home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


I

Этим утром в понедельник Ришар Лафарг поднялся рано. День предстоял насыщенный. Встав с постели, он несколько раз переплыл бассейн, потом позавтракал, сидя в парке, наслаждаясь утренним солнцем, пробегая рассеянным взглядом заголовки сегодняшних газет.

За рулем «мерседеса» его уже поджидал Роже. Перед отъездом Ришар пошел поприветствовать Еву, которая еще спала. Он легонько похлопал ее по щеке, чтобы разбудить. Ошеломленная, она вскочила рывком. Одеяло соскользнуло, и Ришар полюбовался изящным изгибом ее груди. Кончиком указательного пальца он потрогал ее, чуть приподняв кожу возле самого соска.

Она не могла удержать смех, взяла его руку и направила ее вниз по своему животу. Ришар торопливо отдернул руку. Он поднялся и вышел из комнаты. На пороге обернулся. Ева полностью сбросила одеяло и протягивала к нему руки. Теперь настала его очередь рассмеяться.

Кретин, — прошипела она сквозь зубы, — ты же подыхаешь от похоти!

Он пожал плечами, повернулся и вышел.

Полчаса спустя он уже был в клинике, в самом центре Парижа. Он руководил отделением пластической хирургии, имевшим международную известность. Но там он проводил лишь утренние часы, вторая половина дня была посвящена его собственной клинике в Булони.

Он закрылся в своем кабинете, чтобы внимательно изучить материалы, касающиеся назначенной на сегодня операции. Ассистенты уже с нетерпением дожидались его. Обдумав все без спешки, он переоделся в стерильный комплект и вошел в операционный блок.

Зал поднимался вверх наподобие амфитеатра, отделенного от хирургического блока стеклянной перегородкой. Зрителей, врачей и студентов, собралось довольно много; все внимательно слушали, как Лафарг голосом, деформированным микрофоном, излагает данный случай.

— Итак, на лбу и на щеках мы имеем обширные коллоидные рубцы: перед нами ожог в результате взрыва химического реактива. Свод носа практически отсутствует, веки разрушены. Следовательно, мы наблюдаем здесь типичные показания для лечения цилиндрическими лоскутами… Для операции мы используем кожу с предплечий и живота…

С помощью скальпеля Лафарг уже делал широкие прямоугольные надрезы на животе пациента. Сверху, над операционным столом к стеклу прилипли лица зрителей. Час спустя он уже смог продемонстрировать первый результат: лоскуты кожи, сшитые в виде цилиндров, с предплечий и живота оперируемого переносились на его лицо, обезображенное ожогами. Двойной слой и особый метод закрепления должны были позволить восстановить поврежденный лицевой покров.

Пациента уже унесли. Сняв маску, Лафарг завершил пояснения:

— В данном случае операционный план был обусловлен очередностью неотложных мер. Само собой разумеется, что этот вид хирургического вмешательства должен быть повторен многократно, прежде чем будет получен сколько-нибудь удовлетворительный результат.

Поблагодарив аудиторию за внимание, он покинул операционный блок. Уже перевалило за полдень. Лафарг направился к ближайшему ресторану; по пути ему попался парфюмерный магазин. Он вошел купить флакончик духов для Евы, который предполагал преподнести ей этим же вечером.

После обеда Роже отвез его в Булонь. Консультации начинались в два часа. Лафарг принимал пациентов быстро: молоденькая мамаша привела сына, у которого была врожденная «заячья губа», потом перед ним прошло множество носов — понедельник был днем носов: сломанные носы, слишком большие носы, кривые носы… Лафарг ощупывал носовые перегородки и мял хрящи, показывал фотографии «до» и «после». Среди пациентов преобладали женщины.

Когда консультации были закончены, он еще некоторое время поработал один, полистал последние американские журналы. Роже заехал за ним в шесть вечера.

По возвращении в Везине он постучал в дверь Евиной комнаты, отодвинул засов. Она сидела за пианино, полностью обнаженная, играла сонату, делая вид, что не замечает присутствия Ришара. Она демонстративно сидела на табурете спиной к нему. Ее черные волнистые волосы падали прядями на плечи; ударяя по клавишам, она качала головой. Он с восхищением смотрел на ее спину, сильную и мускулистую, ямочки на пояснице, ягодицы…

Внезапно она оборвала сонату, легкую и приторную, и начала играть первые такты мелодии, которую Ришар ненавидел. Чуть хрипловатым голосом она напевала, особенно напирая на низкие звуки. «Some day, he'll come along, The Man I Love…» Она взяла диссонирующий аккорд, прервав игру, и движением бедер крутанула вращающийся табурет. Теперь она сидела лицом к Ришару, раздвинув ноги, в вызывающе-непристойной позе.

В течение нескольких секунд он не мог отвести глаз от темного треугольника на лобке. Она нахмурила брови и медленно стала еще шире раздвигать ноги, затем засунула палец во влагалище и застонала, кривя губы.

— Хватит! — крикнул он.

Неловким жестом он протянул ей флакон духов, купленный утром. Она насмешливо взглянула на подарок, но в руки брать не стала. Он поставил коробочку на пианино и бросил ей пеньюар, велев прикрыться.

