home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


7

Четверг и весь конец недели…

Клочья тумана повисли длинными прядями над взлетной полосой аэродрома в Вильгранде. Реактивные двигатели «фолкона» делового класса работали, разогреваясь. В кабине пилотов экипаж снова проверял маршрутный лист, пока стюардесса дожидалась у трапа пассажиров, прибывших на «ланчии», за рулем которой сидел молодой человек с золотой серьгой в ухе.

Улыбаясь, как обычно, Карло Авола вышел из машины в сопровождении двух очаровательных секретарш. Ничто не выдавало охватившего его со вчерашнего вечера беспокойства. От Вернера не было никаких вестей. Он словно испарился в Париже. Ничего не сообщал и Дино, которому он доверял как кровному родственнику. Но, делая вид, что все хорошо в этом лучшем из миров, Авола не спеша поблагодарил водителя итальянского автомобиля, пожав ему руку, нашел любезные слова для стюардессы и, галантный, как всегда, пропустил вперед Пиа и Лию. Сестры-близнецы сначала проверили багаж и конторское электронное оборудование, доставленное в такси, и поднялись в самолет. Молодая женщина в голубой униформе последовала за ними в кабину.


Стоя рядом с «ланчией», мафиози с ангельским лицом следил за посадкой, словно стремясь удостовериться, что все до взлета пройдет хорошо. Трое пассажиров исчезли в кабине. Стюардесса стала закрывать дверцу самолета, как вдруг оставшийся на земле подал ей знак, что путешественники забыли что-то в машине. Схватив небольшой чемоданчик, лежавший на заднем сиденье, он подбежал к самолету, поднялся через ступеньку по лестнице и протянул стюардессе.

— Уф! К счастью, я его заметил. Он стоял еще в холле гостиницы.

И сбежал вниз. Лестница отъехала, увлекаемая электрокаром. В створке двери щелкнул замок. Турбореактивные двигатели взревели. «Фолкон» медленно вырулил по взлетной полосе к установленному для взлета месту. Рев двигателей, которым предстояло поднять его в воздух, стал оглушительным. Самолет ускорил свой бег и вдруг грациозно взлетел без видимых усилий, так, словно полет — это самое простое дело на свете.


Закрыв дверь кабины, стюардесса поставила переданный ей в последний момент дорожный чемоданчик в раздевалке у входа, решив вернуться к нему после посадки. Затем, не думая больше о нем, она отправилась взглянуть, хорошо ли пристегнули свои ремни пассажиры, а когда самолет поднялся, снова подошла к ним, чтобы осведомиться об их желаниях.

Попросив чашечку кофе, Карло забыл его выпить, полностью отдавшись охватившему его чувству поражения. Именно оно послужило причиной этого непредвиденного отъезда рано утром, вызвавшего переполох в городском отеле. Всю ночь он метался в своем номере, тщетно дожидаясь звонка от тех, кого направил по следам двух журналистов. Эта парочка могла сорвать столь многообещающую комбинацию с профессиональным футболом, которая должна была позволить нелегальным капиталам мафии превратиться в манну небесную, отмытую от всякой грязи. И, кажется, им это удалось, что ведет к безнадежному для него противостоянию с доном Джузеппе. У него осталась единственная возможность избежать «белой смерти» (когда человека убивают и труп невозможно найти): выторговать себе жизнь, угрожая, что исповедь, которую он написал к утру и рассчитывал доверить надежному хранилищу в Париже перед возвращением на Сицилию, будет предана огласке, если с ним случится несчастье.


В зале ожидания Лионского вокзала гулко раздавались неразборчивые сообщения громкоговорителей о прибытии и отправлении поездов. Обтекаемые оранжевые вагоны скоростных поездов вытянулись вдоль перронов, словно стая акул. Рядом с их аэродинамичными формами казались безнадежно устаревшими обычные пригородные поезда, выбрасывающие торопливые потоки трудящегося люда. Для любителей железнодорожных путешествий эти реликты прошлого на рельсах не сохранили даже очарования, присущего паровозам.

Рошан позвонил до отхода поезда Варуа, чтобы поблагодарить за избавление от подозрительного преследователя. Полицейский комиссар прервал его:

— Это скорее я должен поблагодарить вас, старина, за тот скальп, который могу занести в свой наградной список. Этот успех заставил кое-кого поскрипеть зубами в полицейском управлении, где в последнее время я котировался не очень-то высоко.

Франсуа узнал, что субъект, следивший за ним, оказался преступником, находившимся на службе у Карло Аволы. Теперь он сидит в камере тюрьмы Флери-Мерожи в ожидании запроса о выдаче органам германского правосудия. Прежде чем повесить трубку, Рошан поинтересовался реакцией импресарио на арест его шофера-телохранителя. Собеседник усмехнулся в трубку.

— Увы, я ничего не могу вам сказать по этому поводу. Когда я пришел в отель, чтобы получить у него кое-какие предварительные сведения (ему будет официально предъявлено требование представить необходимые объяснения), наш щедрый благотворитель уже уехал в аэропорт со своими секретаршами и всем багажом. Пункт назначения — Париж. Я тотчас же связался с набережной Орфевр. Мои коллеги встретят его. Сомневаюсь, что при встрече ему постелют красный ковер.


В садах, раскинувшихся вдоль берега Луары возле городка Лере, пенсионеры подстригали свои розы и выпалывали сорняки на грядках цветущей земляники. В центре поселка перед входом в коллеж толпились стайки недисциплинированных школьников, доставленных автобусами.

Высоко в небе гудел самолет.

С рассеянным любопытством дети и взрослые подняли головы, чтобы взглянуть на блестящую точку, скользящую на лазурном фоне, оставляя позади белый след, который таял постепенно, по мере продвижения самолета все дальше на север.

Вдруг яркая вспышка, похожая на одиночную грозовую молнию, охватила стремительно летевший крохотный серебряный крестик, и через секунду на этом месте уже голубело пустое пространство, где не было ничего. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуками жизни на земле. И в разных местах люди с ужасом прошептали:

— О Боже! Несчастные.

Другие устремились в дома, чтобы сообщить о событии, прервавшем монотонность будней.

— Только что в небе взорвался самолет!

— Где?

— Теперь уже ничего не видно.

Во дворе коллежа маленькие озорники, соприкоснувшиеся вдруг с драмой, которая разыгралась у них на глазах, продолжали смотреть в небо в тщетной надежде вновь увидеть невероятным образом исчезнувший самолет.

В жандармерии зазвонили телефоны.

Заревела сирена, оповещая пожарников-спасателей.

Их красная машина промчалась по улице вслед за автомобилем жандармерии. Затем проехала «скорая помощь».


Не зная о трагической гибели Карло Аволы в небе Франции, Доминик в тот же час летела в Рим. Во время полета она исписала почти без помарок страницы своего блокнота, едва бросая взгляд в окошко на грандиозный морской пейзаж, расстилавшийся под крылом самолета. В своем репортаже она подчеркнула контраст между впечатляющей красотой и безмятежным покоем, которыми дышат пейзажи Сицилии с ее многовековой цивилизацией, и диким, безжалостным насилием, воцарившимся на острове с тех пор, как здесь появилась мафия, выставляющая себя защитницей местных жителей. Жестокость торжествует под этим южным солнцем. И повсюду звучит надгробный плач вдов, сестер и матерей, взывающих и к Богу, и к дьяволу, проклинающих смерть, которая грозит неизвестно откуда.

Она привела пример, рассказав о трупе, изрешеченном пулями и найденном утром почти у дверей редакции «Коррьере». О нем ей сообщил Чезаре, когда заехал за ней в отель, чтобы отвезти в аэропорт. Ни тот, ни другая не связывали это убийство посреди улицы с расследованием, которое вела Доминик в Сиракузе. Обычное дело, как объяснил поселившийся на Сицилии миланец. Они увидели в этом убийстве лишь рядовой случай, проявление диких нравов, связанных с клановой традицией, сохранившейся до наших дней. И не обратили внимания на мотоцикл с двумя седоками в монолитных черных касках, который маячил в зеркале заднего вида все время, пока они не добрались до автомобильной стоянки у аэропорта. У Доминик лишь возникло на секунду мимолетное впечатление, что накануне, когда она ехала в такси, ее несколько раз обгонял такой же мотоцикл с похожими пассажирами в темных блестящих шлемах, напоминающих маски африканских колдунов. Впрочем, от большого итальянского острова до африканского континента было рукой подать.

Поведав об убитом, найденном в луже крови на улице итальянского города, она перешла к покушению на Доменико Басси, который взлетел на воздух, повернув ключ зажигания своей машины. Затем журналистка остановилась на фигуре Карло Аволы, его бывшего партнера, ставшего крупным организатором зрелищных предприятий, и на махинациях, привлекших внимание финансовой полиции к футбольному клубу Сиракузы.

