home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


III

Ришар Лафарг принимал представителя японской фармацевтической кампании, которая запустила в производство какой-то новый вид силикона, широко используемый в пластической хирургии при изготовлении протезов молочных желез. Он внимательно слушал этого мелкого служащего, расхваливавшего свою продукцию, которую, если верить его словам, было гораздо удобнее имплантировать, с ней легче было работать. В кабинете Лафарга — на столе и в шкафах — громоздились медицинские карты с отчетами об операциях, стены украшали фотографии, отражающие особо удачные случаи. Воодушевленный японец продолжал вещать.

Раздался телефонный звонок, Ришар взял трубку. Его лицо омрачилось, голос задрожал. Он поблагодарил собеседника за звонок, затем извинился перед представителем фирмы, которого надлежало спровадить как можно быстрее. Они договорились о новой встрече, назавтра.

Лафарг на ходу скинул халат и бросился к машине. За рулем его ждал Роже, но он отослал его домой и предпочел вести автомобиль сам.

На высокой скорости он добрался до окружной дороги и свернул на автостраду, ведущую в Нормандию. Он мчался на самом пределе возможностей мотора, яростно сигналил, если какая-нибудь машина недостаточно быстро перестраивалась в правый ряд, когда он собирался ее обогнать. Чтобы добраться до психиатрической клиники, где находилась Вивиана, ему понадобилось менее трех часов.

Оказавшись возле замка, он выскочил из машины, взбежал, перепрыгивая через две ступеньки, на высокое крыльцо и оттуда сразу в приемный покой. Медсестра ушла за психиатром, лечащим врачом Вивианы.

В сопровождении врача Ришар поднялся в лифте и, пройдя немного по коридору, оказался перед дверью комнаты. Психиатр указал ему на плексигласовое окошко наверху.

У Вивианы был кризис. Она разорвала халат и теперь, воя, билась в истерике, царапая ногтями тело, уже и без того покрытое кровоточащими рубцами.

— И давно так? — выдохнул Ришар.

— С утра… Мы ей уже вкололи транквилизаторы, скоро должно подействовать.

— Не надо… нельзя ее оставлять в таком состоянии. Удвойте дозу… бедная девочка…

Его руки заметно дрожали. Он оперся на дверь, приложил к ней лоб, кусая до крови верхнюю губу.

— Вивиана, девочка моя… Вивиана… Откройте, я должен войти.

— Не стоит этого делать: при виде постороннего она возбудится еще сильнее, — не разрешил психиатр.

Вивиана, изнуренная приступом, тяжело дыша, скорчившись в углу комнаты, царапала лицо ногтями, остриженными, впрочем, очень коротко, из-под ногтей сочилась кровь. Ришар все-таки вошел, присел на кровать и очень тихо, почти шепотом, позвал Вивиану по имени. Она вновь стала выть, но не пошевелилась. Она тяжело дышала, безумные зрачки вращались, воздух со свистом проходил между сжатых зубов. Понемногу она успокаивалась, по-прежнему оставаясь в сознании. Дыхание выравнивалось, она больше не задыхалась. Лафарг смог взять ее на руки и уложить на постель. Сидя рядом, он держал ее за руку, осторожно гладил лоб, целовал щеки. Психиатр стоял у входа, держа руки в карманах халата. Он подошел к Ришару, прикоснулся к его плечу.

— Идемте, — сказал он, — ее нужно оставить одну.

Они спустились на первый этаж, вышли на улицу и некоторое время прохаживались бок о бок по дорожке парка.

— Это ужасно, — бормотал Лафарг.

— Да… Вам не следует приезжать так часто, толку от этого никакого, а вам лишние страдания.

— Нет! Нужно… я должен приезжать!

Психиатр покачал головой, отказываясь понимать, зачем Ришар настаивает на том, чтобы присутствовать при этом тягостном зрелище.

— Да… — продолжал Лафарг, — я буду приходить! Каждый раз! Вы ведь будете предупреждать меня, будете?

Голос надломился, он заплакал. Пожав руку врачу, он направился к машине.

К себе домой, на виллу в Везине, Ришар ехал еще быстрее. Образ Вивианы преследовал его. Образ мертвого, оскверненного тела: кошмар, который терзал память… Вивиана! Все возвращалось: словно наяву, он услышал звериный вой, перекрывавший шум деревенского оркестра, появилась Вивиана, ее одежда была разорвана, по ногам текла кровь, в глазах уже поселилось безумие. Лина взяла выходной. Со второго этажа доносились звуки пианино. Он рассмеялся, приник губами к решетке домофона и, набрав в легкие побольше воздуха, прокричал:

— Добрый вечер! Готовься, тебе предстоит меня развлекать!

Акустические колонки, врезанные в перегородки спальни, мощно вибрировали. Он поставил звук на максимум. Шум был невыносимый. Ева подпрыгнула от неожиданности. Эта проклятая громкость оставалась единственным извращением Лафарга, к которому она так и не смогла привыкнуть.

Когда он вошел, она, обмякнув, сидела за пианино, прижав ладони к ушам, еще болезненно гудевшим от резкого звука. Он стоял в дверном проеме, с широкой улыбкой на губах, держа в руке стакан со скотчем.

Она в ужасе обернулась к нему. Она слишком хорошо знала, что означают эти кризисы, после которых он так перед ней появлялся: в течение года у Вивианы случилось три приступа, когда она пыталась нанести себе увечья. Ришар совершенно не мог этого выносить. Ему было необходимо облегчить свои страдания. Ева и нужна была ему лишь для того, чтобы выполнить эту миссию.

— Живо давай собирайся, сука!

Он протянул ей стакан скотча, затем, увидев, что она не решается его взять, схватил молодую женщину за волосы и резко запрокинул ее голову. Она вынуждена была залпом проглотить содержимое. Стиснув ее запястье, он выволок ее по лестнице на первый этаж, затем буквально втолкнул в машину.

