home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


С Волком и Ягненком

В моей комнате появляются Волк и Ягненок. В отсутствие фрау Эльзы прежде строгие гостиничные правила сразу помягчели, и теперь сюда заходят все кому не лень. Анархия постепенно устанавливается на всех уровнях обслуживания, и чем дальше от нас жаркие дни, тем она заметней. Такое впечатление, что люди могут работать только в поту или когда видят перед собой взмокших клиентов. Обстановка располагает к тому, чтобы уехать, не расплатившись, но на подобное бесстыдство я решился бы лишь в том случае, если бы какой-нибудь волшебник сделал так, чтобы я потом смог увидеть лицо фрау Эльзы, ее изумление. По-видимому, с окончанием летнего сезона и, соответственно, контрактов у многочисленных временных работников дисциплина падает, и происходит неизбежное: воровство, плохое обслуживание, грязь. Сегодня, например, никто и не подумал убрать мою постель. Пришлось это делать самому. Еще мне нужны новые простыни. Я звонил в администрацию, но никто не смог сказать мне ничего вразумительного. Волк и Ягненок появляются как раз тогда, когда я сижу и жду, пока кто-нибудь принесет мне из прачечной чистые простыни.

— Вот выбрали свободную минутку, чтобы тебя повидать. Не хотелось, чтобы ты уехал не попрощавшись.

Я успокоил их. Пока еще не решено, когда я уеду.

— Похоже, ты насовсем к нам переселился, — говорит Ягненок.

— Видимо, он нашел здесь что-то такое, ради чего стоит остаться, — замечает Волк, подмигивая мне. Намекает на фрау Эльзу или на что-то другое?

— А что нашел Горелый?

— Работу, — отвечают оба так, как будто это в порядке вещей.

Оба они устроились подсобными рабочими и одеты соответственно — в полотняные робы со следами краски и цементного раствора.

— Кончилась хорошая жизнь, — вздыхает Ягненок.

Тем временем Волк беспокойно устремляется в другой конец комнаты, где с любопытством разглядывает игровое поле и force pool; на этой стадии войны разобраться в хаосе фишек непосвященному нелегко.

— Это и есть знаменитая игра?

Я киваю. Хотелось бы знать, кто сделал ее знаменитой. Возможно, это лишь моя вина.

— Очень трудно научиться в нее играть?

— Горелый научился, — отвечаю я.

— Горелый — особая статья, — говорит Ягненок, не слишком заинтересовавшийся игрой; он даже не смотрит в ту сторону и не подходит к столу, словно боится оставить свои отпечатки на месте преступления. Флориан Линден?

— Если Горелый научился, то и я бы смог, — заявляет Волк.

— Разве ты знаешь английский? Как ты прочтешь правила, они же по-английски написаны? — Ягненок обращается к Волку, но смотрит на меня с участливой и заговорщической улыбкой.

— Немного знал, когда работал официантом. Читать не читал, но все-таки…

— Брось, если ты и на испанском-то толком ничего не можешь прочесть, даже «Мундо депортиво»,[36] то что говорить о правилах на английском? Так что не говори чепухи.

Впервые, по крайней мере в моем присутствии, щуплый Ягненок продемонстрировал свое превосходство над Волком. Тот же завороженно смотрит на карту, указывает на шестиугольники, где развертывается битва за Англию (не прикасаясь при этом ни к карте, ни к скоплениям фишек!), и говорит, что, насколько он понимает, «например, здесь, — он имеет в виду район к юго-западу от Лондона, — произошло или вскоре произойдет сражение». Я подтверждаю его правоту, и тогда, повернувшись к Ягненку, Волк делает непонятный мне жест рукой, видимо непристойный, и говорит: видишь, не так это и трудно.

— Не смеши людей, — отвечает Ягненок, по-прежнему стараясь не глядеть на стол.

— Ладно, я случайно угадал… Ты доволен?

Внимание Волка переключается теперь с карты на ксерокопированные листки. Уперев руки в бока, он быстро переводит глаза с одного на другой, не успевая, разумеется, ничего прочесть. Правильнее было бы сказать, что он рассматривает их, как картины.

