздания. Не то чтобы он был умнее Ресовцева, но и глупее он тоже не был. Знал то, что и Ресовцев знал, а понимал даже глубже. Но Ресовцев был человеком действия мысли, а он — человеком физического действия, иллюстрацией закона сохранения энергии в его самой неполной материальной форме, той, что учат в шестом, кажется, классе, повторяя древнюю формулировку Махайла Ломоносова о том, что ежели где-то что-то к чему-то прибавится, то сразу же где-то что-то от чего-то (и главное — в том же количестве) убавится.

В общем, не забирай у ближнего то, что тебе не принадлежит, ибо у ближнего в результате убавится, а к тебе прибавится только постольку, поскольку это допускается законом сохранения, непременно потребующим изъятия неправедно полученного и возвращения истинному владельцу.

В таком виде общий закон сохранения и был для Лисовского главным законом материальной природы.

Глупость, сказал он самому и сам себе добавил: — Продолжай. Я хочу понять мысль.

— Да что там, — махнул рукой Лисовский в глубине экрана, — нам просто повезло, что мы четверо родились разумными человеческими существами примерно в одно время и на одной планете, а ведь могло получиться, что я родился бы человеком, а ты — гепардом или, скажем, водяной лилией, а твой подозреваемый Терехов Владимир Эрнстович мог и вовсе быть вулканическим пеплом, осыпавшим склоны Этны после извержения. О Жанночке не говорю — она могла стать и непременно стала бы при ином стечении обстоятельств памятью формы или идеей мирового господства, охватившей умы миллионов… У Жанны всегда это было — поражать массы…

— Да, — сказал Лисовский, стоявший перед экраном в неподвижности, неудобно опершись на левую ногу, — это все понятно. Но в мире, где бесконечное число существ разыгрывают игру жизни в бесконечном числе измерений, мы просто не имели шансов встретиться, чтобы понять собственное единство.

— Да, — сказал Лисовский в глубине экрана, — повезло. А может, не повезло, а настало время природе понять самое себя, вот и сложились именно так обстоятельства, что я должен был создать гипотезу, Володя — внести ее в мир, Жанна — соединить меня с Володей, а твоя роль заключалась в осознании нас, как единого целого.

— Моя роль, — повторил Лисовский, — заключается в том, чтобы разобраться с убийством.

Он действительно думал, что его роль заключалась именно в этом. Он думал так каждый раз, когда ему поручали сложное дело — убийство, вооруженный грабеж; правда, происходило это нечасто. В свои двадцать шесть Лисовский считался хорошим работником, исполнительным, но без фантазии, так, во всяком случае, говорил ему майор, а что такое фантазия в его представлении, Лисовский прекрасно знал, и такая фантазия ему была не нужна.

Воображение у майора было действительно богатым — как-то Лисовскому, тогда еще салаге, только что пришедшему после юрфака, довелось посидеть на расследовании, которое майор проводил по случаю кражи импортного плаща у «гостя столицы», командировочного из Тирасполя, возмущенного московскими порядками, а точнее — их полным отсутствием. «Найдем, — уверенно говорил майор, делая записи в протоколе, — и плащ найдем, и вора тоже, не сомневайтесь. Да, плащ… когда вы его покупали?» «Не помню, — раздраженно отвечал потерпевший, — какое это имеет значение?» «Все имеет значение, — твердо сказал майор. — Итак, когда же?..» «Ну, года три назад… не помню точно». «Значит, плащ не новый, бэ-у, — фиксировал майор. — Говорите, очень дорогой? Какая фирма?» «Японский плащ, — горячился потерпевший. — Я за него полтораста баксов выложил!» «Это сколько по нашему на тогдашние деньги?» — сам пересчитывать майор не собирался, как, впрочем, и верить потерпевшему на слово. «Много! Полторы моих зарплаты!» «Да, — склонил голову майор. — И надевали много раз? Я имею в виду изношенность»… «Надевал, конечно». «Есть потертости? Это нужно знать, чтобы найти. Опишите, в каких местах». Потерпевший описал, майор зафиксировал и, пожевав губами, сказал, в глаза потерпевшему не глядя: «Ну, тогда плащ действительно… сейчас бы за него больше тысячи деревянных не дали, верно?» «А я его продавать не собирался!» «Конечно, — согласился майор. — Я это так… в порядке интереса. Вряд ли он сейчас больше тысячи?» «Ну… да», — согласился потерпевший, не подозревая еще, что беседа с милицейским начальником уже близится к концу. «Запишем, — пробормотал майор, — а вы тут подпишите. Очень хорошо. Можете идти, до свиданья!» «И что мне дальше делать?» — спросил потерпевший, полагая, что его вызовут на опознание плаща не позднее, чем завтра утром, так что не лучше ли подождать прямо на месте… «Да что хотите», — равнодушно бросил майор, покосившись в сторону Лисовского, тоже еще не врубившегося в тонкую логику начальства. «То есть», — продолжал потерпевший недоумевать из-за неожиданной смены милицейского настроения. «Свободны! — рявкнул майор. — Ходят тут по мелочам. По закону милиция проводит розыск, если стоимость украденных вещей превышает тысячу рублей. Это ваша подпись? Ваша. Сами сказали: плащ больше тысячи не тянет. Так что искать это барахло мы не обязаны и не будем. И без того дел полно»…