Было уже восемь вечера, когда они вошли в квартиру на улице Годо-де-Моруа. Пинком он толкнул ее на кровать.

— Раздевайся, быстро!

Она разделась. Он открыл шкаф и стал рыться в одежде, швыряя тряпки прямо на пол. Стоя перед ним, она тихо плакала. Он протянул ей кожаную юбку, блузку, сапоги. Она оделась. Он указал ей на телефонный аппарат.

— Звони Варнеруа!

Ева отшатнулась, не в силах сдержать отвращения, но взгляд Ришара не оставлял ей надежды на спасение; она послушно притянула к себе телефон и набрала номер.

Варнеруа ответил почти сразу. Он тотчас же узнал голос Евы. Ришар стоял за ней, готовый нанести удар.

— Ева, дорогая, — ворковал гнусавый голос в трубке, — вы оправились после нашей последней встречи? И вам нужны деньги? Как это мило с вашей стороны, что вы позвонили старику Варнеруа.

Ева предложила встретиться. Он, обрадовавшись, заявил, что явится через полчаса. Варнеруа был сумасшедшим типом, которого Ева сняла как-то ночью на бульваре Капуцинов, в те времена, когда Ришар еще заставлял ее выходить на панель и заманивать клиентов. Вскоре их, то есть клиентов, оказалось достаточно, чтобы два раза в месяц, как того требовал Ришар, устраивать сеансы в квартире на Годо-де-Моруа. Они звонили сами, и Ришар мог выбирать тех, кто наилучшим образом соответствовал его цели: как можно больнее унизить молодую женщину.

— Постарайся быть на высоте, — усмехнулся он.

Он вышел, громко хлопнув дверью. Она знала, что теперь он будет следить за ней по ту сторону зеркала без амальгамы.

То, что заставлял ее делать Варнеруа, исключало возможность более частых встреч, так что Ева звонила ему только в те вечера, когда у Вивианы случался кризис. Варнеруа прекрасно понимал, что должна испытывать к нему молодая женщина, и после того, как она несколько раз отказывала ему по телефону он смирился и согласился оставить свой номер, по которому Ева могла позвонить сама, когда оказывалась готова удовлетворить его каприз.

Варнеруа явился в весьма игривом настроении. Это был маленький человечек с младенчески розовой кожей, с заметным брюшком, ухоженный и очень любезный. Он снял шляпу, аккуратно сложил пиджак и расцеловал Еву в обе щеки, затем открыл сумку, из которой извлек хлыст.

Повинуясь просьбе Варнеруа, Ева исполнила несколько па какого-то нелепого танца. Щелкнул хлыст. Ришар но ту сторону зеркала хлопал в ладоши. Несколько раз он расхохотался, но почему-то на этот раз у него не возникло того ощущения, ради которого он все это затевал. Внезапно, почувствовав отвращение, он понял, что больше не в силах выносить это зрелище. Страдания Евы, которая полностью принадлежала ему, чью судьбу и саму жизнь определял он сам, вдруг вызвали в нем нестерпимую жалость. Смеющаяся физиономия Варнеруа оскорбила его настолько, что, не удержавшись на месте, он ворвался в соседнюю квартиру.

Потрясенный этим вторжением, Варнеруа застыл с раскрытым ртом, подняв руку с хлыстом. Лафарг вырвал у него хлыст, схватил за шиворот и вытолкал в коридор. Ничего не понимая, безумец таращил глаза; онемев от удивления, он скатился по лестнице, не задавая вопросов и не потребовав назад уже уплаченные деньги.

Ришар и Ева остались одни. Она в изнеможении упала на колени. Ришар помог ей подняться и помыться. Она натянула свитер и джинсы, которые были на ней, когда он застал ее играющей на пианино.

Не говоря ни слова, он отвез ее обратно на виллу, помог раздеться и уложил на постель. Осторожными, ласкающими движениями он смазал ей раны мазью и приготовил горячий чай.

Он прижимал ее к себе, поднося к губам чашку, из которой она пила маленькими глотками. Потом он поправил одеяло на ее груди, погладил по волосам. В чай было подмешано снотворное: она быстро заснула.

Он покинул ее спальню, вышел в парк и направился туда, где виднелась вода. На синей глади спала пара лебедей; спрятав изогнутую шею под крыло, она, изнеженная и хрупкая, прильнула к сильному телу спутника.

Какое-то время он любовался их спокойствием, завидуя этой безмятежности, которая словно смягчала и его страдания. Потом он заплакал. Он вырвал Еву из рук Варнеруа и понимал теперь, что эта жалость — он называл это жалостью — до основания разрушила его ненависть, безграничную, беспредельную ненависть. А между тем ненависть была единственным смыслом его жизни.


Тарантул часто играл с тобой в шахматы. Он долго размышлял, прежде чем решиться и сделать какой-нибудь ход, возможность которого не приходила тебе в голову. Порой он импровизировал и предпринимал атаки, не заботясь о защите, таков был стиль его игры, импульсивной, но безошибочной.

В один из дней он убрал цепи и вместо убогого ложа, на котором тебе до сих пор приходилось спать, поставил диван. Теперь тебе оказалось доступно счастье спать там, и можно было проводить целые дни, вытянувшись на шелковых подушках и наслаждаясь их мягкостью.

Тяжелая дверь подвала по-прежнему оставалась крепко-накрепко заперта…

Тарантул приносил тебе сласти, сигареты светлого табака, осведомился о твоих музыкальных вкусах. Ваши беседы протекали в игривом тоне. Этакая светская болтовня. Он подарил тебе видеомагнитофон и приносил кассеты с фильмами, которые вы смотрели с ним вместе. Он заваривал чай, готовил для тебя настои из трав, а когда чувствовал, что тебе становится грустно, открывал бутылку шампанского. Как только бокалы оказывались пусты, он наполнял их снова.

Тебе больше не приходилось ходить без одежды: Тарантул подарил тебе вышитую шаль, замечательная вещь в нарядной упаковке. Твои тонкие пальцы разорвали бумагу, подарок доставил тебе огромное удовольствие.

