home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


20 сентября

Покинул свой номер в семь часов утра. До этого несколько часов просидел на балконе, дожидаясь, пока рассветет. Когда взошло солнце, я закрыл балкон, задернул шторы и, оставшись в темноте, стал искать, чем заняться, чтобы убить время. Принять душ. Переодеться. Было бы замечательно начать с этого день, но я продолжал стоять как истукан, ощущая свое взволнованное дыхание. Через неплотно прикрытые занавески начал просачиваться свет нового дня. Я снова открыл балкон и долго глядел на пляж и еще неясный силуэт велосипедной цитадели. Блаженны те, у кого ничего нет. Блаженны те, кого такая жизнь наградит в будущем ревматизмом; те, кому везет в игре; те, кто по своей воле отказался от женщин. На пляже в эти часы не было ни души, хотя с соседнего балкона до меня долетали возбужденные голоса, лопотавшие по-французски. Только французы способны ругаться в седьмом часу утра! Я опять задернул шторы и попытался раздеться, чтобы пойти под душ, но не смог. При таком освещении ванная напоминала камеру пыток. С трудом заставил себя открыть кран и вымыл руки. Хотел вымыть и лицо, но обнаружил, что руки у меня онемели, и решил отложить это занятие на потом. После этого выключил свет и вышел из номера. Пустынный коридор был освещен только в начале и конце несколькими наполовину скрытыми лампочками, отбрасывавшими слабый желтоватый свет. Я бесшумно спустился по лестнице на площадку перед первым этажом. Оттуда мне был хорошо виден в зеркало затылок ночного портье, возвышавшийся над стойкой. Он конечно же спал. Я повернул обратно, поднялся на второй этаж и зашагал по коридору куда-то вглубь (в северо-западном направлении), прислушиваясь к звукам на кухне, где, по моим предположениям, уже могли находиться повара, что, впрочем, было в высшей степени сомнительно. В начале моих блужданий по коридору тишина царила абсолютная, но чем дальше, тем явственнее слышались астматические хрипы, через равные промежутки времени нарушавшие монотонное безмолвие дверей и стен. Дойдя до конца, я остановился: передо мною была деревянная дверь с мраморной табличкой в центре, на которой черными буквами было написано стихотворение (так мне показалось), состоявшее из четырех строк. О чем оно, я не понял, так как текст был на каталанском. Я поднес руку к двери и легонько нажал. Она сразу же открылась. Передо мной была та самая большая темная комната, описанная Кларитой. Я с трудом различил очертания окна; воздух здесь был застоялый, но при этом лекарствами не пахло. Я собирался уже закрыть дверь, которую так безрассудно открыл, как вдруг услышал голос, доносившийся как бы ниоткуда и в то же время отовсюду сразу. Голос, сочетавший в себе противоположные свойства: он был ледяной и теплый, угрожающий и приветливый.

— Проходите. — Он говорил по-немецки.

Я коснулся рукой обклеенной обоями стены и сделал наугад несколько шагов вперед, преодолев жгучее желание захлопнуть дверь и удрать.

— Кто вы? Проходите. Как вы себя чувствуете? — Казалось, голос звучит из магнитофона, но я знал, что это говорит муж фрау Эльзы, возлегающий на своей гигантской, скрытой от глаз кровати.

— Я Удо Бергер, — сказал я в темноту, не двигаясь дальше. Я боялся, что если сделаю еще шаг-другой, то налечу на кровать или какую-нибудь другую мебель.

— А, наш юный немец Удо Бергер. Как вы себя чувствуете, Уд о Бергер?

— Прекрасно.

Из какого-то немыслимого закутка до меня донеслось удовлетворенное бормотанье. А затем:

— Вы меня видите? Что вам угодно? Чем обязан чести лицезреть вас?

— Я подумал, что нам необходимо поговорить. По крайней мере, познакомиться, обменяться мнениями как цивилизованные люди, — тихо проговорил я.

— Превосходная мысль!

