home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


5

Вторник, восемь утра…

Солнце уже ярко светило. Франсуа бежал широко и ритмично среди машин, застрявших в пробке на бульварном кольце, обычной для рабочих дней. Он не обращал внимания на реплики тех, кто из открытых окон автомобилей кричал ему, что он задохнется от выхлопных газов. В тех усилиях, на которые он обрекал себя ежедневно, Франсуа искал не здоровье, а необычное ощущение свободы и легкости, таящиеся в этом ритмичном движении, не связанном с какой-либо механической тягой. В определенном смысле это было утверждение приоритета человека перед машиной посредством физических усилий и страданий. Это чувство находило подкрепление в неподвижности бесконечной вереницы машин всевозможных марок и габаритов, которые он обгонял, словно у него был мотор. Оставив наконец позади шум дороги, прерываемый подчас беспорядочными звуками клаксонов, Франсуа приблизился к стадиону.

Несмотря на драму, переживаемую клубом, команда, как обычно, тренировалась на небольшом поле, доступ на которое охранял мускулистый страж.

— Месье Ломенс приказал мне никого не пропускать.

Франсуа не стал спорить, понимая желание бельгийца, чтобы игроков оставили в покое. «The show must go on». Спектакль продолжается, каковы бы ни были драмы, разыгрываемые за кулисами. Рошан удовольствовался тем, что стал наблюдать, как лысый мужчина руководил движением нападающих. В стороне Дебе с помощью Лафаны отрабатывал прием мяча с лета, добиваясь совершенной техники. Он повторял бесконечно один и тот же жест, чтобы устранить малейшие ошибки и промедления, добиваясь абсолютной чистоты. Это был шедевр — рассчитанное движение (прекрасное своей пластикой и тонким исполнением), которое на поле длится лишь несколько секунд. Бегая вдоль боковой линии, Ломенс кричал, надрываясь:

— Раздвиньтесь, Gott verdam!.. Раздвиньтесь, займите все поле!

Опытным глазом Франсуа заметил, что Ди Лоро редко прикасается к мячу. Партнеры словно забыли об игроке, уступленном Римом (за деньги, разумеется) Вильгранду. Тренер взорвался.

— Вы что, боитесь, что Амедео украдет у вас мяч?.. А ты, Амедео, здесь не для массовки.

Франсуа направился к зданию клуба. За спиной раздавался голос полководца команды, фламандский акцент которого усиливался гневом:

— Сколько раз вам повторять: цель футбола — победить вратаря, а не плести кружева.

Одно из окон в конференц-зале раскрылось, и показалось смуглое лицо, похожее на лицо Бакеле, улетевшего в тропики. Это был, наверное, заменивший его уборщик, который, увидев гостя, улыбнулся на всякий случай широкой белозубой улыбкой, ярко блеснувшей на его темной физиономии.

— Привет, патрон… Я кузен Бакеле. Он сказал мне: «Ты можешь все рассказать тому тубабу, который бегает…» — Он помахал раструбом пылесоса. — Я не могу сейчас говорить с тобой, потому что мне приказали быстро все убрать.

Франсуа сделал вид, что не будет настаивать. Речь шла о цене.

— Как хочешь.

Трудяга тряхнул своей машиной. Резиновый шланг изогнулся, как удав.

— Подожди…

Чтобы ускорить дело, Франсуа достал стофранковую купюру.

— Я тоже спешу. Если ты скажешь мне, почему ты сейчас так суетишься…

Опасаясь упустить вознаграждение, собеседник принял таинственный вид.

— Это тубаб Лa Мориньер попросил меня все здесь вычистить сегодня.

Франсуа протянул ему деньги.

— За труды…

Спрятав купюру в карман халата, преемник Бакеле торжественно произнес:

— Сегодня после обеда в этой комнате будет новый большой разговор вместе с одним важным марабу, [25]который приехал издалека.

Рошан стал более настойчивым.

— Ты знаешь, о ком идет речь?

Африканец приставил сопло пылесоса к плечу, словно взяв «на караул».

— Мне сказали: держи язык за зубами. Гамба — хороший солдат. Всегда доволен. Никогда не наказан.

Франсуа рассердился.

— Слезай со своего баобаба. Пыль тебя ждет. Африканец стал торговаться.

— У тебя нет небольшой добавки, патрон? Журналист великодушно добавил еще пятьдесят франков.

Довольный уборщик немного высунулся из окна, вращая белками глаз, огромных, как шары спортивного лото.

— Это приедет господин-касса. Я слышал, он привезет деньги, чтобы спасти клуб.


Едва Доминик успела войти в здание региональной телестудии, как ей сообщили, что ее с нетерпением ждут в генеральной дирекции. Лифт поднял ее на последний этаж. Коридоры освещались приглушенным светом. Даже секретарша шептала в сиреневый телефон, чтобы не нарушить царящий в помещении покой.

— Мадемуазель Патти здесь, месье…

Она подняла на Доминик глаза, обведенные краской, и заморгала искусственными ресницами.

— Вы можете войти.

Доминик открыла дверь директорского кабинета и оказалась лицом к лицу с последним из его хозяев, присланным Парижем. У него был притворно небрежный вид: модный платок вокруг шеи, куртка пастельного цвета. Точная копия Жака Ланга. [26]

— Моя секретарша не смогла разыскать вас вчера.

Его тон был неприветливым. Не дожидаясь приглашения, Доминик устроилась в кресле для посетителей. Вытянувшееся лицо директора свидетельствовало, что он понял урок.

— Присаживайтесь.

— Спасибо. По поводу вчерашнего дня: мне очень жаль. Но я предупреждала, что отлучусь.

— Но вы числились на работе.

— Жерар был столь любезен, что замещал меня.

Беседа стала принимать более острый характер.

— Вы, наверное, сочли, что порученный вам репортаж для вас не подходит.

Не было сомнений, что военные действия начались. Доминик решила оказать сопротивление.

— Во всяком случае, тот, которым я занималась, кажется мне необходимым. Проблемы футбольного клуба Вильгранда волнуют телезрителей региона.

Ответ вернулся, как бумеранг.

— Поговорим об этом… Вы воспользовались интервью, которое вам дал один из ваших коллег в газете для того, чтобы столь же спорным, сколь и скандальным образом связать самоубийство местного деятеля с финансовыми проблемами, достойными осуждения, согласен, но не более того.

Доминик усмехнулась.

— Смотрите-ка… «Черная» касса… Незаконные выплаты… Нелегальный вывоз денег из Франции… Все это «детали», как говорит Ле Пен [27]по поводу менее драматических событий. Но люди имеют право на информацию, и только они могут судить, что важно, а что нет.

У директора была иная точка зрения.

— При условии, что мы не станем раздувать те или иные факты по нашей воле. Последствия ваших инсинуаций могли быть ужасными для уважаемой всеми семьи, переживающей траур. Если бы не это происшествие в лаборатории, которое оказалось весьма кстати в данном случае…

Эта фраза вывела Доминик из себя.

— Просто чудеса!.. Оно произошло сразу после того, как вы просмотрели пленку.

— Что вы себе позволяете!.. Я только прослушал звуковую дорожку, потому что пленка оказалась засвеченной и встал вопрос о том, чтобы послать снова бригаду для съемок. У нас нет цензуры.

— Зато есть происшествия, которые случаются, когда нужно! И некоторые лица могут быть довольны, получив передышку, чтобы сочинить свою версию относительно той роли, которую они могли сыграть в падении клуба.

Директор воздел руки к небу.

— Приехали!.. Руководящие лица всегда служат для мадемуазель Патти козлами отпущения… «Эти плешивые, эти паршивые, от которых исходит все зло…» [28]

Его руки опустились, это был жест полной безнадежности.

— Не возражайте… Лучшее тому доказательство — ваше оскорбительное отношение к мэру коммуны Вено по поводу этого несчастного карьера и нескольких участков земли…

Доминик упрямо тряхнула головой.

— Разработка карьера отравляет жизнь населению целого поселка и связана с использованием должностного положения…

Директор отпрянул назад, словно боясь заразиться.

— Я спрашиваю себя… Вы, случайно, не относитесь к анархо-троцкистам, которые хотят подорвать наши институты изнутри?

Доминик закурила под осуждающим взглядом своего собеседника.

— Если уж речь зашла об изречениях… «Кто хочет убить свою собаку, говорит, что она бешеная…» Вы напрасно стремитесь затушить скандалы. Котел все равно взорвется. Но если вернуться к футболу…

Кольцо дыма поднялось к потолку. На минуту над безупречным пробором защитника существующих порядков образовался целый ореол.

— Редакция решила поручить эту статью Барбье.

Она заметила про себя: «Потому что ты ему это приказал» — и сказала:

— Это расследование веду я и уверена, что он откажется.

В глубине души она знала, что ничего такого не произойдет. Барбье надо кормить трех малышей. В условиях, когда готовится сокращение персонала, профессиональный долг не будет слишком тяжкой обузой. И не стоило рассчитывать на профсоюзную солидарность. Она не вступала ни в одно из профсоюзных объединений.

Став вдруг вкрадчивым, директор (его склонность к зеленым оттенкам в одежде лишь усиливала сходство с рептилией, спрятавшейся за розовым кустом и готовой укусить в любой момент) предусмотрительно отвел все ее возражения.

— Официально с вас снимается эта тема лишь ввиду важных обстоятельств. Телестудии компании «Франс-3» в Лилле требуется подкрепление. Париж попросил нас командировать туда кого-нибудь из отдела информации. Мы решили, что вы с вашими способностями достойно представите там нашу студию. Вы должны быть там завтра в полдень, чтобы подготовить вечерние новости. Разумеется, вам оплатят, как обычно, связанные с этим расходы.

Доминик встала.

— А если я откажусь?

Тот с огорчением вздохнул.

— Я буду вынужден поставить вопрос об увольнении.

Доминик вытянула руку. Гротескным жестом он заслонился ладонью, словно опасаясь получить пощечину. Доминик невозмутимо раздавила сигарету в стеклянной пепельнице и направилась к двери. На пороге она обернулась. Лицо ее не выражало гнева.

— Знаете, что я вам скажу?.. Вы отъявленный сукин сын!

Она медленно закрыла за собой дверь, оставив его на месте, как энтомолог приколотую бабочку. В приемной секретарша, которая предпочла бы ничего не слышать, хлопала ресницами, словно испуганная лань.


Серо-голубой «фалкон» делового класса легко приземлился на аэродроме Вильгранда, обычно обслуживаемом самолетами «Эгл-Азюр». Настоящий «kiss landing» — мягкая посадка. Жан-Батист де Ла Мориньер поспешно вышел из бара в здании аэропорта. Пилот частного лайнера заглушил двигатели. Спустили трап. Бортпроводница в униформе такого же цвета, как окраска самолета, вышла первой, за ней показались пассажиры.

Их было четверо.