Она рывком поднялась и, не прекращая улыбаться, приблизилась вплотную к нему, скинув пеньюар на пол. Обвив руки вокруг его шеи, она потерлась грудью о грудь Ришара. Чтобы освободиться от Евы, ему пришлось скрутить ей запястья.

— Готовьтесь! — приказал он. — День был великолепный. Мы поедем развлечься.

— Мне одеться шлюхой?

Он набросился на нее и руками сильно сдавил шею, удерживая ее на расстоянии. Он повторил приказ. Она задыхалась от боли, так что он вынужден был ослабить хватку.

— Простите меня, — пробормотал он. — Прошу вас, одевайтесь.

Он, взволнованный, спустился на первый этаж. Чтобы успокоиться, стал просматривать почту. Необходимость углубляться в скучные материальные и хозяйственные проблемы вызывала в нем раздражение, но с тех пор, как в доме поселилась Ева, он вынужден был уволить особу, которая прежде занималась мелкими секретарскими обязанностями. Он был еще погружен в этот нескончаемый ворох бумаг, когда в гостиной появилась Ева.

Она была ослепительно хороша в черном парчовом платье, сильно декольтированном; ее шею украшало жемчужное колье. Она наклонилась к нему, и он узнал запах духов, которые только что ей преподнес.

Она улыбнулась ему и взяла за руку. Он сел за руль «мерседеса»; прошло несколько минут, прежде чем они въехали в лес Сен-Жермен, где этим вечером было много гуляющих, привлеченных теплой и спокойной погодой.

Она шла рядом, склонив голову ему на плечо. Сначала они молчали, затем он рассказал ей про утреннюю операцию.

— Ты мне осточертел, — ласково пропела она.

Он замолчал, слегка раздосадованный ее реакцией. Она взяла его руку и, чем-то явно заинтересовавшись, стала разглядывать. Потом ей захотелось присесть на скамейку.

— Ришар?

Казалось, он витал где-то далеко, ей пришлось окликнуть его снова. Он обернулся к ней.

— Очень хочется увидеть море… Давно уже. Мне так нравилось плавать, ты же знаешь. Один день, всего на один-единственный день увидеть море. Потом я буду делать все, что ты хочешь…

Он пожал плечами, объяснил, что проблема совсем не в этом.

— Я обещаю, что не сбегу…

— Ваши обещания ровным счетом ничего не стоят! К тому же вы и так делаете все, что я хочу!

Явно раздраженный, он попросил ее замолчать. Они прошли еще немного, пока не добрались до воды. Какие-то молодые люди занимались серфингом на Сене.

Вдруг она воскликнула: «Есть хочу!» и дождалась ответа Ришара, который предложил ей поужинать в одном ресторанчике, совсем рядом.

Они устроились за столиком под навесом, официант подошел взять заказ. Она ела с аппетитом, в то время как он почти ни к чему так и не притронулся. Она раздраженно пыталась добраться до хвоста лангуста, и поскольку ей удавалось справиться с этим с большим трудом, на лице появилась гримаса обиженного ребенка. Он не смог удержаться от смеха. Она тоже засмеялась, и лицо Ришара застыло. Боже, подумал он, в какие-то мгновения она кажется почти счастливой! Это невероятно, несправедливо!

Она, похоже, поняла, почему настроение Лафарга изменилось, и, сделав ему знак склониться поближе, прошептала на ухо:

— Ришар, слушай. Официант, ну вон там, с самого начала ужина просто пожирает меня глазами. Можно было бы устроить попозже…

— Замолчите!

— Ну а что такого? Я иду в туалет, назначаю ему свидание, и потом мы встречаемся в кустах.

Он отшатнулся от нее, и она продолжала шептать уже громче, посмеиваясь:

— Ты что, не хочешь? Ты спрячешься и сможешь за всем наблюдать, я сделаю так, чтобы мы оказались поближе к тебе. Ну посмотри, он просто слюни пускает от желания…

Затянувшись сигаретой, он выпустил дым прямо ей в лицо. Но она все не прекращала говорить:

— Что, нет? В самом деле? Я могу быстренько, просто платье задрать, ты же любил так, вначале.

«Вначале» и вправду Ришар любил привозить Еву в Булонский или Венсенский лес и заставлял ее отдаваться ночным прохожим, наблюдая за ее унижением, спрятавшись поблизости в зарослях. Потом, из страха перед полицейской облавой, которая стала бы для него катастрофой, он снял студию на улице Годо-де-Моруа. С тех пор он заставлял Еву заниматься проституцией регулярно, раза два или три в месяц. Этого было достаточно, чтобы на какое-то время усмирить его ненависть.

— Сегодня, — сказал он, — вы определенно решили быть несносной… Вы почти внушаете мне жалость!

— Я тебе не верю!

Она провоцирует меня, подумал он, она хочет, чтобы я решил, будто она вполне комфортно себя чувствует в этой грязи, в которой я заставляю ее существовать, она хочет, чтобы я поверил, что она находит удовольствие в своем унижении…

Она между тем продолжала игру, позволяя себе время от времени быстрый кокетливый взгляд в сторону официанта, который краснел до ушей.

— Хватит, пошли отсюда! Это уже начинает надоедать. Если вы так хотите мне «доставить удовольствие», завтра вечером я могу организовать вам парочку свиданий или, может, попрошу вас прогуляться по панели.