Часть правил? Нет, не похоже.

— Отчет о заседании Совета министров от 12 ноября 1938 года, — читает Волк. — Черт, это же самое начало войны!

— Нет, война началась позднее. Осенью следующего года. Ксерокопии просто помогают нам… в нашей постановке. Игры такого рода пробуждают в нас довольно любопытный документальный порыв. Мы как бы хотим узнать все, что было сделано, для того чтобы изменить то, что было сделано плохо.

— Понятно, — говорит Волк, ничего, естественно, не поняв.

— Если станешь все только повторять, это будет неинтересно. Это уже будет не игра, — бормочет Ягненок и усаживается на ковер, загородив проход в туалет.

— Что-то в этом роде… Хотя все зависит от мотива… От точки зрения…

— Сколько книжек надо прочесть, чтобы хорошо играть?

— Много. А может, ни одной. Чтобы нормально, без особых претензий сыграть, достаточно знать правила.

— Правила, правила… Где они, эти самые правила? — Сидящий на моей кровати Волк поднимает с пола коробку из-под «Третьего рейха» и вынимает из нее руководство на английском языке. Взвешивает его на ладони и удивленно покачивает головой. — Не могу понять…

— Чего?

— Когда Горелый успел прочесть этот талмуд, если он целый день занят на работе.

— Не преувеличивай, с велосипедов уже ничего не выжмешь.

— Ну и что, дел у него все равно полно. Я как-то помогал ему, целый день провел на солнцепеке и знаю, что это такое.

— Помогал? Ты просто искал подходящую иностраночку, чтобы закрутить с ней, так что не рассказывай мне сказки.

— И это тоже…

Все возрастающее превосходство Ягненка над Волком не вызывало сомнений. Я предположил, что с последним случилось нечто из ряда вон выходящее и это нарушило, пусть ненадолго, прежнюю иерархию между ними.

— Горелый ничего не читал. Просто я запасся терпением и постепенно объяснил ему все правила.

— А потом он их прочел. Он снял копию с правил и по вечерам сидел в баре и учил их, да еще подчеркивал места, которые его особенно заинтересовали. Я думал, он собрался сдавать экзамен на водительские права, вот и зубрит, но он сказал, что нет, это правила игры.

— Ксерокопия?

Оба кивнули.

Это меня озадачило, поскольку я правила никому не давал. Существовало два возможных варианта: первый, что они ошибаются и неправильно поняли Горелого, либо он наплел им с три короба, чтобы они только отвязались; и второй, что все это чистая правда и Горелый без моего разрешения унес правила, чтобы снять с них копию, а на следующий день незаметно возвратил их на место. Пока Волк с Ягненком высказывали свои соображения по другим вопросам (достоинства моего номера, его цена, чем бы они здесь занялись, вместо того чтобы терять время на всякие «паззлы», и тому подобное), я размышлял над тем, была ли у Горелого реальная возможность вынести из номера руководство и, сняв копию, на следующий день вернуть его на место. Никакой. За исключением последнего раза, он неизменно появлялся в просвечивающей насквозь майке и коротких либо длинных штанах, где было так же невозможно спрятать увесистую книжицу, занимавшую чуть ли не полкоробки. К тому же, когда он приходил или уходил, я всегда его сопровождал, и если трудно было заподозрить в Горелом тайные намерения, то еще труднее было представить, что я мог не заметить изменений в его внешнем облике — какой-нибудь предательской выпуклости, пусть даже небольшой — после прихода или перед уходом. Логика указывала на то, что он невиновен; осуществить такое было просто физически невозможно. И тут напрашивалось третье объяснение, простое и одновременно тревожное: кто-то другой, имеющий отношение к гостинице, побывал в моем номере, воспользовавшись служебным ключом. По моему разумению, единственным, кто мог бы это сделать, был муж фрау Эльзы.