Закутавшись в шаль и свернувшись клубочком на подушках, можно было курить американские сигареты или сосать медовые леденцы в ожидании ежедневного визита Тарантула, который никогда не являлся без подарка.

Казалось, его щедрость в отношении тебя не имеет пределов. Однажды дверь подвала открылась. Он с трудом толкал перед собой тележку на колесиках, на которой громоздилось что-то невероятно огромное. Он улыбался, разглядывая атласную бумагу, розовую ленту, букетик цветов…

Заметив твое удивление, он напомнил, какое было число: двадцать второе июля. Да, твой плен длился уже десять месяцев. Тебе исполнился двадцать один год… При виде этого подарка невозможно было сдержать радость и возбуждение. Тарантул помог тебе разорвать ленту. По форме без труда удалось угадать: пианино, настоящий «Стенвей»!

Огрубевшие пальцы стали слушаться не сразу, но все-таки тебе удалось что-то сыграть. Блестящим это исполнение назвать было нельзя, но на глазах показались слезы радости.

И ты, ты, Винсент Моро, домашнее животное этого чудовища, ты, собачонка Тарантула, его обезьянка или попугайчик, ты, звереныш, которого он сломал, стал целовать ему руку, смеясь во весь рот.

И тогда, во второй раз, он дал тебе пощечину.


Алекс умирал от скуки в своем укрытии. Осовев от бесконечного сна, с опухшими глазами, он дни напролет проводил перед телевизором. Он предпочитал больше не думать о будущем и старался занять себя, чем только мог. Его теперешняя жизнь разительно отличалась от пребывания в провансальской хижине: он с маниакальной старательностью занимался хозяйством, мыл посуду. Все сияло невероятной чистотой. Он до блеска натирал паркет, чистил кастрюли и сковородки.

Бедро уже почти не болело. Рана постепенно затягивалась, и, хотя шрам нестерпимо зудел и чесался, болезненных ощущений не было. Повязку заменил обыкновенный компресс.

Алекс уже прожил здесь недели полторы, когда однажды вечером ему в голову пришла гениальная идея, или, во всяком случае, ему удалось убедить себя, что эта идея является таковой. Он смотрел по телевизору футбольный матч. Спорт никогда его особенно не интересовал, за исключением разве что карате. Единственной прессой, которую он обычно читал, были специализированные журналы по искусству боевых единоборств. Тем не менее он лениво следил за перемещениями мяча, который пинали игроки… Подремывая перед телевизором, он допивал вино. Когда матч закончился, ему было даже лень встать выключить телевизор. Следом шла какая-то медицинская программа с участием пластического хирурга.

Ведущий комментировал репортаж о лифтинге, о лицевой хирургии. За репортажем последовало интервью с ведущим специалистом некой специализированной парижской клиники, профессором Лафаргом. Едва услышав несколько первых фраз, Алекс застыл, стараясь не пропустить ни единого слова.

— Второй этап, — объяснял Лафарг, помогая себе набросками, — заключается в так называемом выскабливали, или абразии, надкостницы. Это очень важный этап. Его цель, как вы можете здесь наблюдать, состоит в том, чтобы надкостница стала плотно прилегать к глубоким слоям кожи, и только потом кожу можно сшивать.

На экране мелькали фотографии до неузнаваемости изменившихся лиц пациентов, вылепленных заново, перекроенных, похорошевших. Это были просто другие люди. Алекс внимательно следил за объяснениями, раздражаясь оттого, что не мог понять значения некоторых терминов… Когда передача закончилась и пошли титры, Алекс записал имя врача — Лафарг — и название клиники, в которой тот работал.

Фотография в паспорте, далеко не бескорыстная помощь приятеля-легионера, деньги, спрятанные на чердаке дома, — все это медленно, но верно складывалось в одну картину.

Этот тип в телевизоре утверждал, что в операции по переделке носа ничего сложного нет, точно так же, как и в иссечении жировой ткани на некоторых участках лица. Морщины? Скальпель может стереть их, как резинкой!

Алекс ринулся в ванную комнату, посмотрелся в зеркало. Он щупал свое лицо, горбинку на носу, слишком полные щеки, двойной подбородок…

Все было так просто! Врач сказал, две недели — за две недели можно переделать лицо, стереть и вылепить заново! Нет, все было очень даже непросто: нужно было еще убедить хирурга прооперировать его, Алекса, преступника, которого разыскивает полиция… Найти способ давления, достаточно убедительный, чтобы заставить его молчать, провести операцию и позволить уйти, не предупредив полицию. Способ давления… Может быть, у этого самого Лафарга имеются жена, дети?

Алекс смотрел, не отрываясь, на кусочек бумаги, на котором записал имя Ришара, название клиники… Чем больше он об этом размышлял, тем удачнее казалась его идея: если ему удастся изменить лицо до неузнаваемости, зависимость от легионера станет не такой сильной. Полиция будет отныне искать призрак, несуществующего Алекса Барни; пересечение границы перестанет быть такой уж невозможной задачей.

Этой ночью Алекс не спал. На следующий день он поднялся рано на рассвете, коротко подстриг волосы, тщательно погладил костюм и рубашку, которые привез из провансальской хижины. «Ситроен» стоял в гараже…


Тарантул был очарователен. Отныне его посещения стали гораздо более длинными. Он проносил тебе газеты, часто садился есть с тобой за одним столом. В подвале было достаточно жарко — стоял август, — и он поставил туда холодильник, в котором ежедневно обновлял запасы сока.

После шали твой гардероб пополнился домашним халатом и тапочками.

Осенью Тарантул начал делать тебе уколы. Он спустился к тебе со шприцем в руке. Он приказал тебе лечь на диван, обнажив ягодицы. Игла резко вонзилась в складку кожи пониже поясницы. Только что было видно полупрозрачную жидкость, слегка окрашенную розовым, в резервуаре шприца, и вот эта жидкость оказалась в тебе.