Ева улыбнулась и взяла его за руку, чтобы скрыть смятение; он-то знал, как тягостны были для нее все эти объятия по установленному тарифу и как она страдала каждый раз, когда он заставлял ее продавать себя: иногда в студии, когда он наблюдал за ней в такие моменты сквозь зеркало без амальгамы, он видел, что глаза ее полны слез, а черты лица искажены затаенной болью. И он ликовал при виде этих страданий, которые были его единственным утешением.

Они вернулись на виллу Везине. Она побежала в парк, быстро разделась и погрузилась в бассейн, крича от радости. Она плескалась в воде, вдохнув воздух и задержав дыхание, погружалась на глубину.

Когда она вышла из бассейна, он укутал ее в большую махровую простыню и стал крепко растирать. Она покорно стояла, глядя на звезды. Потом он проводил ее до самых дверей квартиры, и, как всегда по вечерам, она растянулась на циновке. Он приготовил трубку, набив ее шариками опиума, и протянул ей наркотик.

— Ришар, — прошептала она, — ты и вправду самая большая сволочь на свете…

Он проследил, чтобы она получила свою ежедневную дозу. Ему не было необходимости ее уговаривать и заставлять, она уже давно и сама стала чувствовать потребность…


После жажды пришло чувство голода. К невыносимой сухости в горле, к этим камешкам с острыми краями, раздирающим рот, прибавилась теперь глубокая, сильная боль в животе, крюки, которые выворачивали тебе желудок, раздирали его, тебя не отпускали спазмы и судороги.

Вот уже много дней — ну да, чтобы боль достигла такой силы, нужно, чтобы прошло уже много времени, — вот уже много дней тебе приходилось гнить в этой конуре. Конуре? Ну нет… теперь тебе казалось, что помещение, где тебя держали, являлось достаточно просторным, хотя с уверенностью это было невозможно утверждать. Эхо твоих криков, отскакивающее от стен, глаза, понемногу привыкшие к темноте, почти позволяли тебе «видеть» перегородки тюрьмы.

Текли бесконечные, тягостные часы, а бред не прекращался. Больше не было сил подниматься с этого убогого ложа. Временами вспыхивала ярость против этих цепей, она заставляла тебя кусать металл с дикими звериными завываниями.

Как-то тебе довелось увидеть один фильм, это был документальный фильм об охоте; невозможно было забыть эти кадры с лисицей, чья лапа попала в капкан, — она яростно грызла зубами собственную плоть, выдирала ее клочьями, пока наконец железная ловушка не отпустила ее. И тогда искалеченное животное сумело сбежать.

Но тебе все равно не удалось бы перегрызть ни запястья, ни лодыжки. Хотя они кровоточили, потому что кожа постоянно терлась о жесткий металл. Они были горячими и распухшими. Если бы оставалась еще способность думать, тебя испугала бы возможность гангрены, воспаления или нагноения, которое, начавшись с конечностей, поглотило бы всю твою плоть.

Но если у тебя и оставались какие-то мысли, это были мысли только о воде, о потоке, о дожде, неважно что, лишь бы это можно было пить. Мочиться теперь удавалось с большим трудом; боли в почках при каждом мочеиспускании делались все острее. Словно сильный ожог спускался к низу живота, высвобождая несколько горячих капель. Собственные экскременты засохли коркой на коже.

Только сон, как ни странно, был спокойным и безмятежным. Усталость буквально валила с ног, но пробуждение каждый раз было ужасным, тебя мучили галлюцинации. Чудовищные создания подстерегали в ночи, готовые накинуться на тебя и искусать. Казалось, ясно было слышно, как скребутся о бетон когти, крысы, притаившиеся в темноте, следили за тобой своими желтыми глазами.

Тебе хотелось позвать Алекса, но крик застревал в горле и превращался в какой-то скрип. Если бы он был здесь, то освободил бы тебя от цепей, он знал бы, что делать. Алекс непременно нашел бы решение, с его-то крестьянской сметкой. Алекс! Должно быть, он ищет тебя со дня твоего исчезновения. Но когда это было? КОГДА?

И пришел Он. Случилось это днем или ночью, понять было невозможно. Дверь, что находшась прямо перед тобой, открылась. Прямоугольник света хлестнул тебя по глазам и на какое-то мгновение ослепил.

Дверь закрылась снова, но Он уже вошел, Его присутствие наполняло собой все пространство твоей тюрьмы.

Тебе хотелось вжаться в стену, уменьшиться до размеров насекомого, чтобы не было видно тебя, не было слышно твоего дыхания; стало понятно, как ощущает себя таракан, на которого вдруг направили луч яркого света. Да, тебе довелось стать не кем иным, как насекомым, пленником насытившегося паука, который оставил тебя про запас, для будущего обеда. Он захватил тебя, чтобы полакомиться в полном спокойствии, когда у него проснется желание отведать твоей крови. В твоем воображении вставали его волосатые лапки; большие, шаровидные, безжалостные глаза навыкате; мягкий живот, набитый мясом, вибрирующий, студенистый; ядовитые крючья; черный рот, который вот-вот высосет твою жизнь.

