home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава тридцатая

— Ой, — сказала Варвара, — вы так давно к нам не заглядывали, Владимир Эрнстович! Мы решили, что вы о нас совсем забыли!

Терехов опустился на знакомый стул, с которого только что снялась личность огромных размеров, и, когда посетитель боком протискивался в дверь, спросил у Варвары:

— Он, наверно, эпопеи пишет? В один роман такому автору явно не уложиться.

— Ну что вы, Владимир Эрнстович! — засмеялась Варвара. — Марик — редкий автор, такие сейчас вымирают, может, он последний. Знаете что он сочиняет? Детективные миниатюры! Рассказы-загадки по четверти листа каждый. У меня душа кровью обливается, когда я посылаю его подальше. Вежливо, конечно, приходится говорить, какой он гениальный, и какое у нас бездарное издательство, и что главный ничего в литературе не понимает…

— А на самом деле понимает? — встрял с глупым вопросом Терехов.

— Ни бельмеса, — ответила Варвара. — Но это неважно. Варзагер прекрасно пишет, но издавать его мы не можем.

— Почему? — в очередной раз прикинулся валенком Терехов.

— Ну, — изумилась Варвара и впервые посмотрела на Терехова внимательным, а не скользившим по поверхности взглядом, — Владимир Эрнстович, вы-то почему спрашиваете? Знаете же, что читатель не берет рассказы.

— Да-да, — нетерпеливо сказал Терехов, — читатель берет романы, причем такие, где экшн и не нужно думать, вроде моей «Смерти, как видимость». Кстати, как расходится «Элинор»?

— Надо узнать в отделе распространения, — придав лицу озабоченное выражение, сказала Варвара. — Я слышала, что со склада отправили последние пачки. И если тираж действительно распродан, то, наверно, будем заключать с вами договор на допечатку. Вы рады? И кстати, вы сами себе противоречите!

— Да? — удивился Терехов. — В чем же?

— В том, что читатель любит книги, где не нужно думать. Успех вашего «Элинора»…

— Варенька, — сказал Терехов, — уж ты-то знаешь, что «Элинор» — не мой роман. И пришел я, собственно…

— Ваш, Владимир Эрнстович, — не согласилась Варвара. — Вы его принесли, верно? Кто-нибудь предъявил претензии по поводу авторства?

— Автор умер в тот день, когда книга появилась в продаже.

— А родственники и правопреемники…

— Жена, — сказал Терехов. — То есть, вдова.

— Она от вас чего-то хочет? Денег? Скажите, Владимир Эрнстович. Это, конечно, неприятно, но в издательстве прекрасные юристы, а небольшой скандальчик даже полезен для пиара книги, вспомните «Таню Гроттер», вы знаете, сколько ЭКСМО наварило на этом деле?

— Варенька, — сказал Терехов, — я, собственно, пришел вот по какому поводу…

— Да, пока не забыла, — перебила Варвара. — Заходил вчера Милькин из Союза писателей России и сказал, что «Элинор» включили в список Букера. Пока в большой, но Саша считает, что книга попадет в шорт-лист. Дадут-не дадут — второй вопрос, но для пиара опять же… И скандал с авторством — просто замечательно! Наверняка будем допечатывать второй тираж, а ближе к новому году, может, и третий. Довольны?

— Варенька, — повторил Терехов, ощущая, как нарастало внутреннее напряжение: Жанна с трудом выдерживала Варин напор и нежелание слушать собеседника, Олега Варя не шокировала, видел он и не таких в своей практике и, хотя в издательских делах не очень разбирался, но, покопавшись в памяти Терехова, знал, конечно, о финтах с допечатками и пиаровскими играми, а Эдик и не обижался вовсе — он был чужд разговоров об авторских правах, и миссию, затеянную Тереховым, изначально не приветствовал, но и помешать не мог, разве что устроить еще одно посещение Пращура, но лысый этот череп Терехова больше не смущал, он просто сказал «Изыди!», Пращур изошел паром и исчез, а Терехов отправился в издательство, имея точное представление о том, что намерен делать, но зная также, какое сопротивление встретит со стороны Варвары, а потом и Главный в бой кинется, это артиллерия покрупнее калибром…

— Варенька, — еще раз сказал Терехов, удерживая в себе свою многоликую сущность, — я действительно рад. И Букеру, и новому изданию…

— По этому поводу я сейчас включу чайник, — прервала Варвара, — и мы съедим печенье, это Марик принес, очень вкусно…

— Да-да, — сказал Терехов, — но сначала ты меня выслушаешь, хорошо? А потом сделаешь, как я скажу, ладно? И после этого мы попьем чаю с печеньем.