Через два этих персонажа она показала связь между деньгами мафии и тысячами пустых мест на трибунах стадиона. Билеты на них якобы были проданы, и налоги (достигающие почти двадцати процентов от стоимости каждого билета) пунктуально уплачивались. Но, соглашаясь терять эти деньги, преступная организация могла таким образом отмывать часть доходов, получаемых незаконным путем. Затем эти деньги инвестировались регулярно в предприятия с самыми благопристойными фасадами, что позволяло ей все дальше протягивать свои щупальца по всей Европе, не испытывая необходимости возвращать в Италию барыши, полученные от продажи наркотиков. Доминик сделала вывод, что «спасение» клуба Вильгранда одним из агентов «коза ностры» должно было послужить образцом для других подобных операций. Исходя из этого, она отметила, что расследование, призванное информировать читателей, только начинается и что сегодня, когда перемещение капиталов по всему миру происходит, так сказать, со скоростью света, интересно и поучительно проследить, куда текут потоки средств из некоторых сицилийских банков.

Когда самолет стал снижаться над Римом, в тексте, написанном Доминик, остался лишь один пробел. Место было оставлено для освещения роли Жан-Батиста де Лa Мориньера в этом темном деле и причин, побудивших бывшего страхового маклера согласиться на участие в нем. Она рассчитывала, что Франсуа заполнит пробел информацией, полученной в Париже. Доминик с тревогой подумала о том, как далеко он теперь от нее. Сила любви, толкнувшая их в объятия друг друга, должна была пройти проверку теперь, когда исчезло ощущение, что они в одной лодке, и предстояло использовать достигнутые результаты.

Она задавала себе вопрос: «Достаточно ли ты любишь его, чтобы не жалеть о второй — его — подписи под этой статьей?» И отвечала: «Да»… «Но захочет ли он покинуть тесные провинциальные рамки, чтобы вместе вступить на неизведанный путь?.. О, ты слишком фантазируешь, моя милая! Много лет как он влюблен в свой футбол, и неделя, как ты познакомилась с ним. Даже если тебе кое-что удалось в постели, не надо думать, что все в порядке. Даже если ты действительно взяла его в плен, готова ли ты пожертвовать своими амбициями, чтобы составить счастье мужчины?»

Мягкая посадка последнего детища компании «Аэроспасьяль» позволила ей уйти от ответа на этот вопрос.


— Мне очень жаль, месье. Но месье Авола и сопровождающие его лица покинули нас очень рано сегодня утром, оплатив счет.

— Он наверняка оставил какую-нибудь записку для тех, кому необходимо связаться с ним.

— Не думаю. Но я проверю… Нет, ничего не оставил.

Жан-Батист де Лa Мориньер автоматически положил трубку, охваченный все нарастающей паникой. Что должен означать этот неожиданный отъезд из городской гостиницы? Может быть, «крестник» мафии решил куда-нибудь переехать? Но куда? И почему не оставил новых координат? Ла Мориньер протянул руку к телефону, чтобы перезвонить привратнику с золотыми ключами и узнать, в каком направлении отбыл тот, кого он представлял как спасителя, но передумал. Никогда не знаешь, что может случиться. В холле гостиницы могут оказаться чужие уши (например, Франсуа Рошан и его новоявленная фотокорреспондентка). Было бы неразумно показывать свое смятение накануне заседания руководящего комитета, который должен произвести замену президента клуба. Конечно, Карло обязан появиться на короткое время, чтобы пожать руки присутствующим и ободрить своего ставленника перед голосованием. Иначе как можно будет объяснить его отсутствие? Пьер Малитран не преминет воспользоваться этим. Он начнет иронизировать по поводу обещаний «Христа Спасителя», исчезающего в решающий момент. Нечего было рассчитывать на Луи Жомгарда. Он не станет гарантировать честность того, кто продемонстрировал ощутимое доказательство своей кредитоспособности во время обеда в «Оберж де ля Рок». Ла Мориньер хорошо знал депутата-мэра и не надеялся, что он согласится вмешаться как раз в тот момент, когда машина, кажется, забуксовала.

Что же оставалось делать?

Заявить, что импресарио отбыл по срочному делу, и потребовать переноса выборов? Это истолкуют как бегство с соответствующими комментариями. О таком варианте нечего было и думать На минуту в нем вспыхнула надежда, что Карло Авола с присущей ему непринужденностью приготовил некий театральный эффект, какие случаются в итальянской опере (шут герцога вдруг открывает, что, сам того не зная, уложил свою дочь в его постель). Чтобы вернее добиться желаемого результата, он внезапно исчез, а потом вдруг появится снова, когда все, кажется, уже потеряно. Но Ла Мориньер быстро отмел эти домыслы: подобные мизансцены бесполезны и даже вредны.

Значит, что-то произошло. Но что именно? В дверь кабинета постучали. Он нервно спросил:

— Что там у вас?

Горничная-испанка приоткрыла дверь.

— Там журналист. Хочет видеть месье.

Он подумал: «Наверняка это Рошан» и заколебался. Трудно отказать в беседе этому знатоку футбола в тот момент, когда домогаешься места руководителя клуба. Даже ссылаясь на занятость А может быть, у журналиста есть какая-то неизвестная пока информация.

— Впустите.

К своему удивлению, он увидел не приветливого репортера из журнала «Баллон д'ор», а незнакомца со скорее неприятными манерами и чертами лица.

— Луи Дюгон из газеты «Курье дю Миди».

Хваткий, как все репортеры отделов происшествий, гость сразу же почувствовал настороженное к себе отношение.

— Может быть, вы ждали моего коллегу Рошана?

Лa Мориньер овладел собой.

— Действительно, ибо в отличие от него я никогда не имел удовольствия встречать вас в раздевалках клуба.

Корреспондент региональной газеты усмехнулся.

— По той простой причине, что от спорта меня тошнит.

Его собеседник выразил удивление.

— Тогда я не вижу смысла беседовать. Мои отношения с прессой ограничиваются исключительно футболом. И поскольку, как мне кажется, вы не испытываете почтения к поклонникам кожаного мяча…

Дюгон не дал ему договорить, вздохнув с лицемерным сожалением.

— Которые сегодня так опечалены, особенно в Вильгранде. Довольно уже того, что клуб потерял трагическим образом своего казначея, этого бедного Виктора Пере. Лишь бы поговорка «Бог троицу любит» не сбылась еще раз.

Ла Мориньер подумал, что предчувствие какой-то страшной беды не обмануло его, и спросил дрогнувшим голосом:

— Вы не можете выразиться яснее, месье?..

Охваченный волнением, он не вспомнил имени своего визитера. Тот не обиделся.

— …Дюгон. Луи Дюгон. Вы не слышали информацию по радио?

Словно кошка с мышью, он играл на нервах своего собеседника, чтобы, выведя его из равновесия, выудить какие-то признания, которые тот может сделать под воздействием психологического шока. Кандидат в президенты клуба попытался сохранить спокойное лицо, хотя тревога сжимала ему грудь.

— Я не провожу время, сидя у приемника.

Дюгон кивнул с деланным сочувствием. Но из-под его полуопущенных, словно у жабы, век глаза смотрели с колючей остротой.

— Разумеется, это лишь нам, журналистам, кажется, что люди живут в ожидании новостей.

Бывший страховой агент потерял терпение, видя, как тот все ходит вокруг да около.

— Прошу вас, говорите прямо. Меня ждут.

Дюгон пожал плечами, чтобы продемонстрировать свое бессилие перед фатальным роком.

— Вы не представляете, как неприятно быть человеком, который приносит дурную весть. — Он вздохнул еще раз. — Но что поделаешь… Сегодня утром над Луарой потерпел катастрофу самолет. Свидетели говорили о том, что в небе произошел взрыв… В настоящее время жандармерия, наверное, собирает обломки, которые разлетелись на сотни метров.

Ла Мориньеру не нужно было спрашивать, кто был на борту самолета. Он это знал. Ноги его ослабели, и он опустился в кресло. Корреспондент «Курье дю Миди» склонил голову, чтобы продемонстрировать свое сочувствие.

— Я вижу, что вы поняли, о ком идет речь. Значит, вы знали об отъезде месье Карло Аволы? Однако аэродромные служащие мне сказали, что план полета не был передан на контрольную вышку и что пилот пожаловался, будто хозяин разбудил его посреди ночи.

Ставленник посланца мафии сделал усилие, чтобы скрыть свою растерянность.

— Месье Авола не обязан передо мной отчитываться. Но он действительно предупредил меня об отлучке.

Дюгон с серьезным видом заметил:

— Вы бы его, разумеется, отговорили, если бы могли предположить, что он отправится на встречу со смертью.