Впереди шел Карло Авола в темно-сером костюме, купленном на Сейвил-роуд в Лондоне, и шляпе «Иден» — само воплощение преуспевающего бизнесмена, не подверженного в своих вкусах влиянию преходящей моды. Но эта нарочито строгая внешность была скрашена присутствием двух следующих за ним юных и очаровательных созданий. Мини-юбки от Кристиана Лакруа с экстравагантными линиями, чувственную откровенность которых умерял шик, присущий творениям модного парижского кутюрье; изящные «лодочки» от Стефана Келиана, аксессуары от Гуччи и облако духов «Коко» от Шанель. Они были удивительно похожи, ибо речь шла о близнецах. Единственная деталь, отличавшая одну от другой, — очки без оправы на той, которая первой ступила на землю.

Личный шофер в скромной ливрее дополнял эту четверку.

— Добро пожаловать в Вильгранд, дорогой Карло.

Заметив присутствие фотографа, о котором Ла Мориньер позаботился, чтобы сделать на всякий случай снимки, он долго пожимал гостю руку, давая возможность репортеру вдоволь настреляться своим «Никоном». Импресарио самых знаменитых музыкальных комедий быстро сообразил, в чем дело, и включился в эту демонстративную мизансцену, затем поблагодарил пилота и представил своих спутниц бывшему страховому деятелю:

— Лия и Пиа… Мои секретарши.

Не соизволив дожидаться на стоянке и нарушив правила безопасности, серебристая «ланчия» с откидным верхом вырулила по траве и остановилась возле маленькой группы. Из роскошного кабриолета вышел водитель, молодой человек с ангельским лицом и золотым колечком в правом ухе. (Это был один из убийц, заставивших Виктора Пере принять смерть в тот вечер, когда проходила встреча с командой Сошо.)

— Машина, которую вы заказали, месье Авола. Все документы в ящике для перчаток.

Ла Мориньеру тот был едва знаком: он видел его однажды у продавца автомобилей итальянских марок. Бывший страховой агент искал себе машину более скромного, разумеется, класса. В его возрасте в провинции богатство не выставляют напоказ. О нем можно только догадываться. В конце концов Ла Мориньер остановил свой выбор на «пежо», потому что местный продавец, коллега из руководящего комитета футбольного клуба, согласился на значительную скидку. Этот выбор он объяснял впоследствии своими крайне правыми политическими убеждениями, которые предписывают отдавать предпочтение всему французскому.

— Я полагал, что вы доставите мне удовольствие самому отвезти вас.

Посланец мафии не стал его огорчать.

— За чем дело стало, мой дорогой Жан-Батист? Вы сядете со мной, чтобы показывать Вернеру дорогу…

Сняв фуражку, личный водитель Аволы открыл заднюю дверцу машины, тот указал пальцем на служащего автомобильного проката.

— Отдайте ключи от вашей машины этому месье, который доставит молодых особ и багаж в ратушу.

— С удовольствием, месье Авола.

Кто бы мог подумать, что столь приветливый молодой человек — это тот, кто сунул ствол револьвера между зубов казначея клуба и помог несчастному нажать указательным пальцем на спуск (впрочем, разве это не было еще одним свидетельством его услужливости?).


Стоя перед дверью на лестничной площадке, Франсуа услышал, как у него в квартире звонит телефон. Неделю назад он позволил бы ему трезвонить сколько угодно, говоря себе, что тот, кому он нужен, вполне может перезвонить. Теперь же Рошан торопливо отпер дверь и, перешагнув через изумленного Були, устремился в комнаты, чтобы снять трубку. Как он и надеялся, раздался голос Доминик.

— Франсуа?

Он почувствовал ее напряженность.

— Да. Что случилось?

Она была немногословна. Как у бегуна, который экономит кислород, пробежав слишком быстро стометровку.

— Я сожгла корабли.

— Уволена?

— Я сама ушла.

Он мысленно усмехнулся, снова вызывая в памяти киношные ассоциации. Он представил ее в роли Чарли Лофтона в фильме «Если бы у меня был миллион»… Там скромный конторский служащий вдруг узнал, что стал обладателем подобной суммы в долларах. Он спокойно снял свои люстриновые нарукавники и зашагал по бесконечным остекленным коридорам, молча пересек анфиладу многолюдных помещений, вошел наконец в директорский кабинет и позволил себе роскошь показать тупому и самодовольному начальнику язык; затем так же спокойно закрыл за собой дверь и отправился начинать новую жизнь.

— Вы молчите. Вам это не нравится?

Он ответил:

— Мне хотелось бы оказаться там, когда вы послали их подальше.

Хрипловатый смех на другом конце провода вызвал в нем прилив нежности.

— Да. Я выглядела неплохо. Спасибо.

Несмотря на выданный самой себе похвальный лист, он почувствовал, что за этой гордостью скрывается горечь. Ему никогда не приходилось попадать в такое положение, но он понимал, как трудно оставить место, где нравилось работать, и уйти под скудные соболезнования и равнодушные или смущенные взгляды коллег, поглощенных только одной мыслью: чтобы вы поскорее удалились. Каковы бы ни были причины, речь шла о неудаче.

— Мы еще им покажем. А пока я надеюсь, что на нашем плоту есть место для двоих.

— Спасибо, Франсуа.

Он с удивлением отметил, что Доминик боялась остаться одна. И что она не уверена в нем. Это невысказанное сомнение он понял как упрек.

— Приезжайте. Я жду вас.

В трубке помолчали, потом раздалось:

— О'кей.

Едва он успел повесить трубку, как звонок раздался снова. Звонили от мэра.

— Месье Рошан? С вами будет говорить месье мэр.

Приветливый голос Луи Жомгарда зазвучал внезапно после голоса секретарши.

— Добрый день, Франсуа… Как поживаете? — Не дожидаясь ответа, он продолжал: —…Я хочу вам показать, что у меня нет от вас никаких секретов. — И, выдержав паузу, добавил: — Во всяком случае, в том, что касается футбола. Приходите выпить чашечку кофе в «Оберж де ля Рок». В четырнадцать часов. Я обещаю вам беседу, которая может оказаться для вас полезной. И поскольку я не хотел бы, чтобы на нас набросилась стая ваших коллег, то рассчитываю, разумеется, на вашу сдержанность. Впрочем, это в ваших же интересах. Но, после того как мы выпьем последнюю каплю кофе, у вас будет карт-бланш.


Нескольких минут было достаточно, чтобы превратить самый роскошный «люкс» отеля в филиал Международного театрального агентства Карло Аволы. Посыльный еще не успел внести бесчисленные чемоданы и сумки, как портативные компьютеры и факс были включены. Получив первое послание, импресарио, даже не сняв шляпы, отослал по тому же каналу предложение контракта в миллионы долларов за прощальное турне Фрэнка Синатры по Европе. Улыбающиеся и приветливые секретарши, которые, на первый взгляд, годились только для того, чтобы поражать воображение публики или услаждать импресарио, проявляли работоспособность, свидетельствующую о немалых требованиях сицилийца к тем, кто у него служит. Пиа запросила один из компьютеров относительно свободных дней в крупнейших концертных залах Старого Света, послала календарный план выступлений агенту знаменитого эстрадного певца и нашла время предложить прохладительные напитки Жан-Батисту де Ла Мориньеру, который чувствовал себя, словно на птичьем базаре.

— Спасибо. Я не хочу пить.

Но, даже понимая свою бесполезность здесь, он не осмеливался уйти. Впрочем, нужно было разработать программу дня для того, кого он должен представить как чудесного спасителя спортивной ассоциации Вильгранда. Всю дорогу от аэродрома до центра города гость довольствовался созерцанием пейзажа, словно он был простым туристом. Попытки его спутника сразу приступить к делу не встречали поддержки.

— Дайте мне поглядеть вокруг.

Когда же кандидат в президенты футбольного клуба заметил, что Вильгранд — захудалый городок по сравнению с такими центрами, как Лос-Анджелес, Нью-Йорк, Париж или Лондон, и что он сожалеет, заставив его предпринять такое путешествие, столь несоразмерное с масштабами обычной деятельности Карло Аволы, тот грубо оборвал Ла Мориньера.

— Я надеялся, у вас достаточно влияния на ваших сограждан и вы избавите меня от подобного путешествия. Но раз уж так случилось…

Но тон Аволы внезапно смягчился, когда он подумал, что они связаны одной веревкой и провал бывшего страхового агента будет в глазах «крестного отца» и его, Аволы, собственным крахом.

— Дайте мне прочувствовать атмосферу, которая нас окружает. Видите ли, мой дорогой, артист во время турне всегда должен перед выступлением настроиться на местную волну. И тем более когда речь идет о сольном концерте. Который я в каком-то роде должен здесь дать. И поверьте моему профессиональному опыту: обстановка — это не только микрофон на сцене. Это также зал, весь театр, вплоть до раздевалок, площадь, где он стоит, улицы, его окружающие, и даже деревья. И лишь когда ты сумеешь вобрать в себя все это, талант сможет завоевать всеобщее признание.

Удивленный этими откровениями, глубину которых Ла Мориньер по-настоящему не мог оценить (только люди театра способны их понять), он просто выслушал гостя и, примирившись с его молчанием, ограничился короткими замечаниями Вернеру, человеку в фуражке личного шофера и с плечами телохранителя.

Теперь, будучи в центре шумного делового вихря, Ла Мориньер злился, видя пренебрежительное отношение к себе, и решил, что ожидание затяну лось. Он взял быка за рога.

— Я тоже занят, Карло. Мы можем поговорить?

Держа одну телефонную трубку между ухом и плечом (разговор с Нью-Йорком), а другую в правой руке (разговор с Берлином), Авола доброжелательно согласился.

— Я слушаю вас.

Кандидату в президенты клуба удалось вставить одну фразу между каким-то обещанием Аволы, которое он произнес в трубку по-английски, и ответом по-немецки на какое-то требование Фрэнка Синатры.

— Я запланировал вашу встречу с членами руководящего комитета в помещении клуба в пятнадцать часов.

На переставая играть роль посредника, говоря на двух языках, которыми он владел превосходно, импресарио нахмурил брови.

— Мне кажется, это не очень удачно.

При мысли о том, что надо будет отменить приглашения, разосланные по собственной инициативе, бывший страховой агент покраснел.

— Я, кажется, здесь кое-что значу и могу сам судить, что годится, а что нет!

Получив согласие собеседников поселить в одном и том же отеле свиту (лучше было бы сказать «двор») исполнителя популярных песен, Карло повесил трубки и объяснил с раздражающим спокойствием:

— Вы, кажется, не поняли, о чем я говорил вам по дороге, Жан-Батист. Если я правильно сужу о том, что происходило до сих пор, то ваши деятели боятся сделать опрометчивый шаг и вызвать недовольство. Нужно соблазнять не их, а тех, мнения которых они боятся, — массы поклонников футбола… Мы должны начать с подножия пирамиды. Прежде всего — публика. Затем — игроки. И только после этого — руководители, которые будут вынуждены уступить «гласу народа», даже если у них останутся сомнения относительно чистоты наших намерений.