Тарантул был очень осторожен и старался не делать тебе больно, но все равно после самой инъекции было довольно неприятно. Затем жидкость постепенно рассосалась в теле и боль прошла.

Тебе не пришло в голову спрашивать Тарантула о том, что за лечение он предписал. Все твое время занимало рисование, игра на пианино, и эта активная творческая деятельность полностью поглощала тебя. Какое значение имели какие-то там уколы, Тарантул казался очень милым..

Прогресс в музицировании был очевиден. Восхищенный твоей игрой, Тарантул проводил многие часы в специализированных музыкальных магазинах в поисках нот для тебя. В подвале громоздились кипы учебников и книг по искусству, которые служши тебе образцами.

Однажды тебе пришло в голову открыть ему его язвительное прозвище. Это случилось после одного обеда, когда он сидел за столом рядом с тобой. Шампанское слегка вскружило тебе голову.

Твой заикающийся от смущения язык поведал ему об этой ошибке — это так и было преподнесено: «моя ошибка», — и он улыбнулся, прощая тебя.

Инъекции стали постоянными. Но это было весьма незначительной неприятностью в твоей праздной жизни.

На твое двадцатидвухлетие он принес и расставил в подвале мебель; прожектор исчез, вместо него появились лампы с мягким рассеянным светом под абажурами.

К дивану прибавились кресла, низкий столик, пуфики. На полу появилось ковровое покрытие с плотным ворсом.

Уже давно в углу подвала Тарантул установил душевую кабинку. Меблировку завершил походный рукомойник, а еще унитаз с механической очисткой. Тарантул, щадя твою стыдливость, позаботился даже о занавесочке. Подаренный им пеньюар пришелся как раз впору, а вот цвет банных полотенец тебе не понравился. Тарантул их поменял.

Здесь, в наглухо запертом пространстве подвала, тебе снились особенные сны: простор, ветер. На стенах появлялись нарисованные твоей рукой окна в объемном изображении, полная иллюзия настоящих. На правой стене расцвел горный пейзаж, залитый солнцем и сверкающий белизной вечных снегов. Галоидный блик, направленный на вершины, окутывал слепящим светом этот фальшивый проем, ведущий в тот, внешний мир. Что касается левой стены, тебе пришло в голову обмазать бетон синей шпаклевкой, имитировавшей пенящиеся волны. А в глубине подвала красно-оранжевое полыхание сумерек наполняло твою душу гордостью, которую испытывает настоящий художник, когда картина особенно удалась.

Кроме инъекций Тарантул заставлял тебя принимать многочисленные медикаменты: разноцветные желатиновые капсулы, безвкусные пастилки, микстуры. С коробочек и ампул были предварительно сорваны этикетки… Тарантул поинтересовался, не беспокоит ли тебя это. Но твое доверие к нему было так высоко, что оставалось просто пожать плечами. Тарантул погладил тебя по щеке. Тогда вдруг опять захотелось поцеловать его руку, прямо в углубление ладони. Он заметно напрягся, на какое-то мгновение у тебя даже мелькнула мысль, что он снова собирается ударить тебя, но вот черты его лица смягчились, и он просто отнял свою руку. Пришлось отвернуться, чтобы он не заметил слез радости, которые выступили в уголках твоих глаз.

Твоя кожа была очень бледной, потому что не хватало солнечного света. Тогда в твоем подвале Тарантул установил скамейку, к которой была прикреплена специальная лампа; теперь можно было принимать солнечные ванны. Так приятно было видеть свое тело, которое постепенно становилось смуглым, как после загара на пляже, но не менее приятно было продемонстрировать эти наглядные изменения в цвете кожи твоему другу, который казался счастливым и не мог скрыть удовлетворения.

Текли дни, недели, месяцы, на первый взгляд монотонные, но в действительности до краев наполненные разнообразными удовольствиями: игра на пианино и занятия рисованием наполняли тебя радостью.

Какое бы то ни было сексуальное влечение совершенно исчезло. Это обстоятельство настолько смущало тебя, что однажды вопрос сам сорвался с губ. Тарантул уверил, что еда содержит вещества, дающие подобный эффект. Это сделано специально, добавил он, чтобы не беспокоить тебя, ведь тебе нельзя никого видеть, кроме него. Да… тебе это прекрасно было понятно. Он пообещал, что довольно скоро, к тому времени, когда ты выйдешь отсюда, в еду перестанут добавлять эти вещества и ты вновь сможешь испытывать желание.

Ночью, лежа на диване в своем подвале, тебе случалось ласкать свой вялый член, но разочарование не шло ни в какое сравнение с радостью при мысли о том, что вскоре можно будет выйти отсюда. Тарантул это обещал, следовательно, тебе нечего было беспокоиться.


Алекс с величайшей осторожностью ехал в сторону Парижа; он следил за тем, чтобы не совершить ни малейшего нарушения, — не хватало еще попасть в поле зрения дорожной полиции. Он даже подумал было о том, чтобы перемещаться на метро или в автобусе, но отбросил эту мысль: Лафарг, без сомнения, ездил на машине и, передвигаясь на общественном транспорте, было бы невозможно следить за ним.

Алексу удалось припарковаться прямо напротив входа в клинику. Было еще очень рано. Алекс догадывался, конечно, что врач не приступает к своим обязанностям прямо на заре, но ему нужно было, что называется, заранее сориентироваться на местности, прощупать почву… На стене, прямо возле забранной решеткой двери, висел перечень всех служб и отделений, имевшихся в клинике. Имя Лафарга он нашел сразу же.

Алексу пришлось довольно долго прогуливаться по улице, сжимая в кармане куртки рукоятку полицейского кольта. Затем он расположился на террасе какого-то кафе, откуда удобно было следить за входящим в клинику персоналом.