— Но я вас не вижу. Я ничего не вижу и… Так очень трудно беседовать…

Я услышал, как он заворочался под накрахмаленными простынями, затем застонал, тут же выругался, и наконец метрах в трех от того места, где я стоял, зажглась лампа на ночном столике. Сбоку от нее я увидел мужа фрау Эльзы в наглухо застегнутой пижаме цвета морской волны. Он улыбался: вы такая ранняя пташка или еще не ложились? Пару часов соснул, — небрежно ответил я. Ничто в этом лице не напоминало прежний образ десятилетней давности. Он быстро и ужасно постарел.

— Вы хотели поговорить со мной об игре?

— Нет, о вашей жене.

— О моей жене… Но моей жены, как изволите видеть, сейчас здесь нет.

Только сейчас я вдруг задумался над тем, что фрау Эльза и в самом деле отсутствует. Ее муж тем временем закутался в простыни до самого подбородка. Я же начал инстинктивно озираться по сторонам, опасаясь, что все это дурная шутка или ловушка.

— Где же она?

— А вот это, уважаемый юноша, не должно интересовать ни вас, ни меня. То, что делает или чего не делает моя жена, находится целиком в ее компетенции.

Фрау Эльза в объятиях другого? У нее есть тайный любовник, о котором она умолчала? Возможно, кто-то из местных, владелец соседней гостиницы или рыбного ресторана? Мужчина, моложе, чем ее муж, но старше меня? Или же она сидит сейчас за рулем машины и колесит по окрестностям городка, надеясь таким образом отвлечься от своих проблем?

— Вы совершили несколько ошибок, — сказал муж фрау Эльзы. — И главная из них та, что вы слишком рано напали на Советский Союз.

Мой гневный взгляд, похоже, на какой-то миг смутил его, но он быстро взял себя в руки.

— Если бы в этой игре было возможно избежать войны с СССР, — продолжал он, — я бы никогда ее не начал. Разумеется, я рассуждаю с точки зрения немецких перспектив. Второй серьезной ошибкой была недооценка англичан, их способности к сопротивлению; на этом вы потеряли время и деньги. Игра стоила бы свеч, если бы вы использовали для вторжения хотя бы половину ваших войск, но этого вы позволить себе не могли, так как крепко увязли на востоке.

— Сколько раз вы заходили ко мне в номер без моего ведома?

— Всего несколько раз…

— И вам не стыдно признаваться в этом? По-вашему, этично владельцу гостиницы рыскать по комнатам своих постояльцев?

— Как посмотреть. Все в достаточной мере относительно. А по-вашему, этично домогаться моей жены? — Заговорщическая и в то же время неприязненная улыбка мелькнула из-под простыни, и его щеки задвигались. — Причем неоднократно, хотя и безуспешно.

— Это другое дело. Я не собираюсь ничего скрывать. Меня тревожит ваша жена. Тревожит ее здоровье. Я люблю ее. И готов к любым трудностям… — Я почувствовал, что краснею.

— Не рассказывайте сказки. А вот меня весьма тревожит тот парень, с которым вы играете.

— Горелый?

— Горелый, Горелый, именно он. Вы даже не представляете, во что впутались. Этот парень опаснее удава!

— Горелый? Вы так говорите из-за удачного советского наступления? Думаю, что основная заслуга в этом принадлежит вам. Если честно, то кто наметил ему стратегию? Кто подсказал, на каких участках он должен обороняться и на каких наступать?

— Ну хорошо, я, но не только. Этот парень и сам не промах. Так что берегитесь! Следите за Турцией! Выводите войска из Африки! Сокращайте число фронтов!

— Я это и делаю. Вы думаете, он собирается вторгнуться в Турцию?

— Советская армия с каждым разом становится все сильнее, и он может позволить себе такую роскошь. Для создания оперативного простора! Лично я не считаю вторжение необходимым, но в любом случае обладание Турцией сулит явные преимущества: контроль над проливами и выход Черноморского флота в Средиземное море. Советский десант в Греции, а следом за ним высадка англичан и американцев в Италии и Испании, и вам останется запереться в собственных границах. Капитуляция. — Он взял с ночного столика ксерокопии, взятые у меня фрау Эльзой, и помахал ими в воздухе. На его щеках выступили красные пятна. Казалось, он мне угрожает.