— Естественно.

Визитер присел бесцеремонно на край письменного стола в стиле ампир, вытащил блокнот и шариковую ручку.

— Я знал, что смогу вас заинтересовать. — И добавил философским тоном: — Почти всегда так бывает. Тот, кто нас не ждет, встречает нашего брата хуже, чем какого-нибудь агента по продаже пылесосов или проповедника… «У меня убегает на огне молоко. До свидания!..» А потом, когда втолкуешь ему, что его зять разрезан на кусочки или внучка изнасилована, начинает чуть ли не умолять остаться и выслушать его.

Ла Мориньеру хотелось схватить непрошенного гостя за шиворот и выбросить вон. Но он попробовал вытянуть из него подробности.

— Вы сказали о взрыве. Есть ли уже какие-то предположения о причине?

Дюгон сделал красноречивый жест: видите, вы, как все остальные. Вам все надо знать.

— Нужно дождаться сообщения комиссии по расследованию этой катастрофы, чтобы понять, что там произошло. Но, между нами говоря, если обратиться к прецедентам, это очень напоминает взрыв бомбы. Вы не знаете, у него были враги?

Ползучий, леденящий душу страх овладел Ла Мориньером. «Кто будет следующим? Но нет, не ты, пока ты им можешь быть нужен. Кто-то другой приедет в Вильгранд Аволе на смену. Но почему они убили Карло, когда все шло как по маслу? Что бы ни говорил этот идиот, речь может идти и о несчастном случае. Такие вещи тоже бывают». Конкурент Пьера Малитрана попытался преуменьшить значение смерти импресарио для него лично:

— Мы не были тесно знакомы. Нас объединяло увлечение футболом. Узнав о наших финансовых трудностях, он предложил помочь спортивному клубу, ибо доверял мне. Все было ясно. И, даже если мой противник в руководящем комитете смотрел на все происходящее с известным неудовольствием, я плохо представляю его в роли человека, подкладывающего бомбу. Словесные стычки — это другое дело. Но не удары ниже пояса. И мы всегда умели поладить за дружеским столом.

— Скажите, кажется, месье Авола был уроженцем Сицилии?

«Боже! Этот негодяй пришел ко мне не с пустыми руками. Надо подтолкнуть его по другому следу, подальше от Сиракузы».

— Если бы я был на вашем месте, я бы скорее поинтересовался его ролью в организации зрелищных мероприятий, особенно в некоторых крупных казино Лас-Вегаса.

Дюгон облизал верхнюю губу, словно кошка, боящаяся потерять хотя бы каплю молока.

— Спасибо за совет. Но я уже думал об этом. И я хотел высказать в моей статье прежде всего предположение об умышленном акте американской мафии.

«Берегись! Этот наглец не проглотит что попало. Он прикидывается дурачком, чтобы усыпить твою бдительность».

— Но я оставляю вам авторство этой идеи. Вильгранд расположен так далеко от Америки, а я никогда не пересекал Атлантику. Поэтому криминальные методы этой организации в каком-то смысле выше моего разумения. Я о них знаю лишь то, что можно увидеть в кино или по телевидению.

И Дюгон добавил вкрадчивым тоном:

— Тем не менее в данном случае ваш кредитор стал их жертвой по-настоящему. Если мы примем версию о покушении, разумеется.

— Это очень печально. Подумать только: в каком мире мы живем!

— Да, это настоящий шок. Но вы, кажется, не придаете значения тому факту, что, потеряв вашего поручителя, вы лишились козыря, при помощи которого могли бы рассчитывать стать президентом спортивного клуба. Руководствуясь простой логикой, полиция не сможет полностью отбросить предположение, что существует связь между возможным вашим избранием и этой драмой.

«Ты подал — я принимаю…» Ла Мориньер решил выиграть время, сделав вид, что ничего особенного не произошло.

— Вы ошибаетесь. Потеря невозвратима с той точки зрения, что жизнь человека не вернешь. Но это не касается перспектив нашего клуба.

Он с удовлетворением отметил, что его собеседник был озадачен этим утверждением.

— Но это исчезновение лишает вас…

Бывший страховой агент перебил его.

— Ничего не лишает, кроме человека, который мог бы стать моим другом. Но его внезапная кончина никак не повлияет на решения, которые нам нужно будет принять, чтобы избежать прекращения платежей по нашим долгам. Я буду вынужден попросить дополнительную отсрочку на двое суток. Это время необходимо будет инвесторам, объединившимся по инициативе того, кого мы сегодня оплакиваем, для того чтобы назначить другого представителя, который установит контакт со мной. Я их хорошо знаю и уверен: они заинтересованы продолжать начатое дело на тех же условиях. Хотя бы в память о Карло Авале…

Он посмотрел на часы, стоявшие на камине.

— Я прошу меня извинить. Мне следует успокоить тех наших спортивных руководителей, которые, видимо, уже беспокоятся: ведь есть журналисты, черпающие свою информацию из сомнительных источников и находящие удовольствие в распространении непроверенных слухов.


Скоростной поезд бесшумно проскользил вдоль перрона и плавно остановился.

— Вильгранд… Стоянка — три минуты.

Автоматические двери, словно вздохнув, одновременно открылись. Выйдя на платформу, Франсуа увидел Варуа и подошел к нему, чтобы пожать руку.

— Не ожидал, что меня встретит такой почетный караул.

В прозвучавшем ответе нс было юмора.

— Я доволен, что встретил вас.

Рошан заметил иронически:

— Может быть, вы опасались, что кто-нибудь захочет выбросить меня из поезда на скорости триста километров в час?

Комиссар полиции пропустил вопрос мимо ушей. Он заговорил короткими фразами, как человек, которому срочно необходимо сказать самое главное.

— Вы не получали известий от мадемуазель Патти со времени ее отъезда?

Рошан почувствовал беспокойство.

— Нет. Но должно быть сообщение на автоответчике. — Он спросил с тревогой: — Вы объясните мне, что случилось?

— По дороге. Вы поедете со мной.

Они почти бежали к полицейской машине. Сирена проложила им дорогу в потоке машин. Минуя перекрестки на красный свет, полицейский рассказал пассажиру о трагической смерти Карло Аволы и тех, кто его сопровождал на борту самолета.

— Виктор Пере… Паула Стайнер… И теперь Карло Авола… Поэтому не удивляйтесь, что мне стало тревожно за вас двоих.

Он еще не знал об убийстве накануне вечером в нескольких шагах от редакции «Коррьере» в Сиракузе одного из приближенных импресарио. Поставив машину на тротуаре, несмотря на протесты прохожих, двое мужчин бросились в дом и, шагая через две ступеньки, взбежали по лестнице. Франсуа торопливо открыл дверь квартиры.

Услышав звук ключа в замке, Були с мурлыканьем устремился навстречу хозяину. Коту пришлось отпрыгнуть в сторону, чтобы не столкнуться с ним. Но на его возмущенное «Мяу-у!» никто не обратил внимания. Вошедшие включили автоответчик. Кот поколебался с минуту, одновременно негодуя и проявляя любопытство. Второе оказалось сильнее, и он пошел на звук голосов, доносившихся из гостиной. Прозвучало сообщение из редакции журнала «Баллон д'ор» о выходе очередного номера, предложение о продаже кухонной мебели, приглашение на обед на следующей неделе, и наконец раздался хрипловатый голос Доминик. По примеру своего хозяина и его гостя, кот устремил взгляд золотисто-зеленых глаз на аппарат, уделив внимание прежде всего последней информации.

«Я сделала промежуточную посадку в Риме. В Сиракузе выяснила механизм операции, касающейся спортивного клуба и роли Карло Аволы. Мой самолет прибудет в Марсель во второй половине дня. Встреча в 17 часов».

На этом сообщение кончилось. Рошан и Варуа облегченно посмотрели друг на друга. Первый был слегка разочарован тем, что она не нашла для него слова привета. Другой задумался, размышляя вслух:

— Я полагаю, что вы и мадемуазель Патти, сунув нос куда не следовало, спровоцировали процесс, который привел в действие какой-то механизм уничтожения. Не имея возможности или не осмеливаясь взяться за прессу, кто-то дал приказ устранить всех, участвовавших так или иначе в попытке организовать продажу футбольного клуба. И теперь верные люди выполняют поручение. Кто следующий? Подумайте, старина. И быстро, если не хотите, чтобы другие отправились туда же.

Журналист не замедлил назвать еще одну фигуру, которая рисковала исчезнуть с доски.

— Лa Мориньер…

Комиссар быстро спросил:

— У вас есть его телефон?