Фантазия следователя у Лисовского была задавлена в зародыше — мыслить, как майор, у него не получалось, а вести расследование по-своему ему позволяли лишь в том случае, если майор после беглого изучения обстоятельств приходил к выводу, что дело — полная безнадега. Убийство в пьяной драке, например, где семеро лупили друг друга всеми предметами, попадавшимися под руку, и излупили таки одного до потери сознания и последовавшей смерти, но хотя труп был налицо, никто из шести, оставшихся в живых, придя в себя после опохмела, не мог вспомнить, кого бил, чем, когда и, главное, почему.

Такое дело и получил Лисовский в первый день своей службы. Потом были другие дела — не лучше первого и, естественно, не интересней. Но если не было, как говорят философы, качества, то с количеством, напротив, все было в порядке — три или четыре дела у Лисовского в производстве были всегда, но за три года его работы в отделе до передачи в прокуратуру — не говоря уж о суде — дошли всего пять.

Дело о смерти Ресовцева досталось Лисовскому, как манна небесная — евреям, пересекавшим Синай. Иными словами — нежданно-негаданно, когда он совсем иссох в своем закутке. Впрочем, было в его назначении на дело Ресовцева что-то мистическое, но что именно — он долго не понимал, как не понимал много лет, почему его с детства влекло решать криминальные задачи, хотя он терпеть не мог трупов и боялся вида крови, даже собственной — от порезанного пальца или из носа.

Мать Лисовского Мария Семеновна Волобуева всю жизнь свою проработала в театре имени Гоголя, одно время захолустном и плохо посещаемом, а потом пошедшем в гору и превратившемся в престижный. Правда, за тридцать лет службы, переиграв сотню ролей, Волобуева так и не выбилась в премьерши, не получила ни одной главной роли или даже роли второго плана — максимум, что ей доверял любой из десятка сменившихся в театре режиссеров, это сопровождать героиню в ее прогулках и тайных эскападах или приносить на сцену горячие напитки с традиционным «Кушать подано» в его самых различных вариациях.

Сына своего Мария Семеновна учила, что жить на третьих ролях не менее интересно, чем на первых, но Олег даже в малолетстве почему-то прекрасно понимал, насколько эта позиция уязвима, советов матери не слушал и даже не слышал, твердо зная, что если ему в жизни доведется играть только роли третьего плана, то лучше уж не играть вообще. Как можно прожить жизнь, не играя в ней никакой роли, Олег себе не представлял, но полагал, что разберется с этой проблемой, когда она действительно станет для него главной.

Отца Олег толком и не знал, отец бросил их с матерью, когда сыну было три года, — по его словам, которые как-то процитировала мать в разговоре с подругой, бросил, оказывается, потому, что женился на гордой полячке, а получил тихую мышку. Отец поддерживал их материально, но Олег очень долго не имел представления — были ли отцовские деньги официальными алиментами или передавались от щедрот и добровольно, как признание вины. Уже окончив школу и поступив в университет, — мать к тому времени умерла от скоротечного рака крови, — Олег заинтересовался юридической стороной родительских отношений и, покопавшись в семейном архиве, нашел копию решения суда о присуждении алиментов, которые отец обязывался выплачивать до достижения сыном восемнадцатилетнего возраста.