Наконец около десяти часов в нескольких метрах от террасы, где поджидал Алекс, на красный свет остановилась какая-то машина; за рулем «мерседеса» сидел шофер. Алекс тотчас же узнал Лафарга, тот находился на заднем сиденье, читал газету.

«Мерседес» немного помедлил у светофора, выжидая, когда сменился свет, затем въехал на аллею, ведущую к больничной парковке. Алекс увидел, как Лафарг выходит из машины. Шофер немного посидел в автомобиле, затем, поскольку было довольно тепло, тоже устроился на террасе кафе.

Роже заказал кружку пива. Сегодня его хозяину предстояла важная операция, после которой он должен был сразу же покинуть отделение и отправиться в свою клинику в Булони, где должно было состояться собрание.

На автомобиле Лафарга стоял номерной знак 78, это был департамент Ивлин. Алекс наизусть знал все номера департаментов; впрочем, в дни своего невольного отшельничества в провансальском домике он занимал себя тем, что вспоминал эти номера по порядку, начиная с 01, сам себе придумал игру: в газете говорилось, что женился какой-то старик восьмидесяти лет — 80? 80 — это департамент Сомма.

Похоже, шофер не спешил. Опершись локтями на столик, он разгадывал кроссворд и, казалось, полностью был поглощен своим занятием, сидел, не отрывая взгляда от клеточек. Алекс заплатил официанту и направился в почтовое отделение, расположенное по соседству с клиникой. Отсюда входную дверь видно не было, но он подумал, что вряд ли эскулапу вздумается выйти в ближайшие четверть часа.

Он стал листать телефонный справочник. Лафарг — фамилия довольно распространенная, их тут было несколько страниц. Лафарги с двумя «ф», с одной, с раздельным написанием, со слитным… Л-А-Ф-А-Р-Г с одним «ф» и написанное слитно встречалось несколько реже. Врачей Лафаргов было еще меньше. В департаменте 78 таких проживало трое; один из них в Сен-Жермен, второй в Плезир, третий в Везине. Нужный ему Лафарг, несомненно, был одним из них. Алекс выписал все три адреса.

Возвратившись в кафе, он убедился, что шофер все еще сидит на террасе. Наступил полдень, официант накрывал столики к обеду. Похоже, он хорошо знал шофера, поскольку спросил его, будет ли тот обедать сегодня.

Роже ответил отрицательно. Сегодня, закончив операцию, хозяин отправится в Булонь.

В самом деле, вскоре появился хирург. Он сел в «мерседес», шофер занял место за рулем. Алекс последовал за ними. Они выехали из центра Парижа и направились в сторону Булони. Следить за автомобилем было не слишком сложно,(ведь Алекс приблизительно знал направление.

Роже припарковался возле клиники и вновь засел за свой кроссворд. На клочке бумаги Алекс записал название улицы. На свою память он не надеялся. Ожидание оказалось долгим. Алекс мерил шагами соседний перекресток, стараясь не слишком бросаться в глаза. Затем, усевшись на скамейку в ближайшем сквере, он продолжал ждать, не отрывая взгляда от «мерседеса». Дверцу своей машины он запирать не стал, чтобы в случае внезапного появления врача можно было отправиться за ним без промедления.

Собрание по обсуждению предстоящих в ближайшее время операций длилось чуть более часа. Ришар сидел, почти не раскрывая рта. Лицо было очень бледным, щеки ввалились. После того вечера с Варнеруа он действовал почти как автомат.

Алекс вошел в табачную лавку, чтобы пополнить запас сигарет, когда Роже, заметив Лафарга в холле клиники, открыл заднюю дверцу «мерседеса». Алекс сел в свой «ситроен» и тронул с места, стараясь держаться на приличном расстоянии. Увидев, что автомобиль взял направление на Везине, он прекратил преследование. Не стоило маячить, тем более что адрес лежал у него в кармане.

Выждав некоторое время, он отправился туда самостоятельно. Вилла Лафарга выглядела внушительно, она была окружена стеной, скрывавшей фасад. Алекс обошел дом со всех сторон и оглядел окрестности. Улица была пустынной. Задерживаться здесь не имело смысла. Он заметил, что ставни соседней виллы закрыты. В августе жители Везине покидали свои дома… Было уже четыре часа, и Алекс колебался. Он рассчитывал исследовать жилище хирурга в тот же вечер, но не мог придумать, чем пока заняться. За неимением лучшего варианта, он решил прогуляться в лесу Сен-Жермен, что находился поблизости.

Он вернулся в Везине около девяти вечера и поставил свой «ситроен» на приличном расстоянии от улицы, на которой жил Лафарг. Смеркалось, но было еще хорошо видно. Он вскарабкался на стену, окружавшую соседнюю виллу, чтобы рассмотреть парк, в котором находился дом.

Лафарга. Он уселся верхом на стену, почти полностью скрытый листвой каштана, ветки которого торчали во все стороны. Издали разглядеть его было невозможно, и, если бы на улице вдруг появились какие-нибудь прохожие, он мог бы полностью спрятаться в листве.

Он хорошо видел парк, пруд, деревья, бассейн. Лафарг ужинал на террасе, в компании какой-то женщины. Алекс усмехнулся. Это уже кое-что, неплохая точка отсчета. Может быть, у них даже есть дети? Нет… они ужинали бы вместе с родителями. Или, возможно, они на каникулах. А может, это совсем маленькие дети и они уже спят? Лафаргу около сорока, и его дети, если они у него есть, должны уже достичь подросткового возраста…

В десять часов, летним вечером вряд ли они были уже в постели. Впрочем, ни на первом этаже, ни на втором не светилось ни одно окно. Садовый фонарь освещал рассеянным светом, довольно слабым, стол, за которым ужинала супружеская пара.

Вполне удовлетворенный наблюдением, Алекс покинул свой насест и спрыгнул на тротуар. Он поморщился: рана на бедре еще не зажила, и удар причинил боль. Он вернулся к своему «ситроену», решив дождаться полной темноты. Он нервно курил, зажигая новую сигарету от окурка предыдущей. Около половины одиннадцатого он вернулся к вилле. Улица по-прежнему была пуста. Где-то вдалеке просигналила машина.