— Вы забываете, что я тоже могу перейти в наступление.

— Вы мне нравитесь! Никогда не сдаетесь?

— Ни за что.

— Я это подозревал. По настойчивости, с которой вы атаковали мою жену. Я в свое время, если мне давали от ворот поворот, мог дать отставку самой Рите Хейворт.[38] Вы знаете, что это за бумажки? Да, это ксерокопии книг, условно говоря, о войне, но я не советовал Горелому ничего подобного. (Если бы пришлось, я скорее порекомендовал бы ему «Историю Второй мировой войны» Лиддела Гарта, простую и честную книгу, либо «Россию в войне» Александра Верта.) Нет, он обратился к этим книгам по собственной инициативе. И полагаю, этот шаг достаточно красноречив, мы с женой сразу догадались, что он означает. А вы не поняли? Я должен был это предвидеть. Так вот, я всегда пользовался авторитетом у молодежи. Особое место здесь занимает Горелый, и потому моя жена сейчас частично возлагает на меня ответственность — на меня, больного человека! — за то, что может произойти с вами.

— Ничего не понимаю. Если мы говорим о «Третьем рейхе», то должен сообщить вам, что являюсь чемпионом Германии в этом виде спорта.

— Спорта? У нас теперь спортом называют все что угодно. Никакой это не спорт. А кроме того, я, разумеется, веду речь не о «Третьем рейхе», а о тех планах, которые вынашивает в отношении вас этот несчастный парень. Только не на игровом поле (а ваш «Третий рейх» — это именно игра, ни больше ни меньше), а в реальной жизни!

Я пожал плечами, мне не хотелось спорить с больным. Свое недоверие я выразил дружеской улыбкой, и мне сразу стало легче.

— Естественно, я сказал жене, что мало чем могу помочь. Этот парень слышит только то, что хочет услышать; дело зашло слишком далеко, и я не думаю, что в сложившихся обстоятельствах он откажется от своих замыслов.

— Фрау Эльза тревожится за меня совершенно напрасно. В любом случае она очень добра.

Лицо ее мужа обрело мечтательно-отсутствующее выражение.

— Да-да, именно так, очень добра… Даже слишком… Жаль, что я не смог сделать ей детей, хотя бы парочку.

Последнее замечание показалось мне довольно пошлым. Я поблагодарил небо за то, что оно, по-видимому, наградило беднягу бесплодием. Беременность нарушила бы классическую гармонию тела фрау Эльзы, покончила с ее величавым достоинством, которое ощущалось в комнате даже теперь, когда физически ее здесь не было.

— В глубине души она, как всякая женщина, мечтает стать матерью. Надеюсь, со следующим ей больше повезет. — Он подмигнул и, готов поклясться, изобразил под простыней непристойный жест, явно адресованный мне. — Не обольщайтесь, это будете не вы, и чем раньше вы это поймете, тем лучше, ибо ни вам, ни ей тогда не придется страдать. Хотя она вас очень ценит, это бесспорно. Она рассказывала мне, что вы в течение многих лет приезжали сюда со своими родителями. Как зовут вашего отца?

— Хейнц Бергер. Я приезжал с родителями и старшим братом. Каждое лето.

— Не помню его.

Я сказал, что это не важно. Но, похоже, он уже сконцентрировался на прошлом, силясь что-то вспомнить. Я встревожился, как бы ему не стало хуже.

— Ну а вы меня помните?

— Помню.

— Каким же я был? Что у вас осталось в памяти?

— Вы были высокий и очень худой. Носили белые рубашки, и фрау Эльза выглядела рядом с вами счастливой. Не очень-то много.

— Достаточно.

Он вздохнул, и его лицо расслабилось. От долгого стояния у меня заболели ноги. Я решил, что пора уходить и хоть немножко поспать или же доехать на машине до какой-нибудь уединенной бухточки, искупаться там, а потом подремать на чистом песочке.

— Подождите, я должен вас еще кое о чем предупредить. Держитесь подальше от Горелого. Начиная с этой минуты!