Олегу в то лето как раз исполнялось восемнадцать, и он с ужасом думал о том, как жить, если — а точнее когда — отцовские деньги перестанут поступать. Он знал, конечно, — теоретически, — что многие молодые люди его возраста разгружали вагоны, причем некоторые делали это не для того, чтобы выжить, но чтобы иметь карманные деньги и жить независимо от вполне кредитоспособных родителей. Разгружать вагоны, как и таскать тяжелые ящики в магазинах, Олег не хотел, ничего иного для получения заработка вокруг себя не видел, а в ноябре — через два месяца после начала учебы на первом курсе — переводы действительно поступать перестали, стипендии, которую Олег получал, хватало лишь на то, чтобы оплачивать квартиру, такое уж оказалось совпадение — копейка в копейку, и новоиспеченный студент-юрист подумывал о том, какой выход из создавшегося положения более пригоден для мужчины: бросить вуз и пойти в армию, где его ждали, как он знал, неисчислимые мытарства дедовщины, но все-таки два года хоть какой-то устойчивости, если, конечно, он не загремит в Чечню, что почему-то (может, в силу его оптимистического характера) представлялось ему маловероятным, или продолжать учебу, а на жизнь зарабатывать репетиторством — занятие это было уважаемым и прибыльным, но опыта в репетиторстве Олег не имел никакого, клиентуры у него, конечно, тоже не было, да и кто пошел бы в ученики пусть и к бывшему отличнику, но парню без опыта, только что окончившему школу и представления не имевшему ни о каких методиках преподавания?

Подумав, Олег сделал единственное, что, как ему казалось, он мог сделать в подобной ситуации — пустил по факультету слух, что студент Лисовский почти бесплатно пишет для желающих контрольные и курсовые работы: не только для однокурсников, но и для студентов более старших курсов вплоть до последнего. «Почти бесплатно» означало — за пятую часть месячной стипендии, сумма действительно настолько незначительная, что ее могли себе позволить не только дети обеспеченных родителей, каких в институте было более чем достаточно, но даже — время от времени — самые бедные студенты, те, что разгружали по ночам вагоны.

Олег надеялся, что подсобный заработок позволит ему сводить концы с концами. Каково же было его удивление, когда спустя семестр количество контрольных, которые ему приходилось выполнять, превысило число студентов в его группе, и у него не оставалось времени не только для того, чтобы пойти в кино с Леськой, девушкой, понравившейся ему еще на первом экзамене по литературе, но даже и для того, чтобы готовить себе приличную пищу — после смерти матери Олег наловчился варить замечательные борщи и жарить более чем приемлемые котлеты из дешевого магазинного фарша.

У него появились деньги, чтобы покупать не фарш, а натуральное, даже не мороженое мясо, но времени на приготовление не оставалось никакого — не было времени даже для сна, ложился Олег в два-три часа, вставал в семь, чтобы успеть на занятия.

Лекции ему мало что давали, он на первых занятиях понял, что знает все, о чем ему рассказывали преподаватели, не только то, что положено по программе, но и то, что нужно будет изучать в следующем семестре, и через курс, и даже потом, в год окончания учебы. Олег не представлял, откуда являлись эти знания — он и не мог по собственному желанию вытащить из памяти ничего, что было бы сложнее школьного курса истории или литературы. Если бы его спросили просто так, остановив на улице или в коридоре, какая статья Уголовного Кодекса Российской Федерации карает и на какой срок за сокрытие от налоговой полиции поступающих финансовых сумм, ответить он не смог бы ни слова. Но когда ему какой-нибудь замученный личными делами, не оставлявшими времени на учебу, пятикурсник приносил задание для курсовой, посвященной именно такого рода нарушениям законности, и они договаривались об оплате, и Олег садился за стол, обложившись учебниками и потрепанными томиками УК, что-то неожиданно происходило то ли с памятью его, то ли с подсознанием, то ли даже не с ним самим, а с окружавшей реальностью, но, как бы то ни было, в его мозгу возникали сами по себе нужные формулировки и необходимые выводы, которые он записывал, абсолютно не задумываясь о том, правильно это или игра его фантазии, за которую заказчик получит не «отл» в зачетке, а от ворот поворот.

Над физическими причинами странной своей особенности Лисовский не задумывался — времени не было, да и желания тоже. Его личных учебных дел эта способность никак не касалась, и собственные курсовые он вынужден был готовить, читая нужные книги и не узнавая тексты, которые буквально минуту назад цитировал наизусть, когда писал для очередного заказчика очередную курсовую на аналогичную тему.

Клиентов у Олега хватало, денег, в результате, тоже, и странное дело: никто из студентов (тем более, студенток) ни разу не поинтересовался — что, собственно, этот вундеркинд делал в университете, почему со скрипом переходил с курса на курс, если он еще при поступлении знал все, чему будут обучать в последнем семестре.