Он крался вдоль стены жилища Лaфарга. На углу он наткнулся на лежащий на тротуаре большой деревянный ящик с лопатами, граблями, другими инструментами работников муниципальной свалки.

Он вскарабкался на него, подтянувшись, взобрался на стену, завис на руках, затем, рассчитав место падения, спрыгнул, приземлившись в парке. Присев на корточках в кустарнике, он выжидал: если в доме есть собака, она не замедлит возвестить о своем существовании. Лая не было… Медленно продвигаясь вдоль стены, он обводил внимательным взглядом ближайшие кусты. Он искал удобную точку опоры на внутренней части стены, чтобы можно было вскарабкаться на нее с другой стороны, из парка, когда придет пора возвращаться… На берегу пруда виднелся искусственный грот из бетона, служивший ночным укрытием для пары лебедей. Он был пристроен как раз возле самой стены и возвышался на целый метр. Алекс улыбнулся: вот и точка опоры. Теперь выбраться обратно на улицу было простой детской игрой. Успокоенный, он вошел в парк, обогнув бассейн.

Лафарг уже вернулся в дом, вокруг виллы никого не было. В комнате на первом этаже сквозь закрытые ставни пробивался свет.

Из окон вдруг донеслась негромкая музыка. Кто-то играл на фортепиано… Это была не пластинка: игра то прерывалась, то возобновлялась вновь. На другой стороне дома светились еще несколько окон. Алекс проскользнул вдоль стены под прикрытием увивающего фасад плюща: опершись на балюстраду первого этажа, Лафарг стоял, глядя на небо. Алекс затаил дыхание. Так прошло довольно много времени, и наконец врач закрыл окно.

Алекс долго стоял в нерешительности: рискнуть и проникнуть в дом сейчас или лучше подождать? Да, надо произвести разведку на местности, хотя бы приблизительно, чтобы знать, куда идти, когда он вернется в следующий раз с определенной целью: похитить жену хирурга.

Дом был огромным, и во всех окнах второго этажа горел свет. Должно быть, у Лафарга была своя спальня, у его жены своя. Алекс сталкивался с подобным: эти буржуа не спят вместе!

Сжимая в руке кольт, он поднялся на крыльцо, повернул ручку двери; она подалась сразу же. Он осторожно толкнул створку.

Он сделал шаг вперед. Большая комната слева, еще одна справа, они разделены лестницей… Спальня жены находилась справа.

Буржуазия поднимается довольно поздно. Должно быть, эта девка по утрам долго валяется в постели. Алексу нужно было только дождаться, пока уедет Лафарг, и схватить ее, еще сонную.

Он бесшумно закрыл за собой дверь. Осторожно пробежав до пруда, он взобрался на крышу грота и перелез через стену. Все прошло как нельзя лучше. Большими шагами он направился к машине. Да нет же! Все не так уж безоблачно: Роже, шофер, действительно неотлучно находился при Лафарге, но, возможно, имеется еще и горничная? Какая-нибудь прислуга придет убирать в доме, не хватало еще напороться на нее!

Алекс ехал к окружной дороге, по-прежнему стараясь как можно внимательнее соблюдать правила движения. Была уже полночь, когда он наконец остановил машину у своего дома в Ливри-Гарган.

Назавтра рано утром он вернулся в Beзине. Снедаемый беспокойством, он наблюдал за домом Лафарга, боясь увидеть, как в дом входит какая-нибудь прислуга. Жену Лафарга следовало захватить без свидетелей: хирург непременно уступит шантажу — или переделываешь мне физиономию, или я прикончу твою жену, — но если объявится свидетель похищения, какой-нибудь холуй или садовник, все равно кто, он тут же предупредит полицию, и тогда прекрасный план Алекса полетит к черту!

Алексу везло. У Лафарга действительно имелась горничная, но за два дня до этого Лина отправилась в отпуск. Из пяти недель, которые ей ежегодно давал врач, три она брала летом, чтобы съездить к сестре в Морван, и две зимой.

За все утро никто из посторонних в доме Лафарга не объявился. Почти успокоенный, Алекс направился в Париж. Он намеревался проверить расписание хирурга. Может быть, он работает не каждый день? Если он берет дополнительный выходной на неделе, об этом следовало узнать незамедлительно! Алекс рассчитывал навести справки в секретариате его отделения, используя какой-нибудь подходящий предлог.

Как всегда, шофер ожидал своего хозяина на террасе кафе, напротив клиники. Чувствуя сильную жажду, Алекс заказал кружку пива за стойкой и собирался уже было насладиться напитком, когда вдруг увидел, что Роже поспешно поднимается со своего места. Лафарг со стоянки окликал своего шофера. Они быстро о чем-то переговорили, после чего Роже протянул хирургу ключи от «мерседеса», а сам, недовольно бурча себе под нос, направился к ближайшей станции метро. Алекс уже сидел за рулем своего «ситроена».

Лафарг ехал с сумасшедшей скоростью. На этот раз он направлялся не в сторону Булони. Встревоженный, Алекс увидел, что он сворачивает к окружной дороге, намереваясь ехать по автостраде.

Перспектива длительного преследования не слишком его вдохновляла. Не теряя из виду задних фар «мерседеса», он размышлял… У Лафарга все-таки есть дети, думал он. В самом деле, сейчас у них каникулы, он только что получил плохие известия, может, один из них заболел и он едет к нему? Почему он выскочил из конторы раньше обычного и даже отпустил своего холуя? Может, у этого негодяя есть любовница? Ну да, вполне может быть… Любовница, к которой он едет вот так, среди бела дня? Что это еще за дела?