— Ну давайте, — Варвара сложила ладони на груди, показывая, что вся она внимание и не упустит ни одного слова.

— В любое будущее издание «Вторжения в Элинор», — сказал Терехов, — нужно поставить предисловие, объясняющее, каким образом этот роман был написан, кто его истинный автор, и какие перспективы открываются для человечества в связи с тем, что роман стал доступен для чтения.

— Но мы только что говорили… — разочарованно повела плечами Варвара.

— Варенька, — перебил Терехов, — ты меня даже не спросила, кто настоящий автор «Элинора».

— Вы мне уже… — начала Варвара, но, заметив, вероятно, лихорадочный, по ее мнению, блеск в глазах Терехова, прервала себя на полуслове и спросила кротко: — Кто настоящий автор «Элинора», Владимир Эрнстович?

— Я, — не замедлив с ответом, отозвался Терехов.

Варя закрыла глаза, посидела минуту, Терехов тоже сидел тихо, прекрасно понимая, о чем сейчас думала Варвара, но на помощь ей намерен был прийти только в одном случае — если у девушки случится истерический припадок. Варвара была хорошим редактором, в издательстве работала не первый год и навидалась всяких авторов, в том числе таких, которые сначала отказывались от авторства, а потом требовали возвращения всех прав и начислений.

— Ну и замечательно, — спокойно сказала Варвара, открыв глаза, но упорно не глядя на Терехова. — Мы вроде с этого и начали, Владимир Эрнстович.

— Не совсем, — сказал Терехов. — Вот текст, который нужно будет поставить предисловием в следующее издание «Элинора».

Он вытащил, наконец, из «дипломата» и протянул Варваре три отпечатанных на принтере страницы и приложенный к ним компьютерный диск.

— Вообще-то у нас не принято… — начала Варвара, но листы взяла, диск отложила в сторону, а на текст бросила беглый, но, как знал Терехов, цепкий и абсолютно внимательный взгляд. Перекинув первый лист, она пробежала взглядом второй, зацепилась на предпоследнем абзаце, перечитала его, затуманилась взором, но пересилила в себе желание отшвырнуть сочинение и высказать автору все, что она по этому поводу думала. Перекинула второй лист и закончила, наконец, чтение.

— Тут кое-что надо переписать, — задумчиво произнесла Варвара, будто решила все-таки сыграть в предложенную Тереховым игру. — У нас детективная, а не фантастическая серия.

— Ни слова, — отрезал Терехов. — В этом тексте можно изменить только запятые, ты же знаешь, с пунктуацией у меня проблемы.

— Но, Владимир Эрнстович… — Варвара решительно не знала, как себя вести. С одной стороны, с Тереховым она была знакома не первый год, относилась к нему дружески и готова была простить любой розыгрыш, в пределах разумного, конечно. С другой стороны, с автором происходило что-то, не вписывавшееся в рамки его обычного поведения. Диск с романом у него украли, подсунули текст, которого он действительно написать не мог, нет у него такого литературного таланта, и кто знает, как сказывается на человеке зависимость от вроде бы тобой, а на самом деле не тобой написанного. Приходится отвечать на вопросы читателей, а тут еще настоящий автор, если верить Терехову, покончил с собой, хотя, если верить тому же Терехову, он вроде бы и не умирал вовсе, а существует, как прежде, в другом измерении, что вообще ни в какие ворота не лезет. Публиковать такое предисловие — все равно что поставить крест на тиражах, потому что, перелистав первые страницы, читатель не станет выкладывать сотню, решив, что издательство совсем зарапортовалось.