Человек в Таормине всегда умел выбирать своих солдат. Не случайно он оплачивал учебу молодого Аволы, сына бедного поденщика, в лучшем колледже иезуитов в Палермо. Тот стал впоследствии одной из влиятельнейших фигур в шоу-бизнесе, и девиз знаменитого ордена «Ad majorem Dei gloriam» — «Для вящей славы Господа» — превратился в иной: «Для вящей славы мафии». Привитая хорошей школой дипломатическая ловкость окупилась сторицей.

— Вот что вам надо будет сделать…

Лия протянула ему трубку.

— Вена, Карло.

Авола взял трубку и попросил австрийскую столицу подождать.

— Ein Moment, bitte.

Он обернулся к Ла Мориньеру.

— Завтра среда, день, когда дети свободны от школы. Организуйте встречу юношеских команд Вильгранда. Я дарю одиннадцать полных комплектов формы для победителей и утешительные призы для проигравших. Покрутитесь. Я буду на поле. Разумеется, там соберется и часть тех горожан, которые видят в своих отпрысках будущих Платини или Папенов. Вы можете также объявить, что я дарю двадцать тысяч франков болельщикам, у которых нет средств оплатить поездку в Лион на субботний матч… В-третьих, предусмотрите встречу за стаканом вина с игроками и сопровождающим персоналом в каком-нибудь симпатичном баре, что сделает атмосферу более дружелюбной. Вы отлично сможете его найти.

Он резко отвернулся от своего визави, осведомился по телефону на языке Гёте о здоровье какого-то Якоба и сообщил о своем: «Превосходно, спасибо», затем снова попросил подождать минуту и опять обратился к тому, кто стоял перед ним:

— Последний момент, мой дорогой Жан-Батист, который, я думаю, не вызовет у вас возражений…

Уже задетый коварным намеком на его светский алкоголизм, претендент на пост Пьера Малитрана почувствовал подвох.

— Я сейчас буду обедать с вашим мэром-депутатом.

Он жестом остановил протест, готовый сорваться с уст Ла Мориньера.

— Нужно было действовать быстро. Я не мог ждать, пока вы устроите эту встречу, перед которой мне предложили бы, возможно, побеседовать с руководством клуба. Но так случилось, что я уже несколько недель поддерживаю связь с директором вашего культурного центра, которому обещал включить Вильгранд в турне групп «Кэтс» и «Белое рождество». Я воспользовался этим предлогом, чтобы связаться с главным избранником от вашего города и обеспечить его присутствие на концертах. Обо всем я условился с ним из самолета. Короче, мы договорились вместе пообедать.

Слова Аволы, любезная улыбка будто подчеркивали, что для него в этом свидании с Луи Жомгардом нет ничего оскорбительного. Он использовал всю свою итальянскую обходительность, чтобы подсластить пилюлю.

— Успокойтесь, amico. Без вас мы лишь слегка коснемся проблем футбола. Мы встретимся в «Оберж де ля Рок» Я слышал, что это лучшее место в округе. Когда вы приедете туда, мы сможем вплотную заняться проблемами клуба. Пожалуйста, мой дорогой, приезжайте ровно в тринадцать тридцать. Нам предстоит большая работа. Чао… До встречи.

Авола возобновил разговор по-немецки с упомянутым Якобом, чтобы сообщить в трубку о финансовых пожеланиях звезды казино Лас-Вегаса. Ла Мориньер читал, что американская мафия контролирует знаменитые игорные заведения на западном побережье Тихого океана. И ему, как и всем, было известно, что не только вокальные способности высветили имя эстрадного певца на фронтонах «Фламинго» и «Сезар палас», но также связи с «крестными отцами» Нового Света. Бывший страховой агент с горечью отметил, что с ним обращаются, как с бедным родственником, которого приглашают лишь к десерту. Уязвленный, он захотел было послать все к черту. Но одного лишь взгляда того, кого он призвал на помощь, было достаточно, чтобы погасить его бунтарские настроения. Ла Мориньер лишний раз ощутил, как крепко его держит спрут, протянувший свои щупальца далеко за пределы Сицилии и Неаполя. Непослушание привело бы к потере всех плодов, собранных за долгую жизнь, напомнило о прошлом, которое он хотел бы похоронить и забыть навсегда. А покорность позволит еще выше подняться по социальной лестнице, занять пост, о котором он втайне мечтал много лет. И он сможет отомстить за обиды, которые вынужден сносить. Ла Мориньер считал, что, заняв это место, он начнет торговаться с преступной организацией, намеренной использовать его в своих интересах. «Когда я буду избран и стану необходим, мне достаточно будет малого, например, откажусь подписать какой-нибудь документ, чтобы застопорить финансовую операцию, намеченную этими господами. Им придется считаться со мной. Они ошибаются, если воображают, что я не знаю, зачем им нужен Вильгранд. Они хотят на нем испробовать свою модель, чтобы наложить потом лапу на казну и других крупных европейских футбольных клубов! И они вынуждены будут или менять свою стратегию, или разговаривать со мной на равных. А не хотите — убирайтесь! Этому паршивому итальяшке придется приглашать меня на званые обеды, а не на мороженое. — Он мысленно усмехнулся. — Которым он может подавиться, когда я выдвину свои условия. Я его предупрежу, что если со мной случится несчастье, то на другой же день прокурор республики получит подробное письмо, которое даст пищу к размышлению относительно новых путей перекачки „грязных денег“».

Продолжая свою беседу с партнером на берегу Дуная, Карло читал, как в открытой книге, мысли того, кто надеялся провести хозяев «Черной руки». Ему пришлось повидать немало хитрецов, изрешеченных пулями за попытку надуть дона Джузеппе. Или, еще хуже — обезображенные трупы слишком болтливых с засунутым в рот членом. Этому местному деятелю с повадками провинциального французского буржуа, конечно, не приходило в голову (пока его отвага не подвергалась испытанию), что с ним могут поступить, как с жалким сицилийским пастухом, и отправить в море с бетонным блоком, привязанным к ногам. И что, зная о наборе уловок, изобретаемых теми, кто пытается бросить вызов «коза ностре», она уже разузнала о письме, адресованном в судебную палату Вильгранда и положенном на хранение в сейф № 91 банка «Сосьете женераль». Его содержание стало известно, хотя на конверте не осталось никаких следов, благодаря сообщничеству заместителя директора, оказавшегося весьма чувствительным к прелестям красивой проститутки, прибывшей недавно из Италии.


Франсуа был не настолько наивен, чтобы поверить в особое расположение к нему Луи Жомгарда. В действительности мэру-депутату нужно было отвести от себя всякое подозрение в тайных переговорах с кем бы то ни было и в то же время показать, что он без лишнего шума делает все возможное для спасения клуба, встречаясь со всеми, кто готов вложить в него деньги. Даже Соломон не поступил бы мудрее.

Раздался звонок в дверь.

Забыв о своих размышлениях по поводу ловкости политического деятеля, Франсуа устремился в прихожую, не успев, однако, опередить Були, любопытного, как консьержка. Тот обошел его на полголовы.

Франсуа открыл дверь. Вошла Доминик.

Он последовал за ней в гостиную, заметив сразу неуловимую перемену в ее облике. Может быть, благодаря тому, что чувства Рошана обострились и стали почти болезненными, ибо все эти три дня гостья занимала его мысли. Она отнюдь не была, как он опасался, сделана из железа. Рошан не смог бы сказать, по каким деталям он догадался о происходящем в ней душевном надломе. Возможно, по походке, не такой теперь твердой. Или по тому, как она уселась на краешек кресла, сомкнув ноги, словно школьница? Доминик слегка склонила голову набок и внимательно слушала его, будто ожидая ответа на не заданный вопрос. Нервным жестом она несколько раз пощелкала своей золотой зажигалкой, прежде чем ей удалось прикурить.

— Ну вот. Я стала безработной.

Он понял, что потеря работы — не единственная причина ее переживаний. Казалось, Доминик вдруг почувствовала свою уязвимость. И она задумалась об уязвимости других, в частности, его, Франсуа. Чтобы успокоиться. Убедиться, что так бывает со всеми, что никто не может избежать общей судьбы. И что другие тоже теряли однажды самые твердые опоры. Произошедшая с ней перемена сделала ее более доступной и в то же время неотразимо привлекательной. Словно из твердого и грубого кокона вдруг появилась фея. Растерявшись, он не нашел ничего лучшего, чтобы утешить ее, кроме избитой фразы.

— Мне очень жаль.

Доминик горько рассмеялась.

— Они хотели отправить меня на север. И я послала ко всем чертям этого типа! Не потому, что я имею что-то против северян…

Сутки назад она не стала бы вдаваться в подробности, а теперь пустилась в объяснения.

— Это помешало бы мне больше, чем может показаться… Конечно, работа есть работа — здесь или в ином месте… Но это расследование, которое мы начали… — Она вдруг взорвалась, выложив наболевшее. — И потом, черт возьми! Была бы профессиональная неудача — тут ничего не поделаешь. Но то, чего я не могла бы перенести, так это невозможность выяснить причины смерти Паулы Стайнер, которая хотела жить, даже если ее образ жизни шокировал некоторых… Все тут связано…

Накануне вечером в пивном баре «Эсперанс» Доминик скрупулезно описала, как лежала погибшая на парижской мостовой. Не забыв никакой детали — даже пятна запекшейся крови и красного платья, задравшегося над черной кружевной подвязкой. Она вздрогнула.

— Я не знала, что так выглядит смерть… Это был кошмар.

Франсуа понимал, что Доминик пытается отогнать от себя этот образ невыносимого, жестокого насилия, запечатленный в ее глазах и не стираемый временем. Жертва (а он тоже не сомневался, что речь идет о жертве) навсегда осталась в ее памяти. И было не ясно, чего она требует: справедливости, мести или жалости?

— Если я все брошу, то это будет выглядеть так, словно я убиваю ее во второй раз.

Франсуа мог бы попробовать убедить ее в том, что журналист, как и следователь, должен стараться не принимать события слишком близко к сердцу. Но она уже предугадала его слова.

— Знаю: глава двадцатая… «Как сохранять объективность при любых обстоятельствах».

Она кусала губы, словно заставляя себя не прокричать, что такая бесстрастность хороша в абстракции. Когда, например, речь идет о финансовом или административном скандале. Но тут убийство. Человек со всеми своими чувствами и переживаниями, закрывший глаза навсегда. Убитый самым подлым и жестоким образом.