Лафарг спешил, лавируя между автомобилями. Алекс следовал за ним, обливаясь холодным потом при одной мысли о возможном контроле дорожной полиции, например на очередном пункте оплаты… Наконец «мерседес» выехал с автострады. Теперь перед ним стелилась извилистая региональная дорога, что, впрочем, не заставило его сбросить скорость. Алекс уже готов был прекратить преследование из страха, что Лафарг вот-вот его обнаружит, но тот даже не смотрел в зеркало заднего вида. У Вивианы снова случился кризис: психиатр вызвал его, как и обещал. Ришар прекрасно знал, что означает этот визит — уже второй за неделю — к его дочери… Этим вечером, когда он вернется в Везине, то не станет требовать у Евы, чтобы она звонила Варнеруа… После того что произошло, это стало невозможным! Тогда как же он сможет утешиться?

«Мерседес» припарковался у входа в замок. Скромная табличка возвещала о том, что перед ними — институт психиатрии. Алекс в недоумении почесал затылок.

Не дожидаясь санитара, Ришар сам добрался до комнаты Вивианы. Его ожидало уже знакомое зрелище: дочь вновь была во власти лихорадочного возбуждения, она билась в истерике, топала ногами, пыталась себя расцарапать. Он даже не стал входить в комнату. Прижавшись лицом к окошку в верхней части двери, он молча глотал слезы. Неслышно подошел психиатр, предупрежденный о его приходе. Он помог Лафаргу спуститься на первый этаж. Они уединились в кабинете.

— Я больше не стану приходить, — произнес Лафарг, — Это слишком тяжело. Это невыносимо, вы понимаете меня?

— Понимаю…

— Ей ничего не нужно? Белье… Ну, я не знаю…

— Что, по-вашему, ей может быть нужно? Возьмите себя в руки, господин Лафарг. Постарайтесь уяснить себе: ваша дочь никогда не выйдет из этого состояния. Не считайте меня бесчувственным, просто примите это как данность.

Это животное существование ей придется влачить долго, время от времени будут случаться кризисы, такие, какой мы только что наблюдали. Мы можем давать ей успокоительное, колоть нейролептики, но, в сущности, ничего серьезного мы сделать не можем, и вы прекрасно это понимаете: психиатрия это не хирургия. Мы не можем изменить внутренний облик. Мы не располагаем терапевтическими инструментами, столь же точными, как ваши…

Ришар постепенно успокаивался. Он постарался взять себя в руки, обрел свою обычную сдержанность.

— Да… Конечно, вы правы.

— Я… мне нужно получить ваше согласие: позвольте больше не предупреждать вас, когда Вивиана…

— Да, — не дал ему договорить Ришар, — не зовите меня…

Он поднялся, попрощался с врачом и, спустившись с крыльца, сел за руль своей машины. Алекс видел, как он выезжает из парка. Преследовать его на этот раз он не стал. Девяносто девять процентов было за то, что Лафарг отправится либо в Везине, либо в Булонь, либо в клинику.

Обедать Алекс уехал в соседнюю деревню. Площадь была загромождена деталями каруселей, которые собирали рабочие, вскоре должна была состояться ярмарка. Он размышлял. Кто мог жить там, у черта на куличках, в сумасшедшем доме? Если это был его ребенок, должно быть, Лафарг очень его любит, раз сорвался с работы и поехал к нему вот так, по первому же зову.

Внезапно Алекс решился, оттолкнул свою тарелку, где оставалась сочащаяся маслом жареная картошка, попросил счет. Купив большой букет цветов, коробку конфет, он отправился в психиатрическую клинику.

В регистратуре его встретила медсестра.

— Вы хотите посетить больного? — спросила она.

— Ну… да.

— Фамилия?

— Лафарг.

— Лафарг?

Увидев удивленное лицо медсестры, Алекс решил, что совершил какую-то оплошность. А что, если эта медсестра из психиатрической клиники любовница Лафарга?

— Но… вы ведь раньше не навещали Вивиану?

— Нет, я в первый раз… Я родственник.

Медсестра рассматривала его с нескрываемым удивлением. Какое-то мгновение она колебалась.

— Сегодня к ней нельзя. Она плохо себя чувствует. Разве господин Лафарг вас не предупреждал?

— Нет, наверное… вообще-то мы договаривались, что я сегодня приду, я уже давно говорил.

— Ничего не понимаю… странно, отец Вивианы был здесь меньше часа назад…

— Он не предупреждал меня: я выехал сегодня рано утром.

Медсестра недоуменно пожала плечами. Она взяла у него цветы и конфеты, положила на свой стол.

Я отдам ей позже, сегодня это не имеет смысла. Пойдемте, я провожу вас.

Они направились к лифту. Алекс следовал за ней, болтая пустыми руками. Подойдя к нужной комнате, она указала ему на окно. При виде Вивианы, Алекс едва сдержал крик. Она жалась в углу, неотрывно глядя на дверь безумными глазами.

— Я не могу позволить вам войти… Вы понимаете?

Алекс понимал. Его ладони были мокрыми, к горлу подступала дурнота. Он вновь заставил себя взглянуть на сумасшедшую и подумал, что, кажется, где-то ее уже видел. Но конечно же, это ему просто показалось.

Он поспешил покинуть психиатрическую клинику. Даже если Лафарг обожает эту дурочку, он никогда не сможет ее похитить. Это означало бы тотчас же оказаться в лапах копов. И потом, как это сделать? Взять замок приступом? Как открыть клетку? Нет… Заложницей будет жена Лафарга.

Осторожно ведя машину, он ехал в сторону парижского округа. Когда он наконец достиг своего убежища в Ливри-Гарган, было уже довольно поздно.

На следующее утро он вновь занял свой наблюдательный пост у виллы Лафарга.

Он был напряжен и встревожен, но страха не было. Всю ночь напролет он обдумывал свой план, представлял в воображении последствия преображения внешности.

Роже появился ровно в восемь, один, пешком, с неизменной спортивной газетой под мышкой. Автомобиль Алекса был припаркован метрах в пятидесяти от решетки ворот. Он знал, что ему придется подождать еще: Лафарг имел привычку появляться в клинике не раньше десяти.