Франсуа поискал в своих записях, набрал номер и протянул трубку полицейскому. Застыв в священной позе египетских сфинксов, стерегущих мумии пирамид, Були следил за происходящим с тем вечным достоинством, которого он не терял даже тогда, когда получал свой утренний завтрак. В трубке, переключенной на общий динамик, прозвучал аристократический женский голос.

— Слушаю…

— Могу ли я поговорить с месье де Ла Мориньером?.. По очень срочному делу.

— Мадам де Ла Мориньер у телефона. Кто говорит?

Полицейский представился, пытаясь отвечать как можно спокойнее:

— Комиссар полиции Варуа.

В немного манерном голосе собеседницы послышалась тревога.

— А по какому поводу?

Полицейский не стал больше церемониться.

— Это касается только его, мадам. Позовите его, пожалуйста.

— Но Жан-Батист только что уехал на заседание руководящего комитета спортивного клуба. Вы можете найти его там.

Варуа резко положил трубку.

— Черт возьми!


Сидя за рулем своего «ровера», соперник Пьера Малитрана мчался по бульварному кольцу, не думая об ограничениях скорости. В нем пробудилась безумная надежда. Может быть, досье с документами о его деятельности во время оккупации, используя которые Авола затеял свой шантаж, исчезло вместе с ним? «Почему бы нет? А может, досье и не погибло в авиакатастрофе, а, вполне вероятно, хранится в каком-нибудь банковском сейфе, куда только импресарио имел доступ. Зашифрованное, оно навсегда останется за семью печатями для возможных наследников и даже для мафии. Срок хранения истекает лишь через несколько десятилетий. Начиная с нынешнего момента! Поэтому отнюдь не обязательно ждать худшего. И ничто поэтому не должно помешать продолжению борьбы за голоса руководителей клуба. Некоторые из них уже на моей стороне. Это те, кто ненавидит соперника или испытывает по отношению к нему зависть. Единственное неудобство — теперь придется вести борьбу в равных условиях». Весь во власти этой выдумки, достойной басни Лафонтена о Перетте с горшком молока, Ла Мориньер беззаботно нажал на педаль газа, не обращая внимания на то, что отражалось в зеркале заднего вида.

Он совершил большую ошибку.

С момента выезда за ним следовал на своей «ланчии» ангелоподобный обладатель золотого кольца, положив рядом с собой на сиденье переносной передатчик. Он сообщал при помощи этого «уоки-токи» о своем маршруте неизвестным собеседникам, которых называл по кличкам:

— Синий, мы едем в твою сторону… Зеленый, приготовься…

Впереди, как раз у выезда в западном направлении, показался в конце поворота зад медленно едущего полуприцепа. На нем красовалась надпись: «Перевозки по странам Европы». Машина была зарегистрирована в Люксембурге.

Исполнители приказа не оставили своей жертве никаких шансов.

В тот момент, когда Жан-Батист де Ла Мориньер включил указатель поворота, чтобы просигналить о намерении обогнать грузовик по левой полосе, итальянская машина поравнялась с ним слева, не давая свернуть. Одновременно с примыкающей дороги на шоссе выехал небольшой грузовичок, закрывая правую полосу. Стиснутый со всех сторон, несчастный водитель увидел, как стремительно увеличивается впереди зад полуприцепа, и вынужден был резко нажать на тормоз.

Не выдержав усилия, тормозная педаль, выжатая до предела, не сработала. Ла Мориньер едва успел вспомнить фразу, брошенную Дюгоном: «Бог троицу любит». В последний момент в его сознании промелькнули имена погибших: «Виктор Пере. Карло Авола. И теперь… я».

Со скрежетом сминаемого и лопающегося металла передняя часть «ровера» врезалась в огромный прицеп. Верхнюю часть кабины, сжатую в гармошку, почти сплющило.

«Ланчия», увеличившая скорость в последний момент перед ударом, была уже далеко.


Варуа и Рошан едва успели проехать сто метров по бульварному кольцу, как натолкнулись на пробку, закупорившую движение. Впереди автомобили всех марок неподвижно выстроились на шоссе насколько хватало глаз, в то время как водители, подъезжавшие сзади, ругались почем зря. По резервной полосе проехала машина «скорой помощи», обгоняя длинную колонну, в которой постепенно глушились моторы и устанавливалась покорная тишина. Движимые одним и тем же мрачным предчувствием, мужчины переглянулись. Их взгляд означал: нужно посмотреть.

Варуа снова включил сирену и, выбравшись из массы машин, поехал вслед за «скорой помощью».

Когда они подъехали к месту происшествия, жандармы уже были тут. Полицейский комиссар назвал себя.

— Вы опознали водителя?

Жандарм показал на бесформенную массу смятого железа и пластика, все еще зажатую иод задней частью огромного прицепа. Франсуа пришла на память «Компрессия» скульптора Сезара.

— Точнее то, что от него осталось! К счастью, задний номерной знак цел. Мы позвонили в службу регистрации. Речь идет о некоем Ла Мориньере, Жан-Батисте, адрес…

Варуа прервал его:

— Спасибо. Достаточно.

Франсуа прошептал:

— Вы были правы. Мафия следов не оставляет.

Полицейский снова спросил жандарма:

— Скажите, обстоятельства происшествия вам кажутся нормальными?.. Потом он добавил: — По крайней мере, настолько, насколько подобное несчастье может считаться «нормальным».

Его собеседник пожал плечами с усталым видом.

— Превышение скорости… Ему что-то помешало, когда он попытался обогнать… А расстояние до машины, шедшей перед ним, было недостаточным. Они все думают, что это случается только с другими. А в результате мы каждый день собираем их по частям.

Комиссар уголовной полиции поинтересовался личностью водителя полуприцепа. Это был мужчина, похожий одновременно на ярмарочного борца и большого любителя пива, в майке с пятнами пота. Жандарм, вслед за Варуа, взглянул на него.

— Его не в чем упрекнуть. Он ехал со скоростью меньше восьмидесяти километров в час. Согласен: по средней полосе. Но он обошел цистерну. Кроме того, все документы в порядке.

Второй водитель в джинсах и черной тенниске, выглядевший недомерком рядом со своим напарником, спустился из кабины. Жандарм добавил:

— А этот спал в момент столкновения. Он ничего не видел и не слышал. Если, господин комиссар, вы не дадите мне другого приказа, под вашу ответственность, у нас нет причин задерживать его, как только «ровер» будет оттуда извлечен.

Варуа взвесил «за» и «против» и сказал:

— Можете их отпустить.

Франсуа подошел к здоровяку, который на смеси французского с немецким очередной раз рассказывал любопытным, сменявшим друг друга, обстоятельства драмы, повторяя как заведенный одну и ту же фразу:

— Ах! Какое несчастье!

Полицейский позвал Рошана:

— Идите сюда, старина. Вы не вытянете из него больше ничего.


Вернувшись домой, Франсуа позвонил в правление спортивного клуба и узнал, что перевыборы президента, ввиду печальных обстоятельств, переносятся на следующий день после похорон, назначенных на субботу. Прессе было дано объяснение, что соперник Пьера Малитрана вел машину, находясь в возбужденном состоянии под впечатлением известия о гибели в небе его друга и покровителя Карло Аволы, и не смог избежать препятствия, встреченного на пути.

«Из глубины взываю к Тебе, Господи…»

Для Жан-Батиста де Ла Мориньера все кончилось. Но не для тех, кто остался. И, в частности, для футбольной команды Вильгранда, будущее которой теперь, когда чудесный спаситель исчез, оказалось более чем когда-либо неопределенным. Франсуа был связан с этой командой бескорыстным чувством симпатии, более сильным, чем любой профессиональный мотив. В течение многих лет он видел изнурительные тренировки, победы, поражения, травмы, полученные на поле, — словом, все, что составляет переменчивую славу этого спорта, испытывая восхищение и даже нежность к этим парням, способным приложить все физические и моральные силы ради одной цели — взятия ворот противника. Вавилонское столпотворение в раздевалке: французы, югославы, малийцы, англичане, поляки — и один общий язык на футбольном поле стадиона.

Это язык тотального футбола. И, хотя лица меняются в калейдоскопе контрастов, номера футболистов ему казались вечными, каждый из них играл предназначенную ему роль в этой симфонии красок и движений, которую представляет собой матч высокого уровня.

Франсуа пережил бы глубокую драму, если бы клуб вынужден был закрыть свои двери. Как множество других людей, представляющих все социальные слои в этом городе, он почувствовал бы себя сиротой. И это опасение толкало его приложить все свои силы для его спасения. Даже если бы для этого пришлось нарушить неписаные правила журналистики.

Это была не единственная его проблема. Еще была Доминик.

Франсуа боялся, что влечение, бросившее их в объятия друг друга, не переживет завершения расследования. Он думал с горечью: «Некоторые хранят пожелтевшие письма, другие — засохшие цветы. А ты сможешь сохранить образец прозы, который мы подпишем оба — Доминик Патти и Франсуа Рошан. Жаль. Звучит хорошо».