Доминик как бы отождествляла себя с этой незнакомой женщиной, увидела свое собственное тело на мостовой. Может быть, она не почувствовала бы себя так, если бы не было этого несостоявшегося рандеву в частном особняке квартала Пасси, где она ждала, словно в окружении эротических видений, наполнявших комнату, и где все дышало ароматами сладострастия. Даже детали — тонкое, вызывающее белье, вдруг выставленное жестоко на всеобщее обозрение, — говорили о том, что эта девушка по вызову готовилась к любовным объятиям, а не к встрече со смертью. Доминик ощущала и свою вину. И именно поэтому ей нужно было любой ценой узнать причину: иначе перед ней всегда стояла бы картина красивого мертвого тела, убранного для любви, точно покойница перед похоронами.

Может быть, Доминик удалось бы немного сдержать свои горькие чувства, вызванные столь неоправданной в ее глазах смертью, если бы не желание, чтобы человек, которому она доверилась, заключил ее в свои объятия. Она была так расстроена, что утратила свой высокомерный вид, который, впрочем, был только маской. Можно было бы утешаться тем, что смерть поджидает где-нибудь всех нас. Но простая жажда жизни восставала в ней против жестокости тех, кто, не колеблясь, швырнул в небытие такое прекрасное создание (пускай порочное, но что из того?), дарившее радость. Никогда еще выражение «умереть во цвете лет» не представлялось ей столь уместным, как в этом случае. Прочитав на лице Доминик эти чувства горечи и гнева, Франсуа выразил свою солидарность.

— Мы будем продолжать… Даже если я тоже окажусь за бортом.

Эти слова показались ему тотчас же ничтожными по сравнению с теми чувствами, которые охватили его. Он был полон нежности и страстно хотел обнять ее, но не решался обнаружить свое волнение. Недомолвки в любви могут порой разрушить зарождающееся счастье. Сдержанность, вызванная опасением сделать жест, способный возмутить и отпугнуть другого, часто все портит, тогда как малая толика искренности разрушила бы оковы притворства, источник всех недоразумений. И, кроме того, те маленькие драмы, с которыми он сталкивался раньше на футбольном поле, вдруг представились ему пустяковыми на фоне той драмы, о которой он пока только догадывался. После звонка мэра-депутата Франсуа стал сомневаться в своих силах. Окажется ли он на высоте? Способен ли разглядеть крапленые карты во время игры? Или хуже того: сможет ли он поддержать коллегу, искушенную в таких расследованиях, не рискует ли он стать обузой для Доминик, а то и навлечь на нее опасность? Две подозрительные смерти уже имеются в этом деле. Угадав его сомнения, Доминик их отвергла.

— В этой истории я доверяю только вам. Если бы вы сказали: «Я бросаю этим заниматься», то я продолжала бы одна.

Он смотрел на нее, и сердце его учащенно билось.

— Тогда мы будем вместе и в радости, и в беде.

Луч солнца вспыхнул в ее карих глазах. Она рассмеялась, словно ее тревоги рассеялись.

— За это вас надо расцеловать.

Она сказала это так, что Франсуа по-товарищески подставил щеку. Подобная игра, если бы продолжалась, так и оставила бы их ни с чем. Но Доминик будто случайно слегка повернула голову. Их губы соприкоснулись. Они обнялись, произнося между поцелуями слова, тысячу раз пересказанные с тех пор, как возникла речь, и всегда новые для влюбленных.

Були смотрел своими зелено-золотистыми глазами, как они склонялись друг к другу, словно два подрубленных дерева. Затем, отметив, что еще светло и рано идти спать, он принялся за свой туалет, совершенно равнодушный ко вздохам и лихорадочному шепоту, доносящимся из-за двери спальни, оставшейся приоткрытой.


Они забыли обо всем на свете. И весь мир сократился до большой кровати, где они открывали друг друга с нетерпением и восторгом мореплавателя, ступающего наконец на новую землю, которая существовала до сих пор только в его воображении. Руки и губы Франсуа скользили по всем изгибам этого тела, которое с трепетом отзывалось на каждое прикосновение. Она, и всадница, и кобылица, выпрямив плечи, с отвердевшими сосками, склоняла голову в момент их общего наслаждения.

Потом пришло успокоение.

И каждый боялся прочитать разочарование в первом взгляде после любви. Они уже изучили карту Нежности с другими и боялись сравнений, которые могли обернуться против них. Но напрасно. Не потому, что их прежние объятия были неудачны. Нет, просто все осталось в прошлом. А плоть так же забывчива, как и душа. Потянувшись, Доминик сладострастно изогнулась.

— Мне так хорошо!

Успокоенный в своем мужском тщеславии, он сказал:

— Прекрасно… Теперь мы будем на «ты».

К ней вернулась ее насмешливая резкость.

— Только идиотки, которые спят со своим патроном, говорят ему потом «вы».

Франсуа рассмеялся.

— Кстати, по поводу работы… Нас ждут на кофе. — Он взглянул на часы. — У нас едва осталось время, чтобы отправиться под душ и бежать.

Доминик вкрадчиво протянула к нему руку.

— Кого мы должны повидать?

Он поспешно встал с кровати.

— Нечего меня соблазнять, чтобы получить ответ. Я так же стоек, как святой Антоний.


«Оберж де ля Рок» — ресторан, известный своей кухней. Отводя ему почетное место в перечне гастрономических заведений, две звездочки в справочнике «Мишлен» и семнадцатый номер в «Го и Милло» [29]предохраняют его все же от орд состоятельных туристов, которые заносят храмы великой французской кухни в свой победный список, как другие — хищников в опись охотничьих трофеев. Они посещают их только рада удовольствия похвастаться, вернувшись домой, перед своими друзьями и знакомыми. Но они не знают, что эта слава очень часто скорее результат рекламы, чем качества блюд, по той простой причине, что шеф-повар, вознесенный кулинарной критикой до небес, проводит сегодня больше времени перед очагами Нью-Йорка или Токио, чем у своих собственных. Блюдо, приготовленное по знаменитому рецепту заместителем, становится лишь жалким подобием оригинала. Хорошо еще, если изобретатель не предлагает его в замороженном виде на телеэкране.

Но здесь — ничего подобного. Зажиточная провинциальная клиентура допускает только один вид отъездов — навсегда. Поэтому шеф-повар следит на кухне за приготовлением каждого блюда, которое официантка в традиционном белом переднике доставляет в большой зал, украшенный пышными букетами цветов без запаха (чтобы не искажать аромат пищи и вин). Гостям лишь остается облизывать пальчики, сидя за круглыми столами, намного более удобными и привлекательными, чем суровые прямоугольники, всегда напоминающие о свадьбах и банкетах.

Держа слово, данное кандидату в президенты клуба, Карло Авола во время обеда ни разу не упомянул о футболе. Можно было подумать, будто он совершил это путешествие только ради того, чтобы поговорить о концертах, пробуя лангусты с кабачками и теленка под корочкой по-люберонски. Как и многие другие, Луи Жомгард поддался обаянию его черных глаз, в которых светился ум, и внимательно слушал свободно льющуюся речь, окрашенную легким итальянским акцентом и подчеркнутую жестикуляцией белых и полных, как у каноника, рук. Импресарио обещал ослепить Вильгранд блеском крупных американских музыкальных комедий и выступлений модных рок- и поп-групп.

Особая ловкость, больше похожая на деликатную внимательность, состояла в том, что Жомгард не мог не заметить, календарь всех этих престижных концертов на сцене муниципального театра Вильгранда (более привыкшей к бульварным пьесам) совпадает со сроками избирательных кампаний. Это свидетельствовало, по крайней мере, об интересе гостя к общественной жизни города и заботе о политическом будущем того, кто был главным представителем его населения в мэрии и Национальном собрании. Жители города непременно отнесут на его счет этот новый культурный подъем, достойный большого городского центра. Поскольку древний лозунг «Хлеба и зрелищ!» по-прежнему сохраняет свою актуальность, развлечения, предоставленные обладателям избирательного бюллетеня, стоят больше длинных речей.

— Если говорить только о спектаклях, то вы, дорогой господин Авола, смотрите на Вильгранд просто влюбленными глазами… Самые популярные исполнители… Сольный концерт Фрэнка Синатры… Группа «Индокитай»… И, кроме того, я слышал, что вы проявляете интерес к спасению нашего футбольного клуба, который переживает тяжелые времена.

Карло не нужно было оборачиваться, чтобы убедиться в том, что в зале ресторана появился Ла Мориньер. Все было продумано: мэр сидел лицом ко входу, и, таким образом, внезапное появление претендента на пост Пьера Малитрана заставило бы его первым заговорить о подлинной цели этой встречи. Авола рассмеялся.

— Когда любят, то все прощают, не так ли, месье депутат? Вильгранд обворожил меня…

Бывший страховой агент появился в поле зрения обоих.

— … И когда есть друзья… — Он показал на пришедшего гостя. — Я думаю, вы знакомы с Жан-Батистом…

Пока двое мужчин обменивались рукопожатием, он сказал несколько слов повару в белом колпаке, который обходил столики, чтобы выслушивать привычные комплименты.

— Ваши блюда достойны высшей похвалы…

Затем он вернулся к причинам своего приезда.

— Поскольку я верю в большое будущее клуба при условии, если к руководству придут новые люди, то решил, по просьбе нашего дорогого Ла Мориньера, внести и свою лепту в это дело.

Луи Жомгард выбрал, понюхав, сигару, протянутую ему в ящичке официанткой.

— Это означает, иными словами, что вы можете внести свою лепту в другое дело, если структуры клуба не будут отвечать вашим представлениям о том, какими им следует быть?

Авола колебался, поднеся к носу предложенную ему «Монтекристо № 1» и остановившись затем на более легкой «Эпикур».

— Возможно, и так.

Присевший к столу Ла Мориньер сделал в сторону официантки жест, показывающий, что он не курит, и вмешался в разговор, в то время как его собеседники старательно отрезали кончики гаванских сигар, прежде чем их зажечь.

— Поговорим откровенно, месье мэр-депутат. Без внешней финансовой поддержки наша спортивная ассоциация не сможет удержаться в первых рядах. И, если придется продать часть команды, чтобы покрыть долги, можно предсказать ее скольжение вниз в самый короткий срок.

Окутанный клубами дыма, местный избранник, казалось, размышлял.

— Не сомневаюсь… Не сомневаюсь… — Он вытянул руку с сигарой в сторону того, кто выдал такой пессимистический прогноз. — А почему я должен верить, что вы действительно тот человек, который может исправить эту катастрофическую ситуацию?

Ла Мориньер выложил карты на стол.

— Потому что лишь я пользуюсь доверием той финансовой группы, которую представляет мой друг Карло.

Авола постарался сгладить углы.

— У меня была возможность судить о способностях Жан-Батиста до его ухода на пенсию, когда он занимался страховыми договорами. Но, очевидно, месье мэр-депутат, если бы положение не было столь критическим и не требовались срочные меры, я никогда не позволил бы себе настаивать на таком выборе.