Около половины десятого около решетки остановился «мерседес». Роже вышел из машины, чтобы открыть ворота, вывел автомобиль, вновь остановился, чтобы с грохотом закрыть решетку. Видя, как удаляется «мерседес» с сидящим в нем Лафаргом, Алекс с облегчением вздохнул.

Хорошо бы, удалось захватить девицу, пока она еще спит. Необходимо было действовать без промедления. В течение предыдущих дней Алекс не видел никаких слуг, но никогда нельзя быть уверенным до конца… Он завел машину и остановился прямо у входа в виллу Лафарга. Взявшись за скобу замка, он нажал на нее и с самым естественным видом вошел в парк.

Он шел прямо к дому, держа руку в кармане, крепко обхватив пальцами рукоятку кольта. Ставни квартиры справа были закрыты, и Алекс удивился, заметив то, что ускользало от его внимания прежде: закрыты они были снаружи, как будто специально заколочены. И тем не менее именно оттуда накануне прорывался свет, оттуда доносились звуки пианино.

Пожав в недоумении плечами, он продолжил свои исследования. Он уже один раз полностью обошел виллу по кругу и теперь стоял прямо напротив крыльца. Сделав глубокий вздох, он потянул на себя дверь. Первый этаж был таким же, каким он увидел его накануне вечером: просторная гостиная, кабинет-библиотека, а в центре — лестница, которая вела на второй этаж. Он поднимался по ступеням, стараясь сдерживать дыхание, крепко сжимая в руке кольт.

По ту сторону двери кто-то тихонько напевал, и эта дверь была заперта на три солидных замка. Алекс не верил собственным глазам: должно быть, хирург с ума сошел — запирать собственную жену! Или нет, наверное, она настоящая шлюха, у него имеются основания ей не доверять… Стараясь действовать как можно осторожнее, он попытался открыть первый замок. Женщина продолжала напевать. Второй замок… Третий. А если дверь еще и заперта на ключ? С бьющимся сердцем он отодвинул последнюю задвижку. Дверь медленно открылась, петли даже не заскрипели.

Девица, сидя перед зеркалом, сосредоточенно красилась. Алекс вжался в стену, стараясь, чтобы в зеркале не появилось его отражения. Она сидела спиной к нему, обнаженная, полностью поглощенная своим занятием. Она была очень красива, с тонкой талией, ее ягодицы, расплющенные сиденьем стула, казались крепкими и мускулистыми. Алекс наклонился, чтобы положить кольт на пол, на ковровое покрытие, и одним прыжком бросился на нее, опустив кулак на склоненный затылок.

Он умело рассчитал силы. В Мо, когда он работал вышибалой в ночном заведении, там частенько случались скандалы. Он довольно ловко умел утихомирить зачинщиков. Хватало одного резкого удара по голове, и оставалось лишь выволочь неугомонного весельчака на тротуар.

Она неподвижно лежала на полу. Алекс, испугавшись, что не рассчитал силы, наклонился, чтобы проверить пульс, ему захотелось погладить ее, но это был не самый подходящий момент. Он спустился по лестнице. В баре он нашел начатую бутылку скотча и прямо из горла отпил изрядный глоток.

Он вышел за ворота виллы, широко распахнул решетку и, сдерживаясь, чтобы не побежать со всех ног, дошел до своего автомобиля и завел мотор. Он заехал в парк и там остановился, прямо перед крыльцом виллы. Он бросился в комнату. Женщина по-прежнему лежала неподвижно. Он тщательно связал ее веревкой, которую достал из багажника своего «ситроена», и, прежде чем завернуть неподвижное тело в покрывало, заклеил рот пленницы лейкопластырем.

Он взвалил ее на плечо, спустился по лестнице, осторожно ставя ноги на ступени, и запер ее в багажнике. Он вновь отпил из бутылки и поставил ее, уже пустую, на землю. Устроившись за рулем, он завел мотор. На улице какая-то пожилая пара выгуливала свою собачонку, но они не обратили на него никакого внимания.

Он поехал по направлению к Парижу, пересек его с запада на восток и добрался до Ливри-Гаргана. Он внимательно всматривался в зеркало заднего вида: никто его не преследовал.

Добравшись до дома, он открыл багажник и перенес госпожу Лафарг, по-прежнему завернутую в покрывало, в подвал. Для большей надежности он привязал веревку к противоугонному устройству мотоцикла, толстой цепи в пластмассовой оболочке, обмотав ее вокруг водопроводной трубы.

Он погасил свет и покинул подвал, но вернулся туда некоторое время спустя с кастрюлей, наполненной ледяной водой, которую вылил на голову женщины. Очнувшись, она стала судорожно биться и метаться, но движения были стеснены веревками. С заклеенным ртом кричать она не могла, но громко стонала. Алекс усмехался в темноте. Она не видела его лица и не сможет его описать, когда он ее освободит. Если, конечно, он ее освободит. Ведь, в конце концов, хирург будет знать его новое лицо. И сможет дать его описание, когда операция закончится. Лафарг сможет описать внешность Алекса. Алекса, который убил полицейского и похитил жену профессора Лафарга! Ну что ж, подумал Алекс, сейчас главное — заставить этого типа сделать операцию, а там видно будет. Затем, разумеется, придется убить и Лафарга, и его жену.

Он поднялся к себе в комнату, счастливый оттого, что первая часть его плана была осуществлена вполне успешно. Теперь следовало дождаться вечера, возвращения Лафарга в Везине, пусть он увидит, что его жена похищена, тогда можно будет с ним встретиться и предложить сделку. Рисковать нельзя, играть нужно осторожно. Эти свиньи узнают, кто такой Алекс!

Он налил себе стакан вина, выпил залпом, причмокнул от удовольствия. И к тому же эта девчонка, потом можно будет с ней поразвлечься, а? Почему бы и нет? Так сказать, соединить приятное с полезным…


предыдущая глава | Тарантул | cледующая глава