Були с неудовольствием смотрел, как он неподвижно сидит в задумчивости у телефона, и подошел потереться о его ноги, словно говоря: «Я-то буду всегда с тобой, ты это знаешь». Поняв намек, Франсуа погладил кота, говоря с ним громко, как с человеком.

— Ты считаешь, она захочет убираться в доме и стряпать для старого мужика и облезлого кота? Она заслуживает лучшей доли, старина. Совсем немного воды утечет, и она возненавидит нас: меня — за недостаток честолюбия, а тебя — за шерсть на всех подушках. А затем придет кто-нибудь ее возраста, и она оставит нас. И ты, и я будем от этого страдать…

Выгнув с мурлыканьем спину под рукой, пригладившей его шерсть, Були поднял к нему свою треугольную мордочку, на которой два глаза с золотистыми блестками, казалось, смотрели, слушали, понимали и сочувствовали одновременно. Хозяин вдруг осознал, что он непроизвольно играет сцену из фильма «Жена булочника», где увековечил свое имя знаменитый Ремю. Не осмеливаясь упрекнуть свою молодую и пышную супругу, которая сбежала с красивым цыганом, а потом вернулась домой, булочник клеймит в пекарне кошку, которая так же гуляет с каким-то наглым котом: «Ты ведешь себя совершенно разнузданно!»

Франсуа посмотрел на часы. Оставалось еще два часа до встречи в пивном баре. «Эсперанс». Этого было достаточно, чтобы заняться проблемой «номер один». Он набрал номер секретариата мэра-депутата Вильгранда.


— Если бы это были не вы, мой дорогой Франсуа, я отказался бы от встречи.

Широким жестом сеятеля Луи Жомгард повел рукой перед собой, показав на множество папок, разложенных на письменном столе его кабинета в мэрии.

— У меня так много дел… Подготовка к ближайшей сессии парламента… заседание генерального совета… Не говорю уж о тех бедах, которые обрушились на футбольный клуб… Политика — это действительно не служение в церкви…

В голосе народного избранника прозвучали фальшивые ноты. Он словно стремился отодвинуть момент, когда гость заговорит о цели своего визита.

— Садитесь, старина… Стакан вина?.. Кофе?.. У нас в коридоре есть экспресс-кофеварка.

Франсуа поблагодарил, отрицательно покачав головой. Жомгард откинулся на спинку кресла. На секунду в комнате воцарилась тишина. Шум улицы проник в открытое окно. Мэр-депутат сложил ладони у подбородка.

— Хорошо. Речь идет об интервью?

Гость повесил свой старый плащ на ручку предложенного ему кресла.

— Скорее, о разговоре мужчины с мужчиной, месье мэр.

— По поводу клуба?

— Если хотите.

Они вели себя, как вежливые дуэлянты, которые оценивающе приглядываются друг к другу, прежде чем пробить защиту противника решающим ударом, секрет которого приберегают до нужного момента.

— Согласен. Но предупреждаю: я могу уделить вам очень немного времени. Я принял вас между двумя запланированными встречами.

Его тон вдруг стал сухим, почти официальным, подчеркивающим дистанцию между ними. Несколькими фразами журналист коротко резюмировал то, что ему стало известно о связях покойного Карло Аволы с мафией и компрометирующих документах, позволивших ему манипулировать по своей воле Жан-Батистом де Лa Мориньером. Он не скрыл, что все эти факты (и другие, которые его коллега Доминик Патти установила в Сицилии) появятся в печати. Выслушав его с непроницаемым лицом, Жомгард поднялся и посмотрел в окно на игру воды в фонтане на площади.

— То, что вы мне рассказали, весьма прискорбно. Но вы должны признать, что за исключением этого бедного Ла Мориньера, мир праху его, который никогда не занимал в клубе решающего поста, никто в Вильгранде не может считаться пособником. И никто не может нести ответственность за преступную деятельность, которая, по вашим словам, выглядела внешне вполне респектабельно… — Депутат обернулся. — Тем не менее мы признательны вам, Франсуа, и большое спасибо за то, что благодаря вашему расследованию наш клуб не стал добычей этих преступников.

Он показал, что вопрос исчерпан.

Но гость сделал вид, что не заметил протянутой руки (в знак благодарности или на прощание?) и сказал:

— Но какой теперь будет судьба клуба? Поддержит ли мэрия снова кандидатуру Пьера Малитрана?

Собеседник резко оборвал его:

— Который все-таки был весьма неосторожен. Даже если я не ставлю его честность под сомнение.

Франсуа возразил:

— Какой у него оставался выход? Он хотел иметь профессиональную команду, отвечающую уровню первой лиги. Муниципальный совет отказал ему в субсидиях, которые позволили бы осуществить это желание. Поэтому у него не оставалось ничего другого, как использовать практику «черной» кассы.

— Которую я совершенно не одобряю.

Казалось, можно было услышать звук схлестнувшихся клинков.

— Но с ее существованием вы тайно соглашались, месье мэр.

Луи Жомгард отпрянул назад.

— Я хотел бы знать, с чего вы это взяли?

Журналист вынул из кармана своего плаща миниатюрный магнитофон и положил перед собой на стопку папок, включив кассету. В комнату ворвалась атмосфера футбольного клуба, но лишенная его запахов пота и массажных кремов. Это был вечер победы над командой Сошо. В общем шуме легко можно было различить голос мэра-депутата.

«Впрочем, если бы возникли какие-то преходящие трудности, муниципальный совет единодушно поддержал бы команду-победительницу».

Затем раздался голос журналиста.

«А если бы речь зашла о крупной проблеме?»

Снова прозвучал голос Жомгарда.

«Этот вопрос не стоит в повестке дня. В противном случае, полагаю, я был бы первым, кого информировали бы о ней. Не так ли, месье президент?»

Ответил Пьер Малитран:

«Разве может быть иначе, месье мэр? Мы всегда действовали рука об руку».

Франсуа выключил магнитофон.

— Если бы я это опубликовал, вам было бы трудно отрицать свою вину.

Народный избранник снова сел на свое место.

— Никогда бы не подумал, что шантаж может входить в число ваших методов, Рошан.

Он уже не говорил «дорогой Франсуа».

— Обычно нет.

— Какую же пользу вы можете извлечь из такой публикации?

Журналист пожал плечами.

— Абсолютно никакую. И я вовсе не хотел бы пойти на это, потому что вы нужны Вильгранду. А эти фразы, если бы их напечатать, лили бы воду на мельницу ваших противников во время предстоящей избирательной кампании.

Глава мэрии сделал вид, что не услышал комплимента.

— Если я правильно вас понял… вы предлагаете мне сделку. Что же вы хотите получить для того, чтобы это несколько неосторожное заявление никуда не попало?

Франсуа глубоко вздохнул.

— Вы используете, весь ваш авторитет, который довольно значителен, для финансового спасения нашего клуба муниципалитетом и поддержите того, кто смог поднять его на европейский уровень.

Жомгард сощурился.

— Вы друг Пьера Малитрана?

— Вовсе нет. Но точно так же, как я считаю необходимым ваше присутствие в этом кабинете, господин мэр, я полагаю, что никто другой не способен лучше, чем он, вершить судьбу нашего спортивного клуба.

— В этом деле вы знаток, мой дорогой Франсуа.

Депутат немного расслабился. Тридцать лет общественной деятельности научили его вести переговоры и торговаться в случае необходимости. И Жомгард снова перешел к фамильярному тону в атмосфере, которая все еще оставалась напряженной. Он усмехнулся.

— Подумать только: я всегда считал вас таким благочинным с вашим немного рассеянным видом и вашим старым английским плащом. Сколько раз я говорил: Рошан — настоящий джентльмен. И вдруг вы вонзаете в меня шпагу, как заправский дуэлянт. Поздравляю.

Франсуа сам удивился своей смелости. Может быть, общение с Доминик так изменило его? «Тебе нужно сыграть наконец свой собственный матч. И вложить в него все, что у тебя есть. Даже если кто-то, не видя в футболе ничего, кроме одного из рядовых видов спорта, сочтет маловажным то дело, которое ты защищаешь. До сих пор ты всегда был только хроникером событий. А теперь, к твоему собственному удивлению, ты сам становишься их творцом».

— Мои претензии касаются не вас, а того, что вы представляете для Вильгранда.

Мэр-депутат хмыкнул.

— Очень тонкое различие, мой дорогой. У меня не два лица, как у Януса. Тот, кто нападает на мою работу, выступает и против меня самого.

— Прошу извинить меня. Но не оставалось иного выхода.

На этот раз Жомгард откровенно рассмеялся.