Внезапно тебя ослепил яркий свет прожектора. Он выхватил тебя из темноты, как единственного актера на сцене, который должен был сыграть свою скорую смерть и был уже одет и загримирован для последнего акта. Тебе с трудом удавалось различить силуэт сидящего в кресле человека в трех-четырех метрах перед тобой. Но направленный прямо в глаза свет прожектора не позволял разглядеть черты этого чудовища. Он скрестил ноги, сложил ладони под подбородком и, сидя неподвижно, внимательно тебя рассматривал.

Тебе пришлось сделать нечеловеческое усилие, чтобы выпрямиться и на коленях, сложив руки, как для молитвы, попросить пить. Язык едва ворочался, слова, тяжелые как камни, сталкивались во рту, а руки, протянутые к нему, умоляли.

Он не пошевелился. Тебя удалось произнести свое имя: Винсент Моро, ошибка, месье, произошла ошибка, я Винсент Моро. И сознание покинуло тебя.

Когда тебе удалось прийти в себя, Его в помещении уже не было. И тогда тебе довелось познать, что такое отчаяние. Прожектор оставался включен. Свет позволил тебе разглядеть свое тело, гнойные нарывы на коже, потеки грязи, ссадины на запястьях и лодыжках от цепей, пласты засохшего дерьма, налипшего на бедрах, безобразно длинные ногти.

От резкого яркого света на глазах выступили слезы. Прошло еще довольно много времени, прежде чем Он вернулся. Он опять, как и в прошлый раз, сел в кресло напротив тебя. Возле ног Он поставил предмет, который тебе показался хорошо знакомым. Кувшин… С водой? Существо, прежде бывшее тобой, валялось на коленях, на четвереньках, опустив голову. Он приблизился. Он вылил воду из кувшина прямо тебе на голову, сразу всю. Какое наслаждение было лакать из лужи, вылизывать влажную поверхность пола. Твой рот сосал волоски на руках, потому что и там скопилось немного воды, язык обшаривал ладони в поисках капель.

Он пошел за вторым кувшином, и тебе он достался целиком, вода проскочила в горло одним огромным глотком. В животе возникла резкая боль и стала опускаться вниз, словно прокладывала себе путь; расслабившийся кишечник выпустил струю жидкого кала. Он смотрел на тебя. Тебе даже не пришло в голову отвернуться к стене, чтобы избежать его взгляда. Звереныш облегчался, счастливый тем, что удалось наконец напиться. Теперь это был всего-навсего раздавленный, растерзанный звереныш, умирающий от голода и жажды. Когда-то этого звереныша звали Винсент Моро.

Он засмеялся этим детским смехом, который тебе однажды уже довелось услышать в лесу.

Теперь Он приходил часто, чтобы напоить тебя. Он казался тебе огромным в свете прожектора, его тень до краев наполняла комнату, огромная и угрожающая. Но теперь страх отступил, потому что Он давал пить; тебе казалось, это знак того, что Он намеревается оставить тебя в живых.

Потом Он принес котелок из жести, наполненный какой-то кашей красного цвета, в которой плавали кусочки мяса. Он опустил руку в котелок, а другой схватил тебя за волосы, чтобы запрокинуть голову. Так впервые за все это время тебе удалось поесть из Его ладони, пальцы сочились соусом, это было восхитительно вкусно. Он оставил тебя продолжать обед, смотрел, как звереныш, распластавшись на полу, лакал из миски, наполовину погрузив туда лицо.

Дни шли, а варево, которое Он приносил, оставалось все тем же. Он приходил в твою тюрьму, давал тебе миску и кувшин и смотрел, как ты жрешь. Потом уходил, по обыкновению смеясь.

Постепенно силы возвращались. Тебе удавалось сэкономить немного воды, чтобы помыться, и теперь нужду было решено справлять в одном и том же месте, справа от навощенной подстилки.

Вернулась обманчивая надежда: похоже, Хозяин привязан к тебе…


Алекс подскочил от неожиданности. Тишину пустоши внезапно нарушил резкий шум мотора. Он посмотрел на часы: семь утра. Он зевнул, рот казался вязким, язык тяжелым от алкоголя — сначала пиво, затем джин, — который он в большом количестве заглатывал этой ночью, прежде чем его наконец сморил сон.

Он схватил бинокль и направил его на дорогу. В «лендровер» набилось семейство голландцев в полном составе, у детей в руках были лопатки и сачки для бабочек. Им предстояло провести день на море. Молодая мать семейства была в бикини, и ее тяжелые груди натягивали тонкую ткань купальника. Алекс страдал от утренней эрекции… Как давно у него уже не было женщины? Недель шесть, не меньше? Да, в последний раз это была девчонка с фермы. Давно уже.

Ее звали Анни, подружка детства. Он, словно наяву, видел ее во дворе школы — рыжие волосы, косички. Это было в какой-то другой жизни, почти забытой, жизни Алекса-деревенщины, Алекса-тупицы. Незадолго до того, как напасть на банк, он заходил к своим родителям — как были навозниками, так и остались.

Однажды дождливым утром он въехал во двор фермы на своем автомобиле, это был «форд» с очень шумным мотором. Отец ждал его, стоя на пороге дома. Алекс был горд своей одеждой, обувью, всем своим обличьем человека нового, которому посчастливилось избавиться от неприятных запахов земли и фермы.

Папаша, как всегда, ворчал. Дескать, разве это работа — быть вышибалой в каком-то ночном кабаке. Но это, наверное, приносит неплохой доход: смотрите, как сынок-то вырядился! А уж его руки, ногти с маникюром сразили отца наповал. Он даже выдавил из себя приветливую улыбку.