— Ты ставишь предисловие во все последующие издания «Элинора», — сказал Терехов, — мы подписываем договор, девочки из юридического отдела подготовят нужный абзац за несколько минут, а потом пьем наконец чай с замечательным тортом, я купил такой, какой ты любишь…

— Но я не могу! — воскликнула Варвара, вложив в этот возглас всю свою энергию отрицания. — Поймите, Владимир Эрнстович, вы не только свой роман губите, но и серию подводите под монастырь, люди берут эти книги именно потому, что…

— Да-да, — отмахнулся Терехов. — Ты совершенно не права, Варенька, просто ты еще этого не понимаешь, прошло слишком мало времени, всего три минуты, а над этим нужно подумать, не обязательно согласиться, даже спорить не обязательно, просто подумать, впустить в сознание — вместе с текстом «Элинора», а его-то ты читала, так что и работы для тебя меньше, — и все произойдет само собой, это ведь не просто слова, которые я придумал, это как бы мантра такая, понимаешь…

Варвара, конечно, ничего еще не понимала, но работа подсознания происходила сама собой и причиняла девушке определенные неудобства, расцененные ею вовсе не так, как ей самой бы хотелось.

— Подождите, — сказала она, — я перечитаю, может, действительно не все поняла. Помолчите, Владимир Эрнстович, хорошо?

Варя потянулась к стопке книг, возвышавшейся в правом углу стола, будто одна из башен Всемирного торгового центра, и разрушила высотку так же просто, как это сделал Мухаммед Атта. Книги посыпались, некоторые раскрылись, обнажив внутреннее текстовое пространство, а некоторые остались закрыты, но все равно у Терехова возникло ощущение, будто с каждой книгой что-то произошло в момент удара — с сюжетом, персонажами, авторской идеей или отдельными словами: что-то перетряхнулось, взлетело, осело, это были уже не те книги, что, возвышаясь стопкой, являли собой пример надежности — кирпич на кирпиче, книжный дом.

Варвара взяла в руки «Вторжение в Элинор» и, раскрыв на середине, углубилась в чтение. Терехов, не глядя, знал, какое именно предложение она читала. Он поднял несколько книг, упавших на пол, среди них оказалась и его «Смерть, как продолжение жизни», не новая книга, прошлогоднее издание.

Терехов выкладывал книги в новую стопку, а Варвара читала «Элинор», будто видела впервые, переворачивала страницы одну за другой, возвращалась назад, а то заглядывала в одну из последних глав. Казалось, она искала в тексте какое-то слово, не могла найти и нервничала, кусала губы, что-то шептала, а когда почувствовала напряжение Терехова — он закончил собирать стопку и поднял на Варю вопросительный взгляд, — сказала, не глядя:

— Я сейчас, скоро…

И действительно, получилось скоро — минуты не прошло. Варя захлопнула книгу, положила на стол и продолжила разговор с того места, на котором он оборвался.

— Какая еще мантра, Владимир Эрнстович? — сказала она. — Нормальная книга, правильно ее на Букера выдвинули, жаль, что не мы. И предисловие хорошее, договор мы, конечно, подпишем. А сейчас давайте чаю попьем, в горле пересохло от нашего разговора. И почему он таким сухим оказался?

Чай они пили, сидя в низких креслах за журнальным столиком в углу комнаты, чтобы не мешать девочкам, которые все равно больше смотрели в их сторону, чем занимались работой.

— Слабый сегодня чай, — сказала Варвара, — и тортик какой-то безвкусный. Я понимаю, что ваша книга — пароль, пропуск… Зачем вы это так со мной… Не нужно было сразу… Я не… Нет, не так — я хочу, чувствую, что хочу, но не в Элинор… У меня — другое, и пароль другой должен быть, и дорога другая…

Она говорила тихо, убежденно. Терехов не понимал — говорила ли эти слова Варя, которую он хорошо знал, или кто-то, кем она была еще, или, может быть, это пытался выразить свои мысли некто, у кого вообще не имелось в запасе человеческих слов, как нет слов в запасе у лавы, вытекающей из кратера вулкана, или у солнечного протуберанца, осознавшего себя в жутком одиночестве межпланетного пространства.

Терехов положил ладонь на тонкую руку Варвары. Он не то чтобы жалел сейчас о том, что позвал девушку в мир, для осознания которого она не была готова. Об этом он не жалел ни мгновения, но ему хотелось помочь ей, а он не мог, он ничем сейчас не мог ни помочь ей, ни даже подсказать, как и где найти нужную ей помощь.