— Боже мой! Вы чемпион по казуистике. Вас, случайно, воспитывали не иезуиты? Я должен простить вам ваши придирки лишь потому, что вы почувствовали в себе призвание спасти спортивную ассоциацию Вильгранда! Спуститесь на землю, старина. Кожаный мяч — отнюдь не лекарство от всех наших бед.

Журналист не сдавался.

— Нет, не лекарство. Но для многих в этом городе и в других местах это средство хотя бы на время забыть о них, победа их команды служит им утешением при собственных неудачах или укрепляет их решимость бороться с трудностями жизни.

Взгляд депутата снова стал благожелательным.

— Вам нужно было бы стать не репортером, а адвокатом.

Не отвечая, Франсуа перемотал пленку и, вынув из магнитофона кассету, протянул ее собеседнику. Мэр-депутат взял ее и подбросил на ладони, словно пытаясь оценить вес.

— Поистине, диалектика, как видно, это единство противоположностей. — И насмешливо добавил: — Вы не учились, случайно, у последователей Маркса? Вы подвешиваете надо мной Дамоклов меч, а через минуту дарите его мне.

Журналист сказал с притворным огорчением:

— Видно, я не способен поступить нечестно.

Жомгард сунул пленку в карман пиджака.

— Я не сомневался в этом ни секунды. Но во всяком случае, вы могли бы обойтись без этого нажима на меня. Который, впрочем, я постараюсь забыть, ибо он был продиктован лишь заботой об общем благе.

Он казался столь искренним, что трудно было бы заподозрить в его о словах скрытую иронию. Но политик одержал в нем верх.

— Еще до того, как вы вошли в этот кабинет, дело было решено. Я уже наметил встречи с представителями финансовых органов, чтобы рассмотреть возможность отсрочки штрафов, наложенных на клуб. Если министр не прислушается к моим доводам и захочет возбудить уголовное преследование, я предупрежу его, что приглашу в суд всех авторитетных деятелей футбола, чтобы показать налоговый пресс, заставляющий клубы мошенничать из-за опасности остаться с командами слабее европейских конкурентов… — Он сам был заворожен своими словами. — Власть не может больше вызывать недовольство поклонников футбола — так же, как рыболовов или охотников.

Его увлекло собственное красноречие. Это была репетиция выступления на заседании муниципального совета.

— Во-вторых, я предложу городу поручиться за клуб перед банками, чтобы те предоставили заем… В-третьих, я буду рекомендовать, чтобы Пьер Малитран вновь занял пост президента клуба.

Все было сказано.

Франсуа встал. Так и не зная, уступил ли Жомгард, или он действительно все решил заранее. Но какое это имело значение? Важен был, как и в матчах, результат. Мэр-депутат протянул ему руку.

— Мы остаемся друзьями?

Франсуа пожал ему руку, подтвердив:

— Вильгранду повезло, что избрали вас. Вы всегда сможете рассчитывать на мой голос.

На минуту им обоим показалось, что они услышали пульс города в уличных шумах, ворвавшихся через открытое окно вместе с щебетанием птиц в деревьях на площади.


Франсуа пришел чуть раньше срока в пивной бар «Эсперанс».

Сидя перед столиком на террасе, казначей объединения болельщиков заканчивал сбор денег для поездки в Лион на матч в субботу вечером. Вездесущий, когда речь шла о футболе, Амеде Костарда следил за ходом операции. Увидев репортера редакции «Баллон д'ор» и забыв о стычке с ним два дня назад, патрон вильграндских футбольных клакеров устремился ему навстречу, протянув руку.

— Привет, Франсуа. Говорят, вы сражаетесь, чтобы с нами не случилось беды?..

Телепатия или «арабский телефон»? Или двери бывают не так плотно закрыты, как нам кажется. Что бы ни было, но вдохновитель местных болельщиков уже не прибегал к неодобрительному «ты».

— Мы сняли специальный скоростной поезд, чтобы утереть нос этим ткачам. У нас есть место, оставленное специально для вас. В первом классе. Это подарок от тех, кто хочет поблагодарить вас за ваши усилия.

В этот момент на террасе появилась Доминик и направилась к ним. Она успела зайти домой и переодеться. Золотисто-желтая блузка с большими карманами на груди и черная юбка классического покроя делали ее неотразимо привлекательной и в то же время недоступной. Костарда восхищенно присвистнул и предложил:

— Есть еще билет туда и обратно для мадемуазель, если она пожелает.

Доминик Патти устремила на Франсуа вопросительный взгляд. Он объяснил.

— В субботу вечером клуб играет в Лионе.

Она равнодушно отказалась:

— Я в это время буду в Париже.

Костарда не настаивал и вернулся к сбору денег. А двое журналистов устроились за столиком, ничем не выдавая своих чувств. Только их глаза говорили о них, в то время как губы произносили обычные фразы.

— У тебя все нормально?

— Да, а как ты? Это было не очень трудно?

— Не очень. Но я переживал за тебя, пока не услышал твоего сообщения на ответчике.

— Нe нужно было переживать. Сицилия великолепна. Там все было спокойно. Рассказывай.

Франсуа не выдал своего недовольства этой краткостью ее ответов и стал рассказывать о своих парижских розысках, остановившись на откровенных признаниях бывшей секретарши и любовницы Жан-Батиста де Лa Мориньера, аресте шофера и телохранителя Карло Аволы, которого после совершенного им убийства разыскивала берлинская полиция. Он сообщил о гибели импресарио в авиационной катастрофе и странном дорожном происшествии, жертвой которого только что стал бывший страховой маклер, когда тот ехал на выборы нового президента клуба.

Пока он рассказывал, Доминик не сводила с него глаз. Полученная информация заполнила последние белые пятна в их расследовании и взволновала ее. Она испытывала в то же время нежность к этому человеку, старше нее на двадцать лет, который смог преодолеть свои устоявшиеся привычки и окунуться вместе с ней в это приключение. Доминик вздрогнула, представив себе, что бы произошло, если бы Вернеру удалось навести на него ствол своего револьвера где-нибудь в пустынном месте.

А Франсуа, словно не замечая ее полного любви взгляда, сохранял невозмутимость вплоть до конца своего рассказа, преодолевая безумное желание заключить ее в объятия.

Эту сдержанность можно было отнести на счет той свойственной людям трусости, из-за которой они предпочитают неопределенность, опасаясь столкнуться со слишком жестокой правдой.

Что им мешало? Зачем нужна была эта жестокая игра?

Может быть, потому, что Франсуа не мог расстаться с банальным и ложным представлением, будто молодые женщины в наше время меняют партнеров, как свои браслеты, а Доминик позволила себе поверить, что закоренелый холостяк вряд ли захочет связать себе руки ради нее.

С чувствами бывает так, как на прогулке: попытки сократить дорогу лишь удлиняют путь. Отдавшись друг другу в первые же дни знакомства, они боялись теперь, что все кончится так же быстро, как началось. Охваченный этими мыслями, Франсуа довольствовался тем, что произнес:

— А теперь расскажи ты.

Доминик протянула ему листки, исписанные в самолете. Он прочитал, пораженный тем, что они захватили в свои сети, начав с простого увеличения одного банковского чека. Франсуа подумал, что информатика обернулась бумерангом для тех, кто использовал ее для быстрого и тайного перевода своих капиталов. И, если бы его спутница не проникла в эти электронные хранилища, включая архивы редакции «Коррьере», клуб Вильгранда стал бы лишь одним из многочисленных респектабельных фасадов мафии. Он преуменьшил свою роль, забыв, что, если бы не взял на себя инициативу связаться с ней, она никогда не сумела бы сделать столь сенсационных разоблачений. Взяв исписанные листки, она сказала:

— Я передала начало по факсу в редакции «Эвенман дю жеди» и «Либерасьон». И получила их согласие на серию статей. Финансовые условия предстоит обсудить. Нам назначена встреча в Париже.

Он посмотрел в сторону Амеде Костарды и почувствовал вдруг усталость. «Мне почти столько же лет, сколько этому типу. Ей нужно так много. А с меня хватит уже того, чего мы добились. И потом — быть вынужденным жить в столице… А как же Були?» Он услышал свой собственный голос:

— Тебе придется поехать одной.

Доминик удивилась.

— Потому что ты не хочешь пропустить этот матч?

Он попробовал улыбнуться.

— Отчасти да. Но не это главное.

— Тогда скажи что?

— Ты подпишешь этот репортаж одна. Во-первых, я не профессионал в таких расследованиях, как ты… Кроме того, ты одна докопалась до сути и способна рассказать обо всем. Я лишь шел за тобой и играл вторую роль. Поэтому я решил заниматься тем, в чем что-то смыслю. Это футбол. Ты продолжишь без меня. Я думаю, тебе это будет не очень трудно.