Они сидели вдвоем, друг напротив друга, в большой гостиной. Отец достал хлеб, колбасу, паштет и бутылку красного вина, начал есть. Алекс довольствовался тем, что закурил сигарету, побрезговав своей порцией вина, налитого в баночку из-под горчицы. Мать молча смотрела на них, стоя поодаль. Там были еще Луи и Рене, парни с фермы. Ну и о чем им было разговаривать? Не о погоде же, какая была вчера, какая будет завтра. Алекс поднялся и, прежде чем выйти на главную деревенскую улицу, сердечно похлопал отца по плечу. В окнах домов колыхались занавески: всем хотелось, хотя бы исподтишка, посмотреть, как идет этот хулиган, сынок Барни…

Алекс зашел в кафе «Спорт» и, чтобы эпатировать присутствующих, сказал, что угощает всех. Несколько стариков играли в углу в карты, громко стуча ладонями по столу, открывая свои очки, двое-трое мальчишек сражались на электрическом бильярде. Алекс был горд своим успехом. Он пожал всем руки, выпил бокал за здоровье присутствующих и вышел.

На улице он столкнулся с госпожой Моро, матерью Винсента. Когда-то это была красивая женщина, высокая, стройная, элегантная. Но после исчезновения сына она заметно сдала, ссутулилась, как будто ссохлась, перестала следить за собой. Со сгорбленной спиной, шаркающей походкой она шла делать обычные покупки в ближайший супермаркет.

За все это время она ни разу не пропустила еженедельного визита в полицейский участок в Мо, чтобы узнать, как продвинулись поиски ее сына. После четырех лет надежды уже не оставалось. Во множество газет она разослала объявления с фотографиями пропавшего сына, и все безрезультатно. Полицейские так ей и заявили: во Франции тысячи пропавших каждый год, и чаще всего их так никогда и не находят. Мотоцикл Винсента по-прежнему стоял в гараже, полицейские его вернули после осмотра. На нем не было ничьих отпечатков, кроме рук самого Винсента. Когда машину нашли, она валялась на склоне, без бензина, со спущенным передним колесом… В лесу тоже никаких следов не нашли…

Алекс провел ночь в деревне. Вечером были танцы, как обычно по субботам. Анни была там, все такая же рыжая, чуть располневшая; она работала в соседней деревне на консервном заводе, утрамбовывала в банки зеленую стручковую фасоль. Алекс пригласил ее на медленный танец, потом отвел в соседний лесок. Они занимались любовью в машине, очень неудобно расположившись на наклонных сиденьях.

На следующий день Алекс уехал, напоследок расцеловавшись со стариками. Неделю спустя он напал на отделение банка «Креди Агриколь» и убил полицейского. Наверное, в его родной деревне все сохранили газету, где на первой странице были напечатаны фотографии Алекса и того полицейского в окружении счастливого семейства.

Алекс сменил повязку; шрам был горячим, края раны — ярко-красными. Он посыпал бедро порошком, который дал ему приятель, затем поменял компресс, стараясь как можно крепче прижать его, и заново намотал бинт.

Член по-прежнему стоял, причиняя боль почти такую же сильную, как рана. Он яростно стал мастурбировать, думая об Анни. Этих девок у него никогда не было много. Им всем нужно было платить. Когда Винсент был еще с ним, все шло по-другому. Винсент этих девиц самосвалами грузил.

Они часто ходили вдвоем на танцы. Винсент танцевал, приглашал всех хорошеньких девчонок в округе. Алекс устраивался за стойкой бара и пил пиво. Он наблюдал, как Винсент с ними управляется. Винсент просто улыбался им своей приятной улыбкой. Он кого угодно умел охмурить, про таких говорят: «Он живым в рай попадет». Он так умел наклонять голову, как будто приглашал куда-то, его руки пробегали по их спинам, от бедер до плеч, настойчивыми, ласкающими движениями. Потом он вел их в бар и знакомил с Алексом.

Если все шло хорошо, Алекс шел вторым после Винсента, но не всегда все проходило гладко. Некоторые ломались и изображали из себя недотрог. Им не нравился Алекс, такой сильный, волосатый, как медведь, крепкий, коренастый. Нет, они предпочитали Винсента, слабого, хилого, лишенного всякой растительности, но с такой обаятельной физиономией!

Алекс, погрузившись в воспоминания, все мастурбировал. Его память напряженно работала, а перед глазами, в ускоренном темпе, как на экране, проходили все эти девицы, которых они в свое время делили с Винсентом. А этот Винсент, думал он, эта сволочь Винсент меня бросил; может, он где-нибудь в Америке, лапает себе артисток!

Над его кроватью, на выбеленной известью стене, висела фотография обнаженной женщины — картинка из календаря. Алекс закрыл глаза, и в ладонь полилась сперма, горячая, густая. Он вытер ее о повязку и спустился в кухню приготовить кофе, он любил очень крепкий. Пока вода закипала, он сунул голову под кран, отодвинув груду грязных тарелок, которые загромождали раковину.