Кто-нибудь иной на месте Лисовского наверняка заинтересовался бы собственными странными способностями и попробовал понять их природу. Олега же причины интересовали не больше, чем прошлогодний снег. Он жил, не имея ни минуты свободного времени, и когда пришла из Омска телеграмма о том, что отец его скончался после тяжелой непродолжительной болезни, на похороны Олег не поехал, и не потому, что поездка стоила минимум две месячных стипендии, в деньгах к тому времени он не нуждался, у него просто времени не было, он не мог позволить себе потратить два или три дня на путешествие, когда перед ним лежали минимум семь еще не выполненных курсовых. Он уже взял задаток, невозможно было отказать. Да и не помнил он отца. И помнить не хотел.

Будучи на последнем курсе, он женился, наконец, на Лесе, которая сама сделала ему предложение, поскольку ей надоело быть предметом его ненавязчивых ухаживаний — другие ребята к ней не клеились, поскольку все считали ее девушкой Олега, а Лисовского слишком уважали, чтобы встревать с ним в конфликты. Для Леси, учившейся на факультете международного права, Олег делал курсовые бесплатно, даже не за поцелуй, предложенный ею как-то в обмен на выполнение сложного задания. Олег мог потребовать чего-то более существенного, чем поцелуй, но ему это и в голову не приходило. В конце концов Леся взяла бразды правления в свои руки и женила на себе этого странного парня.

После вуза Олега направили в Шестое отделение помощником оперативного уполномоченного, а Леся поехала на стажировку в Финляндию — вместе с сыном, которому исполнилось полгодика, — упускать такую возможность, по ее словам, было нельзя, а муж несколько месяцев мог потерпеть, жил же он сам столько времени до их свадьбы. Зато потом…

Олег прекрасно понимал, что никакого «потом» не будет — его странная способность знать то, чего он знать не мог, подсказала ему во время бдения на дежурстве в отделении милиции, что назад Леська из Финляндии не вернется; просто возникло у него в голове это знание, не предположение или опасение, а именно твердая и окончательная убежденность, как убежденность правоверного мусульманина в существовании Аллаха и Мохаммеда, пророка его.

Он мог бы отговорить жену от поездки, она послушалась бы, пусть и пилила бы его потом всю жизнь, но Олег не стал этого делать, потому что за годы, в течение которых он пользовался своей способностью «знать незнаемое», успел убедиться — то, что приходило ему в голову, имело характер данности, а не вероятности. Если ему это показали, значит, так оно и будет, и нельзя с этим бороться. И незачем.

Леська с сыном уехали, и через два месяца письма от нее, приходившие сначала по три раза в неделю, вдруг иссякли, как ручей, пересохший в жаркий летний зной. А еще неделю спустя — Олег все это время был занят на работе расследованием безнадежного дела о краже в магазине готового платья — Леська позвонила и сказала, что влюбилась в финна, с Олегом разводится, а сына оставляет себе, как память о былом счастье.

Когда майор передал Лисовскому дело о смерти Ресовцева Виктора Эрнстовича, Олег не был законченным женоненавистником, но вел себя на людях так, будто все женщины мира олицетворяли собой зло, подлежавшее искоренению.

Жанна Романовна, вдова покойного физика, не то что ему не понравилась, напротив, Лисовский сразу понял, что ее обаяние доставит немало хлопот и неприятностей в предстоявшем расследовании, но эта самая Жанна Романовна производила на него впечатление, которого он не ожидал, впечатление совсем из другой области человеческого восприятия — будто не женщина она была и не дьявол в юбке, и не важный свидетель, и даже не подозреваемая в совершении убийства мужа (вполне, кстати, возможный вариант, учитывая приобретенную ею веревку), нет, гражданка Синицына представлялась ему существом бесконечно от него далеким и бесконечно близким, своим, родным до такой степени, что всякие отличия в походке или манере держать голову казались несущественными.

И странным образом Лисовский с самого начала знал, что только он один с его способностью черпать информацию о неизвестных ему вещах, как это бывало в подзабытые уже студенческие годы, способен будет в этой странной истории разобраться.

Сначала он был уверен, что убила мужа Жанна, поскольку жизнь с этим человеком, должно быть, в какой-то момент показалась ей хуже ада и, во всяком случае, хуже жизни в колонии строгого режима.

Потом он вышел на Терехова и понял, что ошибался — истинным убийцей был писатель, даже если он пальцем не пошевелил, чтобы сунуть голову Ресовцева в петлю.

И наконец Лисовский понял, что ни Терехов, ни Синицына убийцами быть не могли — для каждого из них смерть Ресовцева в той или иной степени означала потерю себя, а, между тем, суицидальный синдром ни одному из них свойствен не был ни в малейшей степени.

Кто же убил?


Глава двадцать шестая | Дорога на Элинор | Глава двадцать восьмая