(Стоило только представить себе, как он ходит на цыпочках среди моих вещей, и у меня сразу защемило под ложечкой. Я воображал его высоченным, худым как скелет и без лица, вернее, с лицом, закутанным во что-то, напоминающее темное расплывающееся облако. Он рылся в моих бумагах и моей одежде, прислушиваясь к шагам в коридоре и гудению лифта; десять лет этот сукин сын выжидал, терпеливо выжидал нужного момента, чтобы выпустить на меня своего подпаленного пса и растерзать…)

Какой-то стук, показавшийся мне вначале странным, а впоследствии — пророческим, вернул меня к действительности.

Стучали в дверь.

Я открыл. Это горничная принесла чистые простыни. Я довольно неохотно впустил ее, ибо она явилась в самый неподходящий момент. Мне хотелось, чтобы она побыстрее сделала свою работу, получила на чай и выметалась, а мы бы с моими испанцами еще поговорили о том о сем и я задал бы им кое-какие вопросы, которые, на мой взгляд, не терпели отлагательства.

— Постели их сразу, — сказал я горничной. — Грязные я утром отдал.

— Кого я вижу! Как дела, Кларита? — Волк развалился на кровати, подчеркивая тем самым свой статус гостя, и лениво помахал ей рукой.

Горничная, та самая девушка, что, по словам фрау Эльзы, желала моего скорейшего отъезда, заколебалась, словно по ошибке попала не в тот номер, и этих нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы ее притворно опущенные глаза обнаружили Ягненка, по-прежнему сидевшего на ковре и радостно приветствовавшего ее, и сразу же застенчивость или недоверие (а может, страх!), охватившее девушку, едва она переступила порог моей комнаты, как рукой сняло. Она с улыбкой ответила на приветствия и приготовилась, заняв стратегическую позицию у кровати, перестелить простыни.

— Слезай, — приказала она Волку. Тот прислонился к стене и начал дурачиться и корчить рожи. Я с любопытством наблюдал за ним. Его гримасы, поначалу всего лишь нелепые, постепенно обретали цвет, лицо с каждым разом становилось все темнее и темнее, пока не превратилось в черную маску с небольшими вкраплениями красного и желтого.

Одним рывком Кларита расстелила простыни. И хотя ее лицо оставалось невозмутимым, я понял, что она нервничает.

— Осторожно, не урони фишки.

— Какие фишки?

— Те, что на столе, от игры, — разъяснил Ягненок. — Ты способна вызвать землетрясение, Кларита.

Не зная, продолжать ей уборку или уйти, она избрала третий вариант и просто застыла на месте. С трудом верилось, что эта девушка — та самая горничная, что составила обо мне такое плохое мнение, что именно она смиренно принимала от меня деньги и боялась раскрыть рот в моем присутствии. Теперь же она вовсю смеялась шуткам и отпускала выражения вроде «никогда не научитесь», «вы только взгляните, что тут творится», «какие же вы неаккуратные», словно номер снимали Волк с Ягненком, а не я.

— Ни за что не стала бы жить в такой комнате, — заявила она.

— Я здесь тоже не живу, а временно остановился.

— Все равно, — махнула рукой Кларита. — Просто прорва какая-то…

Позже я понял, что она имела в виду свою работу, то, что номер приходится постоянно убирать; но тогда я почему-то принял это на свой счет, и мне стало грустно оттого, что даже совсем молоденькая девушка вправе отпускать критические замечания по поводу моей ситуации.

— Мне надо поговорить с тобой, это важно. — Волк обошел вокруг кровати и уже безо всяких ужимок ухватил горничную за руку. Она вздрогнула, словно ее укусила гадюка.

— Потом, — проговорила она, глядя на меня, а не на него с растерянной улыбкой, как будто добивалась моего одобрения. Только что я должен был одобрить?

— Сейчас, Кларита. Мы должны поговорить сейчас.

— Именно что сейчас. — Ягненок поднялся с пола и бросил одобрительный взгляд на пальцы, стискивающие руку девушки.