Он медленно пил обжигающую жидкость, машинально жуя остаток сандвича. Снаружи жара стояла непереносимая, солнце уже поднялось высоко в небо. Алекс включил радио, захотелось послушать игры, например «Чемодан» с Друкером. Плевать ему на «Чемодан», просто забавно было слушать, как эти идиоты не могли ответить на элементарные вопросы и теряли желанные и такие доступные деньги.

Плевал он на это, потому что он-то деньги не потерял. В его чемодане — вообще-то это был не чемодан, а большая сумка — лежало четыре миллиона. Целое состояние. Он считал и пересчитывал пачки, новенькие, хрустящие купюры. Он специально посмотрел в словаре, кто были эти люди, чьи физиономии красовались на банкнотах. Вольтер, Паскаль, Берлиоз… наверное, странно, когда на бабках твоя фотография: стать самому кусочком денежного знака!

Он растянулся на диване и вновь принялся за свою головоломку, пазл из более чем двух тысяч кусочков. Один из замков на Луаре, Ланжэ. Наверное, он скоро закончит. На чердаке, в первый свой день здесь, он отыскал несколько коробок с моделями. С помощью клея, красок и переводных картинок он уже сделал несколько макетов, и еще одну машину: «испано-сюиза» 1935 года. Они все стояли здесь, на полочке, на специальных пластмассовых подставках, тщательно раскрашенные. Потом, поскольку макетов больше не оставалось, Алекс смастерил родительскую ферму: два здания, пристройки, решетку ворот… Из склеенных между собой спичек получилась очень неловкая, наивная и трогательная копия. Не хватало только трактора: Алекс вырезал его из куска картона. Потом, порывшись на чердаке как следует, он обнаружил коробку с пазлом.

Домик, в котором он прятался, принадлежал одному приятелю, которого он встретил в ночном клубе еще в ту пору, когда был там вышибалой. Здесь можно было провести несколько недель, не опасаясь, что нагрянет какой-нибудь любопытный сосед. Приятель также снабдил его документами, но фото Алекса, ставшего с некоторых пор знаменитостью, должно быть, висело во всех полицейских участках страны, с соответствующими пояснениями. Копы очень не любят, когда убивают кого-нибудь из их числа.

Детали пазла упорно отказывались входить одна в другую. Самым трудным было воспроизвести ту часть, где было небо, ослепительно синее. Башенки замка, подъемный мост — все получилось довольно просто, но небо… Пустое и безмятежное, обманчивое. Алекс нервничал, неловко перемешивал детали, много раз начинал сборку заново и все разрушал.

На полу, совсем рядом с деревянной доской, на которой он разместил свою игру, прохаживался паук. Отвратительный, приземистый паук. Он облюбовал себе угол стены и принялся ткать паутину. Из его толстого живота равномерно выползала нить. Он сновал туда-сюда, сосредоточенный и неутомимый. Алекс с помощью спички поджег кусок паутины, которую паук только что сплел. Паук запаниковал, стал вертеться, высматривая, откуда может появиться возможный враг, затем, поскольку понятие спички в его паучьих генах заложено не было, вновь принялся за работу.

Он без устали ткал свою паутину, завязывал узлами нить, силясь закрепить ее на любой неровности стены, используя каждый сучок, каждую занозу на дереве. Алекс подобрал с пола трупик комара и бросил его прямо в середину новенькой паутины. Паук поспешил к этому месту, обошел незаконно вторгшегося чужака, но побрезговал. Алекс понял причину такого пренебрежения: комар был дохлым. Прихрамывая, он вышел на крыльцо и осторожно взял двумя пальцами ночную бабочку, спрятавшуюся под черепицей. Вернувшись, он кинул ее на паутину.

Увязнув в клейкой поверхности, бабочка отчаянно трепыхалась. Паук не замедлил появиться и толстыми лапками перевернул жертву, закатывая ее в кокон, полностью обмотав ее, чтобы спрятать в углублении стены, в предвкушении грядущего пиршества.

Ева сидела за туалетным столиком и внимательно рассматривала свое лицо в зеркале. Совсем еще детское лицо с большими грустными миндалевидными глазами. Указательным пальцем она коснулась кожи подбородка, ощупала крепкую кость, рельеф зубов через плотную ткань губ. Скулы были выпуклыми, носик чуть-чуть вздернут, с идеальной горбинкой, изящно вылепленный.

Она слегка повернула голову, наклонила зеркало, удивившись, какое странное выражение приняло ее лицо. Какое-то даже чрезмерное совершенство; столь яркое очарование вызвало ощущение беспокойства и тревоги. Она видела, что ни один мужчина не способен противиться влечению, никто не мог остаться равнодушным, взглянув на нее. Нет, ни один мужчина не был способен постичь ее тайну: какая-то необъяснимая аура окутывала каждое ее движение, накрывала колдовским облачком непостоянства и неопределенности. Всех их она влекла к себе, приковывала внимание, возбуждала желание, наслаждалась смущением, которое они испытывали рядом с ней.

Осознание собственной соблазнительности наполняло ее странными, двойственными ощущениями: ей хотелось их оттолкнуть, отвергнуть, отцепить от себя, вызвать в них отвращение, но в то же время неодолимое влечение, которое она внушала, было ее единственной местью, такой ничтожной и нелепой.