Жомгард откинулся на спинку стула. Он хорошо знал, что у него нет выбора. Осторожные расспросы среда членов руководящего комитета показали, что большинство из них, опасаясь прекращения клубом платежей по своим обязательствам, склонялось к решению отдать свой голос Ла Мориньеру, если только тот объяснит происхождение средств неизвестных вкладчиков. Обращение за помощью к банкам, где и так уже были взяты краткосрочные ссуды, или значительное увеличение муниципальных субсидий клубу, способное привести к росту местных налогов, в период кризиса были исключены. И он вынужден был если не доверить этим господам, то, по крайней мере, предоставить им свободу действий. Его смущал явный сговор между ними, хотя он не понимал тайных пружин.

Хорошенькая официантка принесла кофе с маленькими горькими шоколадками. Бархатный взгляд Карло стало совсем дружеским.

— Вы позволите мне называть вас Луи? — И, не дожидаясь ответа, сказал: — Не ищите никаких скрытых причин в нашем стремлении начать своего рода процедуру публичной продажи клуба. Некоторые друзья и я сам давно уже стремились разнообразить свои активы за счет профессионального спорта, который является источником значительной добавленной стоимости…

Он ловко пускал в ход полуправду, прикрываясь ссылками на свободное предпринимательство.

— Мы деловые люди — и этим все сказано. Мой друг обратился ко мне в удачный момент. Это говорит о том, что у него хороший нюх. Немаловажное качество для руководителя, которому необходимо подбирать сотрудников, искать игроков, рискуя при этом миллиардами сантимов. Но я не буду настаивать, если вы откажетесь поддержать нас, увидев иной, более устраивающий вас вариант, или если вы возражаете против проникновения иностранного капитала во французский футбол. Хотя в наше время, когда хотят объединить и построить новую Европу… Во всяком случае, я сохраню самые лучшие впечатления о превосходном обеде в вашем обществе.

Хотя и прикрытый любезными фразами, ультиматум прозвучал недвусмысленно. Мэр-депутат не был этим шокирован. Он сам не раз действовал подобным образом, добиваясь принятия нужных решений. И, кроме того, не было ничего предосудительного в переговорах с импресарио, представительства которого открыты на всех самых знаменитых улицах мира. Разумеется, Ла Мориньер был не тем человеком, который им нужен. До сих пор Жомгард относился к нему, скорее, как к костюму от Кардена, набитому ватой. Но каждый может ошибаться в людях. Чтобы затеять одному такую операцию, требовалась незаурядная ловкость. Почему же тогда не проверить способности этого деятеля, которого до сих пор ни в чем нельзя было упрекнуть — может, только в некоторых политических взглядах? Но разве крайне правые не становятся все более респектабельными во Франции? Зачем же тогда слыть большим роялистом, чем сам король? Не говоря уж о том, что успешное спасение футбольного клуба с его десятками тысяч активных и пассивных болельщиков, обеспеченное этой встречей, могло бы пойти на пользу его кандидатуре во время будущих предвыборных баталий. Он сказал напоследок:

— Прекрасно, господа. Мэрия не наложит своего вето. Но при одном условии: гарантировать, что средства, предназначенные поддержать клуб на плаву, реально существуют… — Он постарался перещеголять в любезности Аволу. — Я не ставлю под сомнение ваше слово… Вы разрешите мне называть вас «мой дорогой Карло»? — И, по примеру импресарио, продолжал, не дожидаясь ответа: — Итак, мой дорогой Карло, поскольку речь идет о бизнесе, я полагаю, вы не сочтете неуместным мое пожелание, чтобы все совершалось по правилам?

Мэр взглянул краешком глаза на свои часы, говоря себе, что Рошан не должен опоздать. Ла Мориньер, охваченный внезапным беспокойством, повернулся к итальянцу, который, улыбнувшись, достал бумажник из крокодиловой кожи.

— Я могу сейчас же выполнить ваше пожелание, мой дорогой Луи.

Жомгард волновался, не видя спортивного журналиста. Наступил удобный момент: импресарио достал из кармашка бумажника чек, развернул и положил на белую скатерть.

— Как вы можете убедиться, речь идет о денежном документе, удостоверенном должным образом «Чейз Манхэттен Бэнк».

Мэр-депутат опустил взгляд на прямоугольный листок бумаги. На нем были напечатаны цифры: двадцать пять миллионов долларов. Сумма, с лихвой покрывающая дефицит футбольного клуба. Немного театральным жестом Жомгард поправил на носу очки, словно желая лишний раз удостовериться в размере означенной суммы. Авола слишком поздно понял значение этой демонстративной позы, несмотря на порывистое движение Ла Мориньера, попытавшегося предупредить его…

За его спиной с легким треском блеснула фотовспышка.

Маневр итальянца обернулся в какой-то степени против него самого. Посадив Луи Жомгарда лицом к входу, чтобы поразить его неожиданным появлением Ла Мориньера, он не мог предвидеть, что мэр-депутат может сыграть с ним такую же шутку, только наоборот. Не успел он убрать чек с «шапкой» «Чейз Манхэттен Бэнк» со стола, как последовала вторая короткая вспышка.

Авола обернулся и увидел красивую молодую женщину. Она поднесла к глазам один из двух аппаратов, висящих на шее, и снова нажала на спуск, чтобы запечатлеть эту «семейную сцену», в то время как Франсуа подошел к столу, чтобы пожать руку депутату и претенденту на пост Пьера Малитрана. Придя в себя, Карло убрал в бумажник кусочек бумаги ценой в миллиарды сантимов. Он сделал вид, что озабочен лишь одним: чтобы чек на такую сумму не валялся на скатерти. Народный избранник представил пришедших:

— Франсуа Рошан, журналист «Курье дю Миди» и репортер журнала «Баллон д'ор». Один из наших лучших специалистов во футболу, дорогой Карло. Я бы посоветовал прислушиваться к его мнению.

Обращаясь к Рошану, он продолжал:

— Может быть, вы не знаете великого Карло Аволу, Франсуа… Один из королей Бродвея. Он не только предлагает Вильгранду — первому во Франции — некоторые из своих знаменитых шоу, но еще хочет выступить в роли спасителя нашего бедного клуба, который так нуждается в помощи.

Франсуа должен был признать, что образ добродетельного капиталиста, который спешит на бирже помочь предприятию, атакованному бессовестными хищниками, вполне шел этому горячему итальянцу, чей взгляд остановился на его спутнице — взгляд мужчины, знающею толк в женщинах и при любых обстоятельствах уделяющего им внимание. Рошан представил ее:

— Доминик Патти, фоторепортер.

Он добавил, обращаясь к Луи Жомгарду, который привык его видеть на футбольных полях в сопровождении не столь привлекательного помощника:

— Брюньон подхватил какой-то вирус. К счастью, мадемуазель смогла заменить его в последний момент. Она собралась на скорую руку.

Карло галантно склонился к руке гостьи.

— Очень красивую руку… Под стать фигуре, которой позавидовали бы наши танцовщицы… Если вы когда-нибудь захотите сменить профессию…

Все рассмеялись. Официанты принесли дополнительные стулья. А те, кто уже сидел за столом, прикидывали возможные последствия такого завершения обеда.

Мэр-депутат не видел никакого подвоха в присутствии Доминик, которую он до сих пор не встречал, но был раздражен тем, что Рошан привел с собой фотожурналиста. Он предпочел бы только беседу, содержание которой всегда можно опровергнуть или, в крайнем случае, смягчить, если понадобится.

Жан-Батист де Ла Мориньер, напротив, распустил перья как павлин. Фото настранице самой крупной региональной газеты в компании с первым должностным лицом города и импресарио всемирно знаменитых артистов, имена которых приводят в трепет простых смертных, казалось ему бесценной поддержкой. Разве может после этого пост президента клуба ускользнуть от него? Он был ободрен и тем, что Жомгард, известный своей осторожностью, согласился столь открыто «засветиться». Ему даже приходило в голову не держит ли мафия на мэра каких-нибудь компрометирующих документов?

Франсуа достал блокнот и ручку из бесформенных карманов своего старомодного плаща, который он не оставил на вешалке, а почти нежно повесил, сложив, на спинке стула.

Единственным человеком, который задавался вопросами относительно спутницы журналиста, был Карло.

Как только было произнесено имя Доминик Патти, он почувствовал тревогу.

Роль мнимого фоторепортера ни на минуту его не обманула. По той простой причине, что он сам отметил галочкой ее имя в предложенном ему списке — по совету продавца итальянских машин, того, у которого было золотое кольцо в ухе. Тот сослался на решительный и честолюбивый характер молодой женщины: это позволяло путем телефонных звонков использовать ее, чтобы посеять беспокойство, а может быть, и раздоры внутри руководящего комитета футбольного клуба. Теперь Авола считал подобный ход ошибкой, ибо пришлось убрать ту девку, с которой должна была встретиться в Париже именно эта особа. Все это было весьма подозрительным, и ему не нравилось, что чек «Чейз Манхэттен Бэнк» мог быть запечатлен объективом фотоаппарата «Никон».

Вопросы, задаваемые Франсуа, и ответы сменяли друг друга. Речь шла только о стратегии спасения спортивной ассоциации Вильгранда и причинах, побудивших иностранца принять в ней участие. Авола повторил то, что уже сказал мэру-депутату, сообщив предполагаемую сумму частных инвестиций. После этого дела претендента на пост президента клуба должны будут пойти как по маслу. Луи Жомгард, удовлетворенный представленными гарантиями и тем, что этот обед, ввиду присутствия представителей массмедиа, уже не может быть истолкован как некий сговор, довольствовался тем, что одобрительно кивал.

Доминик не знала, что итальянец, которого она находила довольно обаятельным, разоблачил ее. Вынужденная молчать, она с трудом сдерживала вертевшиеся у нее на языке вопросы. Она хотела, чтобы Франсуа заговорил о самоубийстве казначея клуба. Хотя бы для того, чтобы взглянуть на лица трех остальных. А также о кратковременных остановках Паулы Стайнер в городском отеле и ее загадочной смерти. Она добавила бы сюда и поломку автомобиля Пьера Малитрана и спросила бы под конец, не боятся ли они сами пострадать от тех бед, которые, кажется, обрушиваются на отдельных лиц, стоящих за кулисами футбольного клуба.

Но, несмотря на ее выразительные взгляды, Франсуа придерживался строго спортивной тематики, заставляя ее кипеть от негодования. Теперь она кусала губы — предложение сыграть роль фоторепортера исходило от нее. Те, с кем они собирались беседовать, могли посчитать странным, что двое журналистов, по идее конкурирующие друг с другом, решили вдруг ни с того ни с сего поделить сенсационную информацию между собой. А вот соединение слова и образа должно было показаться им вполне естественным…

Франсуа поднялся и спрятал записную книжку, ручку и портативный магнитофон в карманах своего видавшего виды плаща, совершенно не коснувшись загадок, ответы на которые Доминик надеялась получить. Она вынуждена была скрепя сердце последовать примеру своего спутника, когда вдруг ей пришло в голову, что в ее руках, быть может, оказалась нить Ариадны — на пленке аппарата «Никон». Инстинктивно она схватила рукой свой фотоаппарат, висящий на груди, словно боясь, что его могут отнять.