А если она не выдержит? Ресовцев был человеком сильным и решил проблему сам. Они трое — он, Жанна и Олег — решили свои проблемы, но им было легче, так получилось, что они оказались вместе в этом мире, как пальцы одной руки. А что в других измерениях у Варвары? Может, ураган на далекой планете, которому и дела нет до Вариного душевного спокойствия…

Варвара допила чай, поставила чашку на столик, не рассчитав движения, и чашка покатилась, ручка осталась в пальцах девушки; еще не докатившись до края столика, чашка развалилась на три неравных части. Осколки, упав на пол, разбились и почему-то почернели, будто побывали в пламени.

Варя аккуратно положила на столик фаянсовую ручку от уже не существовавшей чашечки и сказала Терехову:

— Спасибо. Сначала я думала, что могу вас убить, а потом поняла, что вы правы, и нужно было со мной именно так — раз, и в воду.

— Потом? — сказал Терехов. — Ты говоришь так, будто прошло много времени.

— Вечность, — сказала Варвара. — Несколько эпох. Нет, я понимаю, что несколько минут, но это здесь, а на самом деле, для меня — эпохи… Владимир Эрнстович, предисловие мы, конечно, в книгу вставим, без предисловия «Элинор» все равно что сложный шифровый замок без кода, но неужели вы думаете, что эту книгу действительно нужно публиковать? Чтобы прочитавшие ее…

— Стали тем, кто они на самом деле, — закончил Терехов. — Да, конечно.

— Книгу могут прочитать плохие люди, — убежденно сказала Варвара.

— Эдик… Ресовцев, автор «Элинора», то есть я… впрочем, это неважно… Я уже думал об этом. Много думал. И потому книга получилась именно такая.

— Это ваша книга, понимаете, Владимир Эрнстович, — продолжала Варвара, не дослушав Терехова и, похоже, не расслышав ни одного сказанного им слова. — Это ваша личная книга, и только вы можете понять все, что написали, не только слова, не только конструкции слов и предложений, но каждую мысль, которая за ними стоит, и каждый мир, который стоит за мыслью. Для других… для меня тоже, пока я не прочитала предисловие… это просто текст, местами великолепный, местами занудный, но в целом замечательная литература, не знаю, как насчет «Букера», но вы, Владимир Эрнстович, раньше действительно так хорошо не писали… А сейчас…

— Да-да, — подхватил Терехов, — что же сейчас?

Варвара подобрала с пола осколки, бросила в корзину для мусора, а ручку от чашки почему-то положила в сумочку, пошарила там, не глядя, достала помаду и принялась красить губы, молча и сосредоточенно.

— А сейчас? — повторил Терехов.

— Мне нужно идти, — сказала Варвара, повесила сумочку на плечо и пошла из комнаты, кивнув сидевшим за соседними столами девушкам. — Вы тут сами как-нибудь…

— А договор? — крикнул Терехов вслед. — И предисловие!

— Сейчас принесут текст, — сказала Варвара, стоя в дверях, — вы подпишете, а дальше не ваши проблемы.

Кто принесет? — хотел спросить Терехов. Какой текст? Варя ни с кем не говорила после того, как прочитала предисловие к «Элинору».

— Что это с Варькой? — спросила из-за соседнего стола Белла Константиновна, редактор серии «Двойной удар». — Она от вас сбежала, Владимир Эрнстович?

— Варя сейчас вернется, — пробормотал Терехов, — велела подождать.

После чего ему не оставалось ничего другого, кроме как вернуться к столу, сесть и дожидаться то ли Вариного возвращения, то ли обещанного договора, который физически невозможно было подготовить за истекшие минуты, то ли возможных событий, ни предвидеть, ни изменить которые Терехов был не в состоянии.

Но ведь и иначе невозможно, подумал он. Олег с Жанной с ним согласились, Ресовцев куда-то ускользнул из сознания, он наверняка согласился бы тоже: иначе было никак нельзя, Варя должна была прочитать текст первой. Кто, если не она? И психика у нее молодая, здоровая, в отличие от ее непосредственных начальников.

— Наверно, вспомнила, что утюг не выключила, — объявила Белла Константиновна. — На прошлой неделе Варька уже спалила столик на кухне, а все потому, что у нее с Юликом проблемы. Совсем глупая еще, думает, что для Юлика она, как свет в окошке…

И возник общий разговор, к которому Терехов не прислушивался. Беспокойно мне за Варю, думал он. Как порыв ветра из раскрытого окна в сознание ворвался Ресовцев, мгновенно оценил ситуацию, воскликнул «Чего же вы ждете, девушка сама не знает что делает!», и мир изменился.