Она накрасилась, затем сняла чехол с мольберта, разложила краски, кисти и работу над картиной. Это был портрет Ришара, грубого и толстого. Она изобразила его сидящим на табурете в баре, с расставленными ногами, переодетого женщиной, с мундштуком в губах, в розовом платье, из-под которого виднелся пояс для подвязок, и в черных чулках; туфли на высоких каблуках явно ему жали…

Он благодушно улыбался с глуповатым видом. Его груди, нелепые и неестественные, явно набитые тряпьем, жалко свисали на дряблый живот. Лицо, раскрашенное с маниакальной скрупулезностью, было все в красных пятнах… При виде этого портрета легко было представить себе голос этого жалкого, нелепого персонажа, голос хриплый, глухой, голос усталой базарной бабы…


Нет, хозяин тебя не убил, но довольно скоро тебе пришлось пожалеть об этом. Теперь он относился к тебе лучше. Он приходил, чтобы устроить тебе душ. Он обрызгивал тебя теплой водой из поливального шланга и даже пожаловал кусочек мыла.

Прожектор оставался постоянно включенным. Твоя ночь превратилась в ослепляющий день, искусственный, холодный, нескончаемый.

Хозяин приходил и долгими часами рассматривал тебя, усевшись в кресло напротив, внимательно следил за малейшим твоим движением.

Когда эти сеансы наблюдения только начались, было немыслимо произнести хотя бы слово, из страха разбудить его ненависть, из страха, что ночью он вновь голодом или жаждой накажет тебя за твою ошибку, природа которой по-прежнему оставалась тебе неведома и которую, похоже, тебе предстояло искупить.

Потом отчаяние придало тебе отваги. Пленник осмелился робко спросить, какое сегодня число, просто чтобы узнать, сколько времени продолжается это заключение. Он тотчас же ответил тебе, улыбаясь: двадцать третье октября… Получалось, что он держал тебя в заточении уже больше двух месяцев. Два месяца здесь, два месяца голода и жажды, сколько дней тебе довелось есть из его рук, лакать из миски, распростершись у его ног, принимать душ из поливального шланга?

Последовали твои слезы и новый вопрос: почему он все это делает. На этот раз он промолчал. Лицо его в обрамлении седых волос казалось тебе непроницаемым, лицо, выдающее благородство, лицо, которое, возможно, тебе уже где-то доводилось видеть.

Он приходил в твою тюрьму и оставался там, неподвижный, бесстрастный. Он вставал и уходил, позже снова возвращался. Кошмары, преследовавшие тебя в начале заточения, больше не мучили. Вероятно, он подмешивал успокоительное в твою похлебку. Конечно, тревога никуда не делась, она просто куда-то переместилась; в душе поселилась уверенность, что он оставит тебя в живых, иначе, как думалось, он давно бы уже убил тебя… Заставить тебя агонизировать, угаснуть, иссохнуть до смерти не входило в его планы. Они были другими.

Некоторое время спустя ритуал приемов пищи тоже претерпел изменения. Хозяин поставил перед тобой раскладной столик и табурет. Он стал давать тебе пластмассовые вилку и нож, такие, какими пользуются в самолетах. Миску заменила нормальная тарелка. На смену похлебке пришла настоящая еда: фрукты, овощи, сыр. Тебе доставляло невыразимое удовольствие есть, вновь воскрешая в памяти воспоминания первых дней…

Цепи, приковывавшие тебя к стене, никуда не делись, но теперь хозяин лечил воспаленные ссадины на запястьях, вызванные трением металла. Он мазал раны особой мазью, потом накладывал на кожу эластичный бинт, так что под железным браслетом оказывалась повязка.

Теперь все было гораздо лучше, но он по-прежнему ничего не говорил. Зато тебе пришло в голову рассказывать о своей жизни. Он слушал в высшей степени заинтересованно. Переносить его молчание становилось все тяжелее. Тебе нужно было говорить, повторять снова и снова свои истории, случаи из детства, болтать до изнеможения, чтобы доказать самому себе, доказать ему, что ты не животное!

Еще позднее твой режим питания вдруг изменился в лучшую сторону. Теперь он приносил тебе вино, изысканные блюда, которые, должно быть, заказывал в ресторане. Тарелка тоже была из дорогого сервиза. Сидя голым на табурете, прикованным цепью к стене, пленник жадно поглощал икру, семгу, мороженое и пирожные.

Он сидел рядом с тобой, подавая блюда. Он принес кассетный магнитофон, и вы слушали Шуберта, Листа.

Что касается самой унизительной стороны твоего существования, здесь он тоже стал проявлять гуманизм. Теперь в твоем распоряжении имелось ведро, до него при необходимости легко было дотянуться.

Наконец однажды он позволил тебе на несколько часов отойти от стены. Он выгуливал тебя по подвалу, держа на цепях, словно на поводке. Твои ноги описывали медленные круги вокруг прожектора.

Чтобы время проходило быстрее, хозяин стал приносить с собой книги. Классиков: Бальзака, Стендаля… В лицее они были тебе ненавистны, но здесь, в этой дыре, какое наслаждение было проглатывать эти книги залпом, сидя, поджав ноги, на убогом ложе из вощеной ткани или облокотившись на складной столик.

Со временем развлечений становилось все больше. Хозяин заботился о том, чтобы тебе не было скучно. Проигрыватель, диски, даже электронные шахматы; время текло быстро. Он отрегулировал силу прожектора, чтобы его свет больше не слепил тебя. Кусок ткани рассеивал свет, и подвал наполнялся тенями: вернее, это была одна твоя тень, но повторенная множество раз.