Ах ты, маленький садист, подумал я; сам-то побаивается причинить ей боль, но с удовольствием наблюдает, как это делает другой, и еще подбрасывает дров в огонь. Потом мое внимание вновь привлек взгляд Клариты; он уже вызвал однажды у меня интерес во время злополучного инцидента со столом, но так и остался тогда на втором плане, возможно потому, что его заслоняли глаза фрау Эльзы. И вот теперь он возник передо мной вновь, застывший и безмятежный, как средиземноморский (африканский?) пейзаж на открытке.

— Ну и ну, Кларита, и ты еще обижаешься? Забавно.

— Ты должна нам все объяснить, по крайней мере.

— Ты не очень хорошо поступила, так ведь?

— Хави весь измучился, а тебе хоть бы что.

— О тебе уже и слышать не хотят.

— Кто же захочет?

Резким движением горничная высвободила руку — не мешай мне работать! — разгладила простыни, заправила их под матрац, сменила наволочку, постелила и аккуратно расправила кремовое покрывало, а закончив, вместо того чтобы уйти, поскольку ее бурная деятельность лишила Волка и Ягненка аргументов и желания продолжать разговор, встала, скрестив руки на груди, в противоположном углу комнаты, отделенная от нас безукоризненно заправленной кроватью, и спросила, что еще она должна услышать. Вначале я подумал, что она обращается ко мне. В ее вызывающем поведении, резко контрастировавшем с миниатюрной фигуркой девушки, явно присутствовали какие-то символы, которые одному мне было под силу разгадать.

— Против тебя я ничего не имею. А Хави просто придурок. — Волк присел на краешек кровати и принялся свертывать самокрутку с травкой. На покрывале образовалась четкая складка, протянувшаяся до противоположной стороны кровати.

— Вот толстожопый, — сказал Ягненок.

Я улыбнулся и несколько раз кивнул, давая понять Кларите, что все в порядке. И не стал ничего говорить, хотя в глубине души был недоволен тем, что они повели себя так бесцеремонно и закурили без моего разрешения. Что подумала бы фрау Эльза, появись она тут? А какого мнения обо мне будут постояльцы и служащие гостиницы, если это дойдет до них? Кто, в конце концов, может поручиться, что Кларита станет держать язык за зубами?

— Хочешь? — Волк пару раз затянулся и протянул цигарку мне. Чтобы не ударить в грязь лицом, а главным образом из застенчивости, я глубоко втянул в себя дым, благодаря судьбу, что конец цигарки не обслюнявлен, и тут же передал ее Кларите. Наши пальцы встретились, это продолжалось чуть дольше, чем было необходимо, и мне показалось, что ее щеки порозовели. С покорным видом, как бы показывая, что загадочный конфликт между нею и испанцами разрешен, девушка села возле стола, спиной к балкону, и прилежно выпустила струю дыма, окутавшего карту. Ну и сложная же игра! — громко произнесла она и шепотом добавила: это только для умников!

Волк и Ягненок переглянулись то ли с обиженным видом, то ли просто не зная, как реагировать, а потом обратили свои взоры на меня, словно искали — эти тоже! — одобрения. Я же не мог оторвать глаз от Клариты, и даже не от самой Клариты, а от облака дыма, голубоватого и полупрозрачного, что нависло над Европой и время от времени обновлялось благодаря девушке, чьи темные губы раз за разом выдували длинные и тонкие струи дыма, расплывавшегося потом над Францией, Германией, обширными пространствами на востоке.

— Эй, Кларита, передавай дальше! — потребовал Ягненок.

Девушка взглянула на нас так, словно мы помешали ей досмотреть прекрасный и захватывающий сон, и, не вставая, протянула руку с зажатой между кончиками пальцев цигаркой. Ее худые руки были усеяны мелкими кружками, более светлыми, чем остальная кожа. Мне показалось, что ей нехорошо, что она не привыкла курить и что пора бы каждому из нас заняться своими обычными делами, в том числе и Волку с Ягненком.

— Да что ты, ей очень нравится, — сказал Волк, передавая мне окурок, который на сей раз был действительно обмусолен, и мне пришлось немало постараться, чтобы не коснуться его губами.

— Кто мне нравится?