Терехов был одновременно в нескольких местах, а может, в нескольких десятках или даже сотнях, он пока слабо и не уверенно ориентировался в собственном «я», не ему, если уж на то пошло, принадлежавшем. Нужно было собраться, понять скрытую пока часть собственной многомерной сущности — ту именно, что могла найти Варю, проследить, успокоить, если нужно.

Окинув взглядом Жанны кухню, где она готовила ужин для всей компании, и посмотрев взглядом Олега на входившего в его рабочий кабинет майора, и увидев взглядом Ресовцева движение мыслей в чьем-то безымянном мозгу, рассуждавшем о пользе технологии СGF в нарбиковской теории пост-оруэлловской реальности, и осознав себя в разваливавшейся кирпичной кладке на тихой, неизвестно где расположенной улице (это еще откуда, надо будет вернуться, осмотреться, очень интересно, но не сейчас), Терехов обнаружил, наконец, Варвару, медленно шедшую по узкому переулку, по обе стороны которого стояли двухэтажные дома, обшарпанные и старые.

Терехову не хотелось входить в сознание девушки, он заговорил быстро и громко, воздух, которым он был сейчас, сотрясался, будто во время сильной бури, Варя остановилась, ее закрутил хаотический воздушный поток, и она вцепилась обеими руками в спинку стоявшей на тротуаре деревянной скамьи.

— Владимир Эрнстович, как жить теперь? — сказала Варя, обращаясь к ветру, и Терехов взял ее под локоть. Он стоял рядом с девушкой, его бил озноб, а в трех шагах оказались Жанна с Олегом, ближе не подходили, Варя не знала их и могла испугаться.

— А как ты… — Терехов помедлил, не зная, как сформулировать вопрос, чтобы не получилось невпопад, но Варя его поняла, встретила взгляд Терехова, и они, наконец, познакомились, хотя знакомы были давно. Сколько точно? Лет пять, Варя пришла в издательство сразу после университета, она оканчивала филологический, и ей прочили аспирантуру на кафедре русской литературы XIX века, но в издательстве открылась вакансия, и Варя побежала сразу, ей всегда хотелось этим заниматься: читать чьи-то неприкаянные, недописанные, кривые-косые рукописи, доводить их до ума, а если попадется рукопись гениальная, то стать первооткрывателем. На вид Варе можно было дать неполных двадцать, но по паспорту ей было двадцать семь, и она даже побывала замужем — на третьем курсе. Продолжалось семейное испытание две недели, и больше ей не хотелось. Хотелось другого — любви, общности, родства душ, но ничего этого не было в жизни, только случайные любовники.

…Терехов понял Варину куцую жизнь в долю секунды — она подняла взгляд и отвела в сторону, но Терехов ухватил главное, и картинка развернулась в его мозгу полновесным воспоминанием, будто Варя все очень подробно рассказала, а кое-что он даже увидел ее глазами и ощутил ее чувствами.

— Я не об этом, — сказал он. Варя, улыбнувшись медленной и спокойной, не свойственной ей улыбкой, ответила:

— Случайно вырвалось, извините… Я еще плохо ориентируюсь в себе правильной, у меня такое ощущение, что…

— Лучше покажи, — быстро сказал Терехов.

— Попробую…

Разговаривая, они шли, не замечая прохожих, друг на друга не смотрели, да и перед собой тоже мало что видели, брели, как сомнамбулы, и хорошо, что позади, шагах в пяти, шли Жанна с Олегом, готовые прийти на помощь. Шли долго, минут сорок, никому не пришло в голову сесть в троллейбус или поймать такси, они миновали станцию метро, но и туда их не тянуло, они шли и шли, Варя рассказывала о себе, пыталась понять, как с ней случилось такое, и почему прежде она не думала, что на самом деле жила не только в этом трехмерии, а еще во множестве миров и измерений.

Терехов шел рядом с Варварой, чувствуя, как девушка отдалялась, уходила в свой мир, для него недоступный, и для Жанны тоже, и для Олега, и даже Ресовцев, более опытный, не смог бы оказаться в Вариной вселенной, настолько она была далека от их общего носителя, того, кому они четверо принадлежали.