Со всеми этими изменениями, этой роскошью, которая скрашивала твое одиночество, учитывая, что хозяин не проявлял никакой жестокости, тебе удалось забыть или, по крайней мере, приглушить свой страх. Твоя нагота, эти цепи, которые тебя сковывали, казались здесь нелепыми и неуместными. Прогулки на поводке продолжались. Дрессированное, ученое животное.

Тебя мучили провалы памяти, в какие-то моменты ирреальность ситуации, ее полная абсурдность, ощущалась особенно остро. Очень хотелось расспросить хозяина, но он не поощрял твоих расспросов, ограничивался тем, что старался заботиться о твоих удобствах. Что тебе угодно на ужин, нравится ли тебе этот диск?

Где была деревня, как мать? Должно быть, тебя ищут? В памяти проступали лица приятелей, потом их заволакивало дымкой, они таяли в плотном тумане. Тебе уже не удавалось вспомнить черты лица Алекса, цвет его волос… В одиночестве тебе случалось громко разговаривать с собой, вдруг поймать себя на том, что губы насвистывают детские песенки, далекое прошлое вдруг возвращалось неожиданными, невнятными толчками; внезапно в памяти возникали образы давно позабытого детства, до странности четкие, а потом тоже рассеивались в мутном тумане. Время растягивалось, сжималось, и уже невозможно было понять: минута, два часа, десять лет?..

Хозяин заметил это неудобство и, чтобы устранить его, принес в подвал будильник. Теперь можно было считать часы, с восхищением наблюдая, как передвигаются стрелки. Впрочем, это было условное время: было десять часов утра или десять вечера, вторник или воскресенье? Это не имело никакого значения: вновь можно было упорядочить свою жизнь, в полдень я хочу есть, в полночь спать. Это был ритм, нечто такое, за что можно было уцепиться.

Так прошло несколько недель. Среди подарков хозяина оказалась пачка бумаги, карандаши, резинка. Рисунки поначалу получались неловкими, затем к тебе вернулась прежняя сноровка. Под твоей рукой возникали портреты без лиц, рты, хаотичные пейзажи, море, огромные скалы, гигантская рука гнала по воде волны. Затем рисунки приклеивались скотчам на стену, чтобы как-то прикрыть голый бетон.

Мысленно пленник дал Хозяину имя. Разумеется, в глаза так называть его было невозможно. Это имя было Тарантул, в память о пережитых кошмарах. Тарантул, название отвратительного насекомого, оно так не соответствовало его благородной внешности, а также той тонкости и вкусу, какие он выказывал, когда выбирал тебе подарки.

Но все-таки Тарантул, потому что он до такой степени был пауком, неторопливым и невидимым, жестоким и беспощадным, алчным и ненасытным в своих намерениях; пауком, затаившимся где-то в этом здании, в котором он столько месяцев держал тебя в плену; роскошная паутина, золотая клетка; он был тюремщиком, а ты пленником.

Плакать или жаловаться было бессмысленно. В материальном смысле твоя теперешняя жизнь была отнюдь не трудной. В это время года — февраль? март? — тебе нужно было бы находиться в лицее, это твой последний год, но пришлось оказаться здесь, на цепях в этом бетонном кубе. И даже нагота стала тебе привычной. Никакого стыда больше не существовало. Только цепи казались невыносимыми.

Вероятно, где-то в мае, если верить твоему личному подсчету, но, возможно, и несколько раньше, произошло весьма странное событие.

На твоем будильнике была половина третьего. Тарантул спустился к тебе. Он сел в свое кресло, как обычно, и принялся наблюдать за тем, как ты рисуешь. Потом он вдруг поднялся и подошел к тебе. Чтобы оказаться вровень с ним и посмотреть ему в глаза, тебе пришлось выпрямиться.

Два ваших лица почти соприкасались. Тебе хорошо были видны его синие глаза, подвижные, цепкие, на холодном, непроницаемом лице. Тарантул поднял руку и положил ее тебе на плечо. Дрожащие пальцы поднялись выше, вдоль шеи. Он стал ощупывать твои щеки, нос, осторожно нажимая на кожу.

Твое сердце колотилось все сильнее. Его горячая рука вновь спустилась, провела по твоей груди, затем осторожно и ловко пробежалась по бокам, животу. Он ощупывал твои мышцы, гладкую, лишенную растительности кожу. Ты совершенно неправильно истолковал смысл его движений. Твоя рука тоже осторожно заскользила по его лицу, лаская его. Сжав зубы, Тарантул резко дал тебе пощечину. Он приказал тебе повернуться, и его методическое обследование продолжалось еще довольно долго.

Когда все было закончено, тебе было позволено сесть, щека еще горела от полученного удара. Он, смеясь, наклонил голову и запустил руку тебе в волосы. Твои губы растянулись в улыбке.

Тарантул вышел. Твои мысли путались, тебе не удавалось понять смысл этого нового вида контакта, настоящей революции в ваших отношениях. Но это мыслительное усилие было мучительно, оно могло бы вызвать расход интеллектуальной энергии, которой и так давно уже не было.

Пальцы вновь взялись за карандаш, в голове было пусто.


предыдущая глава | Тарантул | cледующая глава