— Всякие олухи, дура, — сплюнул Ягненок.

— Это неправда, — сказала Кларита и резким движением, в котором было больше театрального, чем естественного возмущения, вскочила на ноги.

— Спокойно, Кларита, спокойно, — произнес Волк неожиданно льстивым, бархатистым, даже, я бы сказал, женственным голосом, схватил ее за плечо и свободной рукой стал тыкать в ребра, — а то уронишь фишки, и что тогда подумает наш немецкий друг? Что ты дура, а ведь ты совсем не дура, правда?

Ягненок подмигнул мне, сел на кровать позади горничной и с похотливой улыбкой стал прижиматься к ней, не произнося при этом ни слова, поскольку даже его улыбка до ушей была обращена не ко мне и не к стоявшей к нему спиной Кларите, а… к некоему застывшему пространству… зоне безмолвия, которая незаметно образовалась на площади в половину моей комнаты… Скажем, от кровати до увешанной ксерокопиями стены.

Рука Волка, которая, как я с опозданием заметил, была сжата в кулак, отчего наносимые ею тычки могли быть достаточно болезненными, разжалась, и его ладонь накрыла грудь девушки. Кларита не сопротивлялась, ее тело сразу обмякло, капитулировав перед уверенностью, с которой Волк его тискал. Не вставая с кровати, неестественно выгнув туловище и орудуя руками, словно кукла на шарнирах, Ягненок ухватил девушку за ягодицы и пробормотал какую-то непристойность. Сука, кажется, сказал он, не то грязная шлюха. Я подумал, что стану свидетелем изнасилования, и вспомнил слова сеньора Пере из «Коста-Брава» по поводу местной статистики подобных преступлений. Какими бы ни были их намерения, они не торопились: в какой-то момент все трое составили живописную картину, и единственным, что вносило в нее диссонанс, был Кларитин голос, время от времени произносивший «нет», причем всякий раз с разной степенью категоричности, словно горничная искала наиболее подходящий тон для отказа и никак его не находила.

— Поставим ее поудобнее? — Вопрос был явно адресован мне.

— Ну конечно, так будет лучше, — откликнулся Ягненок.

Я кивнул, но никто из троицы не сдвинулся с места: Волк по-прежнему обнимал за талию совсем сомлевшую Клариту, а Ягненок, сидя на краю кровати, поглаживал ягодицы девушки размеренными круговыми движениями, словно перемешивал доминошные кости. Такое отсутствие активности подвигло меня на безрассудный поступок. Я вдруг заподозрил, что все это спектакль, ловушка, чтобы выставить меня в нелепом виде; розыгрыш, над которым они потом вдоволь посмеются. Если я прав, то в коридоре должен был находиться кто-то еще. Поскольку я сидел ближе всех к двери, мне не составляло труда протянуть руку и открыть ее, разрешив тем самым свои сомнения. Что я и не замедлил сделать излишне резким движением. В коридоре никого не оказалось. Тем не менее я оставил дверь открытой. На Волка с Ягненком это подействовало как ушат холодной воды. Они сразу же отпрянули от девушки, а та наградила меня благодарным взглядом, который я сумел понять и оценить. Я велел ей уходить. Немедленно и без разговоров! Кларита послушно простилась с испанцами и удалилась по коридору ленивой походкой всех горничных на свете; сзади она казалась беззащитной и малопривлекательной. Возможно, так оно и было на самом деле.

Оставшись наедине с испанцами, не успевшими прийти в себя от удивления, я строгим голосом, не допускающим возражений и уверток, спросил, правда ли, что Чарли кого-то изнасиловал. В тот момент я был уверен, что само небо вдохновило меня на этот вопрос. Волк и Ягненок посмотрели на меня недоуменно и одновременно с опаской. Они не подозревали, что на них такое обрушится!

— Чтобы он изнасиловал девушку? Бедный Чарли, да будет земля ему пухом!

— Стервец Чарли, — возразил я.