Этот жест не ускользнул от Карло, взгляд которого гипнотизировал Доминик. Чтобы освободиться от охватившего ее беспокойного, хотя и не такого уж неприятного чувства, она принужденно засмеялась, словно осуждая свой собственный, показавшийся ей самой нелепым вопрос.

— У меня что, прыщ на носу?

Веселый огонек вспыхнул в черных и пытливых глазах итальянца.

— Вы слишком красивы и умны, мадемуазель, чтобы беспокоиться о таких мелочах. Вы упрекнули бы меня, если бы мой интерес к вам ограничился только вашей внешностью. Прошу вас: не стоит меня недооценивать.


— Он все понял, как только ты произнес мое имя.

Доминик вела свой «ренджровер» в потоке машин, раздувая от гнева ноздри и не уступая никому дорогу.

— Этот тип любит дергать за ниточки марионеток. Но если он думает, что сможет заставить меня задирать ноги, как своих «герлз», то ошибается!

Франсуа иронически заметил:

— А мне кажется, что он произвел на тебя впечатление.

Уязвленная, она крутанула руль и едва вывернула его обратно, чтобы не столкнуться с едущим рядом «рено».

— Волнистые волосы и жгучие глаза — это впечатляло, может быть, наших бабушек. А я предпочитаю помятых интеллигентов вроде тебя.

Водитель «рено» догнал их в заторе и проорал в открытое окно:

— Эй ты, задница!

Доминик одарила его своей самой радушной улыбкой и прокричала в ответ:

— Педик!

Затем она направила свой вездеход в открывшийся просвет, промолвив со вздохом:

— Может быть, это и не так, но душу я облегчила. — И снова стала серьезной: — Как ты считаешь, твой фотограф сможет сейчас проявить пленку?

Рошан пожал плечами.

— Если не заупрямится, как бык. А то может и послать к черту.

Доминик философски заметила:

— Значит, он не такой уж податливый, твой напарник.


Брюньон, с заспанным лицом, слегка одутловатым после тяжелого сна и отнюдь не одного стаканчика белого вина, в напяленных второпях полотняных мятых брюках и шлепанцах, открыл дверь. Он вытаращил глаза, увидев Доминик на лестничной площадке, где пахло супом.

— Я вкалывал полночи. И теперь отдыхаю.

Доминик понимающе взглянула на него, протянув руку.

— Не извиняйтесь. Чтобы получать фотографии такого качества, как делаете вы, надо немало потрудиться.

Польщенный фоторепортер покосился на ее «Никон».

— Вы тоже из нашей братии?

Доминик скромно опустила глаза.

— Я бы не осмелилась так сказать, господин Брюньон.

Тот проворчал:

— Зовите меня просто Фернан.

Франсуа был потрясен, глядя на Доминик. «Боже, она сумела охмурить этого старого медведя». Брюньон повел их в свое жилище. Одна из двух комнат служила ему лабораторией. Ногой он засунул под разобранную кровать свои носки и трусы и тогда уж спросил:

— Чем могу быть полезен?

Она протянула японскую камеру.

— Я сделала три фотографии, которые нам срочно необходимы. Если это вас не очень затруднит…

Брюньон уже готов был сдувать с нее пылинки.

— Все будет готово моментально.

Он обратился к Франсуа:

— Ты знаешь мою квартиру. Приготовь кофе для мадемуазель…

Доминик придала своему чуть хрипловатому голосу всю возможную нежность.

— Спасибо… Зовите меня просто Доминик.

Франсуа был готов влепить ей пощечину. Куда девалась ее минутная слабость? Она снова облачилась в свою броню, чтобы вступить в бой. И легко приспособилась к новой обстановке. Ей все отлично удалось: даже этот неотесанный Брюньон отправился в свою лабораторию, промолвив, перед тем как закрыться:

— Идет. Одну минуточку, Доминик.

Она набросила одеяло на простыню сомнительной свежести и села на стул.

— Он не такой уж страшный, как ты говорил.

Франсуа предпочел пройти в кухню, ничего не ответив.


Брюньон вышел из лаборатории, держа в руке три еще мокрых отпечатка. Отодвинув чашки, он разложил фотографии на столе.

— Принимайте работу!

Заинтересованные гости склонились над снимками. На первом Авола был виден со спины, мэр-депутат — анфас, а Жан-Батист де Ла Мориньер — в профиль. Они как завороженные смотрели на прямоугольный листок бумаги, лежавший перед ними на скатерти. Хотя на нем почти ничего нельзя было разобрать, было ясно, что это банковский чек. На других фотографиях документ уже исчез. Франсуа вздохнул.

— Это нам мало что дает.

Доминик закурила и скомандовала:

— Принесите лупу.

К удивлению ее напарника, привыкшего к постоянному брюзжанию Брюньона в ответ на его малейшие просьбы, фоторепортер подчинился беспрекословно, как собачонка, и принес лупу. Доминик стала пристально рассматривать чек через увеличительное стекло и потом сказала:

— Я не могу ничего понять, кроме надписи «Чейз Манхэттен Бэнк». — Она выпрямилась и посмотрела умоляюще на Брюньона. — Я прошу вас о невозможном, Фернан…

Уверенный в своей технике, тот выпятил грудь. Изумленный Франсуа видел, что тот сделал бы все, о чем попросила бы Доминик. Он даже спросил себя: «Не вертит ли она так же мною, чтобы добиться своего?» И потом, вспомнив о ее самозабвенных объятиях, выругал себя за подобное подозрение: «Нет, это только сейчас она играет роль». Брюньон взглянул на фото, протянутое молодой женщиной.

— Вы не могли бы максимально увеличить только чек?

Вместо ответа он повернулся к ней плохо выбритой щекой и голосом ярмарочного зазывалы проговорил:

— Еще один маленький поцелуй, и артист начнет свой номер.

Рошан отвел взгляд.


Окурки заполнили пепельницу. Франсуа, надувшись, смотрел в окно. Наконец фоторепортер, торжествуя, появился на пороге лаборатории.

— Я же сказал вам, что для Брюньона нет невозможного.

Он положил увеличенный снимок на стол и отступил назад, словно художник в ожидании похвал, предоставляющий ценителям судить о качестве своего творения. Журналисты снова склонились над фотографией. Все детали чека были отлично видны. Франсуа восхищенно присвистнул, прочитав указанную в нем черным по белому сумму.

— Вот это да!.. Двадцать пять миллионов долларов… эти господа не шутят.

Доминик, казалось, тоже находилась под впечатлением увиденного.

— Никогда бы не подумала, что такие суммы может притягивать простой кожаный мяч.

Фотограф усмехнулся, философски заметив:

— Найдутся люди, готовые за такие денежки убить отца с матерью. И после этого жалуются на грубую игру. Но при нынешней цене удара по воротам не надо удивляться, что некоторые ведут себя на поле, как бандиты. Тут правило такое: «Убирайся, а я займу твое место».

И, не довольствуясь сказанным по поводу оборотной стороны футбольной жизни, по крайней мере, в Вильгранде, он добавил, словно клоун:

— Вы не скажете спасибо маленькому Фернану?

Его всегдашний напарник, раздосадованный этими ужимками, проворчал:

— Тебе не надоело дурачиться?

И остатки плохого настроения он обрушил на свою спутницу.

— Согласен, нам остается лишь опубликовать эту цифру, а фото не позволит им что-либо опровергнуть. Но ничто не доказывает, что Карло Авола замыслил какой-то подвох, который уже стоил жизни двоим… — Он прочел название фирмы, выдавшей чек: — Люксембургская генеральная инвестиционная компания… Все вполне официально. Эти деньги появились не из шляпы!

Доминик не дала себя поколебать.

— Именно это мы и выясним. Ведь нам известен номер счета.

Спортивный репортер снова почувствовал себя бесконечно далеким от той журналистки, в которую окунулся теперь.

— Если бы мы были своими людьми в банке… Но даже если ты выкинешь с директором «Чейз Манхэттен Бэнк» в Нью-Йорке такой же номер, как с нашим великим лопухом Брюньоном, я сомневаюсь, что он предоставит тебе конфиденциальную информацию.

Засовывая фотографию в карман куртки, Доминик бросила решительно:

— Ты идешь?.. Когда нельзя обратиться к Господу Богу, остается только попросить Давида.


Заброшенный завод и полуразрушенный дом бывшего владельца, обросший колючим кустарником, казался в сумерках кадром из фантастического фильма. Франсуа не очень бы удивился, если бы дверь открыл какой-нибудь робот-слуга. Лишь бы это не оказался двойник чудовища Франкенштейна.

Но у Давида, встретившего их, не было даже заостренных клыков.

— Так что? Вам еще нужен маленький талмудист из мира микропроцессоров?

Он по-братски поцеловал Доминик, увлекая ее, обняв за талию, в дом. Франсуа утешился тем, что нашел нечто суетливое в этом парне, способном взламывать самую изощренную кодовую защиту компьютеров. Он увидел в нем достойного преемника толкователей каббалы, искавших конечное в бесконечном, восходя к самым истокам мироздания. Разве не этой цели служили в каком-то смысле горящие экраны его компьютеров? Словно обращаясь к священным древнееврейским текстам, включая тору, их хозяин (выставлявший себя ревностным слугой электронных мозгов) запросил компьютерную память, заложив в нее номер счета Люксембургской инвестиционной компании в «Чейз Манхэттен Бэнк», оказавшийся, таким образом, объектом теологического исследования.

Ловкие пальцы забегали но клавишам. Его не обескураживали отказы допуска в святая святых из-за незнания паролей. Он стал высвечивать на экране ключевые термины специального словаря (составленного наверняка для узкого круга взломщиков электронных крепостей), бормоча, что западному миру печальным образом не хватает воображения: банкиры и поэты используют обычно один и тот же набор слов, чтобы обозначить самое для них сокровенное.

Франсуа с любопытством следил за этими лихорадочными поисками, желая, чтобы они увенчались успехом, и в то же время опасаясь, что будет вынужден аплодировать этому странному типу, которого продолжал считать потенциальным соперником в сердечных делах. Несмотря на его молчаливый скептицизм, сеанс электронной магии закончился удачно.

На стеклянном экране вдруг засветилась, слабо мерцая надписями, схема организации фирмы. Доминик воскликнула:

— Эврика!

Рошан успокоил себя тем, что это проникновение в банковские секреты позволит ему продолжать расследование вместе с той, которая стала ему теперь так дорога. Доминик заметила:

— Это похоже на русские матрешки.