Они подошли к мрачному, серому, в темных потеках, трехэтажному строению, ремонтированному в последний раз, вероятно, в годы сталинских пятилеток, а, может, и вовсе не ремонтированному со времени постройки когда-то в конце девятнадцатого века.

— Вот, — сказала Варвара, остановившись перед тяжелой темной выщербленной, с многочисленными надписями и табличками, дверью. — Мне казалось, что я никогда не смогу найти ее. А нашла. Удивительно, правда?

— Что? — не понял Терехов. — Ты не здесь живешь, Варя?

— Здесь? — Варвара бросила в его сторону мгновенный взгляд, выразив свое недоумение по поводу странного вопроса. — Почему здесь? Я в Ясенево живу, вы же знаете, Владимир Эрнстович.

Терехов не знал, Варя никогда ему об этом не говорила.

— А это… — продолжала она, осторожно прикасаясь пальцами к холодному дереву, будто к музейной витрине, — это моя зеленая дверь, я всегда думала, что она такая и не в стене находится, а в старом доме с привидениями, и если войти, то — все…

— Все? — повторил Терехов, оглянувшись. Жанна с Олегом подошли и стояли рядом, держась за руки, Терехов с неодобрением отметил это обстоятельство, но сразу забыл о нем, точнее, перестал о нем думать, как о чем-то несущественном для восприятия.

— Все, — сказала Варвара, не решаясь надавить на кнопку одного из десятка звонков, расположившихся сверху вниз на дощечке, привинченной к камню четырьмя болтами с огромными ржавыми шляпками. — Я знаю, что если войти, то уже не выйдешь, это навсегда.

— Мне было десять лет, когда я увидела дверь впервые, — Варвара не говорила, а скорее думала вслух, мысль ее рассеивалась в пространстве, и Терехов улавливал то ли обрывки, то ли самую суть, упуская ненужные детали. — На полке у папы стояло собрание Уэллса, и я добралась до пятого или шестого — сейчас уже не помню — тома. Я тогда обожала читать, не то что сейчас, когда читать приходится по обязанности и от вида книг у меня иногда начинается нервный смех… Господи, как мне тогда захотелось найти свою маленькую зеленую дверь в стене, войти и оказаться в волшебном саду, где все не так, как в реальной жизни, где исполняются желания и где жива бабушка, умершая от рака, и где дедушка, ушедший еще раньше, берет меня за руку и показывает удивительные истории, которые приключаются со мной, но вроде и без меня, а с кем-то, кто на меня похож…

— Но я точно знала уже тогда, что моя дверь будет не такой, как в рассказе. У каждого дверь своя, не такая, как у других. Моя вела в темный старый трехэтажный дом с широкими карнизами и тремя выщербленными ступенями перед входом… Вот они, видите? А в доме много комнат, и в каждой — свой-мой мир, отдельный и принадлежащий только мне, мир «я хочу так», и дом мрачен только снаружи, он специально такой, чтобы никому не хотелось в него войти, только мне, потому что я знаю тайну, а другие — нет…

— Так войди же! — не выдержала Жанна, Олег сжал ее ладонь, Терехов это почувствовал и ответил своим пожатием, а Варвара оглянулась на них и сказала коротко:

— Страшно одной.

Но войти она должна была непременно одна, перед Тереховым дверь не открылась бы, и перед Олегом с Жанной тоже, разве что Ресовцев мог оказаться в том мире, который не был для него предназначен, но Эдик молчал, и Терехов сказал, наклонившись к Варе:

— Это твоя дверь. Твой Элинор. Когда ты войдешь…

Он не закончил, но все случилось так, как он предполагал. Варя быстро прикоснулась к верхней кнопке, внутри дома раздался резкий приглушенный короткий звонок, в замке что-то щелкнуло, и дверь начала медленно открываться — внутрь, в бездонную глубину прихожей, в темное для Терехова чрево, где жило чужое пространство, которое он не мог видеть, потому что глаза не воспринимали лучей, приходивших из не предназначенных для него измерений. А Варя увидела — что-то такое, от чего лицо ее озарилось внутренним светом, глаза ярко вспыхнули, то ли излучая, то ли отражая какую-то радостную мысль, и сомнения исчезли, сраха не стало, детская мечта осуществилась, она шагнула через порог, не оглянувшись, дверь с тихим шелестом захлопнулась, и дом исчез, будто и не было его никогда на этом месте.


* * * | Дорога на Элинор | Глава тридцать первая