Она гневно бросила ему в лицо:

— Ты боишься, что тебя обвинят в злопыхательстве?

Он удовольствовался тем, что лишь взглянул на нее. Как шел ей этот гнев! Название театральной пьесы пришло ему на память: «Траур Электре к лицу». И не в обиду автору, Юджину О'Нилу, ярость еще больше подходила Доминик. Она извинилась.

— Мне очень жаль.

Жаль было обоим. Она попробовала еще раз подействовать на него.

— Значит ли это, что речь идет о разрыве?

— Не принимай все таким образом.

— Я принимаю это так, как есть…

Доминик встала с гневным видом.

— Знаешь, что я тебе скажу…

Франсуа ждал, продолжая сидеть.

— …Я ненавижу футбол.

И, хотя она повернулась на каблуках и ушла, не попрощавшись, он не смог удержать улыбки, увидев возмущенное лицо Амеде Костарды, потрясенного столь святотатственными словами.


Франсуа неотступно преследовало желание набрать ее номер, он плохо спал и так ворочался в постели, что раздраженный Були предпочел провести остаток ночи в одном из мягких кресел гостиной. Его хозяин лишь сильнее почувствовал себя после этого покинутым всеми, кто был ему дорог.

Наступило наконец утро пятницы.

Не выдержав, он позвонил, не зная, что сможет еще добавить к сказанному накануне. Но, как и все влюбленные, Франсуа предпочел бы молчанию даже неприветливый ответ. На звонок ответил столь знакомый ему чуть хрипловатый голос.

«Меня нет дома. Вы можете оставить сообщение после сигнала. Я позвоню вам, вернувшись из командировки».

Он повесил трубку и в приступе детского раздражения переключил собственный аппарат на автоответчик, чтобы досадить Доминик, если она вдруг тоже захочет ему позвонить.

Еще не успев побриться, он заскочил в мясную лавку (там только что подняли железные жалюзи) и купил кусок постной говядины, чтобы вновь завоевать расположение кота, которого счел столь же неблагодарным, как женщин. Франсуа так нужно было хоть какое-нибудь утешение.

Ублажив Були, он решил вернуться к своим привычкам, надеясь отвлечься от одолевавших его запоздалых сожалений.

Чтобы вновь обрести спортивную форму, он выбежал в шортах и кроссовках на улицу, пересек не спеша узенькие переулки старого города и, будто на гаревой дорожке стадиона, увеличил скорость на бульварном кольце, где автомобильное движение еще не стало интенсивным.

Франсуа всячески пытался изнурять свое тело, надеясь физической усталостью прогнать воспоминания о последних днях; образ той, которую он готов был про себя обвинять в жестокости, упорно не покидал его и все резче рисовался в сознании, хотя она не прилагала к тому никаких усилий.

Запыхавшись и тяжело дыша, словно гончая, пришедшая к финишу, он замедлил наконец свой бег, отчаявшись отделаться от навязчивых видений и признав себя побежденным. Он даже стал находить какое-то удовлетворение в этих муках несчастной любви. Каждый утешается, как может.

Вернувшись домой и приняв душ, Рошан сел за статью для журнала «Баллон д'ор». Заказ он получил по автоответчику, который включил, надеясь услышать иное сообщение.

Поглощенный своим почти маниакальным стремлением к остро отточенной фразе и достоверной детали, Франсуа наконец забылся и весь ушел в работу. К завтраку он успел набросать прогноз относительно состава национальной сборной на предстоящее мировое первенство, сделав обзор достоинств и недостатков каждого из игроков, которые могли бы войти в команду Франции. Он не скрывал своих предпочтений, рискуя даже оказаться подчас несправедливым. Рошан был убежден, что читатели ждут от него не только объективного изложения фактов, но и суждений, требующих каких-то действий. Он считал, что не техническое совершенство (которое, впрочем, недостижимо) приносит победу, а согласованность действий индивидуальностей, которые должны быть не обязательно лучшими, но способными поставить на службу всей команде свои профессиональные качества, приумноженные достойной целью. Поставив подпись «Франсуа Рошан», он вдруг осознал, что забыл про Доминик и что голоден.

Сидя возле кухонного стола, Були смотрел, как хозяин, погруженный в свои горькие мысли, доедает бифштекс. Заваривая кофе, Франсуа остро почувствовал, что ее отсутствие становится невыносимым.

Потянулись долгие часы ожидания. Франсуа не решался выйти из дома, опасаясь пропустить телефонный звонок, но его все не было. Он чувствовал себя смешным, похожим на школьника. Хотя у него было много дел в городе, он не уходил. Попробовал читать, но чтение не шло на ум. Включал и выключал телевизор. И закончил тем, что прослушал концерт Моцарта, так созвучный (вопреки расхожему мнению, будто этот гениальный композитор сочинял лишь жеманную придворную музыку) состоянию его души, полной печали, сожалений и сомнений.

Настал вечер.

Он принял снотворное, стараясь убедить себя, что сон, как и время, стирает все.


Звуки механической шарманки, повторяющей одну и ту же песенку, сливались с общим шумом в пивном баре «Фло», одном из типично парижских заведений, расположенном в узком проулке квартала Сен-Дени. Днем в этом районе столицы сохранялась атмосфера народного предместья. До десяти вечера столики заняты обывателями, ложащимися рано спать, и провинциалами, пришедшими отведать дары моря и огромные порции свинины с картофелем и капустой. А позже появляется модная публика, которая считает нужным окунуться «в народ», вкушая слишком обильную пищу.

— Ты прибедняешься, старуха. Выиграла в лотерею, а выглядишь так, будто оплакиваешь свою бабушку.

Доминик ничего не ответила, провожая рассеянным взглядом дефиле блюд, достойных королевского стола. Их приносили официанты в белых куртках, которые словно никогда не страдали ни от усталости в ногах, ни от жары. «Нужно все же встряхнуться, моя дорогая. Ты ведь победила сегодня, разве не так?.. Кроме того, надо найти квартиру. Лучше бы на левом берегу. Ты будешь есть, когда захочется, „Биг Маки“. Ходить в театры, на выставки. И этот тип постепенно вылетит у тебя из головы. Ты можешь, представить себе его с допотопным плащом посреди этой суматохи?»

Кто-то предложил отправиться для завершения вечера в модную забегаловку «Бен-Душ». Все шумно согласились. Но она отказалась:

— Нет. Я устала. В другой раз.

Ее компаньоны почти презрительно посмотрели ей вслед. Вот что значит все-таки приехать в столицу из глубинки! Но ей было наплевать. Ночная темнота поглотила ее. Шаги гулко раздавались на пустынной мостовой. Она шла в сторону ворот Сен-Дени, думая о том, что делает в этот момент Франсуа.


Суббота, казалось, обещала с утра быть солнечной.

Второй раз за неделю все, кто имел отношение к футболу в Вильгранде, собрались у края могилы на кладбище. На этот раз — без зонтиков. Солнце ярко светило на похоронах Жан-Батиста де Ла Мориньера. Не было только игроков и всех, кто их сопровождает. Они уехали в Лион. Амеде Костарда все же постарался прийти на кладбище. Тут же были представители всех средств массовой информации, привлеченные этой вереницей смертей, причины которых они хотели бы узнать. Хотя до сих пор считалось, что речь идет просто о законе цепной реакции, но которому беда не ходит одна. Прибыл и Пьер Малитран. Но он отказался произнести надгробную речь. И, поскольку никто не смог или не захотел этого сделать, пришлось обойтись без нее.

Церемония шла торопливо, словно участники боялись опоздать на скоростной поезд, направлявшийся в Лион. Даже священник, казалось, ускорил чтение своего «Из глубины…», и благословение гроба происходило почти на бегу. Когда все возвращались к автомобилям, Дюгон окликнул Рошана.

— Ты читал «Либерасьон» сегодня утром?

Франсуа ответил отрицательно, и тот показал ему газету с крупным заголовком на первой полосе:

«Начиная с понедельника — большой репортаж нашей сотрудницы Доминик Патти: „КТО ХОЧЕТ ПРИБРАТЬ К РУКАМ ФУТБОЛ“».

— Тебе это ни о чем не говорит?

— Ни о чем.

Репортер «Курье дю Миди» пустил свою стрелу:

— Мне рассказали, что ты сошелся с ней. Бьюсь об заклад: все это длилось ровно столько времени, сколько нужно было, чтобы ты снабдил ее материалами, из которых она сварганит свою стряпню.

Он хотел причинить Рошану боль, опустив все до своего ничтожного, убогого уровня. В нем было что-то, если можно так выразиться, от Яго, готового сделать все, чтобы Отелло убил Дездемону. Он вкрадчиво сказал мнимо участливым тоном:

— Ты не первый, старина, и не последний. Теперь, когда она вытянула из тебя все, что было нужно, тебя можно выбросить в корзину… Эти женщины!.. Тебе следовало бы лучше подумать о товарищах.