Действительно, Люксембургская генеральная инвестиционная компания оказалась лишь конечным пунктом в длинном ряду других коммерческих фирм с названиями одно пышнее другого. Их штаб-квартиры были рассыпаны по большинству районов мира, слывущих налоговым раем: Сейшельские острова, Багамские острова, Монако, остров Ангилья. Эта финансовая пирамида утыкалась вершиной в сицилийское кредитное заведение: «Банко де Сиракуз».

Возбужденный Давид снова стал переходить от одного компьютера к другому, стремясь выявить последние перемещения активов.

Удача опять улыбнулась им.

Многочисленные фирмы — щупальца этого многонационального спрута — держали свои счета в одном и том же нью-йоркском отделении «Чейз Манхэттен Бэнк», уверенные в его лояльности, которую гарантировала значительная сумма вкладов (их массовое снятие означало бы катастрофу для этого отделения). Именно на это отделение был выписан чек, продемонстрированный Карло Аволой.

Оставалось теперь вникнуть в смысл всех этих колонок, где были записаны суммы в лирах, долларах или фунтах стерлингов. Франсуа лишний раз восхитился эффективностью действий своей спутницы, которая, усевшись, в свою очередь, за один из компьютеров, стала жонглировать датами и обозначенными денежными суммами, чтобы разобраться в механизме их переводов. Можно было подумать, что она была помощником биржевого маклера на Уолл-стрит. Давид не преминул это отметить.

— Скажи, есть что-то, чего ты не умеешь? Это бы меня весьма утешило.

Но ничто, включая юмор, не могло отвлечь Доминик от ее кропотливого труда. Она только попросила кофе.

— Чтобы продержаться до конца.

Франсуа, ничего не делавший, ибо ничего не смыслил в математике, вызвался помочь и вскоре вернулся из кухни с крепким до горечи «мокко». Прошло уже несколько часов, с тех пор как они начали эту работу. Ночь пролетела так быстро, что они не заметили. То записывая что-то на экране, то стирая, Доминик пила чашку за чашкой и курила сигареты одну за другой. Дым плавал по комнате, создавая вокруг лампы призрачный ореол, словно в фантастическом фильме, где подмигивающие компьютеры были бы действующими лицами, а люди, прикованные к клавишам, их творениями.

— Я нашла!

Этот победный возглас вывел мужчин из сонного оцепенения. Доминик потянулась и вновь закурила.

— Ясно, что деньги поступают только из одного источника и затем водопадом растекаются по всей пирамиде. Система хорошо отработана. Движение средств происходит регулярно, три раза в месяц, распределяясь в одних и тех же пропорциях независимо от общей суммы… А она огромна: каждый раз миллионы.

Давид пояснил:

— Это просто… Программа была заложена в память на диско. Единственная переменная — это общая сумма. А компьютер производит подсчеты.

Франсуа пожал плечами.

— Я не вижу, что в этой системе может быть незаконного или подозрительного.

Доминик хрипловато рассмеялась.

— Внешне — ничего. Но есть один изъян… Источник поступающей первоначально суммы никогда не указывается. Можно подумать, что речь идет о манне небесной, которую распределяет среди изголодавшихся добрый пастырь, какой-нибудь Святой Франциск Ассизский, действующий на Сицилии под вывеской «Банко де Сиракуз»… Вкладчик неизвестен, анонимен… Деньги поступают на счет каждые десять дней. Остается лишь…

Вывод напрашивался сам собой. Рошан сделал его:

— Речь может идти только о вкладах мафии.

Его спутница стала размышлять.

— Тот факт, что банк, хотя бы из предосторожности, не прибегает к подставным вкладчикам, позволяет думать, что он также принадлежит «коза ностре». Поэтому нам нельзя рассчитывать на его помощь.

Франсуа подумал, что фантастический фильм вдруг обернулся фильмом ужасов. Словно батарея электронных роботов произвела на свет гигантского спрута, протянувшего повсюду длинные щупальца с присосками. Это чудовище, которое появилось из неведомых глубин, способно выбросить черную вязкую жидкость и исчезнуть. В деятельности компании, казалось бы, не было ничего предосудительного, если не считать стремления уйти от налогов (впрочем, кто об этом не мечтает?). Но за его респектабельным фасадом скрывалась целая преступная армия — «крестных отцов», «людей чести», «муравьев», доставляющих и продающих товар, «солдат», утверждающих законы «благородного общества». Проституция, игорный бизнес, торговля наркотиками… Но каким образом проблемы кожаного мяча в Вильгранде могли касаться кровавого братства, которое собирает свою добычу, эксплуатируя низменные человеческие страсти? Доминик первая отреагировала на то, что открылось их взору.

— И последнее, Давид… Ты можешь выудить предприятия, акционером которых является Люксембургская генеральная инвестиционная компания?

Пальцы виртуоза электронных машин снова побежали по клавишам. На экране высветилась четкая схема. Оставалось только прочитать названия фирм. И среди них оказалось театральное агентство Карло Аволы. А также фирма по продаже недвижимости, страховая компания, автомобильно-транспортное предприятие. Люксембургская компания имела свою долю в агропромышленном секторе, сахарной, молочной промышленности, торговле предметами роскоши, фармацевтической промышленности, гостиничном деле, туризме, торговых центрах, рассеянных по всей Европе, и в знаменитом винодельческом хозяйстве Бордо.

— Смотри-ка, они запустили пальцы повсюду, — заметил Давид.

Доминик и Франсуа не смеялись: они были потрясены размахом и разнообразием этих финансовых связей и зависимостей. «Грязные» деньги присосались, подобно вампиру, к капиталам известных фирм.

Какой менеджер, даже обнаружив, насколько фонды его собственного предприятия заражены, осмелится потребовать, чтобы эти нечистые средства были изъяты? Даже если бы по моральным соображениям он решился сделать это, другие совладельцы, пусть столь же благонамеренные, выступили бы против. Ибо это привело бы в скором времени к неплатежеспособности фирмы, и тысячи наемных работников оказались бы на улице. Подобную дилемму решить не так-то просто.

Светившаяся на экране четкая, ясная и понятная схема со стрелками, соединяющими небольшие прямоугольники с названиями известных фирм, вдругоказалась благопристойным фасадом, скрывающим мрачный мир, где свирепствует зараза, столь же тяжкая, как спид, а может быть, еще более вредоносная. Чтобы убедиться в этом, достаточно было пересчитать фирмы, где «Банко де Сиракуз» получил через люксембургский филиал большинство в административных советах, а также совместные предприятия классического типа (а фактически — объединение уже зараженных компаний с другими, еще здоровыми), открывшие свои ворота для этого современного троянского коня.

Однако Рошан не мог понять, какую роль мог бы сыграть профессиональный французский футбол, тяжкое финансовое положение которого было ему хорошо известно, в этой стратегии захвата наиболее доходных фирм. Их прибыли сливаются с «грязными» инвестициями, которые, словно выскочки, приобретшие лоск в светских салонах, получают печать добропорядочности, растворившись в доселе безупречных капиталах.

— Если только они не хотят выбросить свои деньги на ветер, то их стремление взять под контроль футбольный клуб Вильгранда или любого другого такого же французского города выглядит, по крайней мере, странно.

Он стал размышлять, давая понять Давиду, что и он, Франсуа, чего-то стоит в этом расследовании.

— На вечерних матчах очень часто зрителей бывает мало, не говоря уж о законе девятьсот первого года, запрещающем общественным объединениям получать прибыль… Спонсоры неохотно делают ставку на команды, которые еще не добились впечатляющих результатов. Чтобы их достичь, нужно покупать игроков, требующих астрономической оплаты. Получается порочный круг. Особенно если учесть, что прибыльные телевизионные трансляции зависят от участия команды в состязаниях за европейские кубки, которое возможно только после разрешения названных проблем… Из всего этого вытекает лишь одно объяснение: французский футбол и, в частности, спортивные ассоциации становятся сферой благотворительности мафии…

Он в это, конечно, не верил. И Доминик тоже. Продолжая сомневаться, они покинули Давида, поблагодарив его и обещав держать все в полном секрете. У двери Доминик снова горячо расцеловала взломщика электронных кодовых замков, который рассмеялся, увидев вытянувшееся лицо Франсуа, не сумевшего сдержать своих чувств.

— Не волнуйтесь… Моя мама заставила меня поклясться на торе, что я никогда не женюсь на иноверке… — Он обнял Доминик. — Я сожалею об этом. Но, с одной стороны, я не хочу навлечь на себя ее громы и молнии, а с другой — моя мечта сочетаться браком с Вуди Алленом и родить братьев Маркс. [30]

После этой остроты он вежливо выпроводил их за дверь.


У них было еще время, чтобы отправиться к нему и заняться любовью. Страсть не покидала их. Однако, ничего не сказав друг другу в автомобиле, оба, как и в прошлые вечера, снова оказались за столиком в пивном баре «Эсперанс». Может быть, они боялись идти слишком уж быстро. Или опасались пут любовной связи. Или просто не желали смешивать работу и наслаждение. Наверное, тут было всего понемногу. А также страшила мысль, что партнер, разочарованный в первый раз, скажет «нет».

Человек так устроен, что всегда сомневается. Даже тогда, когда все, казалось бы, должно успокаивать его: тепло смотрящих на него глаз, нежность улыбки, затянувшиеся прикосновения. Но, пережив болезненную неудачу в любви много лет назад, Франсуа боялся повторения пройденного. А Доминик вспомнила о репутации «холодного красавчика», которой пользовался Рошан среди некоторых ее знакомых. Один, таким образом, опасался еще раз подвергнуться осмеянию, а другая — поддерживать интимные отношения без перспектив. И никто из них не осмелился афишировать свою зарождающуюся любовь, боясь позора и разочарования.

Поглощая горячие бутерброды и пиво, они продолжали строго профессиональный разговор. Им было невдомек: достаточно взглянуть на них, чтобы догадаться об их любви. Может быть, потому, что сильное чувство (даже если оно не осознается самими влюбленными) и утоленная страсть создают такую ауру (какой бы тонкой она ни была), которую замечают все, кто когда-либо испытал их власть. И, утратив эту радость, завидуют тем, кому еще предстоит ее пережить. Не ведая, что их состояние очевидно для всех, Франсуа и Доминик удерживали себя в рамках внешней холодности.

— Одной статьи будет достаточно, чтобы вызвать взрыв. Даже если мы не можем прямо указать на причастность к этому делу мафии, разоблачение связи Карло Аволы с Люксембургской компанией, зависящей от сицилийского банка, заставит наших деятелей задуматься над подлинными мотивами того, кто выставляет себя в роли спасителя клуба… Я мог бы связаться с редакцией журнала «Баллон д'ор».

Доминик возразила:

— Не может быть и речи.

Решив, что она считает читательскую аудиторию спортивного еженедельника слишком узкой, Франсуа предложил ей альтернативу.

— Ты говорила о «Либерасьон». Если ты предпочитаешь…

Доминик была категорична.