Я готов был выбить из них правду любым способом, включая применение силы. Если Волка еще можно было рассматривать как достойного противника, то Ягненок, чей рост не превышал метра шестидесяти, был настолько тщедушен, что выбыл бы из схватки после первой же затрещины. И хотя я должен был рассчитывать только на себя, особо осторожничать не собирался. Стратегически моя позиция была идеальной: я контролировал единственный выход, который в случае необходимости мог блокировать либо использовать как путь для отхода при неудачном раскладе. Рассчитывал я и на фактор неожиданности. На то, что они с перепугу нечаянно проговорятся. На недостаточную сообразительность Волка и Ягненка. Однако если быть откровенным, то ничего такого я заранее не планировал; все произошло само собой, как это случается в детективных фильмах, когда тебе показывают один и тот же кадр несколько раз, пока ты не догадываешься, что это и есть ключ к разгадке преступления.

— Послушай, надо уважать мертвых, тем более если они были твоими друзьями, — сказал Ягненок.

— Дерьмо! — заорал я.

Оба они стали бледные как полотно, и я понял, что они не будут драться и мечтают лишь о том, как бы поскорее убраться отсюда.

— Кого же, по-твоему, он изнасиловал?

— Как раз это я и хочу узнать. Может, Ханну? — предположил я.

Волк посмотрел на меня, как смотрят на умалишенных или несмышленых детей.

— Ханна была его телкой, как же он мог ее изнасиловать?

— Так было это или не было?

— Ну конечно же не было, что за чушь ты городишь! — возмутился Ягненок.

— Чарли никого не насиловал, — сказал Волк. — Он был отличный парень.

— Кто, Чарли отличный парень?

— Он был твоим другом, и ты этого не знал?

— Не был он моим другом.

Волк рассмеялся утробным смехом и сказал, что он давно это заметил и чтобы я не считал его идиотом. Затем он вновь заявил, что Чарли был мужик что надо и не мог изнасиловать кого бы то ни было, а если кого-то и хотели изнасиловать, так это самого Чарли, в ту ночь, когда он бросил Ингеборг и Ханну на шоссе. Вернувшись в город, он напился в компании незнакомых людей; по словам Волка, это были скорее всего иностранцы, возможно немцы. Из бара все они в неизвестном количестве, но исключительно мужской компанией направились на пляж. Чарли вспоминал потом оскорбления, правда не только в свой адрес, то, как его подталкивали, отпуская грубые шутки, и пытались спустить штаны.

— Значит, это его изнасиловали?

— Нет. Он отбросил ногой того, кто стоял ближе всех, и ушел. Их было немного, ну а силенкой Чарли господь не обидел. Но он страшно разозлился и хотел им отплатить. Зашел ко мне домой, и мы отправились на пляж. Но, когда пришли, там уже никого не было.

Я поверил им. Установившаяся тишина в комнате, приглушенные звуки, доносившиеся с Приморского бульвара, даже уходящее солнце и море, видневшееся сквозь балконные занавески, — все говорило в пользу этих двух мерзавцев.

— Ты думаешь, что Чарли покончил жизнь самоубийством? Это не так, он никогда не наложил бы на себя руки. Это был несчастный случай.

Все втроем мы покинули оборонительные позиции и наблюдательный пункт и без всякого перехода впали в грустное состояние (хотя это выражение неточное и вообще лишнее), а потому уселись кто на кровать, а кто на пол, укрывшись теплым одеялом солидарности, как будто на самом деле были друзьями или только что оттрахали горничную, обмениваясь короткими фразами, иногда междометиями и мирясь с иным, трепетным присутствием, заявлявшим о себе мельканием мощной спины в другом конце комнаты.

К счастью, Ягненок раскурил еще одну цигарку с травкой, и мы пустили ее по кругу, пока она не догорела до конца. Больше курева у нас не было. Упавший на ковер пепел Волк аккуратно сдул.

Мы дружно отправились в «Андалузский уголок» выпить пива.

Бар был пуст, и мы затянули песню.

Через час я почувствовал, что больше не выдержу, и распрощался.


Анцио. Fortress «Europa». Омаха-бич. Лето 1942-го | Третий рейх | Мои любимые генералы