— Так и сделаю, — устало ответил я, — когда уеду отсюда.

— Чего вы ждете? Почему не возвращаетесь к себе на родину? Разве вы не видите, что… несчастья и беды бродят вокруг этой гостиницы?

Я предположил, что он имеет в виду смерть Чарли. Хотя если беды, как он сказал, бродят вокруг гостиницы, то это должна быть «Коста-Брава», где жил Чарли, а вовсе не «Дель-Map». Моя вежливая улыбка рассердила мужа фрау Эльзы.

— Да вы представляете, что произойдет в ночь, когда падет Берлин?

Я вдруг сообразил, что несчастья, о которых он говорил, связаны с войной.

— Вы меня недооцениваете, — сказал я, стараясь угадать пейзаж за занавешенным окном, наверняка выходившим во внутренний двор. Почему они не выбрали себе комнату с видом на море?

Муж фрау Эльзы вытянул шею, как гусак. Он был бледен, на лбу выступил пот.

— Мечтатель, неужели вы еще надеетесь выиграть?

— Буду стараться. Возможность восстановить силы у меня есть. Я могу провести наступление, чтобы немного утихомирить русских. У меня еще сохранился большой ударный потенциал… — Я говорил и говорил, об Италии и Румынии, о моих танковых частях, о реорганизации военно-воздушных сил, о том, каким образом думал ликвидировать вражеские опорные пункты во Франции, даже о защите Испании, и постепенно почувствовал, как в голове у меня словно все обледенело, как холод обволакивает мое нёбо, язык, горло и как даже слова, вылетающие у меня изо рта, дымятся от мороза по пути к кровати больного. Я услышал, как он сказал: сдавайтесь, собирайте вещи, расплачивайтесь по счету и уезжайте. Я с ужасом понял, что он хотел только помочь мне. Что он по-своему заботится обо мне, потому что его об этом попросили.

— В котором часу вернется ваша жена? — В моем голосе невольно прозвучало отчаяние. Снаружи доносились птичьи трели, приглушенный шум моторов и хлопающих дверей. Муж фрау Эльзы сделал вид, что не расслышал вопроса, и сказал, что хочет спать. Словно в подтверждение своих слов он опустил тяжелые веки.

Я испугался, что он и в самом деле заснет.

— Что произойдет после падения Берлина?

— Насколько я понимаю, — проговорил он, не открывая глаз и еле ворочая языком, — он не довольствуется приемом поздравлений.

— Что же, по-вашему, он сделает?

— Самое логичное, господин Удо Бергер, самое логичное. Подумайте: что делает победитель? Каковы его непременные атрибуты?

Я признался в своем невежестве. Муж фрау Эльзы передвинулся на кровати таким образом, что теперь я мог видеть только его бледный и угловатый профиль. Я обнаружил, что так он стал похож на Дон Кихота. Дон Кихота поверженного, обыденного и ужасного, как судьба. Открытие взволновало меня. Видимо, это и привлекало в нем фрау Эльзу.

— Это написано во всех учебниках истории, даже немецких. — Его голос сделался совсем слабым и усталым. — Начинается суд над военными преступниками.

Я рассмеялся ему в лицо и отчеканил:

— Игра заканчивается Решающей Победой, Тактической Победой, Частичной Победой или Ничьей, а вовсе не какими-то там судами и прочими глупостями.

— Ах, мой друг, в кошмарных видениях этого несчастного суд, вероятно, представляется важнейшим событием игры, единственным, ради которого стоит провести за доской столько часов. Повесить нацистов!

Я пошевелил пальцами правой руки и услышал, как хрустнули косточки.

— Это стратегическая, сугубо стратегическая игра, — прошипел я. — Что за безумные вещи вы мне тут рассказываете?

— Я всего лишь советую вам собрать чемоданы и исчезнуть. В конце концов, ведь Берлин, единственный и подлинный Берлин, пал уже достаточно давно?

Мы оба грустно кивнули друг другу. Ощущение того, что мы говорим о разных, более того, о противоположных вещах, с каждым разом усиливалось.