— Ни в коем случае.

Рошан удивился.

— Что же ты тогда предлагаешь?

Она откинулась на спинку дивана и решительно заявила:

— Не продавать ни строчки до тех пор, пока мы не будем знать всю подноготную этого дела. В противном случае мы только дадим пищу нашим собратьям, которым останется лишь пойти по проложенному следу. И поверь мне, они отдадут за это все на свете…

— Добрый вечер, месье Рошан.

Франсуа поднял голову и увидел комиссара полиции Варуа.

— Полицейские тоже иногда испытывают жажду. Мы не деревянные.

Франсуа представил свою спутницу:

— Мадемуазель Патти.

Полицейский пожал руку Доминик, приняв притворно опечаленный вид.

— Мне очень жаль, что случилась неприятность с тем интервью, которое дал вам наш друг Рошан. Да и у него самого появились кое-какие трения с его газетой. Но если вас это может утешить, то рад сообщить, что и мне предложено заниматься лишь непорядками на нашем муниципальном транспорте… Поэтому, если вы захотите образовать профсоюз пострадавших при расследовании самоубийства Виктора Пере и одной шикарной шлюхи, не забудьте записать туда и меня… Такой служака, как я, всегда может пригодиться… Не буду больше вас беспокоить. Рад был встрече. — Он сделал пару шагов и обернулся. — Вам чертовски повезло, мой дорогой Рошан. Мадемуазель Патти более чем очаровательна.

После этого комплимента (показавшего, что и он почувствовал атмосферу влюбленности, окружавшую их беседу) Варуа пошел прочь, не обращая никакого внимания на игроков в карты. Доминик проводила взглядом его подтянутую фигуру.

— Как ты считаешь, из него можно вытянуть какую-нибудь информацию?

Франсуа рассмеялся.

— Ты сумела бы. Своими чарами ты способна заставить далай-ламу признаться, что он иудей или магометанин… И, кроме того, Варуа не может перенести, что у него отобрали это дело. А такая досада — сильная движущая сила. — Он пристально посмотрел на нее. — Скажи, а что движет тобой: желание открыть правду или просто честолюбие?

Она ответила:

— Ты хорошо знаешь: то, что там замышляют, выходит далеко за пределы спортивной ассоциации Вильгранда… и даже большинства футбольных клубов Франции. Возможно, что такие же маневры происходят вокруг некоторых итальянских, немецких или английских команд. Для мафии ставки должны быть велики… Уже два замаскированных убийства. Твой комиссар полиции только что на это намекнул. Карло Авола лишь исполнитель, и он не остановится ни перед чем. Я читала кое-что о «коза ностре»: мафиози не имеет права на неудачу.

Ему нравилась ее увлеченность. Хотя сам он не испытывал такого энтузиазма.

— Нам выпал огромный шанс, Франсуа. Если мы выведем их на чистую воду, нам обеспечены публикации на мировом уровне. Статьи… А возможно, и книга…

Она тут же, подчеркивая каждое слово, произнесла заголовок:

— «Когда грязные деньги овладевают спортом»… Доминик Патти и Франсуа Рошан.

Он поддразнил ее:

— Ты не претендуешь, случайно, на премию Пулитцера? [31]

В глазах Доминик промелькнул вызов.

— Не мне тебе рассказывать, что Вудворд и Бернштейн, до того как они прославились с «Уотергейтом», вели рубрику мелких происшествий в «Вашингтон пост». А все началось с одного типа, который сообщил о попытке ограбления… У нас уже теперь намного больше фактов… Два трупа, попытка подстроить автокатастрофу. И такая красноречивая схема организации финансовых компаний. Мне премии Альберта будет достаточно.

Было что-то ребяческое в ее претензии на самую престижную премию, которую может получить французский журналист. Но в то же время и что-то возбуждающее. Когда он подумал об этом, она, в свою очередь, спросила:

— А ты… Почему ты пошел на это?

Он попытался отшутиться.

— Ты знаешь, что я люблю не ходить, а бегать.

Доминик не приняла шутки.

— Скажи серьезно. Это очень важно.

«Хороший вопрос, — подумал он. — Что же и вправду ведет меня теперь после стольких лет беззаботной жизни?» Он не уклонился от ответа.

— Прежде всего потому, что я работаю с тобой вместе. Хотя это не главное. Мы могли бы… Я бы мог любить тебя, и не бросаясь очертя голову в это осиное гнездо.

Доминик рассмеялась своим хрипловатым смешком.

— Опасность обостряет чувства, не так ли? — Она снова стала серьезной. — Ты знаешь…

Доминик заколебалась, словно взвешивая слова, перед тем как их произнести. Позднее они поймут, что этот момент был для них решающим.

— …Мои чувства к тебе не изменились бы, если бы ты решил, что это не твоя работа — ворошить подобное дерьмо.

Доминик была нарочито грубой и вульгарной, чтобы он понял: она не требует от него тоже спускаться в ад. Но сама она не откажется от намеченной цели, потому что ее призвание стало неотделимо от нее самой. Он отметил это и сказал:

— Если бы речь шла о чем-то другом, то я бы счел, что это меня не касается. Но знаешь ли, я люблю футбол, с тех пор как помню себя. Мой отец таскал меня с собой на матчи по воскресеньям. Это были не крупные соревнования, нет — всего лишь скромные, непритязательные встречи деревенских команд. Там ставили пару ворот где-нибудь на пустыре… Зрители стояли у края поля. А я сидел на плечах у отца… Собственно говоря, это должно было бы отвадить меня от футбола на всю жизнь…

Молодая женщина слушала его, чуть насмешливо и растроганно, не понимая все же, что за колдовство может заключаться в спорте, где пинают ногами мешок, наполненный воздухом.

— Но произошло как раз обратное. Может быть, из-за всей обстановки, окружавшей встречи… Зрители, судья, игроки… Их подбадривают, свистят, ругаются, ликуют… Я думал, что пришел на праздник… Когда я подрос, то мы гоняли с приятелями тряпичный мяч по улицам. Мы мечтали стать такими, как Копа, Фонтен… И я вошел в юношескую команду. Нашим тренером был аббат Донадьё. Он говорил, что с такой фамилией ему ничего не оставалось, как пойти в священники… [32]

Она представила себе его мальчишкой. Обладал ли он уже тогда этой привлекательностью? Этим взглядом синих глаз? И когда появился этот вечный плащ?

А Франсуа окунулся в воспоминания.

— Но в советах, которые я получал, не было ничего от Евангелия. «Не позволяй другим хозяйничать на поле, малыш. Или ты прорвешься, или тебя сомнут». Не было и речи о том, чтобы подставлять щеку. Одно время я воображал, что смогу достичь самых вершин. Особенно после некоторых региональных отборочных состязаний. Однако я быстро понял, что никогда не смогу сравняться с крупными профессионалами. И пошел на компромисс: они играют, а я комментирую. Я видел аристократов на поле. Многие происходили из самых бедных семей. В те времена, когда Стендаль писал «Красное и черное», продвижение человека в обществе могло происходить через армию или церковь. Но эти ребята добивались всего через футбол. Такой движущей силы у меня, наверное, не было, а они поливали потом свои футболки. Сами деньги играли, пожалуй, второстепенную роль. Впрочем, они придавали им ту уверенность, которой в прошлом никто из них не имел. Они выкладывались ради зрелища, отдавая ему все свои силы… А потом пришли деловые люди, всякого рода посредники, и обстановка стала меняться. Настолько, что сегодня мы с тобой ломаем голову, пытаясь разобраться в той гигантской афере, с которой столкнулись…

Он заговорил еще более возбужденно.

— Я думаю обо всех этих ребятишках, которые тренируются каждую среду… об этих пареньках, членах юношеских команд… Как они гордятся флагом своего клуба, как стараются… А родители… Многие каждое воскресенье, в солнце или дождь, приводят сюда заниматься своих детей. Для них это целая жизнь… Вот почему я взялся за это дело… Чтобы «их футбол» не стал только добычей для тех, кто выжимает из него деньги, как это случилось с боксом в США, захваченном гангстерами.

Он перевел дыхание.

Доминик с упоением слушала его.

— Надо, чтобы ты повторил мне все это перед микрофоном. Это прекрасное вступление ко всей теме. Но сейчас нам не хватает сведений о механизме этой махинации, о том, кто «хозяин», а также какими средствами располагает Авола, чтобы добиться беспрекословного повиновения от своего кандидата на пост президента клуба. Пока нам это неизвестно, мы можем высказывать лишь предположения. Мафия же сумеет очень быстро все скрыть, перестроив структуру, которую мы бы разоблачили. У них полно советников по налогам, живущих только этим.

— Что ты предлагаешь?

— Я позвоню приятелю, который работает в «Мессаджеро». Он свяжет меня с редакцией какой-нибудь газеты в Сиракузе. Я вылечу завтра и пересяду в Риме.

— Это может быть опасно. Если они узнают…

Она положила ладонь на его руку.

— Я не могу лишить себя удовольствия знать, что есть кто-то, кому будет тревожно за меня! И не предлагай тянуть соломинку, потому что только я говорю по-итальянски.

Против этого аргумента трудно было что-либо возразить, ведь предстояло общаться с местными жителями. К этому надо было добавить способность Доминик располагать людей к себе. Франсуа и не возражал.

— А я?

— Нам кое-что известно о прошлом Жан-Батиста де Лa Мориньера. Тебе надо съездить в Париж Начни с его преемника в страховом деле… Мне кажется, что сведения, при помощи которых они, наверное, шантажируют Лa Мориньера, относятся ко времени его жизни до приезда в Вильгранд.

Расплатившись, они вышли на улицу. Доминик хотела сказать: «Всего доброго», боясь связать его предложением подвезти на своем «ренджровере» Но он опередил ее.

— Меня тревожит, что ты возвращаешься к себе домой. Кто знает…

Доминик ответила серьезно:

— Я к твоим услугам. Они могли бы захотеть…

Она не закончила. Ведь два человека уже погибли. Франсуа и Доминик стояли рядом, не обращая внимания на редких прохожих.

— Что же мы будем делать?

Она усмехнулась.

— Надо снять комнату в городе.

Ему тоже стало немного смешно, их отношения поистине переросли в «опасные связи». [33]

— Согласен. Наверное, лучше взять номер в городской гостинице.

Идея заняться любовью в комнате, расположенной через несколько дверей от номера Карло Аволы, вызвала у них веселое настроение.

Ночной дежурный спросил:

— Ваша фамилия, пожалуйста?

Они взглянули друг на друга. Франсуа решительно проговорил:

— Напишите… Мадам и месье Рошан-Патти. Доминик едва сдержала смех. Служащий гостиницы протянул им ключ.

— Номер шестнадцать.

Это был номер, который всегда бронировался для Паулы Стайнер, когда она приезжала в Вильгранд в дни крупных матчей.


предыдущая глава | Пенальти | cледующая глава