Дюгон был отвратителен. Холодная ярость овладела Франсуа. Он схватил его за воротник куртки.

— Товарищей?.. Я не простил бы себе, если бы стал тебе товарищем…

Дюгон тщетно барахтался, пытаясь высвободиться.

— Что касается женщин, то ты не знал никого, кроме шлюх…

Тот запротестовал:

— Пусти меня… Я тебе не позволяю…

— Господа! — вмешался кто-то из посетителей кладбища.

Франсуа презрительно усмехнулся.

— Что касается тебя, Дюгон, то мне плевать на тебя, где бы ты ни был!

Он отшвырнул его, и тот упал между двумя памятниками, повалив на себя могильный венок с надписью «Незабвенному супругу», так что можно было принять его за покойника. И, несмотря на скорбную обстановку в этом месте, раздался общий смех.


Заседание руководящего комитета спортивной ассоциации, посвященное выборам нового президента, длилось не больше четверти часа. Один из руководителей клуба вышел в помещение для пресс-конференций и прочитал сообщение для печати.

— Руководящий комитет единодушно решил утвердить в его обязанностях месье Пьера Малитрана, эффективность деятельности которого в интересах футбола все могли оценить в течение последних лет. Господин президент…

Человек, которого мафия намеревалась отстранить от руководства спортивным клубом, появился, в свою очередь, на эстраде с довольным и счастливым видом.

— Сегодня я сделаю только одно заявление: мы снова получаем существенную и к тому же возросшую финансовую поддержку со стороны муниципалитета, возглавляемого нашим мэром-депутатом Луи Жомгардом. Теперь у нас лишь одно стремление: вывести Вильгранд на вершины европейского футбола…

Решив взять реванш за испытанное унижение, Дюгон снова проявил все качества шавки, которая лает, не имея возможности укусить.

— …Оставшись, видимо, без казначея и заместителя?

Но ему опять не повезло: он получил отповедь, произнесенную сухим тоном.

— Должен вам заметить, что элементарное чувство приличия диктует нам необходимость отложить эти назначения. Мы займемся этим после нашего возвращения и победы над Лионом.

На этой победной ноте Пьер Малитран закончил свою речь, спустился по трем ступеням, отделявшим его от журналистов, и подошел, протянув руку, к Франсуа.

— Спасибо.

Больше он ничего не сказал. Но это слово согрело сердце Рошана.


На трибунах стадиона «Жерлан» две компактные группы болельщиков противостояли друг другу еще до того, как свисток арбитра возвестил о начале игры.

— Лионцы — ослы!.. Лионцы — ослы!..

И в ответ:

— Вильгранд — дрейфит!.. Вильгранд — дрожит!

— Вильгранду — гип-гип! Вильгранду — гип-гип!

— Ур-ра!..

В воздухе реют вымпелы, звучат барабаны, волны взметающихся рук пробегают по трибунам (эта мода пришла из Южной Америки). Местные болельщики, более многочисленные и полные решимости не позволить хозяйничать чужакам, стараются перекрыть их голоса ревом труб, треском трещоток, взрывами петард.

— Мы им да-дим!.. Мы им да-дим!..

Хор противников возражает:

— …Сла-бы в ко-лен-ках!

На стадионе царит атмосфера веселой ярмарки, где поющий говор лионских мальчишек переплетается с цветистой речью южан. Два клуба слишком далеко стоят друг от друга в турнирной таблице, и поэтому здесь нет того накала страстей, который характеризует встречи команд, находящихся в верхней части таблицы и сражающихся за право участия в борьбе за один из европейских кубков — источник денег и славы.


Сидя на трибуне для прессы, Франсуа рассеянно смотрел на кипящие ряды зрителей, откуда со всех сторон взлетали дымовые ракеты. Может быть, ему приснилось все, что произошло за эту истекшую бурную неделю? Сегодня все выглядело по-прежнему. Обвешанный фотоаппаратами Брюньон, как всегда, настороженно двигался вдоль боковой линии, готовый устремиться к месту решающего действия, словно гончая, почуявшая след. Собратья по перу обменивались все теми же приветствиями и теми же шутками, стертыми от долгого употребления. Декорации, казалось, были расставлены раз и навсегда. И только единожды в тысячелетие далекая планета приближается к земле: путь Доминик Патти на короткое мгновение пересек его траекторию, и она удалилась навсегда. Прощай… Слабая боль ныла где-то в его душе. Нужно только пережить этот момент. Франсуа гнал от себя образ молодой женщины, стоявший перед ним против его воли, и заставлял себя следить за спектаклем на зеленом газоне, над которым медленно рассеивался искусственный туман, цепляясь последними клочьями за вспыхнувшие прожектора.

Держа мяч под мышкой, на поле вышел одетый в черное арбитр, сопровождаемый судьями на линии. За ними следовали, делая вид, что не обращают внимания друг на друга, обе команды.

Капитаны стали бросать жребий, выбирая свою сторону, и на трибунах вдруг установилась почти религиозная тишина. Судьба сделала свой выбор. Они пожали друг другу руки. Игроки заняли свои места.

И вот первый удар по мячу.


Сначала мяч перемещался короткими передачами — так, словно владевшая им команда боялась потерять его прежде, чем прощупает оборону противника.

К зрителям постепенно возвращались их голоса.

Вильграндский игрок, отдавший мяч назад, вратарю, был сурово освистан. Игрок лионской команды, промедливший подняться после грубоватого подката, получил такую же оценку с противоположной трибуны.

Игра шла на равных. И даже стала немного скучноватой. Зрители начали нервничать.

— Нам нужен го-ол-ол!.. Нам нужен го-ол-ол!..

И вдруг Брюньон устремился вперед, чтобы занять место у ворот лионцев. Предупрежденный этим стратегическим маневром, не замеченным другими фотокорреспондентами, Франсуа сосредоточил внимание на центральном нападающем вильграндцев Эдинсоне. Тот принял кончиком бутсы высокий мяч, посланный Лафаной, который сразу же устремился вперед. Почувствовав опасность и предвидя новую передачу между этими двумя игроками, вратарь совершил ошибку: он выбежал из ворот и только тогда понял, что бить будет англичанин. Эдинсон перебросил через него мяч головой, продолжил рывок и неотразимым ударом, целя в угол, забил первый гол.

Это был образец в своем роде, вызвавший энтузиазм у одних зрителей и повергший в уныние других. А на поле одноклубники снайпера повисли на нем, как виноградная гроздь, поздравляя с удачей. За спиной Франсуа комментаторы «ТФ-1» и «Европы-1» возбужденно комментировали:

— Этот феноменальный Эдинсон… Невероятно!.. Потрясающий гол…

— Этот англичанин всегда там, где нужно!

И в этом хоре похвал прозвучал столь знакомый чуть хрипловатый голос:

— Никогда бы не поверила, что это может быть столь красиво.

Журналист обернулся. Возникшая неизвестно откуда Доминик стояла перед ним. Засунув руки в карманы своей кожаной куртки, она улыбалась ему так, словно в ее присутствии здесь не было ничего необычного.

— Привет.

С бьющимся сердцем он попытался сохранить невозмутимость.

— Добрый вечер.

На поле игра возобновилась. Лионские футболисты взвинтили темп. Доминик без церемоний села рядом с ним.

— Коль скоро нам придется говорить время от времени о футболе, то я подумала, что лучше будет, если ты объяснишь мне правила прямо на месте.

Не веря своему счастью, он кивнул, заметив наставительно:

— Ты права.

Защитник команды Вильгранда вынужден был послать мяч на угловой. Она сказала:

— Мы могли бы составить в жизни команду, пока ты не найдешь что-нибудь получше.

Он ответил столь же сдержанно:

— Неплохая мысль.

Доминик поставила условие.

— Но я хотела бы, чтобы ты интересовался, если придется, и моей работой.

Все с той же сдержанностью Франсуа сказал:

— Непременно.

Игрок лионской команды подал мяч. Тот отскочил от головы одного из нападающих, столпившихся у ворот гостей, и вратарь, несмотря на отчаянный бросок, не смог его перехватить: мяч затрепыхался в сетке.

Один-один.

И теперь уже настала очередь местной команды преувеличенно демонстрировать свои восторги. Доминик рассмеялась.

— Ответ не заставил себя ждать. Кто, ты думаешь, победит сегодня?

Взволнованный, он посмотрел на нее и ответил серьезно:

— Мы.

Мяч взлетел снова. Футболисты Вильгранда устремились в атаку.


предыдущая глава | Пенальти |