— Кого вы думаете судить? Фишки, обозначающие эсэсовские корпуса?

Похоже, его позабавила моя шутка. Он гаденько улыбнулся и присел в постели.

— Боюсь, что это вы вызываете у него ненависть. — Тело больного внезапно превратилось в одну большую, резкую, неровно пульсирующую боль.

— Так это меня он усадит на скамью подсудимых? — Хотя я старался сдержаться, мой голос дрожал от негодования.

— Да.

— И как он думает это сделать?

— На пляже, лицом к лицу, как настоящий мужчина. — Его улыбка стала еще шире и откровеннее.

— Он меня изнасилует?

— Не будьте идиотом. Если вы именно на это рассчитывали, то хочу вам сказать, что вы ошиблись компанией.

Признаться, я был ошарашен.

— Тогда что же он со мной сделает?

— То, чего заслуживают нацистские свиньи: быть забитыми до смерти и брошенными в море. Вас отправят в Вальхаллу к вашему другу-серфингисту!

— Насколько я знаю, Чарли не был нацистом.

— Вы тоже, но Горелому на данном этапе войны на это наплевать. Если выражаться поэтически, то вы уничтожили английские пляжи и украинские пшеничные поля, и теперь не надейтесь, что с вами будут деликатно обращаться.

— Это вы подсказали ему такой дьявольский план?

— Нет, что вы. Но он кажется мне забавным.

— Отчасти здесь есть и ваша вина: без ваших советов у Горелого не было бы ни малейших шансов.

— Ошибаетесь! Горелый превзошел мои советы. В известном смысле он напоминает мне инку Атауальпу, который попал в плен к испанцам и выучился играть в шахматы, наблюдая за тем, как его тюремщики передвигают фигуры.

— Горелый — южноамериканец?

— Тепло, тепло…

— И ожоги у него на теле…

— Горячо!

Крупные капли пота стекали по лицу больного, когда я с ним прощался. Как мне хотелось очутиться в объятиях фрау Эльзы и весь оставшийся день слушать от нее одни лишь слова утешения. Вместо этого, когда я ее наконец встретил — гораздо позже и находясь уже в подавленном состоянии, — то не нашел ничего лучшего, как наброситься на нее с оскорблениями и упреками. Где ты провела ночь, с кем и так далее. Фрау Эльза попыталась испепелить меня взглядом (кстати, она ничуть не удивилась, что я разговаривал с ее мужем), но меня уже ничто не трогало.


Осень сорок третьего и новое наступление Горелого. Я теряю Варшаву и Бессарабию. Запад и юг Франции переходят под контроль англо-американцев. Вероятно, усталость мешает мне найти достойный ответ.

— Ты побеждаешь, Горелый, — негромко говорю я.

— Похоже на то.

— А что будем делать потом? — Страх заставляет меня продолжить вопрос, чтобы не услышать конкретного ответа. — Где отпразднуем твое вступление в ряды настоящих игроков? Скоро мне пришлют деньги из Германии, и мы могли бы как следует погулять в какой-нибудь дискотеке… Девочки, шампанское и все такое…

Горелый, всецело занятый перемещениями своих войск, которые, словно гигантские дорожные катки, утюжат мою оборону, немного погодя отвечает фразой, исполненной, как я увидел позже, символического смысла: побереги то, что у тебя есть в Испании.

Имеет ли он в виду три немецких и один итальянский пехотные корпуса, которые явно отрезаны в Испании и Португалии, после того как союзники захватили юг Франции? По правде говоря, если бы я захотел, то мог бы эвакуировать их во время SR через средиземно-морские порты, но я этого не сделаю, а, возможно, поступлю наоборот и пришлю им подкрепления, чтобы создать угрозу на фланге или нанести отвлекающий удар; по крайней мере, это замедлит продвижение союзников в сторону Рейна. Подобную стратегическую возможность Горелый должен учитывать, если он действительно такой сообразительный, каким кажется. Или он подразумевал нечто иное? Что-то личное? А что у меня есть в Испании? Только я сам.


19 сентября | Третий рейх | 21 сентября